Юрий Крутских

Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме

От автора

Уважаемый читатель!

Позвольте без лишних сантиментов с флотской прямолинейностью сразу ввести вас в курс дела. Целью моего труда является описание событий, происходивших во вьетнамском порту Камрань в те достопамятные времена, когда советские подводные лодки ещё бороздили просторы мирового океана, вызывая чувства уважения и страха у наших империалистических врагов. Я не профессиональный писатель, литературных институтов не заканчивал, жизнь и флотскую службу постигал изнутри, поэтому представляю всё как есть — без лакировки и приукрашивания. Хочу заметить, что книга эта — не мемуары, а вполне себе художественное произведение, и я постарался сделать так, чтобы читалась она с интересом и легко: здесь и флотский неподражаемый колорит, и яркие характеры, и динамичное повествование… Но будьте осторожны! Погружения, всплытия, аварийные тревоги и прочий экстрим — это, конечно, да, но флотский юмор — вот что самое опасное! Я категорически не рекомендую читать книгу беременным и тем, у кого слабое сердце. Ещё прошу сильно меня не ругать за редкие, но всё же встречающиеся крепкие выражения. Наш повседневный разговорный язык далёк от рафинированного, ханжески стыдливого языка высших сфер. И, повествуя о флоте, о его реальных, живых людях, невозможно в некоторых местах не употребить колоритные, придающие дополнительную сочность образу или ситуации, совершенно уместные словосочетания (естественно, что только в контексте, оправданном художественной необходимостью).

Ну а если ещё что-то не так, то сделайте скидку на моё рабоче-крестьянское происхождение, а также хоть и высшее, но всё же минно-торпедное образование. Все имена-фамилии являются вымышленным, совпадения — не более, чем случайность.

А теперь — за чтение! Даю слово офицера — скучать не придётся!

Не служил бы я на флоте,

если б не было смешно.

(Из флотского фольклора)

Пузо в масле, нос в тавоте,

но зато — в подводном флоте!

(Оттуда же)

1

Глубоководное погружение

За бортом плескалось и булькало. Постепенно растворяясь в сгущающейся темноте чёрная громадина корпуса субмарины медленно уходила в глубину. Солнечный морозный день, синее небо, шумы моря и ветра — всё это осталось там, наверху, и теперь существовало лишь в воспоминаниях. Стрелка глубиномера неспешно скользила вниз по циферблату. Что-то завораживающее, сладостно-тревожное было в этом неумолимом падении.

— Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет, глубина сто метров!

— Есть седьмой, — гулко, словно с того света, голосом старпома прохрипел центральный.

Замечаний нет — это, конечно, сильно сказано. Если приступить к перечислению их всех, на это уйдет часа два, но толку не будет — о них и так все знают, так как в центральном посту происходит приблизительно то же самое. Так же, как и у нас, ещё с перископной глубины, там начался дождик. Через изношенные сальники клапанов и забортной арматуры внутрь лодки неумолимо сочится морская вода. Интенсивность протечек с ростом наружного давления всё возрастает.

Нельзя сказать, что льёт как из ведра, но боцман, сидящий на рулях глубины, предусмотрительно накинул на плечи плащ-палатку.

Но не везде дела обстоят так плачевно. Ещё раньше, едва только по отсекам разнеслось: «Приготовиться к погружению, осушить трюма, выгородки, цистерны грязной воды, сточного топлива, продуть баллоны гальюнов, вынести мусор!», мы, обитатели седьмого отсека, приняли соответствующие меры предосторожности: скатали с коек матрацы, сложили их и всё, что не должно было намокнуть, в сухом надёжном уголке — в самой корме, в аппендиксе между торпедными аппаратами. Потом в местах наиболее вероятного поступления воды расставили вёдра и подвесили на подволочные клапаны несколько пустых банок из-под регенерации. И вот, приготовившись таким образом к возможным неприятностям, сидим, благоговейно устремив взгляды на мертвенно светящийся в полумраке отсека зеленоватый круг глубиномера, и сквозь капель, звонко цокающую в расставленные сосуды, напряженно прислушиваемся к переливам воды и таинственным звукам за бортом.

Шутка ли — идём на глубоководное погружение! Это своеобразный экзамен, который должна пройти каждая подводная лодка, готовящаяся к выходу на боевую службу. Необходимо погрузиться на предельную глубину и, оставаясь там, пройти несколько часов полным ходом, совершая различные манёвры и пристально наблюдая за поведением корабля. Затем надо успешно всплыть, что, как вы понимаете, тоже немаловажно.

Ради чего это делается? Не с целью же заготовки для нужд фармацевтической промышленности выработанного моряками адреналина? Конечно нет, хотя добра этого там хватает и становится порой жалко, что пропадает оно почём зря. Цель тут одна — проста до примитива и прагматична до скаредности. Во-первых, чтобы убедиться, что и там, в условиях экстремального забортного давления, все системы и механизмы подводного корабля работают нормально. Прагматизм же заключается в том, что если что-то и лопнет, отвалится или просто сломается, не выдержав испытания на прочность, то починить всё можно будет в специализированном заводе, который находится тут же, буквально за углом. Если же скрытый дефект не обнаружится и поломка произойдёт в океане, за много тысяч миль от базы, то все ремонты обойдутся неизмеримо дороже (если, конечно, будет ещё что ремонтировать!).

Между тем стрелка глубиномера продолжает скольжение по бледно-фосфорному полю циферблата. К привычным звукам за бортом постепенно прибавляются новые. На глубине сто сорок метров корпус обжался и время от времени начал явственно потрескивать. Нитка, предварительно туго натянутая от борта к борту, дала слабину и немного провисла посередине. Кое-где вода в ёмкости уже не капает, а, журча, стекает вполне ощутимыми струями. Что поделаешь, кораблю почти тридцать лет, капитального ремонта не было давно, скорее всего — никогда, а текущие и различные внеплановые — это обычное латание дыр!

— Глубина — сто пятьдесят! — под мелодичные звуки капели следует очередной доклад в центральный пост.

Прохрипев обычное:

— Есть седьмой! — центральный с сухим щелчком отключается, и в отсеке вновь восстанавливается журчащая тишина.

Прислонившись ухом к ледяной трубе торпедного аппарата, я пытаюсь услышать звуки моря за бортом. Фоновый шум со временем изменился. Куда-то пропали сухие потрескивания креветок. Может быть, на такой глубине они уже не водятся?

Вдруг гулкую тишину отсека пронзает резкий, холодящий внутренности металлический скрежет, как будто в напряжённых связях железных конструкций за бортом что-то не выдержало огромной нагрузки и, получив долгожданную свободу, хлёстко лопнуло или от чего-то оторвалось.

— Бр-ррр… — Дрожь, пронизывающая и неприятная, сродни той, которая возникает при резке тупым ножом пенопласта или от трения куском железа по стеклу, заставляет непроизвольно содрогнуться и податься с места. Вовремя взяв себя в руки, чтобы сгрудившиеся вокруг матросы не заподозрили признаков замешательства у своего командира, я не спеша встаю, обхожу отсек и, склонившись к «Каштану»[1], спокойным, совершенно бесстрастным голосом (чего это мне стоило!) произвожу необходимый в таких случаях доклад:

— Центральный! Резкий металлический звук по правому борту в районе ЦГБ[2] номер девять, выше ватерлинии… отсек осмотрен, замечаний нет… глубина сто семьдесят метров…

С чувством облегчения от осознания выполненного долга и от того, что дальше с этой ситуацией предстоит разбираться не мне, я вновь усаживаюсь в кресло с видом на глубиномер и с надеждой смотрю на эбонитовую коробку «Каштана». Я совершенно уверен, что после такого происшествия последует команда на всплытие.

Но нет. Весьма похоже, что, несмотря на эффектный шум и душещипательный антураж, данное событие в центральном посту никого особо не встревожило. Как я потом узнал, такое часто случается при погружении на старых лодках. Это отрываются плохо приваренные или проржавевшие листы лёгкого корпуса или крепления, которыми он жестко связан с прочным корпусом, не выдерживающие нагрузок при обжиме. Но погружение на всякий случай приостановлено, по трансляции раздаётся обычная для подобных случаев команда «осмотреться в отсеках», и после приёма докладов о том, что везде всё нормально, сползание в бездну продолжается.

Глубина сто восемьдесят… сто девяносто… двести!.. Наша цель — двести пятьдесят метров! Это рабочая глубина подводных лодок нашего типа, предельная двести восемьдесят, но на такую глубину старые лодки посылать уже не рискуют.

В перерывах между осмотрами корпуса и докладами в центральный пост мы успели посвятить в подводники двух карасей, прибывших в экипаж пару недель назад. Это их первое погружение, и надо же, как повезло — сразу на предельную глубину! Счастливчики! По заведённой традиции, новобранцам пришлось выпить по полному плафону вкуснейшей забортной воды, нацеженной из самых девственных глубин солёного Японского моря. Сейчас новоявленные подводники сидят бледные, икают и из последних сил борются с приступами подступающей рвоты. А что делать? Незыблемые флотские традиции! Все через это проходили, и никто ещё не умер.

В трюме переливается накопившаяся вода. Надо бы откачать, да поздно. Помпа может справиться с забортным давлением только до ста метров, а уже за двести! Немного осталось! Напряжение предельное, кажется, сейчас что-то оборвётся в натянутых связях внутри организма или звонко лопнет какая-нибудь ненадёжная пружинка.

Глубина — она, как скорость, захватывает. Это как на машине, когда давишь на педаль до отказа: сто пятьдесят, сто шестьдесят, сто восемьдесят… двести!!! Сердце выскакивает из груди, ты весь сливаешься в единое целое с машиной. Каждую неровность дороги ощущаешь собственной кожей… На глубине — то же самое.

— Глубина двести двадцать! Осмотреться в отсеках! — вновь доносится из центрального замогильный голос старпома.

С увеличением глубины протечки вроде ослабли, да и в трюме воды, кажется, уже не прибавляется. Вновь делаю ритуальный обход по периметру и заученно докладываю в центральный пост:

— Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет, глубина двести двадцать!

Доклады из всех семи отсеков следуют один за другим, и старпом едва успевает отвечать на них своё вездесущее:

— Есть!

Между тем нитка между бортами провисла ещё больше, и уже не верится, что несколько минут назад она была туго натянута. Корпус продолжает неприятно потрескивать под давлением всё большей и большей силы сдавливающих его объятий. То гулкими постукиваниями, то металлическим скрежетом отзывается он на испытываемое предельное напряжение. Проходя мерзкими вибрациями по железу корпуса, а затем по всему организму, каждым звуком этот груз наваливается на человека.

Взгляды уже не прикованы к стрелке глубиномера, глаза самопроизвольно поднимаются наверх к низким сводам подволока. Не хочется думать, сколько десятков или сотен тонн ледяной воды держит сейчас на себе эта нависшая, вся в клапанах и трубопроводах, конструкция. Насколько надёжно она защищает нас от чудовищного давления? И всё сильнее ощущаешь тяжесть и смертельную опасность этого водяного столба над головой. В голове непроизвольно возникают мысли:

— Выдержит? А как если вдруг…

А что под нами? И там не легче! До грунта — пара трамвайных остановок — что-то около двух километров! Зачем глубоководное погружение планировать на такой большой глубине? Ведь если что-то случится и лодка провалится за предел, шансов спастись не будет совсем. Хотя, если честно, случись что-нибудь даже и на гораздо меньшей глубине, на тех же двухстах пятидесяти метрах, то шансов спастись будет ровно столько же. Аварийно-спасательное снаряжение подводников рассчитано на выход с глубины всего лишь до ста метров. Таким образом, получается, что, выбирая место для глубоководного погружения и, соответственно, глубину под килем, в штабе флота, скорее всего, исходили исключительно из гуманных соображений: чтобы в случае катастрофы люди долго не мучились. А так, если что — хлопок, корпус сплющит со всем содержимым — и дело ясно: снимай экипаж в полном составе со всех видов довольствия. На меньшей глубине всё равно спасти никого не получится. Но люди могут ещё жить в затонувшей подводной лодке, страдать, на что-то надеяться неделю, а то и две, пока не замёрзнут или не задохнутся.

Именно так и произошло на «Курске». Лодка затонула вообще на ста метрах, и, тем не менее, спасти никого не удалось. Справедливости ради должен заметить, что спасти не смогли не потому, что не умели или не хотели, а потому что танком прокатившиеся по флоту девяностые не оставили камня на камне от АСС[3], и для полномасштабной спасательной операции не было ни сил, ни средств. Остаётся только догадываться, как провели эту последнюю неделю обречённые на гибель подводники, какие чувства они испытывали, находясь в кромешной темноте промозглого, сырого отсека, до последнего вдоха надеясь на спасение. Вот последнее письмо офицера «Курска», которое без кома в горле невозможно читать: «Милые мои Наташа и сынок Саша!!! Если у вас это письмо, значит, меня нет. Я вас обоих очень люблю. Наташа, прости меня за всё. Сынуля, будь мужчиной. Я вас крепко целую».

2

Аварийное всплытие

Плавное сползание в бездну продолжается. Несмотря на некоторое душевное волнение и общее напряжённое состояние, особого беспокойства ситуация у меня не вызывает. К этому времени, будучи уже старым лейтенантом (именно старым, а не старшим), то есть отслужив на подводных лодках почти два года, но не получив ещё третью, старлеевскую, звёздочку, я успел основательно промаслиться и не на шутку заматереть. Я утратил ту нежную розовощекость и восторженную наивность во взгляде, по которой безошибочно можно определить невинного лейтенанта-выпускника. Мои лицо и китель приобрели землистый оттенок, а просветы на погонах из ярко-жёлтых превратились в насыщенно-серые. До самых костей я пропитался тем неистребимым духом дизелюхи, перебить который были не в состоянии ни русская баня, ни сауна, ни даже самый «бронебойный» из отечественных одеколонов — «Шипр». В глубоководных погружениях к этому времени мне уже не раз пришлось поучаствовать, и о том, что это может быть опасно, я особо не задумывался.

Безмятежно журча, лениво переливается вода за бортом. Клацают, периодически открываясь-закрываясь, перепускные клапаны гидравлики. С глухим шипением перекладываются кормовые горизонтальные рули. Капают на голову и стекают за шиворот слёзы выступившего на подволоке конденсата — надышали уже. Всё буднично и спокойно. Ощущение уютного, сырого… склепа. Как обычно…

— Седьмой, глубина двести тридцать метров, замечаний нет! — Как и положено, через каждые десять метров, продолжаю я монотонные доклады.

— Есть седьмой! — вновь, словно из другого измерения, хрипит через дребезжащий динамик центральный пост.

— Седьмой, глубина двести сорок метров, замечаний нет! — Никак не желая успокоиться, снова докладываю я.

В этот момент вновь что-то звонко лопается и с металлическим, раскатистым грохотом ударяет по корпусу. Ощущение такое, словно весомый кусок железа свалился с высоты в гулкий, вибрирующий трюм. Звук доносится откуда-то спереди, но я не могу определить, с какого борта. На всякий случай, резво обежав отсек, я докладываю в центральный пост об осмотре.

Реакция центрального на этот раз озадачивает. Её попросту нет. Центральный молчит! Нет ответа! Повторяю доклад — результат тот же! Время замедляется, растягивается, секунды, что называется, кажутся вечностью. Внутренне напрягшись и мигом вспотев, я начинаю готовиться к худшему. И, как всегда, предчувствия меня не обманули.

Неожиданно напряженная тишина разрывается оглушительным трезвоном колоколов громкого боя. Через секунду оживает и «Каштан»:

— Аварийная тревога! Поступление воды в пятый отсек! Аварийное всплытие!

Тягучие мгновения тишины…

— Три электромотора полный вперёд! Боцман! Кормовые рули на всплытие! Держать дифферент пятнадцать градусов на корму… Пятый, доложить обстановку! — разносятся по трансляции резкие, словно пулемётные очереди, лаконично-лающие слова команд.

Я физически ощущаю, как шевелятся на голове в секунду намокшие волосы, и надпочечники, пульсируя и сокращаясь, вбрасывают в кровь всё новые и новые порции адреналина.

— Этого ещё не хватало…

Я растерянно смотрю на предательски замолкшую на самом интересном месте, а сейчас оглушительно шипящую и временами издающую резкие сухие щелчки переговорную коробку «Каштана».

— Может быть, я не расслышал? Не так понял? Может, тревога учебная? А может… там, в пятом, перестраховались и не так всё плохо…

Загудели, запели надрывно три главных гребных электродвигателя, забурлила, заклокотала взбаламученная винтами вода за кормой. Задрожал, поблёк в плафонах и без того неяркий свет. Оглушающие, раздирающие душу звуки аварийной тревоги, резко смолкнув, всё ещё звучат в ушах. Но если что и показалось, то эти трели ни с чем невозможно спутать! Тревога явно не учебная…

Глубина 250 метров! Но стрелка глубиномера не думает останавливаться и продолжает движение вниз…

Сердце молотит, грохочет в висках пулемётом, подступает к горлу и почти выпрыгивает из груди. По всему телу разливается неприятная слабость.

— Мне же ещё только двадцать пять лет! Неужели… вот здесь… сейчас… произойдёт то… непоправимое…

Ощущение роковой неотвратимости чего-то страшного, неведомого, которое знал, что существует, но которое всегда было где-то там, далеко, а сейчас оказавшееся вот тут, рядом, накатывается волнами замогильного холода. Возникая в груди, словно наполняя хрупкий стеклянный сосуд, этот холод растекается по всему телу. Он сковывает мышцы и волю, путает и перемешивает в голове мысли и слова. Мысли вспыхивают и пропадают, едва родившись, образуясь и тут же разваливаясь на отдельные слова и междометия.

— Ну почему? Да разве так можно? Да разве со мной… что-нибудь может случиться? Это с другими может, а со мной… никогда!!!

Пронзительный ужас выстуживает изнутри, по коже пробегает промозглый озноб, а свитер и ватные штаны впитывают стекающие по груди и спине холодные струи пота.

— Помоги, Господи! — наконец-то обретаю я способность связно мыслить и обращаюсь к тому, в которого никогда не верил и о ком никогда до сей поры не вспоминал:

— Помоги нам выбраться! Господи… помилуй!!!

Я срываюсь с места, адреналин подрывает, что-то надо делать, но что? Авария в пятом, все решения и действия сейчас предпринимаются только там и в центральном посту. По аварийной инструкции, которую все подводники знают назубок, в случае поступления воды необходимо выполнить ряд соответствующих действий: доложить на ГКП[4], включиться в средства индивидуальной защиты, загерметизировать переборки, обесточить приборы, которые могут быть затоплены, и т. п., и только потом все силы кидать на борьбу за живучесть.

Но это если авария произошла в своём отсеке или в смежном. Нас же от аварийного отделяет ещё один отсек, и всё необходимое мы сделали ещё по сигналу тревоги перед началом погружения. Сейчас же мы можем только смирно сидеть в своём закупоренном помещении и по обрывкам фраз, долетающих из центрального поста, предполагать, что же творится на корабле.

Вот уж действительно, когда секунды кажутся вечностью! Едва две минуты прошло, а уже о чём только ни успел передумать. Я даже мысленно представил себя великаном и, зайдя в море по пояс, попытался поднять нашу лодку руками. Но это не помогло, стрелка глубиномера так и не шелохнулась.

— Продуть цистерны главного балласта! — в голосе командира ни нотки паники! Это меня несколько обнадёживает. И хотя продувать балласт на такой глубине — бессмысленное занятие, но впоследствии я понял, чем руководствовался командир, принимая такое решение: лучше уж израсходовать весь запас ВВД[5], используя последний шанс, чем сгинуть в пучине с его полным запасом.

Вот с реактивным рёвом воздух высокого давления врывается в балластные цистерны, расположенные рядом с нами, за изгибом борта, в узком пространстве между «прочным» и «лёгким» корпусами. Упругие струи пытаются вытеснить наружу тонны балластной воды, что на такой глубине сделать весьма непросто — противодействие водяного столба очень сильно снижает эффективность работы сжатого воздуха.

По железу корпуса, по трубам ВВД, скрежеща и натужно гудя, пробегают волны зубодробительной вибрации. Воздух, ранее закачанный мощными компрессорами в десятки высокопрочных, легированной стали четырёхсотлитровых баллонов и хранящийся там до сей поры под давлением двести килограммов на каждый квадратный сантиметр, истошно ревя, выполняет свою нелёгкую работу. Сейчас всё зависит только от того, что в данный момент совершается быстрее: продувается балласт или аварийный отсек наполняется забортной водой. Наша надежда на спасение в том, чтобы всё же быстрее продувался балласт!

Все взгляды вновь прикованы к зеленоватому циферблату: стрелка глубиномера, медленно клонившаяся всё это время, наконец-то остановилась возле отметки 280 (предельная глубина!) и, чуть подрагивая, замерла в раздумье…

— Ну, давай же! Ну, качнись назад! Ну, стрелочка… ну, хоть немного… — беззвучно шевелю я губами, молящим взором гипнотизируя бесстрастный прибор. Бледные матросы угрюмыми тенями сгрудились за моей спиной и с отчаянием обречённых смотрят то на меня, то на глубиномер, то на безмолвную, непривычно долго молчащую коробку «Каштана». Они ждут от меня как от командира отсека грамотных и решительных действий, но что я могу предпринять? Как могу я предотвратить неконтролируемое сползание в бездну этой многотонной железной громадины?

— Что происходит на корабле? Почему молчит трансляция? — проносятся в голове безотрадные мысли.

Но вот прекратился душераздирающий рёв, угасли вибрации в трубах ВВД. В отсеке наступила зловещая тишина, ещё более тревожная, чем раньше. Всё, что можно было предпринять, уже сделано, и сейчас остается только одно — ждать.

Корпус продолжает противно потрескивать, журчит стекающая с подволока в тазы и банки забортная вода. Новый хлёсткий удар где-то по правому борту! Снова что-то пружинисто отрывается и, громыхая по железу, падает в узкое пространство между корпусами. Волна парализующего холода вновь пробегает от пяток до макушки, когтистой лапой сжимает грудь, на лбу выступает ледяная испарина.

Впоследствии, уже в гражданской жизни, бывали у меня разные ситуации, но происходило всё настолько быстро, что подчас даже и испугаться-то не успевал. Машинально, на полном автомате предпринимались какие-то действия, и лишь после приходило понимание того, как велика и близка была отступившая опасность. Нервно куря, сдерживая предательскую дрожь в руках, вдруг начинал явственно ощущать задним числом приходящий страх. Но никогда не было мне так страшно, как сейчас. Растянутое во времени липкое, ползучее чувство осознания собственной обречённости и совершенной беспомощности холодным обручем сдавливало горло и грудь. С той мерзкой детальной отчётливостью и непостижимой скоростью, с какой, возможно, перед глазами умирающего проносится вся его жизнь, мне мысленно представилась в развитии вся кошмарная картина разворачивающейся катастрофы.

Там, в пятом, в нескольких метрах от меня, произошло что-то непоправимое. Под чудовищным давлением с оглушающим шипением и свистом в отсек врывается тугая, твердая, как железный прут, ледяная струя. Сокрушая всё, она сбивает с ног и калечит людей, оказавшихся у неё на пути. Натыкаясь на непреодолимые препятствия, она разбивается в пыль, заполняя отсек густым промозглым туманом. И с каждой секундой лодка стремительно тяжелеет и тяжелеет, принимая в себя всё новые и новые тонны воды!

— Что дальше? Видит Бог, ничего хорошего…

За считанные минуты пятый будет затоплен полностью. Теоретически лодка ещё может всплыть с одним затопленным отсеком. А практически… и с такой глубины? Затопив пятый, через несколько секунд море неминуемо вломится и сюда; межотсечные переборки не рассчитаны на такое дикое давление! Как глупо вот так погибать: не видя врага в лицо и не имея ни единой возможности противодействовать обстоятельствам!

Там, наверху, за железной скорлупой корпуса, за четвертькилометровой толщей воды сейчас ещё светит бледное зимнее солнце, в высоком небе плывут ватные облака, упругий ветер срывает пенные барашки с игривых волн, и воздух — морозный, свежий! Ещё дальше, за невнятным горизонтом, — скалистый берег в кружеве прибоя, переливающийся по сопкам тёплыми огоньками вечерний город. Беззаботные люди, спешащие по своим делам, знакомые запахи, милые звуки… Жизнь — такая желанная и далёкая!

Неужели прямо сейчас раздастся оглушительный хлопок, море с металлическим скрежетом сомнёт эту тонкую переборку, отделяющую свет от тьмы, и свинцовой тяжестью ворвётся сюда? И никуда не убежать, не спрятаться! И вдруг сразу всё кончится?! И навсегда?! И никто никогда не узнает, что здесь произошло, какие мысли в последнее мгновение проносились в моей голове…

— А ну хватит истерить! — прерываю я разматывающийся перед глазами видеоряд моего больного воображения. — Мы вроде бы ещё живы и, кажется, уже не тонем!

Я бросаю взгляд на глубиномер и убеждаюсь, что стрелка находится на всё той же отметке в 280 метров. Нервно, чуть заметно подрагивая, она словно замерла в раздумье — куда податься. Хрупкий, едва установившийся баланс может быть в любую секунду нарушен. В какую сторону качнётся этот роковой маятник?…

— А ну-ка быстро разошлись по местам! Нечего тут торчать у меня за спиной! — прикрикиваю я на растерянных бойцов, сгрудившихся возле меня, и с деланным оптимизмом кричу в «Каштан» доклад об осмотре отсека. Там моего оптимизма не разделяют — доклад остаётся без ответа.

Чтобы хоть чем-то занять поникший духом личный состав и по возможности отвлечь от упаднических настроений, даю команду приготовить к использованию дыхательные аппараты (в данных обстоятельствах абсолютно бесполезные), а сам зачем-то начинаю натирать суконкой бронзовое кремальерное кольцо торпедного аппарата.

— Последний парад наступает… — мелькает в голове созвучный ситуации куплет из «Варяга», и я криво усмехаюсь.

Где-то под ногами, в сырой щели неглубокого трюма, натужно гудят три линии вала, вращая на полных оборотах винты. Там, в корме, за дейдвудными втулками водонепроницаемой переборки, за границами прочного корпуса, в тишине и холоде вечного мрака они сейчас из последних сил молотят чёрную воду, выталкивая нашу жалкую скорлупу из губительных объятий глубины.

Но вот стрелка глубиномера едва заметно качнулась! Неужели?! Нет… показалось…

Вибрации от бешено вращающихся винтов заставляют содрогаться весь корпус подводной лодки. Сквозь мягкое сиденье я собственным задом ощущаю, как ворочаются прямо подо мной массивные гребные валы. Где-то над головой, на одной из коек верхнего яруса, в объемном камбузном лагуне, стеклянно позвякивает хранящаяся там посуда. Я чувствую и явственно слышу, как время от времени так же стеклянно и мелодично позвякивают и мои собственные зубы. От вибрации, надо полагать…

Словно в театре перед началом спектакля, всё тускнеют и тускнеют в плафонах на подволоке лампы накаливания. Постепенно их цвет превращается из ярко-желтого в чуть красноватый, а на зигзаги спиралей уже совсем не больно смотреть. В отсеке становится ещё сумрачнее и как бы даже прохладнее. Вся энергия запасённого в аккумуляторах электричества идет сейчас прямым ходом на самое главное — на питание прожорливых электродвигателей. До отсеков доходят лишь жалкие её остатки.

Работающие на полных оборотах электромоторы гигантскими насосами вытягивают из аккумуляторных батарей сотни и тысячи ампер столь дефицитного здесь, на глубине, электричества. Вся эта искрящаяся, раскаленная лава всасывается, втискивается в проводящие жилы силовых кабелей и проносится по бортовым кабельтрассам через всю подводную лодку. Миновав притихший центральный пост, вобрав в себя дополнительные потоки энергии из аккумуляторных ям четвёртого отсека, она проходит через аварийный пятый и, влекомая неведомой электродвижущей силой, вливается в электромоторный отсек. Тут плотно сжатая в кожухах изоляции энергия наконец-то получает долгожданную свободу.

— Только бы выдержала проводка! Только бы не пробило изоляцию! Только бы где-нибудь не полыхнуло!

Стиснутые по окружности раскалёнными обмотками статоров, бешено вращаются массивные якоря-роторы мощных электромоторов. Они жадно поглощают это раскалённое и живительное для них пойло. Адским жаром пышет железо вокруг. Пронзительно и надсадно воют вентиляторы, безуспешно пытаясь всё это дело охладить. Горячий воздух обжигающими упругими струями разносится по электромоторному отсеку.

Но весь этот ад, все эти жизнь и борьба существуют где-то там, далеко. У нас же в седьмом по-прежнему тихо, промозгло и сумрачно.

— Надо бороться! Надо что-то делать! — вновь вскакиваю я, шумно отлипая от дерматина кресла, и вновь опускаюсь на своё место, раздавленный и обессиленный осознанием собственной никчёмности. В голове невообразимая какофония мыслей и чувств:

— Хочу жить!!! Там, наверху… там всё… там — ветер, мороз, воздух! Если уж умереть, то не здесь, не сейчас! Пусть это будет завтра! Пусть сегодня! Но пусть это произойдёт наверху… на воздухе! Но только не тут, не так, не сейчас… Нет!!!

Стрелка глубиномера продолжает мелко подрагивать, вибрируя вместе с железом корпуса. Я смотрю на её трепетный танец и словно магическое заклинание бормочу под нос:

— Давай… Давай… Давай… — и продолжаю машинально водить суконкой по медной поверхности торпедного аппарата, давно уже отполированного до блеска.

И тут словно благая весть снизошла на меня. И хотя в отсеке ровно ничего не произошло и не изменилось, всё оставалось таким же, как и секунду назад, я вдруг ощутил, что душа моя как бы встрепенулась и тело непроизвольно подалось вверх. Какими-то потаёнными фибрами души я уловил тот переломный момент, то робкое движение качнувшегося в нашу пользу маятника, которые вселили в меня уверенность, что всё будет хорошо. И хотя стрелка глубиномера подрагивала всё на тех же 280 метрах и даже вроде бы опустилась ещё на пару делений, но я уже знал, что мы всплываем и скоро окажемся на поверхности!

Подтверждение этого не заставило себя долго ждать. Воздушный пузырёк в дугообразной, изогнутой выпукло вверх стеклянной трубке дифферентометра нехотя качнулся влево и медленно пополз… пополз… Градус… два… три… пять!

— Ура!!! Всплываем! — раздался за моей спиной чей-то истошный крик и тут же осёкся, словно в страхе, что может вспугнуть этот едва забрезживший шанс на спасение.

— Двести восемьдесят… Двести семьдесят пять…

Глубина уменьшается! Всплываем! Но почему так медленно… Балласт продут, электромоторы натужно воют на предельных оборотах, рули глубины переложены на всплытие, а лодку как будто кто-то держит за хвост!

Но вот поехало, понеслось:

— Глубина двести семьдесят… двести шестьдесят… двести сорок… двести…

Пройдя определённый рубеж, разогнавшись и получив инерцию подъёма, лодка начинает буквально взлетать. Сжатый воздух в ЦГБ с уменьшением забортного давления расширился, выдавил из цистерн остатки воды, что ещё больше увеличило скорость подъёма. Глубиномер работает уже в режиме вентилятора. Стрелка несётся в обратном направлении, и за ней не уследить.

— … Сто восемьдесят… сто пятьдесят… сто…

Палуба вздымается, стремительно растёт дифферент на корму! Десять… пятнадцать… двадцать пять градусов… тридцать! Это же предел!!!

Вот сложился и с грохотом опрокинулся стоящий в среднем проходе раскладной стол. Со свистом разгоняющегося снаряда он пролетел по отсеку, почти никого не повредив, только отбил ноги оказавшимся у него на пути двоим моим нерасторопным торпедистам. От носовой переборки прямо на меня, словно с ледяной горки, несётся, набирая скорость, незакреплённая двадцатикилограммовая бандура РДУ[6]. Увернувшись в последний момент, я попадаю под ледяной дождь из опрокинувшейся банки, которая всё это время спокойно висела у меня над головой, а тут вдруг вздумала оборваться.

Но больше всего в этой свалке досталось Василию Алибабаевичу, нашему трюмному машинисту. На его голову обрушился алюминиевый бак, доверху наполненный различной посудой. Отскочив от головы, бак с чудовищным грохотом рухнул на пайолы. Стеклянными и фарфоровыми брызгами полетели в стороны осколки разбитой посуды. Зазвенели и запрыгали, разлетаясь по отсеку, эмалированные кружки, металлические вилки, ложки и ножи.

После этого у Василия Алибабаевича появились определённые проблемы. Русский язык, который в своё время он с горем пополам освоил в средней школе города Ленинабада, он вроде бы окончательно не забыл, но начал всё путать. Особенно трудно ему пришлось с обращениями «ты» и «вы». Он окончательно запутался в этих «двух соснах» и в итоге перестал забивать этим голову. Ко всем начальникам, от мичмана до капитана первого ранга, он обращался исключительно на «ты», а к коллегам, сослуживцам, «карасям» и матросам своего призыва — по-джентльменски строго на «вы».

Между тем мы продолжаем взлетать. Словно на скоростном лифте, всё быстрее и быстрее лодку увлекает наверх. Ноги в коленях непроизвольно подгибаются, сила тяжести наваливается и неумолимо тянет к полу.

И вот подводная лодка пробкой вылетает на поверхность!

На корабле обеспечения, стоящем в паре десятков кабельтовых от места нашего экстренного всплытия, от такой картины все опешили, а вахтенный офицер от удивления так неосторожно распахнул рот, что вывихнул челюсть. Он потом три дня не мог его закрыть, ходил, истекая слюной на китель и прикрывая нижнюю часть лица полотенцем. Только по прибытии на базу бедняге вправили челюсть, при этом он чуть не откусил два больших пальца доктору, производившему манипуляцию.

Пострадал и сам командир корабля, тоже в прошлом подводник. Замахнув не с того стакана, он поперхнулся чистоганом, начал страшно пучить глаза, икать, кашлять и пускать пузыри. Немного отдышавшись и ещё не совсем придя в себя, решительно выдал по трансляции:

— Пузырь в нос! Продуть цистерны главного балласта!

Потом, сообразив видимо, что находится не в боевой рубке подводной лодки, а всего лишь на ходовом мостике старенького катера-торпедолова, суетливо поправился:

— Тьфу ты! Отставить! Отставить!

После чего вновь закашлялся и неопределённо просипел:

— От суки… а!!!

Как потом рассказывали очевидцы, повидавшие, надо сказать, всякое, зрелище было достойно лучших голливудских фильмов.

Представьте: стальной снаряд весом в две с половиной тысячи тонн и длиной под сотню метров на скорости хорошо разогнавшегося экспресса, увлекая за собой тонны глубинной воды, выскакивает из моря и в клубах пара и пены обрушивается брюхом в пучину! Поистине незабываемое зрелище! Жалко, что мне не довелось запечатлеть это снаружи, но зато я имел счастье в полной мере прочувствовать все прелести нашего всплытия изнутри.

Мне удалось испытать радость и стремительного взлёта, и не менее стремительного падения, от которого я, кстати, до сих пор храню вполне ощутимую отметину на своём черепе. Когда я состарюсь и полысею, она станет видна всем, и я буду с гордостью носить её как боевую рану, полученную на службе Отечеству. Может быть, тогда заметят меня большие начальники и дадут какую-нибудь ну хотя бы маленькую медаль или, если не жалко, орден, желательно с деньгами в придачу!

Ну а если серьёзно, то даже в седьмом отсеке, то есть в самой нижней точке стремительно всплывающего снаряда, я и шестеро моих бойцов в момент кульминации и обрушения так подлетели и треснулись головами о подволок, а затем так смачно шмякнулись на пайолы, что остаётся загадкой, как у нас ничего от туловища не отвалилось.

3

Боевые потери

Лодку ощутимо качает, медленно переваливая сбоку на бок, словно огромную ленивую неваляшку. Вот уже второй час после всплытия лежим в дрейфе. Всё ещё по тревоге, то есть в состоянии, когда ничего нельзя делать. Нельзя выходить из отсека, нельзя есть, спать, справлять, как это в уставе записано, «естественные надобности». Можно только сидеть у коробки «Каштана», выполнять поступающие команды и строить самые невероятные предположения. Нельзя даже просто приоткрыть дверь в соседний шестой отсек и попытаться узнать хоть какую-то информацию о том, что же на самом деле произошло в пятом. Неизвестность угнетает. Но, слава богу, мы хоть на поверхности!

После всплытия тут же были пущены дизеля (ура! значит, пятый полностью не затоплен и все живы!) и переведены в «режим продувания главного балласта дизелем без хода». Такое практикуется на дизелюхах для избавления от остатков воды в ЦГБ, когда лодка уже всплыла и находится в позиционном положении. Чтобы не расходовать драгоценный запас ВВД, балласт в этом случае выдавливается из цистерн выхлопными газами.

И вот после двух часов тревожного ожидания по трансляции разносится долгожданная команда:

— Боевая готовность номер два надводная, третьей боевой смене заступить!

Ну вот, можно расслабиться. Значит, уже всё нормально, опасность миновала, будем жить! Наконец-то можно спокойно перемещаться по кораблю, выйти из отсека и узнать последние новости. Можно наконец-то поесть, вылезти на мостик и подышать свежим морозным воздухом.

Через открытую переборочную дверь помещение начинает наполняться людьми. Седьмой отсек на подводных лодках нашего типа традиционно является жилым. Если во втором и четвёртом обитают офицеры и мичманы, то первый и седьмой заселяют матросы. Остальные же отсеки для жилья не приспособлены совсем, в них даже крысы не доживают до совершеннолетия.

От промокших до нитки мотористов мы узнали, что в пятом вырвало забортный клапан. Струя ледяной воды толщиной в руку под соответствующим для такой глубины давлением — двадцать пять килограммов на каждый квадратный сантиметр — в несколько минут заполнила едва ли не треть отсека! Что-либо сделать было невозможно, пробоина оказалась в труднодоступном месте. Да и бесполезно, честно говоря, пытаться обуздать струю, которую ломом невозможно перешибить. Спасло положение только своевременное всплытие и грамотные действия командира.

Мотористы, побарахтавшись какое-то время в ледяной воде, сообразили, что от их суеты здесь уже ничего не зависит и даже знаменитая фраза «спасение утопающих — дело рук самих утопающих» явно уже не про них. В соседние отсеки их никто не впустит — по аварийной тревоге переборочные двери мгновенно захлопываются и блокируются, и открывать их строго-настрого запрещено. Это самое жестокое, но абсолютно оправданное правило подводной службы — аварийный отсек рассчитывает только на себя. Когда ребята это осознали, они несколько расстроились, но не потеряли присутствия духа, расселись на тёплых ещё дизелях и, глядя на стремительно растущий уровень воды, простились друг с другом и дикими голосами орали во всё горло «Варяга».

И вот лодка вновь зажила повседневной жизнью. Вернувшиеся с того света, продрогшие мотористы разложили на ревущих и теперь уже горячих дизелях промокшую робу, грязные, потные, среди шума и вони пережжённого машинного масла и топливных испарений, в одних трусах и ботинках, принялись удалять из трюма остатки воды — то, что не смогла взять помпа.

По отсекам — расслабленная суета, подначки, шутки. То здесь, то там раздаётся нервный смех. Постепенно отпускает напряжение. С запозданием до нас начинает доходить весь ужас смертельной опасности, которой мы избежали.

Пройдя через громыхающий пятый и выпав из его густо настоянной духоты в январскую стужу четвёртого, я чуть не задохнулся! Ещё раньше, сразу после всплытия, когда запустили вентиляцию для проветривания отсеков, мы, обитающие в седьмом, явственно почувствовали до боли знакомый дразнящий аромат. С первым же вдохом в четвёртом я сильно закашлялся, и у меня брызнули слёзы из глаз. Резкий, ничем не смягчённый спиртовой дух плотно заполнил все мои внутренности. Концентрация спирта в воздухе была такова, что вскоре я ощутил характерное головокружение и почувствовал явственный прилив сил, как будто употребил внутрь. Из всего чувствовалось, что именно здесь, а не в пятом произошла главная авария сегодняшнего дня или даже его трагедия.

Бедный механик! Ещё недели не прошло, как он получил на базе двадцатилитровую канистру спирта и, не успев выпить даже половины, уходя по тревоге из каюты, оставил её, родимую, дожидаться своего возвращения. И вот её нет! Опрокинулась, зараза, на бок во время исполнения сегодняшних пируэтов. Спирт вытек весь до капли! Абсолютно бессмысленно и без толку, он растёкся ровным слоем по соседним рубкам, по палубе, собрался мелкими лужицами где-то в недоступных закоулках. На механика страшно смотреть: немая скорбь всего невинно пострадавшего человечества поселилась в его глазах.

Из прочих потерь самая существенная произошла в провизионной камере. Как следовало из акта списания, незамедлительно составленного старшиной команды снабжения и заверенного по всем правилам членами корабельной комиссии, в результате опрокидывания разбились восемь ящиков болгарского вина «Медвежья кровь» (не уцелело ни одной бутылки!!!), пятьсот литров соков, растительного масла и прочих пищевых жидкостей. В полную негодность пришли практически все продукты, полученные неделю назад на продовольственном складе базы, всего около трёх тонн. Каким-то непостижимым образом оказались полностью уничтоженными десятка три ящиков с тушёнкой и сгущёнкой, килограммов двести балыков и копчёных колбас, подвешенных от крыс на шкертах к подволоку провизионки.

Как человек отзывчивый и искренне сопереживающий чужому горю, я тут же поспешил выразить соболезнование нашему старшине команды снабжения, стеснительному, в меру упитанному мичману с типичной для интенданта пожарно-красной физиономией. При этом я тонко намекнул, что готов день и ночь работать на разборе завалов, помогая ему поскорее устранить последствия столь чудовищной катастрофы, но он засмущался, ещё больше покраснел и почему-то отказался.

Должен сказать, что потери эти ещё не так велики. Если подойти к делу творчески, то списать можно было гораздо больше. На одной из наших подлодок, к примеру, упавший за борт верхний вахтенный (уснул, гад, на посту) утопил два овчинных тулупа, бинокль, хронометр, два секундомера, и даже… баян. Причём сам вахтенный не утонул. По всему получается, что мы ещё легко отделались.

Если кому и досталось в этой свалке по-настоящему, так это замполиту. Он этот день запомнил на всю оставшуюся жизнь, и седины в его кучерявой голове заметно прибавилось. Находясь с начала погружения в центральном посту, зам неожиданно испытал властные позывы уединиться. После недолгой борьбы он всё же зашел в гальюн и с трудом затворил за собой противно проскрежетавшую железную дверь. Глубина на тот момент была около ста пятидесяти метров и продолжала увеличиваться. Но ни этот факт, ни неожиданно ставшая тугой дверь, ни хитрый взгляд, которым проводил его старпом, зама не насторожили. Когда через несколько минут зам попытался из гальюна выйти, то это у него не получилось. Стрелка глубиномера к тому времени подходила уже к двумстам метрам, корпус ещё больше обжался, и дверь заклинило намертво! Как ни бился замполит, как ни пытался сдвинуть её плечом, задом или ногой, дверь стояла на месте, как приваренная. Ситуация — хуже не придумаешь!

Когда же зазвонили колокола громкого боя и прозвучала аварийная тревога, заму сделалось совсем худо. Оказаться на почти трехсотметровой глубине в аварийной подводной лодке, да ещё и замурованным в тесном железном ящике с подозрительно урчащим железным толчком посередине — что угодно, но только не это! Зам уже представлял себе, как из жерла этого устройства сейчас начнёт вытекать темная, смердящая жижа, как уровень её будет подниматься всё выше и выше, как она…

Ну, хватит! Зам наш, скорее всего, об этом не думал и ни капельки не боялся. Я даже в этом уверен. Человек он был смелый и решительный. На подводную лодку служить пришел добровольно (перевёлся с должности начальника клуба на одном из авианесущих кораблей) и, как я подозреваю, в надежде попасть когда-нибудь в нестандартную ситуацию, взять на себя руководство борьбой за живучесть, отстранив от управления растерявшегося командира, и получить за это орден, а то и два. И вот ему повезло! Такой шанс! Авария налицо, лодка тонет, надо действовать! И где же он, замполит, идейный руководитель, находится? В гальюне!!! Что скажут потомки, когда через много лет поднимут погибшую субмарину на поверхность и обнаружат его обглоданное крабиками туловище в таком не совсем подходящем для истинного героя месте?

Когда подводная лодка всё же начала всплывать и давление на корпус ослабло, зам, конечно же, вырвался на свободу. Вспотевший, несмотря на окружающую температуру чуть выше нуля, и заметно, как я уже сказал, поседевший, он с победным криком вывалился в отсек, но, увы, было уже поздно. Лодка пробкой летела к поверхности. Самое время было за что-нибудь крепко уцепиться. Командир как-то умудрился справиться без него!

Прочие неприятности были не столь трагичны и уж куда менее значительны. О таких мелочах даже говорить как-то неудобно, а сопоставив их с потерями интенданта, а уж тем более механика, так даже и вспоминать стыдно. Вот, например, сорвало с креплений в первом отсеке стеллажную торпеду. Само по себе событие, конечно, крайне неприятное — как-никак, более трёхсот килограммов высококачественного тротила утрамбовано в её головную часть, да ещё чистого кислорода в резервуар окислителя под давлением аж в двести атмосфер запрессовано более шестисот литров. И десятой доли всего этого добра хватило бы, чтобы разнести вдребезги наш корабль со всем его содержимым. Но если посмотреть на это дело философски, то с точки зрения полученных результатов всё это сущая ерунда, оказывается.

Судите сами. Ну, сместилась торпеда на стеллаже, порвала два хомута и осталась висеть на одном. Ну, стукнулась она со всего маху несколько раз о свою соседку, лежащую тут же рядом. Так не взорвалась же, не свалилась в проход и не развалилась на части! Придавила, правда, двумя своими тоннами мичмана, старшину команды торпедистов, к соседнему стеллажу, так ведь потом сама же назад и откатилась. Даже ничего почти не поломала: пару рёбер, руку, да так ещё, кое-что по мелочи. И легла ведь, в конце концов, сама, на своё законное место и лежит там до сих пор, цела и невредима.

В аккумуляторных отсеках тоже ничего страшного не произошло: пролился кое-где электролит из баков, задымилось в ямах, завоняло хлором, попёр водород. Но ничего! Сильно травануться никто не успел, провентилировали, продули, отдышались, прокашлялись, и опять все радостные и счастливые!

В кают-компании тем временем собрался «военный совет»: командир, старпом и оба механика. Был ещё, правда, замполит, лезущий, по обыкновению, во все дела, о которых не имел ни малейшего понятия, но под благовидным предлогом — проверить моральный климат в экипаже — командир отправил его «в люди», чтобы не мешал. И вот, разложив на столе поотсечный план подводной лодки, отцы-командиры напрягают мозги, думают, что же делать? Хоть и в надводном положении, но с дыркой в борту не совсем удобно за сто пятьдесят миль возвращаться на базу. Тем временем, одевшись потеплее, наскоро проглотив бутерброд, залив его обжигающим ячменным кофе, я полез на мостик заступать вахтенным офицером в свою законную третью смену.

Наверху на одном квадратном метре площади продуваемого всеми ветрами, еще мокрого после всплытия гнезда ходового мостика зябкими объятиями на меня накинулась промозглая ледяная мгла. Ровно через минуту после выхода на поверхность всё тепло, накопленное организмом внизу, вылетело без остатка наружу. Возможно, что на какие-то миллиардные доли градуса оно нагрело холодную бесконечность, мерцающим куполом разверзшуюся над головой.

4

Глоток счастья, немного истории, и когда мичман может быть важнее адмирала

После неудачной попытки глубоководного погружения мы возвращаемся домой на базу. С утра нас ждёт штабная комиссия, проверки, экспертизы, ворох объяснительных, аварийный док, неделя ремонта — и опять в море, на второй заход. А пока же на полном ходу, в кромешной тьме, под всеми своими трёмя ревущими дизелями лодка несётся в колючую стылую пустоту.

Уже два часа как я остываю на мостике. Чуть ниже в ограждении боевой рубки, пряча в рукаве засаленного тулупа рубином вспыхивающий бычок, дымит вонючим «Беломором» рулевой. Ему легче — он спрятан под козырьком ограждения и смотрит вдаль сквозь мутное стекло.

У меня же зубы даже уже не стучат — наверное, что-то там перемёрзло в челюстных соединениях и заклинило. Когда необходимо подать команду или доложить обстановку, изо рта вырываются какие-то лязгающие звуки, и я очень удивляюсь, что их кто-то ещё понимает.

Когда мороз под тридцать, когда снег и морская пена летят в лицо, а жгучий ветер несётся сквозь тебя со скоростью пятнадцать метров в секунду и ты на открытой площадке мчишься навстречу всему этому безобразию пятнадцатиузловым ходом, то сколько бы ни надел на себя свитеров, штанов, носков и прочей дополнительной амуниции, всё равно окоченеешь в первые же пять минут. Это проверено мною не раз, за чистоту эксперимента отвечаю, можете не перепроверять. Дальше идет процесс кристаллизации и промерзания организма уже на клеточном уровне.

Четырёх часов такой вахты вполне хватает, чтобы узнать, в чём в жизни счастье. Именно здесь, на обледеневшем мостике, до тебя доходит, насколько относительно понятие этого состояния. Когда остекленевший, на негнущихся ногах ты спускаешься вниз, это самое счастье тут же наваливается на тебя со всех сторон: стойкий солярный дух, громыхающие горячие дизеля, к которым можно прижаться и окоченевшим телом впитывать живое вибрирующее тепло, и 150 граммов чистого спирта из рук самого командира. А если уж командир лично тебе налил, значит, видит, что ты действительно замёрз, и волнуется, как бы не заболел. И правильно: кто за тебя потом на вахте будет стоять, сопли морозить? Пей и не вздумай отказываться! Один раз по неопытности я чуть было не лишился этой дозы счастья. Когда командир со словами «На, минёр! Согрейся», протянул гранёный стакан, я растерянно взял и, желая разбавить, попросил вестового принести кружку воды. Но командир как-то разочарованно на меня посмотрел и недоумённо произнёс:

— Ну, ты даёшь, минёр! Не замёрз, что ли? Так бы сразу и сказал! — и потянулся к стакану с намерением отобрать.

Сообразив, что глоток счастья уплывает из рук, я, не мешкая, выпил. И ничего. Правда, едва не задохнулся, икал полчаса, но не умер и, понятно, не заболел.

Скажу прямо. Может, всё это: бытовые условия, флотская организация, вековые традиции и вся служба в целом — и выглядит как бессмысленное издевательство над человеческим организмом, но такая закалка и предыдущая школа выживания Военно-морского училища очень мне пригодились в дальнейшей жизни. Сейчас я могу комфортно себя чувствовать в любых условиях: спать зимой в помещении без отопления и половины стёкол и даже без одеяла, не есть неделю или, наоборот, неделю есть не переставая, просить добавки и курковать куски по карманам про запас на случай войны. При этом есть могу всё что угодно и в любых условиях. И ничего: ни толпы откормленных тараканов, с топотом пробегающих через стол, ни банды голодных крыс, выглядывающих из углов кают-компании в надежде что-нибудь стащить, не могут повлиять на мой здоровый аппетит. Я также могу месяц не спать, а затем завалиться в берлогу и столько же безвылазно спать, причём делать это могу где угодно, на чём угодно и даже стоя. Тут важно, чтобы вовремя будили на кормёжку и — обязательно — на политинформацию.

Но не один я такой герой — зачем себя нахваливать? Совершенно ответственно заявляю: любой, даже самый завалящий подводник-дизелист способен вынести все эти тяготы. Почему именно дизелист? Я ничего не имею против наших братьев атомоходчиков, им тоже приходится несладко, но даже они не будут спорить, что самый плохой подводный атомоход по условиям человеческого существования отличается от самой хорошей дизелюхи так же, как столичный «Метрополь» от «Дома колхозника» в уездном городе Урюпинске.

Тут надо сделать небольшое лирическое отступление. Прежде всего о том, что всё здесь написанное есть чистая правда на целых девяносто пять с половиной процентов. Только в оставшихся четырёх с половиной я позволил себе дать волю вымыслу, что, впрочем, вполне допустимо в художественном произведении. А так как целью моих литературных упражнений является описание событий, происходивших во вьетнамском порту Камрань и его окрестностях, то позвольте немного истории.

В первый раз русские моряки появились у этих берегов в 1905 году, когда эскадра адмирала Рожественского, совершавшая беспримерный переход с Балтики на Тихий океан, вынуждена была завернуть сюда для пополнения запасов угля, воды и продовольствия. Благодаря козням союзников-французов, которым принадлежал тогда Аннам, кораблям пришлось простоять на рейде целый месяц. В бухту их так и не пустили. Уголь грузили в море с транспортов, прибывающих из Сайгона. Погрузка угля даже у пирса — работа из разряда каторжных, и о том, как это выглядело в море, особенно штормовом, мне даже подумать страшно.

Помня уроки той далёкой войны, Советское правительство в конце 70-х годов заключило с Вьетнамом соглашение о строительстве и совместном использовании в Камрани базы. Корабли ВМФ СССР, следующие на боевую службу в Индийский океан, получили возможность пополнять необходимые запасы, ремонтироваться, а экипажи — получать небольшой отдых. Конечно, Камрань нельзя было назвать полноценной ВМБ[7]. По сравнению с американскими базами, разбросанными по всему миру, она была меньше и менее оснащённой, но всё равно значение её было огромно.

Что же представлял собой в те годы пункт материально-технического обеспечения Камрань, осколок доживающей свои последние годы Советской империи?

К моменту создания базы от прежних хозяев — американцев — мало что осталось, не считая 26 000 мин, которые нашим сапёрам пришлось обезвредить. Поэтому титанических трудов стоило создать на пустом месте всю инфраструктуру. Проблемы возникали на каждом шагу. Банальное обеспечение базы и заходящих в неё кораблей чистой питьевой водой потребовало принятия нестандартных технических решений. Возить воду из Сингапура танкерами (как это делали американцы) было чрезвычайно дорого и ненадёжно. Сначала пошли по пути бурения скважин. Вот как описывает эту эпопею в своих воспоминаниях бывший начальник штаба 17-й оперативной эскадры, контрадмирал в отставке Красников:

«По снабжению водой дело обстояло крайне напряжённо. Глубинные насосы скважин заиливались и выходили из строя, ремонт их на месте был неэффективен. Отправка вышедших из строя насосов во Владивосток положительных результатов не давала: ремонтировались долго и, как правило, в Камрань не возвращались. Скважины постепенно выходили из строя и, как следствие, — дефицит воды. Нужно было искать другие, альтернативные варианты решения проблемы. Помог случай. Изучил внимательно карту полуострова. Вижу: озеро, 5–6 км от пирсов. Прибыл на место, осмотрелся. Грязный берег, грязная, зелёная вода, стадо мелких коров на водопое. А почему не попробовать? Далее „дело техники“: сделан эскизный план на клочке бумаги, вызваны исполнители, поставлена задача, сроки, доклады… и работа закипела. Не без труда „изъял“ со склада электромеханической службы эскадры два насоса производительностью 300 тонн в час каждый. Построили на берегу озера водонасосную станцию, установили водозаборные трубы с невозвратными клапанами на концах, которые были подвешены между якорем и поплавком примерно в середине толщи воды. Подвели электропитание, проложили электропровод, а на возвышенности — водоподъем с ёмкостями для отстоя, хлорирования и очистки воды».

Так же непросто было организовать на пустом месте и электроснабжение гарнизона, и даже обеспечение хлебом. Когда же все технические вопросы были решены, на первое место вышел так называемый человеческий фактор. Приходилось усиленно охранять от местного населения не только электрические кабели (которые они умудрялись рубить даже под напряжением), но и водяные трубопроводы. Когда запустили первую пекарню, к окончанию выпечки, в ночное время военнослужащие вьетнамской армии гроздьями висели на заборе. Это происходило не из-за склонности вьетнамцев к воровству (народ этот отличается редкой честностью и порядочностью), а из-за того, что страна ещё не восстановилась после многолетней войны и кушать попросту было нечего.

К моменту нашего прибытия в Камрань база была уже полностью отстроена и обустроена. Под знойным тропическим солнцем в роскошной бухте с чистейшей водой, в окружении живописных пейзажей вольготно расположились пирсы, казармы, городки гражданского и военного персонала, госпиталь, аэродром и даже клуб. Всё это за несколько лет было возведено нашими строителями на чужой земле. Денег не жалели, всё делалось с размахом, основательно, крепко, с расчётом остаться тут навсегда.

Счастливчики, попавшие служить в этот райский уголок, могли с уверенностью смотреть в будущее: два-три года пребывания здесь обеспечивали безбедное проживание как минимум до пенсии, а мичманам и прапорщикам, засевшим на многочисленных складах базы, — так и до пенсии их правнуков.

Тяжела и опасна была служба этих столпов боеготовности флота. Постоянное балансирование на грани: надо дать начальству, себя не обидеть да чтоб и на корабли что-то осталось. За последнее десятилетие перед развалом СССР, в эпоху всеобщего дефицита сложился тот колоритный тип виртуоза — вора-мичмана, незаменимого инструмента перераспределения народного богатства.

Это была особая неприкасаемая каста. Порой смешно и горько было наблюдать, как перед подобной особью, великодержавно царившей на своём отдельно взятом складе, унижались и пресмыкались полновесные майоры и полковники в надежде заполучить себе на паёк лучший кусок.

Картина не столь далёкого прошлого: продовольственный склад соединения подводных лодок в тогда ещё закрытом порту Владивосток. Клондайк, остров сокровищ для простых смертных, офицеров и мичманов корабельного состава в то голодное время.

Между стеллажей с ящиками консервов, с шоколадом, кофе, воблой и всем прочим, чего в магазинах тогда отродясь не бывало, движется фуражка невообразимых размеров — аэродром с лихо заломленной тульей. Она едет, гордо возвышаясь над лоснящейся, пылающей спиртовым пожаром, невероятно солидной и самовлюблённой физиономией. Следом из-за ящиков показывается и весь необъятный кубометр туловища начальника склада.

Но кто же он? Погон не видно. Майор? Полковник? А если — страшно даже подумать — генерал?!! Чем чёрт не шутит, может, в наше неспокойное время только ему и под силу командовать этим особо важным подразделением?

— Ваше звание, товарищ…? Как записать? Тут надо звание указать в накладной…, — и тут же понимаешь, что сморозил глупость. Героев надо знать в лицо! Следует ответ, исполненный такого непоколебимого достоинства, которое не снилось и десятку адмиралов, вместе взятых:

— Я Ми-и-иЧЧмаНН!!!

Всё, вопросов нет. Это сказано так, что понимаешь: нет больше никакого смысла месяцами сидеть на железе в прочном корпусе, ходить в автономки и на боевые службы, героически преодолевая все тяготы и лишения подводной службы. Никогда тебе, бедному, не испытать такого полёта, не достичь таких высот!

«Я Ми-и-иЧЧмаНН!» — и этим всё сказано!

5

О великом и могучем и о том, как неожиданно могут пригодиться школьные знания

Продолжим повествование. До кокосовых пальм над головой и бананов на обед, ожидающих нас в вожделенной бухте тёплого Южно-Китайского моря, ещё надо добраться, а пока у нас унылые будни и суета несусветная. Дни несутся, как в безумном калейдоскопе, — дурдом отдыхает, и конца-края этому состоянию не видно. Все события происходят в экстремальном режиме, только успевай поворачиваться: бункеровка водой и топливом, погрузка продовольствия, регенерации, запасных частей и прочего имущества, которое может понадобиться в дальнем походе. Особенно важная часть предпоходовой подготовки — приём-передача личного состава. Дембелей, которым скоро домой, надо кому-то сплавить, вместо них получить моряков помоложе, и при этом желательно не полных идиотов. А как с первого взгляда определить, кто есть кто, — никому неизвестно.

Лодка — что проходной двор. По отсекам бродят толпы народу: проверяющие, помогающие и какие-то вообще неизвестные личности. Может, это шпионы? Ну и чёрт с ними, лишь бы не мешали. Работяги с судоремзавода что-то пилят, выносят, приносят, варят, срезают и опять приваривают. Шум и скрежет такой, что ушам больно, дым, что называется, стоит коромыслом, от него першит в горле и слезятся глаза.

Но и в этой обстановке офицеры самоотверженно трудятся: в кают-компании стрекочут печатные машинки, изводя килограммы бумаги на инструкции, приказы, планы и прочую макулатуру, механик с выпученными глазами носится по отсекам, переругивается с работягами, проверяет выполнение работ и устраивает разносы зазевавшимся бойцам. Даже замполит чем-то озабочен. С утра бродит по отсекам, пристаёт и мешает всем. Перед обедом придрался к акустику за то, что у него в рубке бардак. На что тот вполне резонно заявил:

— Вам, товарищ капитан третьего ранга, хорошо: рот закрыл — рабочее место убрано!

Зачёт по глубоководному погружению, хоть и со второго захода, мы получили. На этот раз ничего не произошло. Ничего не оторвалось, не отвалилось и не лопнуло, но куда-то делись двадцать тонн солярки, которые были в наличии до начала погружения. Находились они в одной из топливно-балластных цистерн, которые конструктивно так устроены, что топливо по мере расходования замещается забортной водой. И вот оно как-то так заместилось, что воды сколько угодно, а топлива нет, хоть ты тресни. Куда делось — никто не знает, но разбираться некогда, списали по акту и тут же получили новое, даже ещё больше, чем было. А что делать? Лодку надо побыстрее выпнуть на боевую службу, графики соблюсти и в Москву доложить. А то, что цистерна дырявая и топливо при первом же погружении опять в море вытечет, никого уже не волнует. Страна у нас богатая, лесов, полей и рек, а нефти в особенности, много. Пусть империалисты проклятые завидуют и экономят себе каждый литр.

С горем пополам заменили боезапас. Почему с горем? Объясню. У торпед, как и у колбасы, есть свой срок годности, после которого их, как и колбасу, использовать ещё, конечно, можно, но нежелательно и даже опасно для здоровья. От несвежей колбасы в худшем случае понос случится, а от просроченной торпеды можно и на воздух взлететь. Поэтому перед боевой службой те торпеды, которые уже год пролежали в аппаратах и на стеллажах, приходится выгружать и взамен получать новые.

Двадцать одну из двадцати двух таких несвежих торпед, несмотря на двадцатиградусный мороз и пронизывающий ветер, мы выгрузили без особых приключений и даже быстро, за какие-то три часа. Уже давно стемнело, и время было такое, когда дети, посмотрев «Спокойной ночи, малыши» и в очередной раз не дождавшись папы с работы, легли спать, а их мамы, окончив в свою очередь просмотр «Прожектора перестройки» и нагрев супружеское ложе, всё ещё надеялись увидеть своего благоверного дома (впервые за эту неделю) и чутко прислушивались к шагам на лестнице.

Решался вопрос, что же нам, обмороженным, грязным и уставшим, сегодня делать: оставаться ночевать здесь, на опостылевшем железе, или в предвкушении тепла и домашнего уюта сделать рывок и успеть на последний автобус в город. Понятно, что второй вариант был предпочтительней, но оставалась последняя торпеда, засевшая в носовом торпедном аппарате номер два. Чтобы сбылись надежды всего экипажа на достойный отдых в тепле и уюте, кому — в домашней, а кому — просто в чистой постели, от меня требовалось срочно торпеду извлечь, выгрузить на пирс и укатить на специальной каталке на ТТБ[8]. После чего к полуночи ещё можно было успеть домой и оставаться там аж до шести утра. От нас, минёров, зависело хрупкое семейное счастье 22 человек офицерско-мичманского состава. И хотя не все участвовали в выгрузке, все вынуждены были сидеть в своих отсеках по тревоге, как и положено при подобных манипуляциях с боезапасом.

Но мы, как говорится, предполагаем, а Бог располагает. Не суждено было нам ни в эту ночь, ни в другую, да что там — во всю последующую неделю отметиться дома. Хотя и вёл я тогда жизнь скитского праведника: не пил, не курил, жене не изменял, в партию не вступал, но, видно, чем-то всё же успел прогневить Господа. И постигла меня неотвратимая, как крах мирового империализма, кара за что-то когда-то мной содеянное. Я думал, какое же такое злодейство успел совершить в своей тогда ещё короткой жизни, вспоминал детство, юность, «мои университеты», но достойных злодеяний отыскать так и не смог. Ну не считать же махровым злодейством распитие бутылки пива на троих в песочнице, будучи уже в детском саду, в старшей к тому же группе. Или угон велосипеда в третьем классе, на котором мы с пацанами полдня катались, набили «восьмёрку», и потом вернули на место. Я уже начал склоняться к мысли, что отвечать приходится за то, что в пятом классе, поднаторев в химии, я самым бессовестным образом выводил из дневника заслуженные двойки и замечания по поведению. Да, безусловно, это страшный грех, но он был так давно, что как-то не верилось в такую злопамятность высших сил. Покопавшись в более близких временах, я наконец нашёл то, что искал.

Да, было оно, злодейство, и не далее как позавчера, и надо же — уже и расплата наступила! Пол-литра спирта, взятого у командира на прошлой неделе для списания утопленного в море бинокля, я по назначению не употребил. Бинокль так и остался несписанным, а весь спирт мы с Васей-механёнком и младшим штурманом выпили в их каюте на ПКЗ[9], при этом ещё и закусывали казёнными продуктами из провизионки и на чём свет стоит крыли начальство и (страшно сказать) самого командира!

И вот теперь, когда все на взводе и экипаж считает минуты до отхода последнего автобуса, эта проклятая двухтонная болванка застряла в своём логове и наотрез отказывается оттуда выходить. Флагманский минёр — старый облупленный каптри — этих торпед за свою загубленную на подводном флоте жизнь загрузил и выгрузил не одну сотню, но сейчас и он в замешательстве стоит перед открытым зевом торпедного аппарата и чешет отполированную лысину.

Мы же всё делаем правильно, по выверенной и накатанной поколениями минёров технологии! Тут не требуется умение брать тройные интегралы или бином Ньютона различными способами доказывать, тяни-толкай — вот и вся наука. К хвостовику торпеды прикреплён специальный зацеп, трос от которого намотан на электрошпиль. Шпиль гудит-надрывается, тянет, искрит и уже начинает дымиться. Трос — как струна, а торпеда — ни с места.

Подошли в отсек командир со старпомом. Кэп для начала выразился шестиэтажно. Не помогло. Ещё добавил: гамадрилами пьяными обозвал, папуасами рифлёными, румынами гваделупскими и ещё как-то, не помню уже. Всё равно не идёт, зараза! Встали отцы-командиры в недоумении посреди отсека и не знают, чем еще можно помочь. Старпом предложил залезть на трос и попрыгать. Залезли, попрыгали. Боцман к ним присоединился, потом механик. Трос пружинит, гудит — ноль эффекта. Лежит торпеда себе в аппарате, словно приклеенная.

Когда в отсеке появился замполит, у всех затеплилась надежда. Оно, конечно, понятно, что без идеологической поддержки и тут не обойтись, но меня особенно вдохновила масса его тела. И правда, замполит у нас был хороший, килограммов сто живого веса. Чтобы такое добро зря не пропадало, командир и его загнал прыгать на трос. Так они и скакали, пока не устали или не укачались. В итоге командир ещё раз всех обложил: одних за то, что плохо тянули, других за то, что плохо прыгали, и в ещё более страшных выражениях обрушился на «мудоголовых кропателей» из Штаба, по стратегическим планам которых мы завтра уже в семь тридцать утра должны сниматься со швартовых и следовать в Конюхи[10] на погрузку ЯБП[11].

— Делайте что хотите, хоть членами своими её оттуда выковыривайте, но до пяти утра о выгрузке доложить! А не то я устрою вам… ужасы половой жизни…!!!

Тут я должен сделать небольшое лирическое отступление и заранее попросить прощения у чрезвычайно интеллигентных и особо чувствительных читателей, а особенно у читательниц, мнением которых очень дорожу. Сам я такие выражения никогда не употребляю и даже не знаю об их существовании. Но командир!.. Как я могу за него отвечать? Заставить молчать всю книгу одного из самых главных персонажей я не в силах. Пусть я потеряю часть своих потенциальных читателей, но против правды жизни пойти не могу. Обращаю ваше внимание, что словосочетания эти — это не какая-то там банальная площадная брань, а высокий штиль, которому есть даже определение в Корабельном уставе. «Флотская ненормативная лексика, — сказано там, — это комплекс непечатных выражений, предназначенных для управления кораблём, частью и соединением. Служит весомым дополнением к сводам „командных слов“ и „эволюционных сигналов“, способствует повышению скорости исполнения команд и пресекает всякие сомнения в необходимости немедленных действий по их реализации».

Надо заметить, что командир наш был человек культурный и вполне интеллигентный. Он даже носил очки! Кроме того, читал. Даже сейчас, когда в суете сборов некогда было порой и в гальюн сходить, таскал в портфеле потрёпанный томик Платона и в редкие свободные минуты с интересом его листал, и что-то даже подчёркивал. Он не только знал, как правильно поставить в сложноподчинённом предложении неопределенный артикль «бл@дь», но запросто мог перевести на нормальный русский язык и даже ответить какому-нибудь умнику на вопрос типа «На чём основывает уверенность и императивность своего морального действования тот, кто не намерен для обоснования абсолюта этики опираться ни на метафизические принципы, ни на трансцендентальные ценности вообще, ни даже на категорические императивы, имеющие универсальный характер?».

Можно также сказать, что он был истинный джентльмен: если кого и ругал матом, то обязательно с обращением на «Вы». Будучи на берегу, ни одну красивую женщину не оставлял без достойного внимания: комплимента, приглашения поужинать или хотя бы переспать. Жене своей командир почти не изменял и всегда учил нас, молодых, что супружеская верность — это никогда не изменять жене без необходимости. Как отличный семьянин, отдавал супруге не меньше половины зарплаты, каждый год возил к маме в Ленинград, стоически терпел тёщу и никогда не забывал вовремя преподнести жене цветы или какую-нибудь безделушку. С прочими женщинами был галантен и щедр, и даже если сам предпочитал 96 %-ный спирт, то их поил вкусной водочкой.

За это ли, за ещё какие достоинства, но женщины платили командиру взаимностью, несмотря даже на его несколько звероподобный вид. Впрочем, даже столь явные признаки интеллигентности, как очки на носу и томик Платона, не мешали командиру быть страшными матерщинником. Как только он приходил на службу и открывал рот, то всё — пиши пропало, сразу же в тексте можно ставить сплошные многоточия. И матерился-то он не со злобы, а как-то само собой получалось и выходило не обидно и даже порой смешно. Вот как однажды, будучи в лирическом настроении, командир рассказал о семейной прогулке в город:

— Идём, — говорил он, мечтательно вспоминая о хорошо проведённом выходном дне, — по Набережной: жена… бл@дь, дочка… бл@дь и я… ёб@ый в рот…

Дальше продолжать не буду, потому как обычному читателю могут привидеться сплошь махровые извращения, чего, конечно же, там и в помине не было. Просто люди вышли погулять в выходной день по городу, что так редко случается в семье командира подводной лодки. А всему виной эти подлые слова-паразиты.

И вот для того, чтобы не грешить против истины в своём, как мы помним, на целых 95,5 % правдивом повествовании, я вынужден следующую фразу, которую произнёс командир, воспроизвести целиком, за что слёзно прошу его извинить. А сказал он буквально следующее:

— Если до утра эта бл@ская железяка не окажется на пирсе, я тебя, минёр, и всю шоблу твою отмороженную буду е@ть смертным ё@ом по колено в крови! По самые гланды, с особым цинизмом, дерзостью и жесткостью проникновения! — после чего грязно выругался, пнул туго натянутый, загудевший, как басовая струна, трос, сверкнул глазами и убыл на доклад в штаб.

Вдохновлённые и окрылённые, мы с удвоенными силами накинулись на подлую «железяку». Чего мы только ни делали! Я даже втихаря, чтобы никто не видел, пробовал строптивицу-торпеду поцеловать. Удалось это мне не сразу и только в заднюю, единственную пока ещё доступную часть. Но даже это не помогло! Исчерпав все внутренние резервы, мы перенесли с палубы в отсек и установили напротив аппарата большую торпедопогрузочную лебёдку. Вновь начали тянуть — не идёт. А лебёдка-то не шутка — пятитонная! Прицепили ещё один, третий уже, трос через систему роликов и погрузочный люк к КамАЗу-автокрану, стоящему в ожидании на пирсе. КаМАЗ попятился, трос напрягся…

— Ну, — думаю, — сейчас что-то обязательно должно произойти: или трос лопнет, или торпеда выйдет из аппарата — третьего не дано. Только бы там, в отсеке, никого не прибила!

Но нет! Видимо, не испил я ещё до дна всю чашу причитающихся мне страданий! КамАЗ обнадеживающе газанул, пустил густое облако дымовой завесы, отчего тёмная ночь стала ещё темнее и… самым позорным образом начал шлифовать задними колёсами обледенелое железо пирса. Мотор ревёт, дым уже и из-под колёс валит, а машина не движется ни на миллиметр. И тут стало мне так тоскливо и обидно за себя и свою загубленную жизнь, что прямо хоть под этот КамАЗ кидайся. Вспомнилась какие уже по счёту сутки ложащаяся спать одна жена. Вспомнились беззаботные, безоблачные дни детства, юности… Три часа ночи! Нормальные люди лежат в тёплых, уютных постелях, а я тут на морозе, грязный, мокрый от пота и снега, непонятно чем занимаюсь!

Командир из штаба вернулся с лицом суровей, чем у прокурора. Видимо там его пытались изнасиловать, а он из последних сил не дался. Как всегда, командир нашёл нужные слова:

— Обосритесь, — говорит, — хоть все разом! Калом хоть всю её смажьте, но если через час торпеда не будет на пирсе, я вам…, я вас…! — и опять материться начал. Да так, что даже старпом наш, на что уж сам виртуоз в этом деле, признанный истинный ценитель-профессионал, как барышня, побледнел и затрепетал! Видно, крепко в штабе командиру за нас досталось. Но — нет худа без добра! Слово «смажьте», вылетевшее из его уст в такой оригинальной интерпретации, оживило полёт моей творческой мысли:

— Конечно, надо как-то извернуться и попытаться смазать! Не калом, конечно… Где ж его тут столько взять? Но чем?! И как это умудриться сделать? Ведь торпеда плотно лежит внутри железной трубы на специальных направляющих полосах-дорожках. Туда никак не подлезть, никакую смазку под неё и тем более по всей длине нанести не получится.

Но что-то надо придумать, ведь должен быть выход! Он всегда есть, надо только хорошо его поискать. Муки творчества… Начинаю лихорадочно соображать, перебирая варианты:

— Заполнить аппарат водой?

— Нельзя! Если замочить боезапас, торпеда стоимостью около пятидесяти тысяч народных рублей, тех ещё, полновесных советских, выйдет из строя. Мне же придётся до конца жизни её выкупать!

— Налить через горловину машинного масла? Можно, в принципе, но поможет ли? Масло слишком вязкое, в отсеке собачий холод, не проникнет в зазоры куда надо, не смажет.

— Солярка? Это уже интересней! И тут меня осенило! Школа… органическая химия… Какое самое текучее вещество? Точно, керосин!!! Затечёт даже куда и не надо. Ну конечно, как же я раньше не догадался!

Не буду загружать читателя подробностями поиска. Эта эпопея достойна отдельной главы. Скажу только, что в три часа ночи в заснеженном, промерзшем и, кажется, совсем вымершем городе найти две канистры керосина оказалось намного труднее, чем, возможно, целую цистерну спирта. Но уже в полпятого утра через смотровую горловину в трубу торпедного аппарата я вылил дрожащими руками обе канистры этой — на тот момент самой драгоценной для меня — жидкости, подождал пять минут и добавил ещё — для верности — столько же солярки.

Через десять минут открыл заднюю крышку, через пять торпеда уже была на стеллаже, а ещё через пятнадцать её уже катили бойцы по заснеженному пирсу на тележке сдавать на ТТБ.

В пять утра командир выслушал доклад минёра о завершении выгрузки боезапаса, криво ухмыльнулся и сказал:

— Ну вот, видишь… Я же говорил! А ты — «застряла, застряла»! Это где ж видано, чтобы минёр не смог вытащить то, что сам засунул?

Затем налил по полкружки спирта. Выдохнули, одним глотком замахнули, шпротами закусили, и на душе будто бы полегчало. Через тонкий шланг командир нацедил из канистры в бутылку и со словами «На, по пятьдесят грамм своим налей, чтобы не заболели» передал её минёру.

Через час лодка была готова к выходу в море, а ещё через тридцать минут, согласно планам «мудоголовых кропателей», снялась со швартовых и, зарываясь в бурунах, в клубах пены, понеслась по штормовому морю в Конюхи на погрузку ЯБП.

6

Романтика морских будней

Наконец всё позади, закончился дурдом последних недель. Без оркестра и громких речей ранним морозным утром мы тихо-мирно отошли от пирса и встали на внутреннем рейде родной бухты Малый Улисс для дифферентовки.

Дифферентовка — это то же самое, что балансировка или, как её ещё называют, вывеска. Приготовившись к погружению, задраив люки и водонепроницаемые переборки между отсеками, лодка начинает принимать в балластные цистерны забортную воду, постепенно погружаясь до перископной глубины. Механик гоняет из носа в корму тонны воды, принимает её в уравнительную цистерну или откачивает. Это делается для того, чтобы лодка могла без хода, при нулевой плавучести, сама уверенно погружаться на глубину, не заваливаясь, абсолютно ровно, без крена и дифферента.

Данное мероприятие прошло практически без приключений, только после всплытия вновь обнаружилось огромное пятно разлившегося соляра и выяснилось, что отсутствует старшина команды мотористов, молодой мичман. С утра он маялся похмельной болезнью, так как накануне, во время отходной, сильно перебрал. Сердобольный механик положил его за станцию управления ГГЭДа[12] отлёживаться, а когда спохватились, то его там уже не оказалось. Похоже, в последний момент он сумел улизнуть. Разбираться было некогда, но без старшего моториста в море уходить никак нельзя, и мы опять подошли к пирсу. Командир с комбригом тут же кинулись на охоту и, надо сказать, недолго искали беглецу замену. Их жертвой оказался старый мичман Толя Ермолаев, Саныч, как все его называли, добродушный весельчак, моторист с соседней лодки. На свою беду, он сегодня пришёл на службу пораньше и был отловлен ещё на проходной. Комбриг пообещал сообщить Толиной жене, что тот сегодня домой не придёт, и выдал ему из личных запасов дежурную зубную щетку и тюбик пасты.

Саныч вернулся домой через семь месяцев.

Но вот наконец растаяли за кормой бесснежные сопки промозглого Владивостока, и мы, громыхая дизелями и пугая грозным видом корабли всех вероятных и невероятных противников, следуем в надводном положении на юг в благодатный порт Камрань. Мы — это восемьдесят чумазых подводников и наша дизелюха 641 проекта. Кто не знает, что это за чудо, попробую популярно объяснить.

Большая дизельная подводная лодка проекта 641 — так строго и бюрократически-официально квалифицировалась она по нашей терминологии. По американской — игриво и как-то не очень солидно — «Фокстрот». Но даже с таким названием наша красавица была самая многочисленная в составе ВМФ СССР того времени, самая вооруженная (10 торпедных аппаратов, 22 торпеды, 2 из них — с ядерной боевой частью), самая быстроходная и долгоплавающая (автономность по нормам 90 суток, на практике — гораздо дольше). И, что особенно важно в боевой обстановке, в подводном положении она была самая малошумная (чем, как бы ни старались, никогда не смогут похвастаться важные атомоходы, даже самые современные).

Был у неё, правда, один недостаток, для кого-то, возможно, не очень существенный, но для экипажа ощутимый и порой даже весьма: лодка была совершенно не приспособлена для жилья. Ежедневно, ежечасно и ежесекундно на своей шкуре каждому подводнику приходилось ощущать полное, как говорится, отсутствие какого бы то ни было присутствия элементарных бытовых условий. Зимой в отсеках холоднее, чем на улице. В надводном положении при зарядке аккумуляторной батареи, когда дизеля работают на продув, сквозняк, что в аэродинамической трубе, всё живое валит с ног. Летом же, а тем более в тропиках, другая беда — изматывающая жара, так как единственный кондиционер (размером в пол-отсека) в исправном состоянии бывает либо первые полчаса после ремонта, либо зимой. Ну а ужасающая теснота — как визитная карточка подводных лодок этого типа.

Ощущение такое, что, когда лодку проектировали, никто особо не задумывался, где же здесь будут жить люди. Когда построили, дошло, что сама она ходить не будет, людей надо где-то размещать, будь они неладны. Но раскинули мозгами, подумали и… ничего переделывать не стали.

— Подводникам не привыкать, разместятся как-нибудь, — так, наверное, и порешили.

Таким образом, оказалось, что штатных спальных мест хватает только для двух третей личного состава. Очевидно, посчитали, что оставшаяся треть должна постоянно стоять на вахте или спать стоя.

Конечно, в автономке или на боевой службе, когда нет «пассажиров», места хватает всем. И даже последний «карась» — матрос первого года службы — на торпеде, в трюме ли — в конце концов обустроит себе какую-никакую лежанку. На кратковременных же выходах — на стрельбы или отработку задач, когда на борт загружается ещё 8–10 штабистов, которым по законам гостеприимства приходится уступать свои обжитые уголки, несладко приходится всем. Именно в такое время особенно актуальными становятся выражения: «на флоте бабочек не ловят», «в кругу друзей е@лом не щёлкай» и «что такое не везёт и как с ним бороться».

Если же тебе повезло и, сменившись среди ночи с вахты, пройдя по отсекам, переступая через тела, распластавшиеся прямо на проходе, ты обнаружил свободную койку и упал на неё, то не вставай без крайней необходимости, иначе на твоё место тут же завалится другой такой же ночной бродяга, рыскающий по кораблю в поисках пристанища.

А если не повезло? Что делать, если, сменившись в четыре утра, ты под маты сладко спящих подводников, по их рукам и ногам из конца в конец прошел лодку и не нашел свободного пространства для своего усталого тела, а спать остаётся меньше трех часов?

Последняя надежда — второй отсек — офицерская кают-компания размером с купе поезда. Но под рёв вытяжного вентилятора на двух ярусах там уже корчатся четверо господ офицеров. Свободным остаётся стоящий посередине стол — полметра на полтора. И в чём был — в канадке, шапке-ушанке, в валенках (в отсеке холодно — та самая аэродинамическая труба) — заползаешь на это ложе и выключаешься, не успев коснуться головой его твёрдой поверхности.

— Но что за ерунда? Почему свет? Какой гад толкает в спину — я же только лёг! А? Что? Уже семь утра? Пора накрывать на стол?

В глаза бьёт яркий операционный свет (стол кают-компании при необходимости становится и операционным). Ожидая, когда освободится место, с тарелками в руках стоит матрос-вестовой. Очередное утро подводника… Позади неприкаянная ночь, впереди — насыщенный день — морская романтика… мать её!

7

Неравный бой, или Воспитательные манёвры

Новый день не заставил себя долго ждать. Я ещё не успел освободить стол, на котором провёл ночь, как вдруг ожил динамик корабельной трансляции и хрипло разразился прямо в ухо:

— Команде вставать, произвести малую приборку!

Ну что ж, надо идти поднимать стадо… Покорный судьбе, я встаю. Вестовой тут же застилает стол скатертью и начинает выставлять посуду. Натыкаясь спросонья на переборки и механизмы, пробираюсь в свой седьмой отсек, командиром которого по боевому расписанию и являюсь. Темно. Со всех сторон слышится сладкое посапывание моряков, забивших, по своему обыкновению, на всё: на корабельный распорядок, на прозвучавшую команду и на вредного лейтенанта, почти их ровесника. Конечно, можно понять и их: в отсеке холод собачий, нос из-под одеяла страшно высунуть, а тут ещё тревоги, тренировки, приборки — кому это надо? Уж точно не им. Но так уж на флоте повелось, что матросу никогда ничего не надо, и заставить его что-либо сделать, хотя бы даже за собой убрать, — почётная обязанность офицера.

Сухой щелчок рубильника — глаза щурятся от яркого света. Раздаются недовольные голоса с пожеланием оторвать кому-то руки. Начинается вялое шевеление. С кроватей, в три яруса развешенных вдоль отсека, в узкий проход нехотя сползают те, кого бедные американцы тогда считали «советской военной угрозой». Дембеля и годки продолжают нежиться, вылёживая положенные им по сроку службы лишние 10 минут. Несколько энергичных фраз с элементами ненормативной лексики, несколько резких движений — и койки уже пусты. Остаётся разогнать по отсекам всех лишних — и можно немного расслабиться, пока шестеро оставшихся своих изображают «малую приборку».

Но не всегда это было так просто — обуздать свору забуревших годков, желающих жить по своим законам. Если не поставить себя сразу, тут же будешь осёдлан. Человеческая натура такова, что постоянно ищет, где лучше. Зачастую за счёт других. Эти поиски не прекращаются и в суровых условиях воинского коллектива. На корабле всегда дел невпроворот, но диалектика такова, что матросу всегда интересней водку пить или на боку лежать, чем что-нибудь делать. Задача начальника в этом конфликте интересов заключается в том, чтобы никогда не страдало дело. Соблюсти баланс не просто, а часто и невозможно, поэтому порой случается всякое. Вот и со мной на заре туманной юности произошла история…

Я, ещё розовощёкий молодой лейтенант, пороха и крови не нюхавший, заступаю дежурным по кораблю. Неделю назад был переведён из другого экипажа, поэтому матросов ещё даже по лицам плохо различаю. На борту, кроме меня, семеро вахтенных и пятеро мотористов, оставленных механиком для устранения какой-то неисправности. Остальной личный состав, как и положено, при стоянке в базе, отдыхает в казарме на берегу. Обязанность дежурного в этой ситуации проста, но предельно ответственна — не дать стоящей у пирса подводной лодке утонуть или, не дай бог, сгореть. Это достигается регулярными обходами по всем отсекам с производством замеров, проверок и внесением в вахтенный журнал соответствующих записей. А чтобы бойцы не расслаблялись и были всегда начеку, необходимо ещё сыграть пару учебных тревог по борьбе за живучесть, желательно под утро, когда сон покрепче.

И вот моё первое самостоятельное дежурство по кораблю. Развод, инструктаж, прохождение мимо штаба торжественным маршем. Затем строем прямо на корабль. Заступили, приняли лодку. Всё вроде нормально, только вахтенные как-то странно между собой переглядываются. Исполненный ответственности, я приступил к делу со всей серьёзностью: собственноручно проверил все клапана и задвижки, осмотрел трюма, выгородки, произвёл необходимые замеры и всё равно не мог успокоиться. Шутка ли — мне, без году неделя офицеру, доверили целый боевой корабль! Принимая дежурство, я расписался в вахтенном журнале и вот теперь полностью за него отвечаю! Около полуночи я ещё раз прошёлся по отсекам. Вроде всё в порядке, в трюмах сухо, мерно гудят приборы, которые должны гудеть, молчат те, которые не должны, люди на местах, пару часов можно и вздремнуть. Наказываю вахтенному центрального поста разбудить меня через два часа, уединяюсь в кают-компании и с чувством выполненного долга спокойно засыпаю.

Через два часа меня никто не разбудил, я проснулся сам через три с ощущением, будто что-то не так. Выхожу в центральный пост — пусто! Никого нет! Где вахтенный? Иду по отсекам. Четвёртый, пятый, шестой — пусто. Ни одной живой души! Подводная лодка, этот сложнейший механизм, к тому же с ядерным оружием на борту, брошена на произвол судьбы! Открываю переборочную дверь в седьмой, и становится ясна причина странных перемигиваний накануне.

В узком проходе между шконками стоит длинный раскладной стол. На нём водка, гора продуктов, украденных накануне из провизионки. Несколько карасей в углу покорно чистят картошку. За столом годки в состоянии, когда море уже практически по колено, поворачивают недовольные физиономии. В глазах разочарование и немой вопрос: чего тебе, лейтенант, надо?

Действительно, а что мне надо? Ну, отдохнут люди, напьются, расслабятся… Ну, морды молодым немножко набьют… Лодка брошена? Ну что ж, послужи за них сам, посиди в центральном посту, полазай по трюмам, по аккумуляторным ямам, и, дай бог, до утра ничего не случится. Только одно «но»: как потом служить с ними дальше? Если сейчас спустить, нечто подобное будет повторяться каждый раз.

Пытаюсь обойтись, что называется, малой кровью, но на вежливое предложение всё убрать и разойтись звучит совсем не вежливое предложение заткнуться и пойти куда-нибудь подальше. С такой формой взаимоотношений между начальником и подчинёнными мне ещё не приходилось сталкиваться, поэтому я растерян. Ситуация выходит из-под контроля. Лихорадочно соображаю, что делать. Самое главное — не потерять лицо и немедленно восстановить порядок. Вспоминаются уроки старпома и старших товарищей. Ясно одно — действовать надо агрессивно и решительно.

Чтобы не пострадали караси, отправляю их из отсека. Годки за столом недовольны: кто будет прислуживать? Пьяные, развязные голоса предлагают лейтенанту не качать права, а сесть с ними и выпить.

Наверное, тоже вариант… Сразу можно решить все проблемы — сделаться в доску своим парнем, а потом и за водкой, если что, сбегать… Но нет! Не для этого меня пять лет на офицера учили! Делаю последнюю, уже чисто формальную, попытку решить всё мирно: даю минуту, чтобы прекратить безобразие и разойтись. Но минуты ждать не пришлось. После прозвучавших угроз и витиеватого, состоящего целиком из мата предложения, смысл которого сводился всё к тому же «а не пойти ли тебе, лейтенант…», совершенно неожиданно для себя, ударом ноги я опрокидываю стол. Посыпались бутылки, зазвенела посуда, и кому-то стало очень обидно, что такой прекрасный вечер приходится так рано завершать.

Первым подскочил с места и решительно ринулся в бой тот, который уже часа два как должен был стоять в центральном посту на вахте. За ним с явно недружественными намерениями стали подниматься остальные. Отбросив в сторону всякие условности, на заявление первого «ты чё, сука, сделал!? Да я щас тебя урою!» я ответил прямым ударом в челюсть. Ответил, надо сказать, удачно, потому что до конца свары он под мой кулак больше не попадался. Так и крутил головой, сидя на заднице, тщетно пытаясь подняться.

Заняв позицию спиной к выходу, я изготовился к неравной битве с превосходящими силами противника. Благо, что ширина прохода не позволяла навалиться всем разом, а вынуждала подходить под раздачу по одному, строго по очереди. Выгодная диспозиция позволила мне сорвать планируемый блицкриг, быстро разбить в кровь несколько ртов и носов и значительно охладить наступательный пыл. Какое-то время пьяный кураж заставлял недругов кидаться на амбразуру ещё и ещё, но уже без прежнего энтузиазма. Чувствуя, что правая рука начала уставать, я напоследок отправил в нокаут того, который получил по морде первым и уже почти было оклемался. Вновь развалившись в узком проходе, он загородил собой дорогу нападающим.

Воспользовавшись передышкой, я выскочил из отсека, захлопнул переборочную дверь, а чтобы её невозможно было открыть изнутри, положил на зубья кремальеры болт. Пока пленники не опомнились, я быстро вскарабкался на верхнюю палубу и ломом застопорил аварийный люк седьмого отсека, исключив всякую возможность выбраться на свободу и этим путём. В довершение снова спустился вниз, полностью обесточил отсек, перекрыл воду и — самое главное — отключил отопление. А так как на дворе был январь, то через час температура внутри железной бочки сравнялась с забортной. Ещё через час все оставшиеся в отсеке протрезвели, и, как изрёк легендарный Сильвер из «Острова сокровищ», «оставшиеся в живых позавидовали мёртвым».

Остаток ночи прошел относительно спокойно. Я сам проверял лодку, спускался в аккумуляторные ямы, включал-выключал вытяжные вентиляторы, делал замеры и всё, что положено было делать вахте корабля. Какое-то время по металлу переборочной двери стучали, но после того как я объявил, что тех, кто не вымерзнет и останется в живых, я выпущу на волю не раньше рассвета, стучать прекратили, наверное, начали собирать в темноте одеяла и прятаться под матрацы, чтобы не вымерзнуть окончательно.

Ровно в семь, как и обещал, я подключил все системы жизнеобеспечения, врубил свет и вошел в отсек. Те, кто несколько часов назад хотел меня «урыть», заметно присмирели. Кидаться с кулаками больше никто не стал. Щурясь после нескольких часов полной темноты от яркого света, стуча зубами, они нехотя выползали из-под матрацев и груды одеял. Поглядывая друг на друга украдкой, стыдливо отводили глаза — разбитые губы, опухшие носы и заплывшие синими кровоподтёками глаза, видимо, вызывали не самые приятные воспоминания.

На мой вопрос «Жалобы и заявления имеются?» ответа не последовало. Слышалось лишь угрюмое, сосредоточенное сопение.

— Ну а если все довольны, то «кому стоим»? Быстро навести порядок, и через полчаса всем быть на пирсе, на подъёме флага!

По прибытии экипажа я, как и положено, по форме доложил командиру, что «во время дежурства происшествий не произошло». При этих словах все мои ночные арестанты, стоявшие тут же в строю, мучимые страхом неминуемой расплаты и, возможно, угрызениями совести, заметно напряглись. Они казались ещё бледнее и беспомощнее, чем когда я освободил их из заточения. Зная крутой нрав нашего командира, мудрого воспитателя, ярого приверженца педагогической системы Макаренко, а в прошлом — чемпиона Сибири и Дальнего Востока по боксу, им было чего опасаться.

Но история не получила огласки. Я не стал никому докладывать, а просто в конце дня, перед сменой с вахты, собрал в злополучном седьмом отсеке всех имевших к инциденту непосредственное отношение и там доходчиво, не стесняясь в выражениях, объяснил, какие они скоты, с чем все присутствующие тут же и согласились. Потом они долго извинялись и просили считать конфликт исчерпанным.

Надо ли говорить, что после этого случая все мои распоряжения выполнялись, как и записано в уставе, «беспрекословно, точно и в срок».

8

О дедовщине и не только

В конце восьмидесятых стало модным ругать последними словами офицеров и армию в целом. Гнилая столичная интеллигенция в очередной раз затеяла крестовый поход против своей страны. Как всегда в этом случае, объектами их нападок стали самые важные для сохранения государственности институты: армия и спецслужбы, которые хоть и считались структурами силовыми, но оказались совершенно бессильными перед подлым предательством изнутри. Продажные журналюги, отрабатывая свои тридцать серебряников, с особым прилежанием принялись за дискредитацию всего и вся.

Результата их разрушительной деятельности долго ждать не пришлось. Однажды, всего лишь на третий год перестройки, какая-то сумасшедшая тётка ни с того ни с сего накинулась на меня в автобусе, обозвала дармоедом и во всеуслышание объявила, что именно такие, как я, развели в армии дедовщину, издеваются над их сыновьями, ничего не делают и объедают государство. Незаслуженное обвинение всегда обидно, но самым неприятным здесь было то, что глупую тётку живо поддержала большая часть пассажиров автобуса. После этого случая я перестал появляться в общественных местах в форме.

Процесс, как говорится, пошел, и очень скоро всё перевернулось с ног на голову. Никому невозможно было что-то объяснить, как-то обелиться. Известные слова Наполеона о том, что народ, не желающий кормить свою армию, скоро будет кормить чужую, вызывали в лучшем случае снисходительную улыбку. Преобладало мнение, что наступила эра всеобщего братства, внешних врагов у нас нет и никогда уже не будет, слова Наполеона безнадёжно устарели и, следовательно, не про нас. Вместе с тем с небывалым энтузиазмом передовая часть общества кинулась на поиски врагов внутренних. Долго искать не пришлось. Скинули с постамента железного Феликса, подставили в Тбилиси и в Вильнюсе своих солдат. А тут ещё про неуставные отношения в полный голос возопили все кому не лень. Очень скоро у большинства населения страны сложилось стойкое представление о том, что кроме дедовщины в армии ничем больше не занимаются и что именно офицеры насаждают в воинских коллективах это позорное явление. О том, что это бред, знали все, кто служил, но их мнение никого уже не интересовало.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что проблемы не существовало совсем. Была, и ещё какая! Появившись в начале семидесятых, когда в армию стали призывать кого попало, в том числе судимых, дедовщина пышно расцвела с началом перестройки. Уголовные понятия, которым при офицерах-фронтовиках не было места в казармах и матросских кубриках, постепенно проникли и сюда. Сложилась неформальная иерархия, согласно которой матрос, отслуживший меньше года, именуемый «карась», обязан был выполнять все распоряжения старослужащих независимо от их званий и должностей. Годки и дембеля, отслужившие, соответственно, больше двух и двух с половиной лет, уже не драили гальюны, не занимались приборками и другими грязными работами, предоставляя это почётное право карасям.

Хочу сказать, что, являясь ярым противником дедовщины, я, однако, усматриваю здесь некоторый элемент справедливости, потому как считаю, что глупо отвлекать на уборку гальюна классного специалиста, имеющего богатый опыт и обширные знания, в то время как есть масса молодых, неподготовленных матросов, которым кроме гальюна пока и доверить-то нечего. Но одно дело, когда грамотный и требовательный старшина даст оплеуху сачкующему лентяю, и другое, когда какое-то закомплексованное чмо, униженное и обиженное в прошлом и потому затаившее злобу на весь белый свет, начинает тиранить безответных карасей, уверившись, что имеет на это полное право. Отсюда становится ясно, кто же, собственно, издевался над молодыми матросами и солдатами.

Кто они — эти абстрактные «деды» и «годки»? Может быть, это какие-то кровожадные монстры из голливудских кинокошмаров? Нет, это те же самые «духи» и «караси», отслужившие год-полтора и дождавшиеся наконец-то своего звёздного часа. Это те же самые сыновья заплаканных мамочек, в первый год распускающие сопли, жалующиеся, что их обижают, на второй год сами становящиеся садистами. Кто виноват в том, что в звериной натуре человека сидит потребность гнобить слабого, унижать безответного?

Подавляющее большинство молодых матросов безропотно принимало такое положение вещей. Они работали, терпели, переносили все унижения и побои, ожидая своего звёздного часа, а через полтора-два года сами становились притеснителями, а порой и жестокими истязателями молодого пополнения. Офицеры с разной степени успешностью боролись с этой ущербной системой, но гидра дедовщины оказалась весьма живучей. Зло процветало и крепло, а с началом перестройки приняло совсем уж угрожающие формы.

Я, конечно, рад, что сегодня эта проблема не столь актуальна. С сокращением срока службы до одного года она практически сошла на нет. Но такой радикальный метод лечения болезни сродни не менее радикальному методу лечения головной боли с помощью топора. Я не знаю, чему можно научить матроса за один год, возможно, знают те, кто принимал это популистское решение. Хотя вряд ли они что-то знают, потому как в армии, скорее всего, не служили. Я же уверен, что с дедовщиной можно было покончить, не ставя под удар обороноспособность страны. Как? Очень просто — либо профессиональная армия, либо, извините, террор. Не пугайтесь, я никого не призываю ставить к стенке (хотя в некоторых случаях не помешало бы). Игры в демократию принесли армии немало бед. В итоге что получалось? Офицеров постепенно лишили всех прав, отобрав у них почти все меры принуждения. По этим причинам очень скоро у командиров низового звена не стало реальной возможности для наведения уставного порядка ни методом принуждения, ни методом поощрения. А именно на этом — на «кнуте и прянике» — во все времена строилось руководство любым воинским коллективом. Изобрести велосипед тут вряд ли получится. Лишив офицеров реальных рычагов воздействия на подчинённых, высокое начальство не удосужилось объяснить, как в таких условиях наказать зарвавшегося «деда» или «годка», не нарушая при этом закона. И как скоро знаменитые своей категоричностью строки Устава «приказ начальника — закон для подчинённого» будут адекватно восприниматься без оговорки «если подчинённый — сам начальник»?

Последним успешным шагом в борьбе чиновников с порядком в вооружённых силах стало упразднение гауптвахты. Потом, правда, опомнились, дойдя до предела и развалив дисциплину окончательно. Гауптвахту вроде восстановили, но процедура оформления туда стала настолько сложной (чтобы не дай бог не нарушились права сажаемого), что командиры часто предпочитали разбираться собственноручно. В описываемые времена поздней горбачёвщины сугубо уставные методы уже плохо действовали. Оборзевшие годки понимали только язык грубой силы и признавали лишь право сильного. Законы практически не работали. Нет, их никто не отменял, но были созданы такие условия, при которых привлечь к ответственности провинившегося матроса законными методами было крайне сложно.

Конечно, командир, старпом или старые заслуженные офицеры, имеющие непререкаемый, заработанный потом и кровью авторитет, без труда могли держать в узде стадо самых отмороженных головорезов. Кому-то из годков, может, было и плевать на их профессионализм, на прошлые заслуги, на многочисленные автономки и боевые службы, но было не плевать на решимость и крутость нрава, которая подразумевала исполнение приказаний с первого раза и бегом. В противном случае любой матрос, будь он хоть трижды годком, рисковал нарваться на самое жесткое рукоприкладство или на процедуру, которой я не могу подобрать название в обычном русском языке, но каковое имеется в нецензурном его сегменте. Самым приличным аналогом можно считать глагол «драть». Хоть эта процедура и не предполагала прямого физического контакта, но была крайне болезненна для самоуважения и авторитета провинившегося. После пятиминутной беседы на ковре у командира или старпома любому отморозку хотелось, чтобы его просто отпи@дили. Молодым же офицерам подчас приходилось нелегко, ну и, конечно, случалось всякое.

На заре перестройки на одном из кораблей Тихоокеанского флота произошёл такой случай. Молодой офицер запер проштрафившегося матроса в цепной ящик, где тот — назло ему — взял и помер. Был поднят большой шум (гласность как-никак), офицера заклеймили позором, судили, и сидит он, бедняга, возможно, до сих пор. Конечно, это чудовищно — погиб человек (какой — это другой вопрос), но кто виноват? С точки зрения закона сомнений нет — конечно же, офицер. Но что ему надо было делать в ситуации, когда в дупель пьяный матрос, от безнаказанности уже давно забивший на всё, чистосердечно и откровенно посылает всех куда подальше и даже грозит потыкать в лейтенанта ножиком?

Кто-то, очень искушённый в педагогике и демократическом словоблудии, может быть, и утихомирил бы разбушевавшегося отморозка речами, идущими от сердца, но лейтенант по неопытности долго разговаривать не стал, скрутил нахала и от греха подальше поместил до вытрезвления в импровизированный карцер. А куда его надо было девать? Погода была жаркая, а в карцере, понятно, тоже было тепло. То ли денатурат на этот раз оказался особенно ядовитым, то ли с чудовищного похмелья не выдержало на жаре сердце, то ли просто срок ему свой пришёл, но матрос взял и умер. А кто виноват? Правильно, — офицер. И ни в коем случае не те, кто придумывал и принимал эти дебильные законы, полностью лишившие командиров дисциплинарной власти.

Из многовекового опыта флотской службы следует такой вывод: «куда матроса ни целуй, везде у него жопа». Сказано грубо, но метко и на сто процентов верно. Ничего не поделаешь, такая уж там анатомия. С этим, кстати, были согласны и сами матросы. Некоторые, уходя на дембель, откровенно говорили, что меньше надо было с ними церемониться, а больше драть. Также никто из разбирающихся в сути вопроса не будет спорить с тем, что, как за бойцом ни следи, он, как та свинья, которая везде грязь найдёт, если захочет напиться — изыщет тысячу способов это сделать. Так произошло и у нас ещё при нахождении лодки в родной базе.

Трое матросов, усыпив бдительность своих непосредственных начальников, смылись в самоволку в город. Там они благополучно привели себя в нетрезвое состояние, попросту — нажрались, и в поисках приключений на свой зад умудрились изнасиловать проститутку. Я этот объект потом видел, сомнений относительно рода её профессиональной деятельности не возникало никаких, возникал только вопрос — почему изнасилование? Но грех совать нос в дела сердечные. Может быть, там была неразделённая любовь? А может, кто-то из троицы неосмотрительно пообещал жениться? Скорее же всего у парней просто не оказалось денег. Но, что бы там ни было, итогом увеселительной прогулки стало уголовное дело по статье 117 УК РСФСР.

Должен сказать, что милиция оказалась на высоте. Улик было не много — три маркированных по спине номером войсковой части ватника с фамилиями владельцев на внутренних карманах. Но проявив чудеса смекалки, пинкертоны из райотдела всего лишь через две недели вышли на след злодеев. Бойцы были арестованы и впоследствии получили по заслугам. Но, как оказалось, виноваты были вовсе не они, а их непосредственные начальники — офицеры, которые не доглядели и не предотвратили. Именно поэтому «нормальные парни, комсомольцы, отличники боевой и политической подготовки парятся сейчас на нарах».

Именно эту мысль на следующий день после задержания отличников боевой и политической подготовки нам два часа втолковывал инструктор политотдела — упитанный, розовощекий полковник в новомодных, в металлической оправе очках, специально прибывший в экипаж провести воспитательную беседу с офицерами. Лет ему было около тридцати пяти, гладкий, холёный, похожий на наливное яблочко. Несмотря на внушительное звание, по всему было видно, что тяготы и лишения военной службы счастливым случаем обошли его стороной. В то нелёгкое время стать до тридцати пяти лет полковником можно было либо слетав в космос, либо героически сражаясь на переднем крае идеологического фронта. Исполненный благородного гнева, сверкая плоскими, как у Берия, стёклами очков, он обвинял нас в халатности, попустительстве, непрофессионализме и во всех остальных грехах. Было бы не так обидно услышать подобное от командира, комбрига или другого боевого офицера, который, как говорится, в теме. Который если уж и учинит разнос, то за дело, потому как сам во всем знает толк и право имеет. Но слышать разглагольствования этого хлыща было невыносимо!

Тут в ленинскую комнату заглянул командир. Должно быть, проходя мимо, он услышал несколько ярких фраз из вдохновенного выступления оратора. Бросив взгляд на наши кислые физиономии, он понял, что здесь происходит форменное «избиение младенцев».

— Ты, полковник, что тут устроил? — начал командир почти дружелюбно.

— Да вот, по заданию начальника политотдела провожу с офицерами беседу, разбор полётов, так сказать, — браво, чуть с вызовом ответил тот. — Дисциплина тут у вас, понимаете, хромает, матросы в самоволки шляются, а офицеры не следят, бездействуют… так сказать… — предчувствуя недоброе, сбавил он тон.

— А ты, значит, лучший специалист по воспитанию личного состава? — смерив политработника недобрым взглядом, поинтересовался командир. — Так переходи к нам на лодку, а то что же ты там у себя в штабе прозябаешь? Да и нам здесь прямо ну никак без твоего драгоценного опыта! А мой старпом пусть в политотделе месячишко за тебя балду попинает, может, харю, как у тебя, наест!

Замечу, что время было хоть и перестроечное, но ещё вполне застойное, и такие хлыщи — политрабочие — имели реальную власть. Успешность карьеры любого офицера часто могла зависеть от них. Но нисколько об этом не беспокоясь, командир продолжал в обычной своей манере (часть его не совсем литературных выражений я по понятной причине опускаю):

— Ты вот — целый полковник, а вот скажи мне, уважаемый, ты живого матроса, кроме как с трибуны, в глаза-то видел? А в море дальше, чем на рыбалку на штабном катере выходил?

Не привыкший к такому обращению небожитель из политотдела глубокомысленно молчал, позабыв закрыть рот.

— А мои офицеры из морей не вылазят! Даже сейчас, при стоянке в базе, дома в лучшем случае раз в неделю бывают! Так чему ты их пришёл учить, … полковник? Как матросов воспитывать? Да поставь тебя сейчас одного перед строем, так у тебя очки запотеют и штаны промокнут в пять секунд…

Тут командир отвернулся от гостя и, словно того уже не существовало, принялся решать с нами рабочие вопросы. Близилась автономка, экипаж находился в состоянии сопутствующей ей суеты. За пару недель предстояло пройти проверку штаба флота, провести учебные стрельбы, сделать по ним отчёт, сменить боезапас, принять зачёты у личного состава, проверить технику, получить запасы и т. д. Времени катастрофически не хватало. Выслушав доклады, дав необходимые распоряжения, командир вышел, не обращая внимания на полковника. Так же поступили и мы, шутя и переговариваясь, шумно проследовали мимо трибуны на выход. Полковник политической службы так и стоял с открытым ртом.

9

Некоторые особенности плавания в тропиках

Но вернёмся к приятному. Даже в те времена случались события, приятно разнообразившие беспросветную серость трудовых будней моряка-подводника. Как ни странно, самое трудное в морской службе — это не выходы в море, не погружения-всплытия, не тревоги и вахты, не стрельбы и автономки, а стоянка в родной базе. Сразу же по приходу лодки из моря экипаж попадает в рутину береговых мероприятий. Свора штабных начальников лезет с бесчисленными проверками, требует отчёты, планы, конспекты. Всё свободное время тратится на составление никому не нужных бумаг. Дни напролёт береговые наряды, дежурства, патрули, гарнизонные караулы, приборки в казарме и на прилегающей территории, строевые смотры и т. д. и т. п. Только в море можно было ожидать хоть какого-то спокойствия. И это несмотря на вахты, тревоги, тесноту, холод и бытовую неустроенность. А боевая служба на шесть-семь месяцев в южные моря воспринималась не иначе как поездка на курорт за государственный счёт.

И вот всё позади: холод и всепроникающая сырость, неделями не снимаемые свитера и канадки. Остался уже в прошлом и переход в тропиках: духота вонючих отсеков, потные полуголые тела, запрессованные в железную бочку и обитающие там, в тусклом свете забранных в решётки плафонов, среди немыслимого нагромождения железных конструкций. Позади ночи в переполненном людьми отсеке, когда, просыпаясь под утро от ощущения необъяснимого дискомфорта, ты несколько минут усиленно дышишь полной грудью и не можешь испытать привычного удовлетворения от вдоха.

По мере нашего планомерного продвижения на юг неумолимо понижался географический градус северной широты, но также неумолимо и пропорционально ему повышался вполне ощутимый физический градус среды нашего обитания. В пятом и шестом отсеках, дизельном и электромоторном соответственно, температура порой поднималась до пятидесяти, а то и более градусов. Всё это в сочетании с неистребимым запахом солярки, перегретого машинного масла, полумраком и оглушительным грохотом трёх двухтысячесильных низкооборотных дизелей со временем всё больше напоминало преисподнюю, а копошащиеся под низкими сводами чумазые мотористы — маленьких старательных чертенят. Вместо положенных четырёх вахтенным у дизелей было разрешено меняться через два часа. При этом заботливый доктор перед заступлением на смену каждому из них выдавал по ампуле нашатырного спирта, чтобы в случае дурноты ампулу можно было раздавить и успеть привести себя в чувство.

Две недели перехода — и мы во Вьетнаме! Чтобы испытать ощущение нашего восторга, достаточно понять, что в то время счастье побывать за границей редко выпадало на долю военных моряков, а особенно подводников, чьи плавания в основном бывали автономными, то есть без заходов в порты.

Настоящие пальмы!!! Невероятный, терпкий, совершенно незнакомый тропический аромат! В феврале — яркое солнце, ультрамариново-синее тёплое море. Эх, нам же за это ещё и деньги будут платить!!!

И вот мы стоим на рейде посреди живописной бухты. От громадной горы с колючими каменистыми склонами, с оползнями красно-кирпичного цвета к воде спускается отлогая равнина. Она местами покрыта жёстким низкорослым кустарником, местами — красноватыми песчаными проплешинами. У подножья, у самой воды, белеют одно-двухэтажные строения колониального вида, стыдливо скрывающиеся под сенью кокосовых пальм.

Раннее утро, часов шесть. Только-только рассвело. Ждём подхода катера с командиром местного соединения подводных лодок, к которому мы поступаем в подчинение. На мостике блаженно щурятся несколько офицеров, выползших пораньше из духоты прочного корпуса под ласковые лучи мягкого, ещё не жгучего солнца. Вокруг уже снуют, тарахтят моторами юркие джонки аборигенов. Я смотрю по сторонам широко раскрытыми глазами, пытаясь всё почувствовать и впитать. Никак не получается представить, что где-то есть зима, снег и собачий холод. Мне кажется, что именно так должен выглядеть рай.

И вот долгожданный катер доставил на борт нашего нового комбрига — капитана первого ранга, серьёзного мужчину грозного вида и почти двухметрового роста. Наши доморощенные острословы тут же придумали ему прозвище Бивень. Спустившись в центральный пост, новый начальник, ни слова не говоря, прошел всю лодку от носа до кормы. Вернувшись в центральный пост, он тяжёлым взглядом, от которого съёжился даже пробегавший мимо корабельный кот Батон, оглядел присутствующих и мрачно изрёк: «Ну что ж, тут есть чем заняться, приступим, пожалуй…» Затем приказал сниматься с якоря и двигаться к причалу в порт, где, как мы поняли, нас уже очень ждут.

Не успели мы ещё толком пришвартоваться, как на лодку с проверкой хлынула толпа проверяющих из штаба соединения. Должен сказать, что в состав данного соединения входило всего две подводные лодки — наша и ещё одна. Эта вторая завтра отчаливала курсом на Владивосток после полугодового дежурства здесь. Мы же оставались в одиночестве перед лицом многочисленной штабной братии, которая следующие полгода будет крутиться исключительно вокруг нас.

Как хищники, дорвавшиеся до добычи, они тут же начали проверять, строчить замечания, докладывать о выявленных нарушениях, отрабатывая свой нелёгкий штабной хлеб. Результатом их деятельности явилось объявление кораблю организационного периода. Для устранения недостатков нам предписывалось незамедлительно готовиться к выходу в море. Там встать на якорь и вдали от благоухающего берега и всех его соблазнов, в духоте и сырости две недели чистить и красить железо, учиться, тренироваться, готовить документацию, то есть заниматься, как это тогда называлось, организацией службы.

Должен сказать, что лодка наша была чиста, как операционная, механизмы исправны, бойцы должным образом научены и надрючены, механик и старпом своё дело знали, но, видно, такая здесь была традиция — вновь прибывших на берег сразу не пускать, а дать им недельки две пообтесаться на рейде.

10

Что такое хорошо и что такое плохо, или О том, как плохо иногда бывает хорошо

Перед отходом на якорь нам великодушно были даны два дня для обустройства на новом месте. Как я уже говорил, при нахождении подводной лодки в базе экипаж в полном составе обитает в казарме на берегу, оставляя на корабле лишь несколько человек вахтенных.

Строение, где нам предстояло жить следующие полгода, было бы кощунством назвать казармой. Двухэтажное бело-розовое здание оригинальной архитектуры больше походило на шикарную виллу и располагалось на территории базы среди ещё пяти-шести такого же вида построек. Под стеклянной крышей — внутренний дворик-холл, на уровне второго этажа окружённый балюстрадой. На неё по периметру выходят двери офицерских кают и матросских кубриков. Все жилые помещения снабжены кондиционерами, и — самое главное — в кранах постоянно есть вода! Лей сколько хочешь горячую, холодную — и не надо экономить. Данный факт все по достоинству оценили, так как на лодке, откуда мы только что вылезли и куда нас на две недели снова хотели запереть, пресной воды было в обрез, а если и удавалось помыться, то только забортной — холодной и солёной.

Два дня на берегу в человеческих условиях погасили романтический пыл и отбили всякую охоту бороздить просторы мирового океана. По этой ли причине, или она сама сломалась — история, как говорится, об этом умалчивает, — но утром третьего дня во время приготовления корабля к двухнедельной ссылке выяснилось, что не работает осушительный насос первого отсека, в просторечии — помпа. Со скоростью света обнадёживающая весть разнеслась по отсекам, сея реальную надежду остаться на берегу на неопределённое время — до её починки. Никто из начальников не взял на себя ответственность отправлять в море лодку с серьёзной неисправностью, тем более — влияющей на живучесть, и мы остались на берегу.

Механики развели неспешный ремонт, и члены нашего экипажа — как и было тогда положено, все поголовно атеисты — глядя на них, тайно молились о его нескором окончании. Молитвы ли комсомольцев и беспартийных помогли, или то, о чём опять умалчивает история, но после двухнедельного ремонта своими силами выяснилось, что в полевых условиях помпу починить нельзя. Требуется либо доставить её на завод, либо заменить новой. Ещё неделя прошла в поисках решения, потом вторая — в согласованиях, в конце концов через месяц с ближайшей оказией из Владивостока на гражданском рефрижераторе, следующем за бананами в Хошимин, к нам приехала новая, в смазке и заводской упаковке, соблазнительно сверкающая деталями из цветного металла драгоценная помпа.

Но этим история не закончилась. Возможно, где-нибудь в Америке или у других каких скучных капиталистов помпу тут же поставили бы на своё место и не над чем было бы даже посмеяться. У нас же всё не так просто. У нас всё гораздо более непредсказуемо и, следовательно, веселее. Разве возможно, чтобы у нас всё получилось сразу? Конечно же, помпа не подошла! Её, весом в несколько тонн, за пять тысяч километров привезли — и не ту!!! Ну, перепутали, с кем не бывает!

Я не слышал красноречивый монолог комбрига, обращённый по этому поводу к офицерам своего штаба, о чём до сих пор очень жалею. Но, по свидетельству очевидцев, страх был такой, что местные собаки, мирно спавшие на другом конце пирса, в панике подскочили и, поджав хвосты, бежали несколько километров без оглядки, после чего, обессиленные, упали прямо на дороге, где в беспомощном состоянии были подобраны проходившими хунтотами и съедены ими на обед. Хотя, может быть, и врут эти самые очевидцы — не знаю, но собак тех я больше не видел.

То ли в результате этого происшествия, то ли из-за того, что наш механик перепугался ещё сильнее тех бедных собак, — об этом снова история умалчивает — но на следующий день штатная помпа была уже исправна, причём пригодилась и та, которую накануне доставили из Владивостока. С этого агрегата стоимостью не менее 50 000 рублей (в тех ещё ценах, когда доллар по официальному курсу стоил 62 копейки) пригодилась и немедленно оказалась снята только одна-единственная копеечная шестерёнка, после чего помпа с почётом была отправлена на вечное хранение на один из многочисленных складов ПМТО. Дальнейшая её судьба неизвестна, но с большой долей вероятности можно утверждать, что там она недолго мозолила глаза и в скором времени какой-нибудь ворюга-прапорщик продал её по частям за пару сотен долларов аборигенам как цветной металл.

11

Пропавшая экспедиция

Жара… На небе — ни облачка. Вода, как стекло, — штиль. На корпусе от жары пузырится краска. Механик, ступив на палубу в резиновых шлёпанцах, прилип подошвами. Пока стоял, пытаясь оторвать ноги, поджарил пятки. Охая, спустился вниз, позвал доктора. Сейчас с намазанными вазелином ступнями лежит в своей каюте размером два на полтора и, обливаясь потом, лечится под наблюдением доктора спиртом.

Спирт — кипяток, в каюте, что в сауне, но бутылка стремительно пустеет, и дружеский разговор в самом разгаре. Вот они — чудо-богатыри земли русской! Это вам не какой-то там марш-бросок на двадцать километров, здесь здоровье надо иметь, чтобы не окочуриться. Учись, спецназ!

Идет к концу вторая неделя нашей ссылки. Стоим на якоре километрах в пяти от берега. С другой стороны совсем неподалёку — живописный островок в стиле Баунти, по карте смотрели — Муй называется.

Сегодня воскресенье — законный день отдыха. Весь экипаж, исключая, разумеется, доктора с механиком, которым и так уже хорошо, вылез из душегубки на раскалённую палубу. Чтобы можно было ходить, не рискуя обжечь пятки, из пожарного рожка время от времени на неё и на всех на ней находящихся обрушивается струя забортной воды. Визг, хохот, плеск.

Народ купается, самые смелые ныряют с ограждения рубки. Особым шиком считается, нырнув с одного борта, пройти под килем и вынырнуть у другого. Я попробовал — понравилось, только опасно. Есть вероятность при всплытии столкнуться лбом с летящим вниз другим ныряльщиком, который не подозревает, что ты всплываешь ему навстречу.

Тут же в вечной надежде что-нибудь стащить снуют юркие джонки хунтотов. Боцман в позе Рэмбо с брандспойтом наперевес стоит на ограждении рубки и мощной струёй отгоняет самых назойливых.

Считаю необходимым разъяснить читателю суть этого не в первый раз появившегося и всё ещё не знакомого ему слова. Хунтотами мы называли, как вы уже догадались, местных жителей, но не всех, а только тех, которые обитали на полуострове с нами по соседству. Это были здешние рыбаки, промышлявшие в окрестных водах на своих утлых посудинах, и военнослужащие из расквартированных неподалёку частей Вьетнамской народной армии. О последних говорили, что их вообще не кормят, а чтобы им легче было добывать пропитание, поселили поближе к русским. Жили они в длинных приземистых сооружениях, издалека похожих на шалаши, с ажурными стенами, частью собранными из железных аэродромных плит, частью из развешанных между столбами драных циновок. Крышей у них считалось переплетение бамбуковых прутьев и ржавой проволоки над головой с наваленными поверх ворохами тростниковой соломы.

Конечно, само по себе слово «хунтот» звучит несколько оскорбительно, по-вьетнамски оно означает «плохо, плохой». Но из этого не следует, что мы как-то нехорошо относились к нашим «младшим братьям» и верным союзникам по социалистическому лагерю. Они были отличные ребята, тянули, правда, всё что ни попадя, но это не по причине патологической склонности, а из-за бедности. Мы с большим уважением относились к их старым офицерам. Это были те ещё порохом пропахшие вояки, которые с десяток лет тому назад дали по зубам зажравшимся американцам и заставили их убраться восвояси. Таким образом, «хунтот» в нашем случае было не оскорблением, а скорее синонимом нашего слова «плохиш» в снисходительной интерпретации. Отсюда же происходило и название весьма важного местного продукта — «хунтотовки», рисовой водки, малоградусной, чрезвычайно вонючей, но хорошо шибающей по мозгам.

Сейчас уже не вспомнить, кто предложил сплавать на островок Муй, вторую неделю притягивающий к себе наши заинтересованные взоры, но идея понравилась. Старпом дал добро. Быстро были надуты две автомобильные камеры, на них погружены акваланги и всё, что потяжелее, и вот экспедиция из шести человек, экипированная ластами и масками, собранными со всего экипажа, отправилась в дальнее плавание.

Путь до острова при попутном ветре занял минут тридцать. Сильно тормозили камеры с грузом, которые пришлось тащить за собой на буксире. Вот и остров. Высадившись на его ослепительно белый песок, истосковавшиеся по твёрдой земле члены экспедиции разбрелись по берегу.

Я и Васёк, командир моторной группы, второй человек нашей электромеханической боевой части (после богатыря-механика, разумеется) и мой закадычный друг, надели акваланги и решили, что пока остывает спирт, можно немного обследовать прибрежный шельф. Вооружившись бамбуковой палкой, я начал погружаться по откосу уходящей в глубину скалы. Вася последовал за мной.

Открывающаяся перед стеклом маски картина захватила дух и наполнила душу щенячьим восторгом: это же как в фильмах Кусто, которыми я засматривался в детстве. Но там всё было черно-белое, а здесь — какие цвета, какие краски! Кораллы, куда ни кинь взгляд — белые, розовые, красные. И рыбы: большие, величиной с ласту, и маленькие, как аквариумные, такие же перламутрово-разноцветные и необычные. Всё блестит, живёт, движется! А вода до того прозрачная и вдали такая синяя, что кажется, будто кто-то специально рассыпал вокруг острова несколько мешков ультрамарина.

Вся подводная часть скалы облеплена пятнистыми каури. Оторвав несколько роскошных экземпляров размером с ладонь, мы с Васей продолжаем путь. Метрах в двадцати от уходящей в песок каменной стены новая находка: в расщелине между рифов на гальке лежит прекрасно сохранившийся старинный якорь с обрывком цепи. Жалко, что забрать его никак не получится. Весит килограммов двести, да и куда девать? В люк не пройдёт, на корпусе закрепить командир не разрешит.

Из норы у подножия рифа скалит зубы полосатая мурена. Вася легкомысленно дразнит её концом ласты. Но после того как мурена отхватила кусок, причём на удивление ровно, он понял, что не следовало этого делать. Хорошо ещё, что не додумался руку засунуть в нору!

Плывём дальше. Глубина метров двадцать, под нами уже песок, какие-то холмики. Тыкаю палкой в один и от неожиданности чуть не захлебываюсь. Холмик снимается с места — и, переливаясь волнистой мантией, грациозно, не спеша, в метре от нас проплывает полутораметровый скат. Едва не касаясь меня, он делает круг и гигантской бабочкой в дрожащих лучах косо пробивающегося на глубину солнца растворяется в придонном мраке, оставляя нас в оцепенении.

Воздух на исходе, пора возвращаться на берег.

Тем временем наши товарищи не сидели без дела. Они наловили рыбы, причём сделали это совершенно оригинальным способом, переданным по наследству экипажем предыдущей лодки: метрах в десяти от берега высыпается специально припасённый пакет с пищевыми отходами, и в течение буквально нескольких секунд поверхность воды начинает закипать сверкающим живым серебром. Тут главное не зевать, а занять на импровизированном плавсредстве устойчивую позицию и за полторы-две минуты обыкновенным сачком наполнить рыбой все захваченные с собой ёмкости.

К нашему возвращению на берегу уже развели костёр, зарядили уху и — насколько это было возможно при температуре моря тридцать градусов — остудили спирт. Время пролетело незаметно. Выпив и закусив, понежившись на белом кварцевом песке, до одурения накупавшись, я стал собираться в обратный путь, рассчитывая за час налегке добраться до лодки и успеть на свою вахту. По прибытии на борт за пару банок тушёнки я должен был зафрахтовать хунтотовскую джонку из тех, что дежурят рядом, и отправить её на остров за основным составом экспедиции.

Надев ласты, я взял курс на субмарину, сверкающую антрацитовым глянцем бортов под лучами заходящего солнца где-то, как мне казалось с поверхности воды, у самого горизонта.

12

Между двумя безднами

Первую тревогу я почувствовал, когда через час усиленной работы ластами обнаружил, что проделал не более трети пути.

Течение! Как же я сразу не догадался!?

Взяв в створ береговые ориентиры — остатки старого, ещё от американцев, пирса и развалины каких-то строений, я заметил, что почти не двигаюсь с места, а если перестаю грести, меня тут же начинает относить, причём не в сторону берега, а прямиком в море.

Это открытие мне не очень понравилось. А если учесть, что с наступлением вечера начало стремительно темнеть, что я устал и чужими ластами уже основательно натёр ноги, то вскоре возникло и весьма обоснованное беспокойство. Совершенно некстати вспомнился потревоженный на глубине скат и зубастая мурена, с которой Вася неудачно пытался свести знакомство.

— Какая подо мной сейчас глубина? Метров двести-триста? А может быть, километр? — И как-то неуютно стало после того, как представил под собой толщу воды в пару трамвайных остановок. В голову полезли непрошеные мысли: — А есть ли здесь акулы? И что делать, если захотят напасть?

Где-то я читал, что акулу при нападении надо бить кулаком в глаз. Но что делать, если сейчас какая-нибудь зубастая тварь сидит прямо подо мной на дне, смотрит на мои трепыхания и облизывается в предвкушении неожиданного ужина? Короче, настроение, безоблачное в течение всего дня, этими мыслями было окончательно испорчено.

Ожидая нападения акул, я тем не менее успевал подумать и о всякой другой дряни. Например, о том, что у меня может случиться судорога, что я не смогу двинуть ногой и утону. Или о том, что я могу выбиться из сил, что моё сердце может не выдержать напряжения, отказать и — опять же — я утону. То, что до сих пор у меня ни разу не случалось судорог, хотя родился и вырос на море, что, бегая на физподготовке по десять километров, я до сих пор не знал, с какой стороны у меня находится сердце, — это сейчас в расчёт не принималось. Я стал прислушиваться к своему организму и уже начинал ощущать покалывания то в одной, то в другой ноге, то в правом, то в левом боку, а то и в обоих сразу.

— Надо успокоиться и взять себя в руки, — строго сказал я себе. Я, помнится, даже себя выругал, причём нехорошими словами. Это подействовало. Далее, следуя принципу, что даже в плохом всегда нужно стараться найти что-то хорошее, я начал усиленно думать, что же в этой ситуации можно найти положительного. Думал, думал, нещадно напрягая мозги, но на ум ничего не приходило. Наоборот, вспомнил, что уже безнадёжно опоздал на вахту и старпом меня за это в порошок сотрёт.

Между тем погас мгновенный закат, стремительно накатили сумерки, и не успел я опомниться, как стало совсем темно. Обессиленный, со стёртыми в кровь ногами, один среди враждебного моря, я упорно продолжал плыть вперёд. Выбиваясь из сил, я отдыхал, лёжа на спине, качаясь на волнах, и вновь обречённо продолжал путь во тьму.

А тем временем над головой вспыхнуло и застыло невероятное, сверкающее чудо. Казалось, что вселенная решила бесстыдно обнажиться передо мной, являя взору все свои доселе скрытые сокровенные тайны.

Открылась бездна, звезд полна

Звездам числа нет, бездне — дна…

Абсолютная прозрачность воздуха и кромешная темнота вокруг сделали звёздный купол каким-то нереальным. Некоторые звёзды представлялись такими близкими, что казалось — протяни руку и можно взять. Растворилась граница между морем и небом, казалось, что я сам плыву среди звёзд, проваливаюсь и несусь с бешеной скоростью в манящую, сверкающую глубину. При этом замирало сердце, ощущался неподдельный страх, возникало желание за что-нибудь зацепиться, чтобы предотвратить это сладостное падение.

Куда меня несёт? Где я? С наступлением темноты и с исчезновением в ней берегов я этого определить уже не мог. Оборвалась последняя связь с землёй, остановилось течение времени. Лёжа на спине и качаясь на волнах над одной бездной, я растворился в бесконечности другой. Страх прошёл, мне представилась вся моя ничтожность в этой непостижимой сверкающей глубине.

— Ну и что с того, что весь я такой хороший! — думалось мне. — Что я учился, прочитал много книг, что офицер флота, что меня ценят и уважают… Всё это было где-то там, далеко! А сейчас, здесь, в этой искрящейся чёрной пустыне, я уже никто! Сейчас приплывёт зубастое тупое чудовище без единой извилины в мозгу, и ничто не помешает ему перекусить меня пополам, такого всего положительного и важного… Никого, кроме меня самого, здесь совершенно не интересует, что живу я уже двадцать пять лет и что дальше жить хочу! Кого здесь может волновать тот факт, что я вообще существую, что у меня есть душа, мысли, чувства? Что меня где-то ждут, волнуются, любят… Я тут просто пища, насколько вкусная, не знаю, но свежая и, наверное, весьма калорийная…

Почти смирившийся с неизбежным, я качался мельчайшей пылинкой среди безбрежного моря, под куполом бездонной вселенной, среди бесчисленных миров и, возможно, там бы навсегда и остался, если бы не вспомнил, что моя гибель принесёт горе родным и массу проблем ни в чем не повинным людям. Командир и старпом однозначно будут жестоко наказаны, и на их карьере смело можно будет поставить крест. Я представил себе горе молодой жены, слёзы матери. Но самым неприятным в этой ситуации было то, что мой ещё не родившийся, но уже существующий во плоти ребенок может никогда не увидеть своего отца…

Нет! Со всем этим смириться я никак не мог! Воспитание не позволяло допустить, чтобы из-за моей оплошности пострадали совершенно невинные люди. Именно это — ответственность за близких людей, за порученное дело — впоследствии не раз помогало мне не опускать руки, вставать на ноги, выпутываться из, казалось, безвыходных ситуаций. И я решил бороться до конца!

Для начала необходимо было поднять боевой дух. Не имея возможности ничего изменить в ситуации, я постарался изменить своё отношение к ней. Я огляделся вокруг, и на этот раз окружающий мир предстал передо мной в совершенно ином свете.

— Так вот же оно — то хорошее, что можно найти в сложившейся ситуации! Один, среди моря, в кромешной темноте, под недоступным и таким близким небом! Когда бы я имел возможность раствориться в этом великолепии застывшей вечности?

И вдруг что-то произошло, словно камень упал в густую черноту бездонного искрящегося водоёма. От центра, расходясь, побежали концентрические волны, искривляя и приводя в дрожание небесную сферу. Я почувствовал на себе взгляд! Кто-то пристально глядел на меня. Блистающее небо над головой продолжало непостижимым образом кривиться и выгибаться. У меня перехватило дыхание, и я ощутил присутствие некой высшей силы. Была ли это вызванная переутомлением галлюцинация, или действительно перед моим взором возникло Божественное Видение, я не знаю, но чёрное небо явило мне расплывчатый туманный силуэт. Это был не тот иконный растиражированный образ — это был лик неведомого мне Вселенского Творца.

Я впал в странное оцепенение. Меня поглотило ощущение огромности и величия этой до сей поры неизвестной мне космической сущности, пронзило чувство полной растворенности в ней. Трудно сказать, сколько прошло времени, но когда я смог пошевелиться, то сразу почувствовал, что руки и ноги мои налились силой, от усталости и сомнений не осталось и следа. Я уже знал, что и как должен делать, и нисколько не сомневался в том, что спасусь.

Я снял и отправил на дно тяжеленые ласты, причинявшие при каждом движении невыносимую боль. Где-то далеко, у самого горизонта, мерцал тусклый огонёк нашей лодки, и во все стороны света, куда ни глянь, не было больше ни единого проблеска.

По-морскому, саженками, разгребая в стороны, я двинулся в заветном направлении. Я дал себе клятву не прекращать работать, пока не окажусь на борту лодки или на берегу. Потеряв счёт времени, я забыл про усталость. Моё тело всё искрилось блёстками планктона, а на воде за мной оставался, вспыхивая пятнами и угасая, таинственно переливающийся живой мерцающий след.

— Что сейчас на лодке? Был ли вечерний чай? Добрались назад остальные?

Всполохами возникали мысли, сменялись новыми, разматывалась вдаль светящаяся дорожка. Летело время, я непрестанно грёб. Огонёк не приближался…

Чтобы не думать, что творится подо мной, и не вспоминать виденное днём на глубине, я начал читать про себя самое длинное произведение, которое знал тогда наизусть, — «Евгения Онегина». Как хорошо, что некоторое время тому назад я для тренировки памяти заставил себя его выучить! Чем бы я сейчас занимался? Начав чтение, я совершенно отвлёкся от действительности. На смену глупым страхам и опасениям пришли живые картины и образы. Время летело незаметно…

Вдруг моя голова с деревянным стуком ткнулась во что-то твёрдое. Чёрный борт вьетнамской джонки!

Вспыхивает тусклый огонёк, недоумевающие и испуганные лица хунтотов вопросительно и с опаской смотрят на меня. Люди мирно спали в своём утлом жилище на волнах, надеясь ближе к утру незаметно подойти к подводной лодке, отвинтить какую-нибудь гайку или отрезать кусок капронового конца, а тут невесть откуда взявшийся русский чуть не пробил своей пустой головой борт и, ни слова не говоря, не спросив разрешения, лезет из воды к ним на судно!

Выбравшись, я постарался принять максимально независимый вид, дескать, в том, что в это не совсем подходящее для марафонских заплывов время я оказался посреди моря, ничего удивительного нет. Проплывал мимо, завернул в гости — с кем не бывает. С величайшим трудом обретя равновесие, я встал в полный рост и осмотрелся. Это была типичная азиатская джонка метров семи длиной, узкая, с высоко вздёрнутым носом, с небольшой деревянной рубкой на корме и навесом из парусины посередине. Меня поразило, что находящиеся на ней люди тут и жили. Под шелестящим балдахинчиком из пальмовых листьев, в картонной коробке из-под бананов, спал грудной ребёнок. Рядом на полу, среди сетей и вороха тряпок, мирно посапывали ещё несколько детей постарше. Тут же на палубе находились какие-то приспособления для приготовления пищи, ящик с посудой и что-то из продовольствия.

К счастью, не пришлось долго объяснять, куда мне надо попасть. Уже через минуту, запустив смешной, неизвестной конструкции дизелёк, причём подвесной, глава семейства в ожидании заслуженного вознаграждения вёз меня в нужном направлении.

По прибытии я щедро отблагодарил своих спасителей: две канистры драгоценной солярки заняли место в неглубоком трюме судёнышка. В дополнение к этому я набил вещмешок сгущёнками и тушёнками, детям дал по плитке шоколада, а главе семейства — моему спасителю — от избытка чувств… свой телефонный номер во Владивостоке.

И вот я дома, в таком близком, тесном и уже родном уюте своего отсека, куда, честно говоря, уже почти и не надеялся попасть. Как оказалось, в море я провёл почти пять часов, все члены нашей экспедиции давно вернулись на проходящей мимо острова джонке и страшно удивились, узнав, что меня ещё нет. К моменту моего возвращения решался вопрос, чтобы с рассветом сниматься с якоря и искать меня по квадратам, но я нашёлся сам, чему все были несказанно рады. Старпом тоже был рад, но, будучи очень строгим, заявил, что за опоздание на вахту я всё равно буду примерно наказан.

— Никого не волнует, — поучал он, — что с тобой произошло. Есть две вещи, которые ты должен умереть, но сделать: вовремя быть на подъёме флага и вовремя заступить на вахту!

13

Можно ли потеряться на подводной лодке

Прошла неделя, и это моё небольшое приключение постепенно стало забываться. Я старался не думать о том, что могло произойти, не наткнись я случайно на судёнышко моих спасителей. Конечно, меня бы искали. Утром задействовали бы все способные плавать средства, а может быть, подняли и самолёт. Но что толку? За ночь я мог оказаться так далеко в открытом море, что всё это уже не имело бы смысла. В заступничество высших сил, будучи комсомольцем и идейным атеистом, я тогда не особенно верил. Видение, промелькнувшее в моём воспалённом мозгу, я безжалостно списал на усталость. Но всё равно что-то после этого случая осталось в душе недосказанное, что-то смутило её и заставило встрепенуться. Воистину блаженны минуты, когда коснется души неведомая сущность!

Вернувшись на базу, мы крепко-накрепко привязались к пирсу в надежде на то, что какое-то время нам наконец-то дадут отдохнуть на берегу. После швартовки экипаж строем, с личными вещами, весело галдя, отбыл на берег в казарму. На борту остался дежурный по кораблю (в наказание от старпома за опоздание на вахту им оказался я) и, как обычно, восемь матросов-вахтенных. И это моё первое на новом месте дежурство не обошлось без приключения.

Началось с того, что я три часа не мог найти одного из своих верхних вахтенных, то есть того бездельника, который должен с автоматом на пузе стоять у трапа, кричать «стой, кто идёт» и никого посторонних не пускать на борт. Это только в анекдоте можно быть абсолютно уверенным, что никто и никуда не денется с подводной лодки. Но вот всё как в анекдоте: подводная лодка, матросы, но семь на месте, а одного нет.

Три часа безуспешных поисков. Лично проверены все закоулки на борту, на карачках обследованы все трюма, аккумуляторные ямы и даже цистерны. Только и осталось, что поискать в кастрюлях да чайниках на камбузе. В том, что Кульков не уходил с пирса, я был абсолютно уверен, так как после отбытия экипажа всё время там находился и никого бы мимо себя не пропустил.

Неужели утонул? Едва в моей голове промелькнула такая мысль, как я тут же почувствовал себя неважно: мой матрос с автоматом и тяжеленым подсумком, в котором шестьдесят патронов (которые, кстати, ещё и числятся на мне!), поскользнулся, упал за борт и лежит сейчас, бедняга, на дне. Я уже вижу тянущиеся ко мне руки его обезумевшей матери: «Не уберёг… Не доглядел!». Сорванные погоны, наручники, суд, тюрьма… И только я собрался было тоже пойти утопиться, как прибежали двое бойцов, отправленных на поиски:

— Нашли? Где? — задохнулся я от волнения.

— В пирсе! Спит!

Как — спит? Не могу поверить. Там же температура как в доменной печи! Пирс же весь железный и за день раскалился на солнце чуть ли не докрасна! Да в нём не то что спать — на него смотреть страшно!

Но, как показало дальнейшее разбирательство, Кульков и в самом деле был внутри огнедышащего плавпирса и действительно там спал. И это вам ещё один пример несгибаемого духа, неслыханной выносливости и богатырского здоровья советских моряков.

Несмотря на допрос с пристрастием, для меня так и осталось великой тайной, где же Кулькову удалось раздобыть выпивку за то крайне небольшое время, что прошло с момента швартовки. Невероятно, но уже через десять минут после заступления на вахту наш герой вместе с бутылкой вонючей хунтотовки оказался в раскалённом чреве пирса, вылил себе в глотку всё её содержимое и тут же, абсолютно счастливый, упал на гниющие в ржавой грязи старые матрацы.

В таком неприглядном виде нами и было обнаружено его уже дымящееся туловище. Кульков, сваленный с ног зелёным змием в двух метрах от своего боевого поста, беспечно спал здоровым сном младенца. Что снилось ему, когда, жмурясь в свете направленного в лицо фонаря, он трогательно сопел и сладко причмокивал?

В том, что Кульков алкаш и скотина, я имел возможность убедиться несколько раньше. Сплавил мне это чудо минёр с соседней лодки, мой однокашник, за что я его потом не раз от души «благодарил». Как обычно, перед выходом на боевую службу лодку начинают снаряжать, как говорится, «с миру по нитке». Помимо всего прочего начинается усиленная доукомплектация экипажа личным составом и, как всегда в таких случаях, всяким сбродом. Оно и понятно: какой же командир добровольно отдаст нормальных матросов, а спихнуть по случаю каких-нибудь уродов — это всегда пожалуйста. Так и мы пару месяцев назад вышли в море с наполовину чужим экипажем, который, как кота в мешке, сами не выбирали.

Как-то во время ежедневного проворачивания оружия и технических средств у меня возникла необходимость промыть кое-какое своё электрооборудование. А чем на флоте обычно оно промывается? Правильно, — тонким слоем спирта. Это когда, замахнув стакан, надо усиленно дышать на обрабатываемую поверхность и тщательно растирать достигающие её пары. Но в те далёкие времена подобного рода высший пилотаж в уходе за вверенной материальной частью я ещё не освоил и был искренне уверен, что весь спирт, выдаваемый для технических нужд, именно на эти нужды и тратится. И никуда больше, упаси Бог! Поэтому, когда в один прекрасный день я появился в торпедном отсеке с полной кружкой спирта, Кульков, учуявший его дразнящий аромат из другого конца помещения, понял, что сейчас произойдёт непоправимое — целая кружка драгоценнейшей жидкости у дурака-лейтенанта будет использована не по назначению и пропадёт самым бездарным образом.

Я тогда ещё не знал о феноменальных способностях Кулькова пить всё, что горит, поэтому, недолго думая, согласился на искреннее предложение помочь. Прибор, который следовало обслужить, находился в узкой щели между лежащими на стеллаже торпедами и ребристым, в кабелях и трубопроводах, левым бортом отсека. Добраться до него оказалось не так-то просто. Это было возможно только через верх, выполнив ряд акробатических упражнений — свесившись вниз головой и приняв одну из мудрёных поз йоги. Именно это мы и попытались изобразить. Кульков вызвался на дело сам. Я не возражал. Сидя на торпеде, придерживая его за ноги, я передал вниз марлевый тампон и кружку спирта. Немного там повозившись, Кульков резко дёрнулся, хрюкнул и затих.

— Не шибануло ли бойца током! — мелькнула в голове страшная мысль.

Но тревога оказалась ложной. Когда я вытащил Кулькова на поверхность, он оказался в полном порядке — источал на весь отсек неповторимый аромат ректификата, икал и смотрел на меня мутным неузнавающим взглядом. За те несколько секунд, что я держал его за ноги, он, болтаясь вниз головой, умудрился заглотить двести граммов тёплого 96-процентного неразведённого спирта! А после извлечения наверх безапелляционно заявил:

— А теперь делайте со мной что хотите! — смачно икнул и решительно добавил: — Мне всё похеру!

И вот сейчас, глядя на спящего богатырским сном Кулькова, обнимающего пустую бутылку, я задавал себе извечный российский вопрос «что делать?», как правильно отреагировать на такое вопиющее, надо сказать, нарушение воинской дисциплины? Оставить без последствий нельзя: скотская натура человека, а Кулькова — в особенности, требует обязательного возмездия за совершённое деяние, иначе — бардак и анархия. Кулькову же, как известно, «всё похеру». Отправив в казарму посыльного с запиской, я предоставил решать проблему «преступления и наказания» вышестоящему начальству.

Пока на берегу принимались судьбоносные для Кулькова решения, он в сумеречном состоянии был извлечён из раскалённого чрева пирса, потом для остужения сброшен в море, выловлен и от греха подальше заперт в гальюне центрального поста, который при стоянке ПЛ в базе вполне мог сойти за карцер.

Разобравшись с делами и немного притомившись, я принял единственное правильное решение в ситуации, когда обстановка не ясна, — лечь спать. Устроившись в каюте, вытянув ноги, я наконец-то позволил себе немного расслабиться.

И вот — почти тишина, только монотонный гул работающих приборов. Это невероятно, что рядом со мной никого нет! За последние три месяца я впервые остался один. Никто над ухом не говорит, не хлопают двери, на соседних полках и за переборкой не храпят и не возятся. Никто не мельтешит перед глазами, не лезет с дурацкими вопросами. Я один! Чтобы понять всю прелесть этого состояния, надо безвылазно просидеть в железной бочке, переполненной людьми, хотя бы месяц.

С этими мыслями под шорох вентилятора, гоняющего по каюте горячий воздух, почти счастливый, я заснул, убаюканный его монотонным гулом.

И снится мне сон. Я — курсант первого курса, отпущен в увольнение. Выхожу из ворот училища. Радостное ощущение беспечности и свободы переполняет всё моё существо. Впереди целый день, и он весь в моём распоряжении! Иду по скверу к остановке автобуса, отдавая честь встречным офицерам и старшекурсникам. Где-то в мозгах, в самой отдалённой извилине, шевелится беспокойная мысль: «А почему я на первом курсе? Я ведь уже был на пятом, уже защищал диплом и получал кортик… Я же офицер — почему опять первый курс?»

Отвлёкшись, я потерял бдительность и не козырнул какому-то встречному офицеру. Тот остановился и неожиданно стал кричать:

— Взять его! Он уже на первом курсе, а честь отдавать так и не научился!

Кто это? Что-то знакомое в облике и интонациях… Да это же Бивень!!!

— Почему самовольно оставили вахту? — ревёт он на всю улицу. — Почему Вы покинули корабль? Патруль! Взять его и запереть в гальюне центрального поста!

Кто-то пытается схватить меня за руки, я вырываюсь и бегу. Сзади слышится голос Баранова, моего командира роты в училище:

— Да он вообще антисоветчик, у него в тетради по истории КПСС вместо конспектов переписаны блатные стихи Высоцкого! Его надо срочно высечь… и из комсомола исключить!

— У него бардак на лодке, вся вахта пьяная, а он здесь разгуливает! — сквозь топот ног за спиной вторит ему Бивень.

— А меня утопить хотел, столкнул с пирса, потом в гальюне закрыл и не выпускает! — кому-то жалуется, всхлипывая, Кульков.

— И политзанятия он проводит формально, а политработников дармоедами называет! — подпевает откуда-то взявшийся замполит.

Топот и крики становятся громче. Меня пытаются схватить, я вырываюсь, бью кулаком, куда-то попадаю… и просыпаюсь.

14

Преступление и наказание

Потирая ладонью ушибленный лоб, в каюте стоит озадаченный таким приёмом матрос-вахтенный центрального поста и, с опаской глядя на меня, докладывает:

— Товарищ лейтенант, там, на пирсе, старпом! Приказал построить вахту!

— Старпом? Здесь? Уже? — пытаюсь я сообразить спросонья и наконец, въехав в обстановку, решительно распоряжаюсь:

— Звони учебную тревогу, «пожар на пирсе», потом бегом по отсекам! Чтобы через минуту вся вахта стояла наверху с инструментами и огнетушителями!

Пока подвахтенные в отсеках продирают глаза и, громыхая пожарным скарбом, карабкаются по трапу наверх, у меня есть немного времени познакомить читателя с новым героем. Звали старпома не совсем обычно — Сергей Гариевич, бойцы за глаза называли — Змей Горыныч или просто Змей. Надо сказать, что офицер и начальник Змей Горыныч был хороший — грамотный, требовательный и, что немаловажно, справедливый. Собачья должность, конечно, наложила некоторый отпечаток на его характер, но грехом самодурства не страдал. Сколько раз приходилось мне терпеть от него по службе — но чувства обиды не возникало никогда. Человек он также был неплохой. Любил пошутить и был, в общем-то, незлобив. Матросы и офицеры старпома уважали, командир ценил и пытался продвинуть по службе: неоднократно делал представление на звание, ходатайствовал о назначении на должность командира строящейся лодки, но всё безрезультатно. Старпому нашему вот уже второй год как задерживали очередное воинское звание. А всё потому, что не складывались у него отношения с начальством. Ну не везло Горынычу, хоть ты тресни! То в ресторане, защищая честь мундира, ввяжется в драку с гражданскими, попадет в комендатуру, там пошлёт по известному адресу коменданта и загремит суток на десять на гауптвахту. ТоЧВСа (члена военного совета флота), вице-адмирала, случайно долбо@бом назовёт. То просто совершенно ненароком на тренировках КБР[13] комбригу на ногу наступит. Да и бурная личная жизнь создавала подчас определенные проблемы.

Как и всякий нормальный человек, старпом имел кое-какие пристрастия. Из двух основных его вредных привычек — водка и женщины — последняя доставляла наибольшие неприятности. Хоть и было их, привычек этих, не так уж и много, не больше чем у других, но не везло старпому в этом деле. Обладая всеми вторичными половыми признаками мужчины — машиной, квартирой и приличной зарплатой, старпом постоянно попадал в расставленные сети. Будучи совестливым человеком и по-рыцарски галантным мужчиной, он имел несколько старомодные представления о взаимоотношениях со слабым полом. Одного того факта, что женщина доверила ему самое дорогое, что у неё есть, было достаточным для того, чтобы считать себя обязанным на ней жениться.

Таким образом, будучи ещё курсантом, Горыныч умудрился прослушать марш Мендельсона в официальной обстановке не менее трёх раз! На пятом курсе хотел было ещё, но командир роты запретил. В настоящее время в дополнение к тому, что было в училище, он имел ещё двух бывших жен, платил алименты на троих детей и, похоже, останавливаться не собирался. Ходили слухи, что врач-стоматолог с ПМТО, у которой старпом как-то имел неосторожность полечить зубы, уже заказала с оказией из Владивостока свадебное платье и несколько ящиков шампанского.

Но вот я уже карабкаюсь наверх.

Старпом на пирсе, стоит, переминаясь с ноги на ногу. Вид, как всегда, бравый, улыбка ироничная.

— Товарищ капитан-лейтенант, за время моего дежурства происшествий не случилось, — докладываю я по форме, — за исключением: напился матрос Кульков, заперт мною в гальюне до вытрезвления. Полчаса назад проверял, дышит!

— Ну что ж, пойдём доставать гада! — зловеще ухмыляется старпом и, не дожидаясь, когда, гремя огнетушителями и путаясь в пожарных шлангах, на пирс выбежит вахта, лезет по трапу вниз.

И вот третий отсек, железная дверь импровизированной камеры. За дверью — тишина и неистребимый запах хунтотовки. Наш герой, ещё не протрезвевший, но от предчувствия, что его «сейчас будут бить и, возможно, ногами», уже деятельно раскаявшийся, сидит на толчке в мокрой после купания робе и смотрит мутными преданными глазами прямо в душу.

Нависнув горой над готовым втиснуться в унитаз Кульковым, старпом минут на десять разразился речью. Смысл её сводился к тому, что достали дебилы и дегенераты, алкаши и наркоманы, которым приходится доверять оружие и целый боевой корабль с ядерным, между прочим, оружием на борту. А он, тварь конченная, Кульков, — первейший из них, и в назидание остальным дебилам, дегенератам, алкашам и наркоманам сейчас, как фашист под Сталинградом, будет безжалостно уничтожен, а именно — расстрелян на торце пирса. После чего, оставив озадаченного Кулькова переваривать захлестнувший его поток информации, старпом хлопнул дверью и, примостившись за столом кают-компании тут же неподалёку, застрекотал на печатной машинке, сочиняя по данному случаю специальный приказ.

Вот он:

ПРИКАЗ № 98

командира в/ч №…. п. Камрань

(по личному составу)

04 марта 19… года.

4 марта сего года матрос Кульков И. Л. в составе дежурно-вахтенной службы подводной лодки заступил на смену вооружённым верхним вахтенным. Из доклада дежурного по ПЛ следует, что приблизительно в 19:30 матрос Кульков с оружием самовольно оставил пост. Силами вахты был организован его поиск. Через три часа матрос Кульков был обнаружен во внутреннем помещении плавучего пирса пьяным. В результате произведённого разбирательства было установлено, что по приходу ПЛ в базу в 18:30 Кульков путём обмена комплекта рабочего платья, отобранного им у молодого пополнения, приобрёл у местного населения бутылку водки. После заступления на вахту в 19:00 привёл себя в нетрезвое состояние, после чего с оружием в руках оставил пост и, навалив на всё, лёг спать в трюме плавпирса.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Пользуясь особыми полномочиями, даваемыми вышестоящим командованием командирам частей, выполняющих задания Правительства по несению Боевой Службы, за самовольное оставление с оружием в руках поста и за преступную халатность при выполнении своих служебных обязанностей матроса Кулькова — расстрелять.

2. Приказ привести в исполнение немедленно на торце пирса.

3. Помощнику командира в/ч…. снять матроса Кулькова со всех видов довольствия, организовать доставку тела по месту назначения.

4. Израсходованные боеприпасы списать с лицевого счёта в установленном порядке.

Командир в/ч….

Капитан 2 ранга Камбузов В. М.

В процессе создания данного документа старпом нарочито громко, чтобы слышал Кульков, несколько раз справлялся, достаточно ли у нас патронов к ПМ «для этой сволочи».

— А то в прошлый раз, представляешь, — с негодованием сокрушался он, — на одного урода всю обойму ухлопал, а он, скотина, оказался живучий, пока перезаряжал, куда-то смылся…

Затем с трогательной заботой и участием поинтересовался у Кулькова, куда потом девать его «вонючее туловище»: утопить здесь же у пирса с болванкой в ногах или где-нибудь закопать. После чего поручил мне чистить пистолет, а сам убыл в казарму утвердить приказ у командира и за доктором («При расстреле, — сказал он, — положено»).

Из-за двери слышались судорожные всхлипывания Кулькова. Изобразив на лице максимальную степень участия, я, как мог, старался его успокоить. Командир, мол, приказ может ещё и не подписать, старпом если сейчас опрокинет стакан-другой, то может и промахнуться, пистолет дать осечку, порох в патронах отсыреть… и т. д. и т. п. Кульков слушал мои увещевания, но почему-то совсем не успокаивался.

— Да и вообще, — сжалился я, — хватит сопли здесь размазывать! Вот тебе бумага и карандаш, пока старпом ходит, пиши на помилование!

Как утопающий цепляется за соломинку, так и Кульков схватился за протянутый ему лист, после чего затих, примостившись возле унитаза, и на его шершавой крышке огрызком карандаша начал кропать какие-то каракули. Минут через десять на свет божий родился следующий документ (оригинальный стиль и орфография тщательно сохранены):

«Камандиру падводной лодки от Кулькова.

Товарищ камандир я Кульков я севодня (зачёркнуто) меня старпом приказал (зачёркнуто) приговорил. Я спал дежурный меня в воду. Прашу помиловать больше ни буду. Чесно клинусь водку не пить. Прашу прастить или в тюрьму.

Спасибо, Кульков».

Когда в сопровождении доктора вернулся старпом, данный исторический документ уже покоился у меня в нагрудном кармане. Кульков в ожидании своей участи сидел на толчке за дверью гальюна и то всхлипывал, то в голос противно выл. Он полностью поверил в реальность происходящего, и в этом раздавленном, трясущемся существе уже невозможно было узнать наглого, заносчивого «годка».

Скоро Кульков был извлечён из своего убежища, выведен наверх и поставлен спиной к воде на торец пирса. Здесь с суровой серьезностью, смакуя каждое слово, старпом начал зачитывать приказ. Протрезвевший Кульков стоял на краю и трясущимися руками зачем-то безуспешно пытался застегнуть на мокрой робе пуговицу.

— Ну что ж, к делу! — возвестил старпом, окончив чтение, и взял у меня пистолет.

— Доктор, намажь ему лоб зелёнкой. Да побольше пятно сделай, побольше…

Насвистывая под нос вариации на тему похоронного марша, Горыныч начал демонстративно, не спеша снаряжать патронами магазин, потом вогнал его в рукоятку ПМа, снял предохранитель, передёрнул затвор. И тут по сценарию наступила моя очередь.

— Товарищ капитан-лейтенант! Подождите! Тут Кульков прошение о помиловании написал. Не хочет, чтобы его расстреливали. Вот документ, прочитайте!

— Не хочет, говоришь, чтобы расстреливали? Надо же! — искренне удивился старпом. — Что ж ты молчал? Ну-ка… что тут за каракули? — и с серьёзным видом, скрывая предательскую улыбку, вслух зачитал документ, в муках рождённый Кульковым.

— Ну, это же совершенно меняет дело! — просиял старпом так, как будто ему только что сообщили о назначении командиром на новую строящуюся лодку. — Человек обещает встать на путь исправления. Водку — пишет — не буду, в тюрьму хочу. Хотя туда ему, в общем-то, и дорога… Ну ладно, проявим снисхождение, если присутствующие, конечно, не против.

Присутствующие, включая Кулькова, были не против. Доктор, правда, немного разбухтелся:

— А какого чёрта тогда я среди ночи сюда тащился, мальчика, что ли, нашли? Да и зелёнки вон уже сколько на него извёл! Давайте шлёпнем побыстрее, да и спать пойдём!

Пока я пытался разубедить нашего кровожадного доктора, доказывая ему, что любая тварь, даже такая, как Кульков, достойна снисхождения, старпом принял решение:

— Матрос Кульков! — гаркнул он так, что загудело железо под ногами.

— Я! — еле слышно пропищал тот.

— Так вот, Кульков, — сбавил тон старпом, — принимая во внимание твоё искреннее раскаяние… Ты же искренне раскаялся? Или опять врёшь, скотина? — зловеще сверкнул глазами старпом, поигрывая пистолетом.

— Искренне! Искренне! — завизжал Кульков.

— Тогда другое дело, — глубокомысленно изрёк Горыныч, отдавая мне пистолет. — На, минёр, убери от греха подальше, а то вдруг передумаю.

— Что ж делать с тобой, Кульков, — ума не приложу…

Кульков привстал на цыпочках, слегка подавшись вперёд, ловил каждое слово. Всем своим видом он изображал деятельное раскаяние.

— Расстрелять — не хочешь… Может, повесить? Вон и доктор головой кивает. Его же из-за тебя среди ночи с постели подняли. Тебе не стыдно, Кульков?

— Минёр! — обернулся старпом ко мне. — У тебя верёвка-то найдётся? Метров пять, думаю, хватит, — прикинул он, бросив взгляд на крюк ТПУ[14], торчащий на лобовине рубки.

— Что скажешь, Кульков? Хватит?

Кульков глянул на крюк, кивнул, но глаза его наполнились слезами.

— Ну ладно, ладно, не распускай слюни, больно не будет, гарантирую…

— Сергей Гариевич, — вновь принялся я исполнять за адвоката. — Может, немного помягче наказать? Кульков сказал, что жить хочет…

— Хочет??? — снова искренне удивился старпом. — А что же он тогда водку пьёт и воинскую дисциплину нарушает? Нам такие воины не нужны!

— Он сказал, что больше не будет… — не унимался я (моя доброта и человеколюбие порой не имеют границ!).

— Точно не будешь, Кульков? Ну ладно… — сжалился старпом, заметив, что тот находится уже в предобморочном состоянии и чего доброго сам невзначай окочурится.

— Пять суток ареста на гарнизонной гауптвахте! И не благодари. Не слышу ответа! Кульков, мать твою!

— Есть пять суток ареста! — хрипло прошептал Кульков, не веря своим ушам и, гремя костями, рухнул на пирс.

15

Кульков, Штирлиц и беспредел на Красной площади

Кульков не умер. Сто пятьдесят миллионов раз я потом об этом пожалел. Посредством пары подзатыльников и флакона аммиака в нос он был немедленно реанимирован, после чего в сопровождении старпома и доктора убыл в казарму готовиться к завтрашнему перебазированию на местную гауптвахту, в просторечии — на кичу.

Время было уже далеко за полночь. В надежде, что хоть сейчас удастся немного поспать, я спустился вниз. Обессиленный от свалившихся треволнений, добрёл до каюты, упал на нижнюю полку и попытался расслабиться. Сделать это было проблематично, так как сие жесткое ложе имело в длину чуть больше полутора метров, поэтому в классическом положении «на спине» голова среднестатистического лежащего с его 170–180 см плотно упиралась в одну стенку, согнутые в коленях ноги — в другую, и над всем этим нависала лежанка второго яруса. Но даже скрюченный в такой позе молодой и растущий организм требовал здорового сна, который на него незамедлительно и обрушился, едва только голова упёрлась в прохладное железо переборки.

И опять снится мне сон: Москва, Красная площадь… Я стою в почётном карауле у входа в мавзолей. На этот раз в мозгу, даже в самой отдалённом его закоулке не возникает никакого сомнения в реальности происходящего. И то, что я стою на посту № 1 в своей видавшей виды синей робе, в чёрной промасленной пилотке, в шлёпанцах на босу ногу и с обшарпанным автоматом на груди, не вызывает у меня никакого недоумения.

Слева по брусчатке мостовой струится знаменитая очередь. Все люди в ней облачены в водолазное снаряжение: акваланги за спиной, резиновые маски на головах. Шлёпая ластами, они медленно продвигаются вперёд, смешно переваливаясь с боку на бок, как пингвины. Группами проходят мимо меня в мавзолей и там становятся на борт бассейна. Затем их тщательно пересчитывает уборщица тётя Мотя, ангельского вида бабулька с мегафоном в одной руке и шваброй в другой, крестит и старушечьим надтреснутым голосом кричит в громкоговоритель:

— Все вниз, срочное погружение! Задраить верхний рубочный люк! Погружаться на глубину сорок метров!

— Есть! — дружно кричат водолазы, опускают на глаза маски и плашмя валятся вниз. Слышатся смачные шлепки о бетонное дно, звон разбитого стекла и лязг железа. В бассейне нет воды! Но следующая партия уже становится на парапет, баба Мотя пересчитывает счастливчиков, опять кричит в мегафон, и действие повторяется.

— Нырять учатся! — доходит до меня. — Было же у нас на физподготовке в училище «сухое плавание», когда перед посещением бассейна все ложатся на пузо и, независимо от того, умеют плавать или нет, под руководством инструктора два часа корячатся на полу спортзала, отрабатывая плавательные движения. Вот, видимо, и водолазам тоже устроили тренировки по нырянию, — совершенно успокаиваюсь я.

По Красной площади бродят странные люди. У всех на рукавах красные повязки с надписью «Патруль». Они ходят, опасливо озираясь по сторонам, отдают честь и проверяют друг у друга документы. Вот под ручку прогуливается влюблённая парочка. У парня в руке открытый «Строевой устав Вооружённых Сил СССР». Пригнувшись к розовому ушку возлюбленной, он с обожанием смотрит на неё и упоённо читает свои любимые статьи. Девушка благодарно внимает и время от времени просит повторить особо понравившиеся строки.

Вдруг мой взгляд привлекает подозрительная фигура. Что-то в ней меня настораживает. Нетвёрдыми шагами по Красной площади движется нетрезвый матрос в бушлате, в брюках клёш и абсолютно мокрый. Словно заправский морской волк, он сжимает в зубах ленточки помятой бескозырки с надписью «Аврора» и, как ребёнок, везущий на верёвочке игрушечный грузовичок, тащит за собой скачущий по брусчатке мостовой легендарный пулемёт «Максим». Иногда он останавливается, достаёт из кармана бушлата бутылку водки, прикладывается, делает глоток, морщится, занюхивает рукавом и идёт дальше.

— Да это же Кульков! — узнаю я знакомый силуэт. — Но его же забрал старпом… Как он здесь оказался?

Тем временем Кульков подходит к Лобному месту и начинает на него карабкаться. Матерясь и натужно пыхтя, он тащит за собой громыхающий по ступенькам тяжеленный пулемёт. Расположившись на историческом памятнике, Кульков громоздит на парапете тупорылый «Максим», ставит рядом бутылку водки, гранёный стакан и откуда-то взявшуюся красную трибуну с гербом СССР. Потом достаёт из кармана мятую бумажку, тупо глядит на неё, разглаживает, переворачивает вверх ногами и, навалившись на трибуну, пьяным, заплетающимся языком, начинает читать:

— Приказ номер один! По офицерскому составу. О награждении участников Бородинской битвы 26 августа 1812 года!

Отхлебнув из бутылки, прокашлявшись и прочистив горло, Кульков продолжает:

— За отличные показатели в боевой и политической подготовке, активное участие в художественной самодеятельности подразделения… ПРИКАЗЫВАЮ: наградить лейтенанта Крутских Юрия Николаевича, а также фельдмаршала Кутузова Михаила Илларионовича, поручика Ржевского Дениса Давыдовича, товарища Бормана Мартина Гансовича и штандартенфюрера Штирлица Максим Максимыча… медалью «Молодой гвардеец пятилетки», почётным дипломом ВДНХ СССР, нагрудным знаком «Воин-спортсмен» первой степени и личным именным оружием — по пулемёту системы «Максим» образца 1910 года каждому. После чего… всех расстрелять на торце пирса… Приговор привести в исполнение немедленно… не отходя от кассы!

Окончив чтение, Кульков шумно высморкался в оглашённый приказ, сложил его вчетверо и бережно положил в нагрудный карман. Затем ещё плеснул в стакан водки, залпом выпил, икнул и радостно возвестил на всю площадь:

— Всем приговорённым к награждению собраться у кремлёвской стены и ждать дальнейших распоряжений! Прошу побыстрее, товарищи. Пулемётчик Ганс привёз новые диски! Вход на дискотеку свободный…

Перед мавзолеем и у трибун начинается какое-то движение. Вот мои любимые актёры Тихонов и Табаков остановились неподалёку и в экстазе трясут друг другу руки:

— Поздравляю, Штирлиц, с высокой наградой, поздравляю, дружище, — гнусавит Табаков голосом кота Матроскина, — вот видишь, Родина тебя не забыла… Высокая честь! Какая награда! Какой подарок! И в исполнение привести — здесь, у Кремлёвской стены, в самом центре России! Какая честь! Поздравляю! Заслужил, дружище, заслужил!

Тихонов скромно улыбается и чешет за ухом белого Бима чёрное ухо, прислонившего пятнистую голову к его ноге и радостно молотящего хвостом, как пропеллером.

— Ну что ж, пойду, пожалуй, — говорит Тихонов, — а то вдруг без меня начнут, неудобно как-то… Ганс вот диски, говорят, привёз… новые. Человек старался… Да, ещё… попрошу Вас, группенфюрер, передать привет всем нашим. Пастора Шлага найдите в горах и закопайте, то есть… похороните… с почестями, а бедняге Айсману — мои самые дикие извинения. Ну всё, пошел… Не поминайте лихом!

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — ехидно улыбаясь, выныривает из толпы Броневой-Мюллер…

На лобном месте вновь наблюдается какая-то активность. Вот Кульков, опорожнив одним глотком из бутылки остатки, приставил её как подзорную трубу и, прищурив один глаз, исследует Красную площадь. Вот он навёл свою оптику на меня и остановился. Вот он что-то говорит пулемётчику Гансу, указывая на меня пальцем, тот утвердительно кивает. Вот, недобро поглядывая, Кульков снаряжает лентой свой «Максим». Пулемётчик Ганс, напротив, пребывает в прекрасном расположении духа, подмигивает мне, делает рукой «но пасаран» и мило улыбается. На его пулемёте новый диск уже установлен, он равномерно крутится вокруг своей оси, и, словно с заезженной пластинки, сквозь шум жарящейся картошки, до меня доносится разбитная мелодия немецкой народной песенки «Ауффидерзейн майне кляйне, ауффидерзейн…».

И вот я с ужасом замечаю, что оба ствола направлены на меня и их чёрные зрачки смотрят прямо в живот. У меня на груди уже сверкают какие-то побрякушки (когда успели прицепить?), а из нагрудного кармана торчит картонка с надписью: «Почётный диплом».

Тут я понимаю, что награждение уже состоялось и сейчас произойдёт непоправимое… Я вскидываю автомат и, не целясь, начинаю стрелять. От грохота закладывает уши, дым застилает глаза, автомат в руках дёргается, как живой. У моих ног растёт звенящая горка стреляных гильз. Откуда-то доносятся истерические восклицания Кулькова:

— Спасите! Помогите! Не расстреливайте меня! Объявите лучше выговор с занесением в грудную клетку!

Когда над Красной площадью рассеялся пороховой дым, среди убитых и раненых Кулькова не оказалось…

С криком «Ты что, душегуб, наделал?!» ко мне подбегает уборщица тётя Мотя и с размаху бьёт шваброй по голове!

16

Страшный сон Василия Алибабаевича

Я в каюте. Сижу в замешательстве на койке. Потираю саднящий затылок. Пытаюсь сообразить, что же произошло: то ли действительно шваброй по голове получил, то ли, резко подскочив, треснулся о верхнюю полку? Перед глазами ещё стоит Кульков со своим идиотским приказом, Штирлиц… пулемёт «Максим»… водолазы… Бред какой-то!

Понемногу начинаю приходить в себя.

— Приснится же такая чушь! Кульков, сволочь, и тут покоя не даёт! — бормочу спросонья, смахивая ладонью со лба выступившие капли пота. В каюте душно. Открываю, сдвигая вбок, входную дверь, включаю на полную мощность вентилятор и опять укладываюсь под упругую струю горячего воздуха. Но едва я кое-как устроился на жёстком ложе в позе парализованного эмбриона, как за бортом что-то громыхнуло.

Оглушительный металлический удар сотряс корпус подводной лодки, словно какой-то монстр врезал кувалдой в борт. От толчка, пробежавшего по железу, моя голова, прислонённая к переборке, отскочила от неё, как мячик.

— Что за чертовщина, этого ещё не хватало! — обречённо, уже ничему не удивляясь, простонал я, обхватывая обеими руками колоколом гудящую голову. — Опять Кульков что-то натворил! — мелькает первая пришедшая мысль.

Через секунду — ещё один звонкий удар бичом резанул по корпусу.

— Что это? В нас кто-то врезался? Сдетонировала торпеда в аппарате? Нас подорвали? — суматошно, наскакивая друг на друга, проносятся в голове нелепые мысли. Но тут же мозг начинает работать рационально:

— Но кому мы нужны? Если у меня звенит в ушах, значит, я жив, значит, ничего страшного не произошло… Надо срочно осмотреть отсеки и действовать по обстановке!

Спотыкаясь, я выскакиваю из каюты. Бегу по узкому коридору и вываливаюсь в центральный пост. Слава богу, тут всё цело! Вахтенный не на шутку испуган. Заикаясь и мыча, он пытается воспроизвести какую-то фразу, но, запутавшись в самом начале, оставляет безуспешные попытки довести её до конца. С немым вопросом в глазах «что делать?» он ждёт от меня как от спасителя человечества грамотных и уверенных действий. Ну что ж, вот настала и моя очередь спасать мир от ядерной катастрофы, не одному же Шварценеггеру отдуваться. Но три часа ночи! Дали бы хоть до утра поспать!

Щёлкая тумблерами «Каштана», начинаю собирать доклады из отсеков. Отовсюду идут успокаивающе однообразные ответы: «первый отсек осмотрен, замечаний нет», «второй…», «пятый…». Доходит очередь до седьмого — тишина!!! Седьмой молчит! Где-то в глубине организма вновь просыпается неприятный холодок. Значит, взрыв произошёл в седьмом! Надо выбраться наверх и посмотреть, может быть, там вся корма разворочена!

Далее всё как учили. Объявляю аварийную тревогу. По лодке разносится трезвон колоколов громкого боя, надсадно хрипит ревун. Даю по трансляции команду загерметизировать все отсеки и с нехорошим предчувствием карабкаюсь из центрального поста наверх. К моему удивлению, корма на месте! Видимых повреждений корпуса нет!

Блестит, мерцая, отражаясь на чёрной ряби воды, кормовой якорный огонь. На противоположной стороне бухты в голубоватой подсветке луны таинственно серебрятся массивные горы. На их фоне, у подножья, клонятся лохматыми макушками к воде роскошные пальмы. Я стою на мостике, и ветер доносит густой неповторимый аромат тропической ночи. Где-то у корня пирса, возле КПП, маячит одинокий силуэт верхнего вахтенного. Подзываю его и спрашиваю про взрыв. Тот глядит непонимающе и уверяет, что ничего не слышал. Он клянётся, что всё было тихо и спокойно, как на кладбище.

От сердца немного отлегло. Чтобы ни случилось, но хоть не утонем у пирса! Да и человечеству вроде уже ничего не угрожает: торпеды с ядерным боеприпасом находятся в первом отсеке, а он, слава богу, цел и невредим. Ну что ж, надо ползти вниз и вскрывать седьмой.

А что может ждать там? Воображение рисует страшные картины: искорёженное железо, размазанные по переборкам тела… За что это мне, Господи?!!

Взяв для страховки помощника, со всеми предосторожностями подхожу к двери в злополучный седьмой отсек. Трогаю железо переборки. Холодное! Это радует — значит, пожара нет. Осторожно кручу маховик заслонки межотсечной вентиляции — шипения воздуха нет, давление в норме! Ну что ж, можно открывать дверь. Единственная опасность, которая может нам ещё угрожать, — вода в отсеке, поэтому дверь начинаем открывать медленно, буквально по миллиметру прокручивая запорное кольцо кремальеры. Течи нет, вода не сочится. Ещё немного — и круглая металлическая броняшка распахивается.

И что же? В отсеке по-домашнему спокойно и темно. Где-то в глубине раздаётся задорный храп вахтенного.

— Ах, мать твою! Да что же мне с этими оболтусами делать???

Безжалостно разбуженный вахтенный стоит передо мной щурясь от света. Этот негодяй с такой простой и благозвучной фамилией Исраилмагилов уже имел счастье быть упомянутым в нашем повествовании. Внешне он был точной копией очаровательнейшего Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи», и, как нетрудно догадаться, именно так все в экипаже его и называли. Он был не против такого обращения и так как ни разу в жизни не смотрел знаменитый фильм (!), то никак не мог понять, чем же имя Василий Алибабаевич лучше его собственного — Насралло Хабибуллаевич, но с готовностью на него отзывался, и в итоге половина экипажа была абсолютно уверена, что именно так его и зовут.

И вот, щурясь от вспыхнувшего света, честно глядя мне в глаза, этот самый Василий Алибабаевич, этот «редиска и нехороший человек» Богом и комсомольским билетом клянётся, что всё время был на посту, ни секунды не спал, читал свою любимую книжку — РБЖПЛ-82[15]. И так сильно ей увлёкся, что абсолютно ничего не слышал вокруг. В подтверждение он достаёт из-под подушки красный томик и начинает суетно его листать.

Можно порадоваться за матроса, который хранит под подушкой такую книгу, и эта наивная ложь меня совершенно обезоруживает. На то, чтобы всерьёз разозлиться, уже не остаётся сил. Да и сам этот Василий Алибабаевич — настолько безобидное существо, что рука не поднимается сколько-нибудь серьёзно его наказать. Но не отреагировать нельзя — такова уж нелёгкая судьба командира, и таких хитрецов надо бить их же оружием, чтобы потом «включать дурака» неповадно было.

— РБЖ на досуге почитать любишь, находчивый ты наш? — говорю я покровительственно, почти ласково. — Ну что ж, похвально, дело нужное, изучай дальше!

Василий Алибабаевич смотрит настороженно, внимает, не совсем пока ещё улавливая направление моей мысли.

— Учи лучше наизусть, авось пригодится. Вот придёт с проверкой какой-нибудь адмирал, а ты ему раз… и, как по писаному, всё и расскажешь. У адмирала глаз выпадет, глядишь, так и звание внеочередное тебе даст, паёк усиленный или отпуск на Родину. В отпуск хочешь? — матрос смотрит с опаской, слушает с подчёркнутым вниманием и на всякий случай утвердительно кивает.

— Я, Василий Алибабаевич, дурному не научу, ты же знаешь, — продолжаю по-отечески проникновенно. — Ты пойми, РБЖ — книга, кровью написанная, и знать её должен каждый уважающий себя подводник. Так ведь? — Василий Алибабаевич вновь старательно кивает, всем своим видом показывая, насколько сильно он разделяет мои взгляды. Но глаза его тревожно бегают.

— Поэтому учи! Учи, дорогой, и, пока не выучишь, на берег ни шагу! Будешь сидеть здесь, пока жопа у тебя не отвалится.

Тут интеллигентное лицо Василия Алибабаевича, не ожидавшего такого поворота, вытягивается, глаза округляются, и в них явственно читается испуг.

— Учить наизусть! Сдавать будешь лично мне. Завтра утром проверю. Вопросы есть? Приступать можешь немедленно. Успехов в учёбе!

Оставив Василия Алибабаевича, я вернулся в центральный пост. Немного успокоился, но причина взрыва так и не ясна. Голова идёт кругом. Что произошло? Надо бы разобраться, хорошенько подумать, но контуженая, усталая голова плохо соображает.

В очередной раз проверены отсеки, осмотрены трюмы, выгородки, аккумуляторные ямы. Всё на месте, цело и невредимо, везде чисто и сухо. Прямо полтергейст какой-то! Я чувствую, что начинаю потихоньку сходить с ума. Лодка чуть не развалилась на части, у меня в голове перебултыхались все мозги, но ни верхний вахтенный, ни Василий Алибабаевич в седьмом ничего не слышали! Погружённый в раздумья, разрываемый тысячами «почему?», пробираюсь к себе в каюту. Спать больше не хочется.

17

Воспоминания и размышления

Монотонно шелестит лопастями трудяга-вентилятор, обдувая усталую голову липким горячим воздухом. На протяжении последних полутора месяцев он ни на секунду не останавливался. Более того, в таком режиме он проработал все двести двадцать пять суток нашей боевой службы и только по её окончании, за неделю до отхода, я его выдернул из розетки, протёр от пыли и, каюсь, двинул хунтотам по бартеру за ящик ихней вонючей хунтотовки.

Я абсолютно уверен, что мой вентилятор, это чудо советской техники, и сегодня, много лет спустя, продолжает исправно служить своим новым хозяевам, день и ночь неутомимо перемешивая липкую духоту их бедной хижины где-то на окраине Сайгона. Возможно даже, что меня там всё ещё помнят, благодарят, искренне желают всех земных благ и каждый новый день начинают с молитвы о моём здоровье. Ещё бы — такой вечный двигатель им подогнал!

К сожалению, всего этого ну никак не могу пожелать им я! Даже наоборот. Как-то очень хочется иногда, чтобы тот мой вентилятор однажды взорвался у них, и не меньше, чем водородной бомбой. Чтобы он разнёс на куски тот вонючий сарай, где была произведена дьявольская смесь, и тех подлых хунтотов, которые, клянясь Богом, партийным билетом и седой бородой Хо Ши Мина, всучили её мне под видом высококачественной рисовой водки. В итоге получился форменный конфуз, граничащий с катастрофой.

То ли это была тщательно спланированная акция ЦРУ, направленная на вывод из строя офицерской части экипажа самой боевой подводной лодки Советского Тихоокеанского флота, то ли гнусные происки замполита, решившего таким способом раз и навсегда отбить у офицеров охоту к коллективным пьянкам. И хотя ещё царь Пётр говорил, что на флоте пьют не ради пьянства, а ради сплочения коллектива, этот враг нерушимых флотских традиций при каждом удобном случае старался напакостить тому самому коллективу. Что бы это ни было, но следующий день после «отходной» и всю последующую неделю офицерский состав корабля в полном составе провёл в очереди у единственного надводного гальюна, где, как в почётном карауле, через каждые пять минут сменяли друг друга на вахте. Этой участи избежал только замполит, который благоразумно не участвовал в мероприятии, что настойчиво наводит на мысль о справедливости именно второго предположения. Оставался непонятным один момент: когда он успел засыпать в водку пурген, если он, конечно, не договорился заранее с хунтотами или вообще не работал всё это время на ЦРУ! И ещё. Страшно подумать, насколько бы усугубилась ситуация и что вообще могло произойти, догадайся кто примешать к пургену ещё и снотворное!

Ну ладно, это было потом, а пока шелестит лопастями мой боевой вентилятор, где-то в метре от меня за фанерной переборкой надсадно гудит-надрывается наш супер-кондиционер. Супер — это ни в коем случае не о его каких-нибудь сверхвозможностях, а только о размере, и ничего более. То, что он работает, особой роли не играет, на атмосфере внутри прочного корпуса это никак не отражается. Как бы старательно он ни гудел, температура в отсеках ниже 35 градусов не опускается. Этому чуду советской техники «свернули мозги» ещё на переходе морем, когда во время очередного ремонта благополучно выпустили почти весь фреон, а здесь, в Камрани, это, оказывается, большой дефицит.

Душно! Я прошёл несколько шагов по коридору до кают-компании и со всего маху плюхнулся (да простит меня командир) в командирское кресло. Развернув на себя и направив в лицо грибок на трубопроводе корабельной вентиляции, я вновь погрузился в свои нелёгкие размышления.

Помещение кают-компании, как, впрочем, и все остальные не менее замечательные помещения на подводной лодке, явно не соответствовало своему громкому названию. При слове «кают-компания» у романтичного читателя тут же в воображении возникает картина, навеянная фильмами и литературой на морскую тематику: просторный зал с белоснежными занавесками на иллюминаторах, огромный изящно сервированный стол, бильярд в углу или вообще рояль. На подводной лодке, как вы понимаете, всё немного иначе. Рояля у нас не было: правительство не обеспечило — пожадничало, наверно; не было и бильярда по той же, вероятно, причине. Зато был стол, и на том спасибо. Одновременно разместиться за этим убогим сооружением, даже прижав к рёбрам локти и старательно выдохнув, могли не более восьми человек. Но, как мы помним, в экстренных случаях на нём можно было примоститься поспать или даже вырезать кому-нибудь аппендикс в походных условиях.

Бессмысленным взглядом скольжу по корешкам книг на полке через стол и машинально читаю названия: «Корабельный Устав ВМФ СССР», «Учебник электрика дизельной подводной лодки», «Партийно-политическая работа в воинских подразделениях», «Детская энциклопедия» том пятый, «Юмористический репертуар для самодеятельных коллективов и народных театров». Беру последнюю, начинаю читать. Через минуту становится ясно — чушь такая, что даже Петросяну с таким репертуаром было бы стыдно выступать.

— А вот что-то новенькое! — оживляюсь я и беру увесистый «Иллюстрированный справочник полевого хирурга».

Интересно! Надо посмотреть, чем это нас тут доктор для самообразования решил побаловать!

Открыв альбом на первой попавшейся странице и сфокусировав взгляд на глянцевом рисунке, я в ужасе отпрянул. Передо мной на цветной фотографии в натуральную величину зияла какая-то невероятная рана головы. Из-под съехавшей на бок раздробленной теменной кости выпирала и вываливалась наружу сероватая с розовыми прожилками студенистая субстанция. Мозги! Фу-ты гадость какая!

Полистав альбом ещё пару минут и всласть налюбовавшись разваленными черепами, вскрытыми животами и оторванными конечностями, я сделал однозначный вывод: как всё-таки хорошо, что я минёр, а не доктор. Лучше уж с нерадивыми бойцами нянчиться, гайки своими руками крутить да на вахтах ночами не спать, чем такое безобразие ремонтировать.

Перед этим, каюсь, я частенько завидовал нашему корабельному эскулапу: служба — не бей лежачего, ни тебе вахт, ни подчинённого личного состава, обязанности какие-то несерьёзные и расплывчатые. В море вообще делать нечего, знай себе с боку на бок вовремя переворачивайся, чтобы пролежней не было. Вспомнились анекдоты о корабельной медицине:

Приходит больной к врачу:

— Доктор, голова болит. И живот.

Док разламывает таблетку на две части:

— Вот тебе от головы, а это от живота.

Или такой:

— Что со мной доктор?

— Не знаю дорогой, обратись к врачу.

18

Доктор Сёма

Справедливости ради должен заметить, что конкретно наш доктор не являлся таким профаном, отчаянным лежебокой или бездельником. Очень даже наоборот. Звали его Ломакин Семён Петрович, бойцы за глаза именовали Лом, а офицеры уважительно — Сёма Ломов. Он, конечно, мог бы сутками спать и ничего не делать, но энергичная натура требовала действий.

Видом он был, скажем, не очень: маленький, щуплый, голова непропорционально большая, волосы вечно взъерошены, как у первоклассника на перемене. Но характер имел крутой и решительный, а волю железную: бойцы при одном лишь упоминании о Сёме начинили трепетать, некоторые мочились в штаны, и вообще — боялись больше, чем даже старпома. Даже сам командир лишний раз Сёму не дёргал. Доктор умудрился поставить на место и его! Случилось это буквально в первую же неделю по поступлении Сёмы к нам на корабль.

Лодка готовилась к длительному плаванию, суета стояла несусветная, а тут доктор собирает всех моряков из БЧ-5 с намерением вести их в госпиталь на медосмотр! Механик в панике — работы невпроворот, каждый матрос на счету! Старпом от такой резвости молодого Склифосовского был в шоке и сначала даже как материться забыл. Но скоро вспомнил и отменил, конечно, всё. Сёма суёт ему в нос «План подготовки корабля к длительному плаванию по медслужбе», собственноручно подписанный командиром, согласно которому именно сегодня с 8 до 13 часов у матросов БЧ-5 медосмотр и флюорография. Старпом непреклонен. Предлагает засунуть план в одно известное место и вообще не путаться под ногами, не мешать людям делом заниматься. Другому доктору этого бы вполне хватило, чтобы поставить где надо отметку «вып.» и успокоиться. Но не Ломову! Природная патологическая ответственность за любое дело требовала от него проведения всех намеченных мероприятий не формально, а фактически. Направившись к командиру, Сёма предъявил и ему вышеупомянутый план. Командир, конечно, не в столь грубой форме, как старпом, но тоже настоятельно порекомендовал лейтенанту угомониться. На что Сёма заявил, что его докторский план не менее значим для боеготовности корабля, чем штурманский, механический или, скажем, минёрский. А с момента утверждения его командиром корабля приобретает силу закона, и он, доктор Ломов, обязан его беспрекословно выполнять. Если же в этом ему кто-нибудь будет препятствовать, то он пойдёт к комбригу, а если надо — и до командующего флотом доберётся, но выполнит всё что положено, до последнего пункта.

От такой наглости молодого офицера командир сначала опешил, но потом сообразил, что лейтенант прав. Что сам же на днях эти планы подписывал, а написанное пером, как известно, не вырубишь топором. В итоге, несмотря на истерики механика и других офицеров корабля, у которых доктор согласно «плану» (часто в самый неподходящий момент) изымал матросов, медосмотр и санация личного состава произведены были качественно и в срок. Благодаря принципиальности доктора за время плавания никто из моряков не то чтобы заболеть, даже чихнуть ни разу не посмел.

В отличие от других корабельных докторов Ломов никогда не сидел без дела. Он совершенно безвозмездно, то есть исключительно ради самообразования, изучал кораблевождение, устройство лодки, правила связи, радиотехническое вооружение и всякие науки, которыми нас, будущих командиров, пичкали насильно и сверх меры. Причём штурманские дела Сёма освоил так, что его, бывало, командир брал на сдачу зачёта по КБР (корабельный боевой расчет) вместо штурмана. Дизели, корабельные системы и всю механическую часть доктор знал не хуже механика. Он на пузе излазил все трюма вдоль и поперёк и частенько прикрывал меха, когда лодка стояла на ремонте в заводе. Устройство торпедных аппаратов и всё минёрское дело доктор знал уже лучше меня и на очередных стрельбах постоянно донимал просьбами дать ему «бабахнуть».

Помимо этого у Сёмы были недюжинный педагогический талант, острый язык, и моряков он драл классически:

— Ну а ты, глист в обмороке, кому тут разлегся? — обращался он к зазевавшемуся бойцу, который по тревоге решил пришхериться и отлежаться незамеченным за станциями управления ГГЭД. — А ну, спирохета бледная, подпрыгнул и быстро по местам разбежался! — с интонацией, не терпящей возражений, командовал Ломов. Сам боец хоть и считал себя авторитетным годком, имеющим право по службе уже особо не напрягаться, но он был худ, бледен и белобрыс, поэтому, не дожидаясь дальнейших уничижительных для своего авторитета эпитетов, срывался с места и бежал куда подальше.

Короче, Сёма наш был не просто доктор, а старпом дубль два, строгий и самый что ни есть злое@ущий. Как только он появился на подводной лодке, бойцы сразу же перестали болеть. Кроме вовремя и качественно проведённой санации он знал ещё одно универсальное средство от всех болезней — клизму, причем объём единовременно используемой в ней жидкости меньше ведра не признавал. Клизма у Сёмы всегда была заряжена и готова к немедленному применению. Двух первых последовательно обратившихся к нему моряков, можно сказать, пронесло в прямом и переносном смысле. А вот третьему и, как оказалось, последнему пациенту повезло, мягко говоря, не очень. Им оказался Вова Рожкин, мой торпедист, лентяй и пройдоха, из тех обалдуев, которых перед отходом нам сплавили из других экипажей за ненадобностью. Как-то накануне строевого смотра Рожкин имел глупость обратиться к доктору с такой приблизительно жалобой:

— Тащ литинант, у меня тут эта… слабость вроде, голова болит, и чё-то ничего делать не хочется…

Ну, что тут можно сказать? Жалоба как жалоба, вполне банальная. И хотя у нас каждый второй моряк больной на голову, а делать ничего не хочет вообще каждый первый, но помогать надо всем, клятву Гиппократа никто не отменял. Поэтому Сёма отнёсся к жалобе пациента со всей ответственностью.

Опрокинув полстакана спирта и звучно подышав на руки, тщательно их, таким образом, продезинфицировав, Сёма приступил к делу. Последующие пять минут он старательно обследовал пациента: заглянул ему в рот, несколько раз с интересом выслушал протяжное «А-а-а-а», измерил артериальное давление, температуру, пульс, поковырялся в голове на предмет паразитов и даже постучал молоточком, как это водится, по коленкам. В довершение подробно расспросил, не было ли в семье лиц, злостно страдающих энурезом, не случался ли с кем-нибудь из близких родственников ящур, и, изобразив нешуточную озабоченность, принял единственно верное решение:

— Сюда лечь, штаны снять! А ну быстро давай задницу, нечего тут глаза пучить! Латентно-сегментарная апперцепция, осложнённая диарейно-диксурсоидной поликалией! Это тебе не шуточки! Молодец, что сразу пришёл, завтра бы уже поздно было! Да быстрее ты, пошевеливайся, холера дохлая!

Клизма очутилась в нужном месте так быстро, что пациент не успел пикнуть и даже сказать «ой!». Не успел он опомниться, как оказался заправленным под завязку, да так, что даже в горле забулькало. Таким образом, помощь была оказана вовремя, прямо-таки молниеносно. Спасибо доктору и его универсальному методу излечения случаев махрового шлангизма.

19

Вова Рожкин и замполит

Когда Рожкин осторожно, чтобы не расплескать своё богатое внутреннее содержимое, слез с койки, он понял, что влип. Нет, вы не подумайте, что с ним сразу же произошло что-то нехорошее. Просто после процедуры наконец-то включились мозги, и резко пришло понимание, что дело его дрянь. Когда лодка стоит у пирса (а именно так и было), на борту закрыты все гальюны. По нужде приходится бегать либо на торец пирса, либо — в особых случаях — в пятиочковый туалет типа «сортир», метрах в трёхстах на берегу. Еще какое-то время Рожкин мог, хоть и с трудом, контролировать ситуацию, но времени оставалось всё меньше и меньше. Потому, не теряя зря драгоценных секунд, он, даже не поблагодарив доктора, стартанул из отсека. Да так резко стартанул, что оставил на полу каблук от ботинка. Доктор повертел его и положил в тумбочку, авось в хозяйстве когда пригодится.

Вполне возможно, что Рожкина бы и пронесло, как его более удачливых предшественников. Возможно, он успел бы донести себя и всё своё дерьмо туда, где им было самое место находиться. Но, как мы уже знаем, день этот оказался для Рожкина не совсем удачным.

Выскочив в центральный пост, он чуть не убил дверью замполита. Тот стоял возле входа в отсек и вот уже битый час доставал штурмана каким-то очередным своим бредом. Когда зама со всего маху огрела железная дверь, штурман, шепча слова благодарности тому, кто это сделал, поспешил незаметно скрыться, а замполит, быстро повернувшись, тут же, на свою беду, узрел новую жертву. Почему «на свою беду» — станет ясно позднее.

— А вот и Рожкин собственной персоной к нам пожаловали! — радостно воскликнул зам, потирая ушибленное место и расплываясь в сладчайшей улыбке. — А боевой листок Вы, уважаемый, написали? Я, кажется, ещё на прошлой неделе задание давал! Вы что, комсомольские поручения игнорируете? — продолжал зам, устраивая поудобнее свой зад на вертящейся табуретке, с явным настроем на продолжительную беседу. — Я слушаю Вас, Рожкин! Что скажете?

Рожкин стоит, пучит глаза, с ноги на ногу переминается, сказать ничего не может и уж чуть было не взлетает. А зам оседлал конька, разошёлся и знай своё гнёт:

— Нет, Вы скажите мне, Рожкин! Для Вас что, заместитель командира корабля по политической части — пустое место? Вам наплевать, какие итоги покажет ваше подразделение в социалистическом соревновании? А может быть, Вам…

И тут Рожкин не выдерживает. Ни слова не говоря, он поворачивается к заму спиной, в два прыжка достигает трапа и судорожно начинает карабкаться наверх. От такой наглости замполит несколько опешил, растерялся, но ненадолго. С криком «Рожкин, стоять! Я Вас ещё не отпускал!» он тут же решительно кинулся вслед за беглецом в шахту рубочного люка.

И это было его роковой ошибкой.

Очутившись на вертикальном трапе и даже успев сделать несколько поступательных движений, зам вдруг остановился. Сверху раздался характерный звук, на голову что-то закапало, затем тоненько полилось, и вокруг явственно запахло туалетом. Ничего не понимая, зам поднял голову и… Лучше бы он этого не делал!

— Аа-а-а… Рож-ж-жкин!!! Мать твою!!! Су-ука!!! — только и успел взвизгнуть зам, слетая вниз с трапа. Звучно шмякнувшись на пайолы, он суетливо отполз из-под шахты люка в сторону, матерясь и истерично причитая.

— Какого чёрта? Ублюдок!!! Тварь!!! Да я тебя… Да ты мне!.. — разорялся зам, истекая на палубу зловонной жижей, безуспешно пытаясь разлепить глаза. Надо сказать, что на моей памяти это был первый случай, когда зам решил обратиться к подчинённому не вычурно-официально на «Вы», а по-свойски, на «ты».

Что было дальше? Да сплошное расстройство, если честно! Негодяй Рожкин, таким образом оконфузившись, куда-то моментально исчез. Его пахучие следы растеклись по полу в ограждении рубки и на палубе, суетливой строчкой миновали пирс, затем по кратчайшему пути пересекли плац и безнадёжно потерялись в зарослях ближайшего кустарника.

Замполит, безбожно матерясь (чего с ним также сроду не бывало) и проклиная всё на свете, побрёл к себе в каюту, сослепу натыкаясь на переборки. В каюте он, кряхтя и разражаясь то и дело неудержимыми потоками брани, переоделся, кое-как обтёрся, вылил на голову флакон «Шипра» и, благоухая непостижимой смесью ароматов, с набитой сумкой через плечо убыл в неизвестном направлении.

Доктор, предвидя возможные в скором времени осложнения со сходом на берег, также вовремя улизнул. Может, этим бы всё и закончилось. Вахта быстро бы всё замыла, затёрла, спрыснула одеколоном, и круг пострадавших ограничился бы непосредственными участниками происшествия. Возможно, так бы оно и было, но тут на корабль совершенно не вовремя прибыл командир, и изначально узкий круг пострадавших весьма ощутимо расширился — до размеров всего экипажа.

Трагизм ситуации усугублял тот факт, что никто на лодке так и не знал, что же произошло. Трое основных действующих лиц: доктор, Рожкин и замполит, как мы помним, скоропостижно покинули корабль, не удосужившись (по понятным причинам) никому ничего объяснить. Вахтенный центрального поста, наблюдавший инцидент со стороны, в ответ на вопросы дежурного по кораблю «откуда говном прёт?» и «что произошло?» нёс какую-то околесицу. Поэтому когда дежурному доложили сверху, что на пирсе появился командир и движется в направлении лодки, тот, стоя в глубокой задумчивости посреди загаженного отсека, мягко говоря, несколько растерялся.

Командир же, едва очутившись в узком лабиринте ограждения рубки, тут же унюхал специфический аромат и даже кое-куда вляпался. Подоспевший дежурный (слава богу, им в этот день был не я), волнуясь и запинаясь, попытался изобразить доклад по всей форме, но вышло у него приблизительно следующее:

— Происшествий, товарищ командир, никаких нет, личный состав занимается боевой подготовкой по плану мероприятий. А запах?.. Так это… я ещё сам понять пока не могу… Похоже, какая-то тварь насрала в боевой рубке…

Ой, не хотел бы я быть на месте дежурного в этот момент! Да и на месте командира, честно говоря, не очень. Он, бедняга, после такого доклада на несколько минут потерял дар речи. Так и стояли они молча, пялясь друг на друга: выпучивший глаза командир и часто моргающий дежурный.

— Я что-то, бл…, не совсем понял… — обретя наконец возможность выражать свои мысли, плотоядно глянув на дежурного, медленно заговорил командир.

— Я только на полчаса оставил лодку — и что я вижу? Её уже всю засрали? Так, что ли? — Затем, подойдя к шахте люка, брезгливо глянул вниз и с интонацией, не предвещающей ничего хорошего, язвительно поинтересовался: — А там на моё кресло случайно ещё никакая сволочь кучу не навалила?!! — И выйдя наконец из оцепенения, грянул во всё горло:

— Дежурный!!! Развороти твою задницу! Ну что ты вылупился на меня бестолковыми глазами? Что у тебя на корабле происходит? Чем это ты здесь вообще занимаешься?! — Дежурный, красный, как переходящее почётное знамя, с каплями пота на наморщенном гармошкой лбу, разводил руками и безуспешно пытался что-то промолвить.

— Ну что ты тут встал, как столб обоссанный? Я тебя спрашиваю?! И не хер тут делать удивлённых движений руками! Большой сбор объявляй! Всех вниз! Большую приборку, живо! Где старпом? Нет??? На базе??? Помощник? Помощника ко мне! Тоже нет??? А-аааа!!! Всех на борт! Запрещаю сход… всех драть… всё драить… — неистовствовал командир.

Большая приборка с кратковременными перерывами продолжалась ровно неделю. Всё это время экипаж в полном составе жил на борту, не было лишь главных действующих лиц: Рожкина и замполита. Первый от грандиозного позора подался в бега, а второй, по слухам, усиленно занимался его поисками в окрестных лесах.

Через неделю на трапе и в центральном посту наконец-то перестало вонять. Всё было тщательно отмыто и продезинфицировано. Большую приборку решено было закончить. Во всех внутренних помещениях пахло дешёвой парикмахерской: неотвязный парфюмерный дух густо заполнял все отсеки. На бюро вахтенного, в штурманской рубке и во всех закоулках центрального поста стояли открытые флакончики народного одеколона «Сирень».

20

Ароматерапия и ностальгия

С тех самых пор запах сирени у меня стойко ассоциируется с подводной лодкой. Лишь только по весне в палисадниках распускаются эти нежные цветы, как на меня тут же наваливаются воспоминания боевой молодости. Где бы ни находился, стоит только закрыть глаза — и я уже вижу ряды красных маховиков на колонках аварийного продувания в центральном посту, жёлтые коробки батарейных автоматов, сплетения электрических кабелей и трубопроводов ВВД над головой. Вновь маячат перед глазами багровые звёзды на крышках торпедных аппаратов и, конечно же, возникает в памяти тот вертикальный трап в шахте боевой рубки, где щедрой рукой нашего химона[16] этого одеколона вылито было литров пятьдесят, не меньше.

Несколькими годами позже, когда вооружённые силы уже агонизировали и благополучно разваливались, когда бравые адмиралы, растащив и распродав остатки флота, строили себе в центре Владивостока террасами спускающиеся к морю коттеджи, большинство кораблей и подводных лодок было выведено из боевого состава. Они либо стояли в отстое в ожидании продажи китайцам на металлолом, либо проржавевшими тушами валялись на многочисленных кладбищах брошенных кораблей.

Проезжая мимо одной из таких бухт в окрестностях Владивостока, где на отмели догнивало несколько полузатопленных субмарин, я по известным мне признакам среди других подобных узнал её — нашу. Жалкой железной рыбиной беспомощно лежала она на прибрежных камнях, выброшенная из моря каким-то безжалостным великаном. На некогда гладком угольно-чёрном, а ныне облезлом и ржавом корпусе в грязных потёках топлива, в струпьях отвалившейся краски зияли многочисленные раны. Словно вновь предстали перед глазами те шокирующе-откровенные фотографии из докторского учебника для фронтовых хирургов. Из резаных отверстий в борту (охотники за металлоломом поработали) вскрытыми внутренностями торчали красноватые рёбра шпангоутов, артерии трубопроводов, бурыми оголёнными органами лоснились округлые бока воздушных баллонов высокого давления.

Влекомый необъяснимой смесью ностальгических чувств, я добрался до этих жалких останков и с трепетом ступил на знакомую ржавую и облупленную палубу. Осторожно, держа в одной руке фонарь, спустился по вертикальному трапу. Густая тьма обступила меня со всех сторон. Лишь где-то высоко над головой, в горловине рубочного люка, качался ослепительный диск далёкого неба.

И представьте себе! Здесь, среди затхлого букета тяжёлых испарений, в спёртом воздухе замкнутого пространства, безошибочно распознавался лёгкий аромат всё той же сирени! Это через столько-то лет!

Острый луч бесстрастно вырывал из мрака знакомые очертания центрального поста, из чулана памяти тонко повеяло чем-то забытым, до боли знакомым и близким. С новой силой нахлынули воспоминания.

— А ведь прошло-то всего ничего: лет десять, и вот уже всё, конец, — печальным откровением промелькнула в голове мысль. — И ничего не осталось от того былого величия, от грозного красавца-корабля, когда-то живого и дышащего, — лишь груда мёртвого железа…

Глядя на это запустение, постороннему человеку трудно было бы поверить, что когда-то здесь кипела жизнь. Резко звучали слова команд, круглосуточно горел свет, привычно, как-то уютно и совсем по-домашнему гудели механизмы. И обитали люди… Это был наш дом!

И тут, как током пронзённый, я почувствовал: подводная лодка, даже такая жалкая и брошенная, — это не груда ржавого железа, это душа — моя и тех, кто когда-то сросся с ней, был её маленьким винтиком и неотъемлемой составной частью! От нахлынувших ли чувств, от поднятой ли пыли у меня назойливо засвербело в носу.

Пригибаясь, чтобы не удариться головой о сорванные с подволоков, болтающиеся на остатках креплений приборы, осторожно ступая по хрустящему битому стеклу, я прошёл во второй отсек. По обеим сторонам узкого коридора зияли чёрные провалы взломанных рубок и кают. Вокруг царили хаос и запустение. Вездесущие мародёры уже успели поснимать всё, что можно вынести и продать. Массивная деревянная дверь на роликах, ведущая в кают-компанию, была сорвана с направляющих и валялась в коридоре на полу, закрывая лаз в затопленную аккумуляторную яму. Дрожащий луч выхватывал из мрака скошенный к борту пробковый подволок и остатки того многофункционального стола под ним, на котором мне когда-то удавалось так сладко поспать. Слёзы предательски подступили к глазам (значит, то была не пыль), и мне пришлось-таки несколько раз хлюпнуть носом.

На полу лежали рассыпанные стопки отсыревших бумаг. Я нагнулся. В расплывчатом пятне фонаря прыгали машинописные буквы, складывающиеся в знакомые названия: «должностные инструкции», «планы мероприятий», «акты списания», «приказы»…

А вот и что-то до боли знакомое!

Я поднял влажный пожелтевший листок. Вновь повеяло чем-то безвозвратно ушедшим и далёким: я — ещё молодой лейтенант, Вьетнам, порт Камрань, и ещё жива наша подлодка. Этот созданный мной тогда документ я приведу полностью, так как с ним связана одна довольно занимательная история.

«УТВЕРЖДАЮ»

КОМАНДИР ВЧ …

КАП. 2 РАНГА_______КАМБУЗОВ В. М.

10 ИЮЛЯ 19…г. п. Камрань.

АКТ

списания боеприпасов.

Корабельная комиссия в составе: председатель комиссии: старший помощник командира ПЛ капитан-лейтенант Стрюков С. Г., члены комиссии: командир БЧ-1 капитан-лейтенант Яшкин М. Б., командир БЧ-5 капитан-лейтенант Генерал В. А., командир электронавигационной группы лейтенант Ильинский А. С., на основании устного приказа командира корабля произвела проверку по факту утопления верхним вахтенным, матросом Ряхиным В.П., боеприпасов и установила:

7 июля сего года матрос Ряхин В. П. при заступлении на вахту вооружённым верхним вахтенным во время проверки наличия патронов в подсумке нечаянно его наклонил, в результате чего за борт выпали два находящихся там магазина с 60 (шестьюдесятью) патронами калибра 5,45 мм. На основании произведённого административного расследования, опроса свидетелей, лиц ДВС, а также ввиду невозможности подъёма утопленных боеприпасов комиссия постановила: списать с лицевого счёта В/Ч … следующее имущество:

1. 60 (шестьдесят) патронов калибра 5,45 мм.

2. 2 (два) магазина к автомату АКС-74 У.

ОСНОВАНИЕ: материалы административного расследования.

Председатель комиссии: кап. л-т Стрюков С. Г.

Члены комиссии: кап. л-т Яшкин М. Б.

кап. л-т Генерал В. А.

л-т Ильинский А. С.

Возможно, история происхождения данного документа будет представлять для потомков определённый интерес, поэтому рискну и её включить в своё правдивое повествование, тем самым несколько нарушив строгую хронологическую последовательность описываемых событий.

К моменту утопления вышеупомянутых боеприпасов мы во Вьетнаме пробыли уже месяца три-четыре, давно освоились, почернели от солнца и внешне практически ничем не отличались от местных старожилов. Раза два в месяц мы выходили в море дня на три-четыре, иногда на неделю. Там погружались, всплывали, что-то отрабатывали, кого-то обеспечивали, условно атаковали, но неизменно возвращались в базу, где и продолжали с ещё большим усердием, каждый в меру индивидуальных способностей, деятельно разлагаться.

К этому времени служба и быт наши на новом месте вошли в колею, когда всё катится как бы само собой, размеренно и монотонно, без происшествий и потрясений. Вот и на этот раз всё так хорошо начиналось…

21

По следам найденного документа

Дежурить по лодке я заступил с субботы на воскресенье, что само по себе, конечно, немного обидно: выходной день как-никак, а тут на вахте приходится прозябать, железо охранять, в прочном корпусе париться. Но, с другой стороны, ничего, в общем-то, страшного, даже наоборот. Целый день абсолютной свободы, никого из начальства нет, никто не заявится носом тыкать. Все с утра воскресенья под пальмами на пляже залягут, кто хунтотовку, а кто шильцо казённое из заначек достанет. Отдыхать культурно люди будут: выпивать там, закусывать или, кому вообще заняться нечем, — купаться. Да и вахтенные на этот раз подобрались вроде бы вменяемые, молодые, все одного призыва и даже почти непьющие. Таким образом, предстоящие сутки не предвещали никаких потрясений.

Ночь прошла спокойно. Часов до двух боролся со сном, как лунатик, бродил по пирсу в ожидании проверяющих из штаба. Они взяли моду именно в это время заявляться со своей «неожиданной» проверкой. Никого не дождавшись, я не выдержал ожесточённого поединка с «лохматым» и, потерпев от него сокрушительное поражение, завалился спать в кают-компании, где и продрых сладко до самого утра, никем не потревоженный.

Ясным воскресным утром, отдохнувший и полный сил, я выполз на освещённый ярким солнцем ходовой мостик и окинул взглядом свои владения. Всё вверенное мне имущество оказалось на месте, цело и невредимо. Я сразу же и безошибочно определил, что лодка за ночь не утонула, пирс и море никуда не делись и хунтоты вроде бы ничего не умыкнули.

— Что ещё для счастья надо? Прекрасное утро! Всё отлично! — беззаботно улыбнулся я, подставил лицо ласковым лучам и потянулся, сладко хрустя «сонными» костями. И тут мой взгляд скользнул по корпусу вдоль борта. В корме, возле стойки якорного огня, как-то странно копошились двое верхних вахтенных. Стоя раком, склонившись головами к воде, они о чём-то оживлённо переговаривались, с опаской косясь в мою сторону. Я с интересом на них посмотрел и насторожился.

— Что это они там ковыряются? — заныло в душе нехорошее предчувствие. — А ну-ка, пойду проверю…

— Таа-аащь литина-ант, — жалобно заблеял один из бойцов, лишь только я приблизился к ним. Второй скромно отошёл в сторону, давая понять, что он тут ни при чём.

— Таа-аащь литинант, — продолжал блеять боец, — я тута эта… в туалет хотел, автомат вот сюда положил, а он, этого… соскользнул и того… утонул. Я ничайно, простите… и подсумок с патронами тоже…

Всё моё утреннее умилительно-благостное настроение мигом куда-то улетучилось, в груди неприятно похолодело, и на лбу выступила испарина. Я представил, что может начаться, если об этом узнает командир, комбриг и, не дай бог, местные особисты. Потеря оружия — это почти что измена Родине! Нас с училища этим накачивали. А потеря оружия подчинённым — ещё более страшный грех, тем более что, завалившись спать, я не оформил надлежащим образом «Журнал приёма-выдачи оружия».

Что-то надо предпринимать, и как можно скорее!

— Сука ты криволапая, Ряхин, — сказал я хлюпающему носом бойцу. — Сколько раз вам, олухам, можно было повторять, что оружие не выпускается из рук ни при каких обстоятельствах! Суши сухари теперь, вместе поедем тачки по Сахалину катать! Лучше бы ты сам утонул, дубина, проблем было бы меньше! — Ряхин безропотно внимал, старательно кивал бритой лопоухой головой, во всём со мной соглашаясь.

Я задумался. Автомат каким-то образом надо доставать. Конечно, самое простое было бы сбросить Ряхина за борт и не вытаскивать, пока автомат не найдёт. Но была вероятность, что потом придётся искать и самого Ряхина. Поэтому данный вариант я отложил про запас.

— Самому надо погружаться! — решительно сказал я себе.

Первым делом я достал швартовый фал — выброску со свинцовым грузом в оплётке на конце, разложил её на палубе и разметил ярким суриком каждый метр. Затем опустил этот импровизированный лот до дна и измерил глубину под бортом. Вышло что-то около пятнадцати метров.

— Не так уж и много, приблизительно высота пятиэтажки, но без акваланга всё равно не обойтись, — сообразил я. — Для страховки Васю надо бы позвать, а то эти бараны, — я покосился на бойцов, — и меня, чего доброго, утопят!

Послав одного из подвахтенных в казарму за Васей, я вытащил на палубу оба наших корабельных акваланга и замерил давление воздуха в баллонах. Результат оказался неутешительный. Погружаться с ними было никак нельзя: после экспедиции на остров их никто не подзаряжал, поэтому воздуха оставалось в лучшем случае минут на пять, да и то если на дне просто лежать и ничего не делать. Я призадумался:

— А стоит ли рисковать? Может, всё же доложить командованию? Не тридцать седьмой же год! Не посадят и не расстреляют. Ряхин — тот вообще парой нарядов отделается.

— А мне что будет? Со мной, конечно, посложнее… — наморщил я лоб, вспомнив о неприятном. — Вот с особистом штабным на той неделе из-за ерунды поругался, а тот обиделся, ходит теперь, нос везде суёт, оперативную информацию, наверное, собирает, Пинкертон долбаный! Да ему сейчас только повод дай к чему придраться — такое дело раздует! Да и замполит в последнее время волком что-то всё смотрит, до всего докапывается, козни строит. Звание на три месяца уже почему-то задерживают. Его, скорее всего, заслуга. Так лейтенантом и до пенсии проходить можно…

Пришёл Вася. Настоящий друг — никогда не бросит в беде! Вместе мы ещё какое-то время поколдовали над аквалангами и пришли к выводу, что погружаться нельзя однозначно. Я до этого ещё тешил себя какой-то надеждой, но Вася категорично заявил:

— Нельзя! Опасно! — и стал терпеливо объяснять: — Кислородное голодание может наступить незаметно. Вроде чувствуешь себя нормально, ситуация под контролем, никакого дискомфорта не ощущаешь и вдруг раз — и выключился. Пока я тебя наверх достану, трупом уже будешь!

Ещё немного подумали, взвесили все «за» и «против» и решили использовать наш безотказный ИСП. Кто не знает, что это такое и кому действительно интересно, популярно объясняю. Это индивидуальное снаряжение подводника — гидрокостюм из толстой прорезиненной ткани с тяжелеными бутсами на ногах. Подобное обмундирование когда-то в доисторические времена использовали водолазы. Только наше облачение окраску имеет ярко-оранжевую, а на голове вместо бронзового шлема — маска типа противогазной. Сверху на шею хомутом одевается и шлангами соединяется с маской ещё одно безотказное произведение отечественного оборонпрома — ИДА-59 — индивидуальный дыхательный аппарат образца 1959 года.

Всё это имущество по своему прямому назначению должно использоваться исключительно в аварийной обстановке — для выхода подводников на поверхность из затопленной субмарины. Для этого оно в своё время создавалось и придумывалось. Для выполнения же водолазных работ данное снаряжение мало приспособлено, так как массу имеет порядка 50 килограммов, обзор через круглые стёклышки самый что ни есть минимальный, а из-за чугунных стелек в подошвах положение в воде кроме как вертикальное принимать крайне затруднительно. Но делать нечего, проблема не решится сама собой, надо действовать и использовать те средства, которые находятся под рукой.

Облачение в ИСП — процесс не из лёгких. С помощью Васи я принялся за это ответственное дело. Через специальное отверстие в грудной части комбинезона ногами вперёд влез в его нижнюю часть. Не снимая тапочек, встал ступнями на чугунные стельки безразмерных бутс. Затем нырнул в просторные рукава, набросил на плечи верхнюю половину одеяния и натянул на голову устрашающего вида маску. Вася собрал в гармошку лишнюю ткань на груди, туго скрутил её и тщательно всё загерметизировал, затянув резиновым жгутом. Потом взгромоздил мне на шею хомут ИДА, от тяжести которого я невольно присел, подсоединил к маске дыхательный шланг, открыл краны баллонов, переключил дыхание на аппарат и, обвязав по талии страховочным концом, легонько подтолкнул к борту. Всё, к спуску готов!

Словно рыцарь, закованный в тяжёлые латы, я загрохотал по железной палубе и с Васиной и Ряхина помощью благополучно добрался до кормы. Там осторожно, чтобы не удариться о выступы на корпусе и не повредить себя и снаряжение, грузно перекантовался за борт, и море сомкнулось над моей головой.

22

На дне

В воде сразу стало легко и почти невесомо. Путь на дно с перебиранием руками по уходящему вертикально вниз фалу занял пару минут. Очутившись на грунте, я через головной клапан стравил излишки воздуха. Наверх устремились сверкающие, зыбкие, как ртуть, пузыри. Выпустив из рук фал, я решительно сделал шаг в неизвестность.

С неровной, вяло колыхающейся поверхности на глубину пробивался дрожащий рассеянный свет. Солнечные пряди переливались в толще зеленоватой воды. По гладкому илистому дну с редкими пучками бурых водорослей прыгали, играли, перескакивая с места на место, рыжеватые пятна солнечных зайчиков. Наверху, на фоне подёрнутой сверкающей рябью беспокойной плёнки воды, допотопными дирижаблями зависли несколько ленивых неповоротливых рыбин. Нежная зелень моря вдали постепенно густела, темнела и становилась совершенно непроницаемой. Я невольно залюбовался нетронутой первобытно-идиллической картиной подводного царства и почти забыл, для чего здесь оказался.

Развернувшись к подводной лодке, я оказался лицом к лицу с реальностью, и взору предстал совершенно иной вид. Серое в тени корпуса дно сплошь было завалено мусором. Залежи ржавых труб, строительной арматуры, консервных банок и прочего хлама покрывали всю площадь предполагаемой зоны поиска. Это походило на средних размеров риф, узкий и длинный, тянущийся вдоль всего пирса.

— Вот они, плоды цивилизации! — печально констатировал я.

Чёрная туша подводной лодки, объёмная и тяжёлая, нависала прямо над головой. Было даже как-то неуютно под ней находиться — вдруг сейчас ни с того ни с сего эта громадина опустится и придавит всей своей массой! На корпусе хорошо различались прочерченные квадратами сварные швы и технические отверстия в округлых бортах. Благородной бронзой в корме поблёскивали на солнце острые, как лезвия, лопасти гребных винтов. Чуть сбоку, на фоне зыбкого неба, виднелось густо обросшее бурыми водорослями необъятное днище плавпирса.

Остановившись у подножия рукотворного рифа, я обозрел предполагаемую зону поиска в наивной надежде сразу же обнаружить злосчастный автомат. Беглого взгляда сквозь запотевшие стёкла на это безобразие было достаточно, чтобы осознать всю бессмысленность затеянного мероприятия.

Груды мусора, подёрнутые слоем ила, щетинились во все стороны острыми гранями металлических обрезков, пиками арматурных штырей и ржавой проволоки. Об них можно было запросто распороть ткань гидрокостюма со всеми вытекающими последствиями. Кроме того, при каждой попытке что-нибудь переместить в этой куче или просто при неосторожном движении поднималась непроницаемая стена взбаламученного ила, и видимость падала до нуля. Действовать в такой обстановке можно было только на ощупь, что оказывалось так же малоэффективно: сквозь толстую прорезиненную перчатку трудно было достоверно определить, что находится у тебя под рукой.

Стараясь не «пылить», избегая резких движений, я принялся за работу. Стоя на карачках, я ощупывал попадающиеся под руку предметы. Иногда я подносил их к глазам, чтобы получше рассмотреть и, не узрев ничего достойного внимания, откидывал в сторону. В разрывах туч поднятого ила мелькали стайки потревоженных рыб. В основном это были какие-то маленькие синеватые беспокойные существа типа анчоусов. Они вились вокруг потревоженным суетливым роем, сверкая серебристыми брюшками и переливаясь на солнце перламутровыми спинками. Своей беспокойной игрой они скрашивали мрачную унылость безжизненного пейзажа. Встречались здесь и странные существа вроде наших угрей: лентовидные, около метра длиной. Эти уродцы были не такие общительные. Неожиданно появившись из-под какой-нибудь коряги, они тут же уплывали, проворно змеясь между кучами ржавого хлама.

Пару раз мой затуманенный взгляд выхватывал из клубов илистой пыли оскаленные пасти мурен. Помня, на что способны их челюсти, я изгонял этих опасных соседей из их логова подвернувшейся под руку и тут же принятой на вооружение длинной пароходной кочергой. Вся эта живность, до моего появления благополучно обитающая в развалах рифа, сейчас недоумённо глядела на меня, силясь понять, что надо здесь этому крушащему всё на своём пути, бестолковому оранжевому монстру.

Становилось невыносимо жарко, пот заливал глаза. Влажная ткань комбинезона, обжатого наружным давлением, неприятно прилипала к телу. По спине, груди и ногам стекали противные струйки.

— Что это — пот или морская вода просачивается внутрь?

Ноги в кожаных тапочках были уже по щиколотку мокрые, и вода сочно хлюпала внутри бутс.

— Пота столько быть не может, значит, вода где-то поступает! — сообразил я. — Но откуда? Неужто продырявил гидрокостюм или жгутовка ослабла? Чтобы то ни было, всё равно пора подниматься!

Прошло уже минут сорок с начала поисков. При такой интенсивной деятельности дыхательная смесь в баллонах уже на исходе. Хотя ИДА-59 и рассчитан часа на два непрерывного использования, но при тяжёлой физической работе и температуре окружающей среды выше тридцати градусов весь этот запас можно израсходовать и за пятнадцать минут.

А вот и Вася даёт знать, что пора закругляться: дёрнул три раза и натянул трос в ожидании ответа. Пора всплывать, а автомата как не было, так и нет!

На поверхности ярко светит солнце. Привыкшие к полумраку глубины глаза слезятся, и их постоянно приходится щурить. Я подгрёб к корпусу лодки, по штормтрапу неуклюже вскарабкался на её округлый борт, и Вася принялся меня разоблачать.

Грязный, вонючий и потный, я вылез из своего резинового кокона. Стянул через голову, отжал под ноги пропитавшуюся потом робу и встал посреди палубы под упругие струи утреннего ветерка. Разгорячённое тело приятно млело, охлаждаемое свежим дыханием океана. Большого желания вновь облачаться в ИСП и опускаться на дно я пока не испытывал, но пока я расслабленно щурился на палубе, заботливый Вася притащил новую ИДАшку и принялся тщательно её проверять. При взгляде на эти приготовления у меня снова заныло в груди, и забурлила отступившая было обида на Ряхина:

— Опять облачаться в этот презерватив! Да за что мне наказание такое? — мысленно сокрушался я.

— Ряхин — скотина! Если я и сейчас ничего не найду — пускай сам погружается, помойку эту с места на место перекладывает! Утонет — ну и чёрт с ним! Одним кретином на флоте меньше станет, — поругивался я себе под нос, кидая недобрые взгляды в сторону Ряхина. Тот, словно чувствуя мои нехорошие мысли на его счёт, резко схватился за швабру и принялся сосредоточенно драить палубу, всем своим видом давая понять, что он хороший матрос и флоту ещё очень может пригодиться.

23

Клад

Отдышавшись на пирсе и немного обсохнув в тени под брезентовым пологом, я обречённо полез в свои изрядно уже раскалившиеся на солнце оранжевые доспехи. Возникшую было неуверенность я быстро поборол, представив маслянистые глазки нашего замполита, с деланным сочувствием глядящие на меня, налитую кровью физиономию Бивня и прищуренный, до самой совести пронизывающий взгляд штабного особиста. Едва только это видение пронеслось в голове, как мне захотелось побыстрее залезть в вонючий ИСП и погрузиться в нём куда угодно, хоть в самые недра местной канализации.

Справедливости ради должен заметить, что хоть видом я и выказывал явное неудовольствие, но всё это было больше напускное. Вопрос, погружаться ещё или нет, передо мной уже не стоял. Одно немаловажное обстоятельство требовало моего скорейшего возвращения назад. Снова очутиться на дне мне было просто необходимо. Причиной тому стала одна очень неожиданная и даже совершенно невероятная находка.

Роясь в многолетних залежах хлама под пирсом, я наткнулся на нечто, весьма меня заинтересовавшее. Подозрительно тяжёлая болванка метровой длины и толщиной с руку показалась мне чем-то очень знакомой.

Ещё во Владивостоке, когда мы стояли на ремонте в заводе, я нашел бесхозный обрезок медного прута килограммов под сорок (и такое случалось в те изобильные социалистическим имуществом благословенные застойные времена). Я чуть не надорвался, пока тащил это сокровище к себе на лодку. Там подальше от посторонних глаз я тщательно пришхерил его в трюме первого отсека.

Через неделю, решив проверить заначку, я разочарованно обнаружил, что меня обокрали. Проведённое мини-расследование результатов не дало. Трюмный первого отсека, старший матрос Картабаев Ангар Садыкович, отличник, между прочим, боевой и политической подготовки, к тому же ещё и комсомолец, искренне клялся, что он здесь ни при чём. Он делал настолько невинными свои хитрые глазки, так старательно стремился смотреть мне прямо в глаза, что я ему тут же поверил и со временем о пропаже почти забыл.

И вот такая находка! Хотя я ещё не был до конца уверен, что обнаруженная болванка действительно моя, но предчувствие настойчиво говорило, что это именно так. Правда оставалось не совсем ясно, как она здесь оказалась, да это было и не столь важно!

Кроме того, мне под руку попались несколько кусков электрического кабеля внушительной толщины и с неопределённой длины концами, уходящими в самую глубину мусорного рифа. Всё это я не мог самостоятельно ни вытащить из завалов, ни переместить на поверхность, поэтому, погружаясь во второй раз, тащил за собой несколько грузоподъёмных строп, с помощью которых Вася поднял бы на борт все мои находки.

Если всё обнаруженное бесхозное имущество оказывалось медью, то мы с Василием автоматически становились владельцами огромного (по местным меркам) состояния! Таким образом, на дно меня тянул уже и чисто меркантильный интерес.

Внизу стало заметно светлее. Солнце стояло уже почти в зените. Свободно пробиваясь на глубину, оно золотило морское дно, корпус субмарины и, весело кривясь сквозь зыбкую плёнку, дрожало где-то высоко над головой.

За тот час, что я провёл наверху, илистая взвесь улеглась и видимость полностью восстановилась. Уже зная, как легко можно нарушить этот хрупкий баланс, я осторожно, почти не дыша, принялся вновь обследовать зону поиска и наметил участки, где ещё не ступала моя нога. Напрягая глаза, я пристально всматривался в серые развалы перед собой. Но как ни старался я быть ловким и аккуратным, как ни задерживал дыхание перед каждым движением, невесомые частички ила постепенно вновь сложились в непроницаемые тучи, и видимость упала до нуля. Вновь пришлось становиться на карачки и, склонив голову к самому дну, ползать взад и вперёд вслепую, ощупывая и перебирая попадающиеся под руку предметы.

И вдруг я почувствовал, что держу в руках автомат! Да, ошибки быть не могло: вот ствол, вот рукоятка, вот магазин! Радости моей не было предела. Я вылез из облака пыли, отошел на несколько шагов в сторону и рассмотрел находку. Да, это действительно был он, автомат Калашникова собственной персоной. Привязав долгожданную находку к опущенному с борта шкерту, дёрнул Васе, чтобы поднимал.

Покончив с главным делом, которое, собственно говоря, и загнало меня сюда, я принялся обвязывать шкертами и ранее обнаруженные ценности: металлическую болванку и пять концов электрокабеля. Обвязав, я три раза дёрнул за строп. Вася проворно потащил груз наверх, натужно скрежеща на палубе торпедопогрузочной лебедкой. Покончив и с этим делом, я ещё раз внимательно осмотрелся и призадумался. Воздуха оставалось ещё достаточно.

— А почему бы не прогуляться по морскому дну, теперь уже просто так, для души? — подумал я. И не найдя ничего, что могло бы помешать этому мероприятию, решительно двинулся в зеленеющую даль моря, растягивая за спиной страховочный фал.

Стая перламутровых рыбок вновь накинулась на меня, облепила со всех сторон и принялась виться вокруг. Возможно, ярко-оранжевый цвет снаряжения был тому причиной или просто я показался им чем-то симпатичен. Безусловно, приятно было такое повышенное внимание местного населения к своей персоне.

Я побрёл от лодки в направлении моря, с интересом поглядывая по сторонам. С удалением от пирса дно становилось всё более чистым и светлым. Закончилась полоса серого ила, и под ногами в солнечных лучах заиграл желтоватый песок. Редкими оазисами возвышались пучки тёмных волнистых водорослей, тянущихся к свету. Словно собака на поводке, не опережая, не отставая, сбоку от меня неотступно следовала какая-то любознательная рыбина, тупорылая, чёрная, не очень большая — около метра длиной.

Осторожно переставляя тяжёлые бутсы, я шагал по песчаному дну. Опасаясь наступить на отдыхающего под слоем песка иглохвостого ската (с которым, как мы помним, нас уже сводила судьба в местных водах), я тыкал кочергой в подозрительные холмики и неутомимо продвигался вперёд.

Страховочный фал разматывался всё больше и больше. Отойдя от пирса метров на тридцать, я в недоумении остановился. Впереди, прямо по курсу, неясно чернела какая-то объёмная конструкция кубической формы. Возникала дилемма: продолжать движение или возвращаться назад. Воздуха в баллонах оставалось едва на обратный путь, но зуд искателя приключений и исследовательский азарт не позволяли оставить обнаруженный объект неизученным.

Пройдя ещё немного вперёд, я вплотную приблизился к странному сооружению. Им оказался железный куб метров около трёх высотой, густо облепленный ракушкамии опутанный со всех сторон зеленоватыми трубами различного диаметра. Мой намётанный взгляд тут же определил, что за металл может скрываться под слоями благородного окисла цвета настоявшегося купороса.

— Медь!!! — выдохнул я благоговейно в духоту шлем-маски, и душа затрепетала от ощущения неожиданно постигшей нас удачи.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы удостовериться: я нашёл настоящий клад! Медных трубок, заглушек, фланцев, клапанов и прочего добра на данном агрегате было навинчено не меньше тонны! Вот это сюрприз! Спасибо разгильдяю Ряхину!

Странный предмет лежал на грунте с небольшим перекосом на один борт в окружении изогнутых железных балок, похожих на гигантские рёбра динозавра. На ржавой поверхности непонятного механизма явственно различались ряды крупных, с пятикопеечную монету, заклёпок, из чего можно было с уверенностью судить о его возрасте — никак не меньше семидесяти лет. После, в начале тридцатых годов, в судостроение повсеместно была внедрена электросварка, и клепаных корпусов больше не делали.

Обойдя таинственный куб со всех сторон и составив приблизительное мнение о размерах неожиданно настигшего нас богатства, я двинулся в обратный путь. Я горел желанием побыстрее сообщить Васе хорошую новость и немедленно совместными усилиями приступить к разработке золотоносной жилы. Для этого надо было, вооружившись запасом инструментов, вернуться сюда и для начала попытаться открутить что-нибудь ценное.

Весь обратный путь я летел, как на крыльях, распугивая одиночных рыб и не разбирая дороги. В моей голове громоздились грандиозные планы по инвестиции вырученных средств. За те десять минут, что занял обратный путь, я уже точно знал, какую «французскую» косметику куплю жене в хунтотовской лавке на старом ПМТО. Я также детально определил, какой телевизор встанет дома на смену нашему чёрно-белому «Крыму» и какой марки видик займёт место на полочке возле него. Мой допотопный тяжеловесный бобинник уже уступил место сверкающему двухкассетному «Шарпу», а себя я видел со стороны этаким жутко деловым, облаченным в нечто непостижимо модное, варёно-джинсовое.

Составив этот джентльменский набор типовых желаний молодых людей конца восьмидесятых, я призадумался: на большее фантазии в те времена у меня не хватало. Я с ужасом начал думать, куда же девать остальные деньги, которые — я не сомневался — ещё останутся у меня в немалом количестве. Я вновь принялся оживлённо размышлять, как бы и где безопасно обменять вырученные вьетнамские донги на доллары, как потом привезти их в Союз и какому бы надёжному моряку отдать, чтобы тот привёз из Японии праворульную машину.

— А как потом решать проблему рэкета? — ещё больше озаботился я. — Как уберечь кровью заработанную частную собственность от шакалов, которые тучами вьются возле всех прибывающих из Японии судов? — углубившись в размышления на эту новую животрепещущую тему, я не заметил, как добрёл до пирса.

Но грандиозным планам восторженного идиота не суждено было сбыться. От проблемы, куда девать лишние деньги, судьба милостиво меня избавила, и, надо сказать, надолго и качественно. Качественно настолько, что до сих пор так и не удалось с такой проблемой столкнуться. Фортуна, слегка поманив улыбкой, затеплив в душе огонёк надежды, показала в итоге лишь жалкую гримасу и стыдливо увильнула в сторону.

24

Утраченные иллюзии

Судорожно вдыхая остатки воздуха, я всплыл на поверхность и с помощью страхующих меня бойцов шумно взобрался на раскалённую палубу. Скинув под ноги опостылевшую амуницию, испытав лёгкое головокружение от свежего воздуха, я с недоумением уставился на протянутый мне Васей автомат. Ещё там, на глубине, он показался мне каким-то странным, но я не обратил на это внимания. И вот сейчас, держа найденный предмет в руках, я увидел, что рано успокоился. Да, это был автомат, да, Калашников, но… за время нахождения под водой у него откуда-то взялся приклад!

— Этого ещё не хватало! Вот чудеса…

Наши автоматы, хранящиеся для всяких непредвиденных нужд в оружейном сейфе четвёртого отсека в количестве двенадцати штук, один из которых и утопил разгильдяй Ряхин, назывались АКС-74У и имели несколько иной вид. Деревянного приклада у них не было! Сама же вышеприведённая аббревиатура подразумевала приблизительно следующее: автомат Калашникова специальный калибра 5,45 мм образца 1974 года, укороченный. В те времена такая модель «Калаша» в вооруженных силах была ещё новинкой и использовалась в основном в ВДВ, спецназе и — ввиду своей миниатюрности — в танковых войсках. В девяностых с ними стали шариться все кому не лень: на разбитых российских дорогах сидели в засадах наряды ретивых гаишников, с видом приблатнённых дембелей промышляли по оживлённым улицам городов шайки хамовитых ментов. Наметив жертву, скользнув невзначай холодным зрачком ствола по вашему жалкому облику, они снисходительно пролистывали документы, а то и вообще выворачивали карманы. Одним словом, АКС-74У — автомат хороший и вещь весьма полезная, особенно в умелых руках.

Найденный же мной автомат был банальный АК-47 калибра 7,62 мм образца 1947 года, в чём с первого же взгляда нетрудно было убедиться! Сколько лет пролежал этот раритет на дне, сказать было трудно, но сохранился неплохо. Скорее всего, это был трофей недавней американо-вьетнамской войны. Мы тщательно промыли находку пресной водой, насухо протёрли, и Вася поместил её отмокать в топливную цистерну.

Разочарование от неудачи с автоматом немного скрасилось после осмотра остальных предметов, поднятых на поверхность и аккуратно разложенных на палубе. Невероятно, но найденный на дне медный прут оказался именно тем, который я когда-то спрятал в трюме первого отсека и который потом непостижимым образом оттуда испарился. Тогда я был далёк от мысли связывать данное исчезновение и такую невероятную находку с происками сверхъестественных сил, но сегодня отрицать их вмешательство в эту историю не могу.

Я предполагаю, что всё было элементарно просто: злодей Картабаев, обнаружив в трюме мою заначку, тут же её перешхерил и по приходу во Вьетнам попытался поскорее продать. Но вот тут-то и вмешались стоящие на страже справедливости силы высшего разума. Поморгав ночью фонарём и подозвав к борту джонку аборигенов, Картабаев не удержал в руках сорокакилограммовый прут и во имя торжества той самой высшей справедливости благополучно утопил его на глубине пятнадцати метров. А в том, что в итоге прут этот снова оказался у меня, несомненно, присутствует личная заинтересованность кое-кого из высшего руководства небесной канцелярии. Ведь никакими измышлениями в пределах понятий теории вероятности невозможно объяснить ряд таких чудовищных совпадений!

Пять красномедных кабелей, тяжелыми десятиметровыми удавами растянувшиеся на палубе, без сомнения, оказались в своё время за бортом в результате приблизительно такой же неприятности. Сейчас они несколько подсластили горечь разочарования от неудачи с автоматом. Но основной клад всё ещё покоился на дне, и именно на него возлагались все мои надежды. С потерей оружия я уже практически смирился, так как было понятно, что совершенно нереально найти его в тех жутких завалах. Я старательно отгонял тяжелые мысли о грядущих неприятностях и, позволив себе увлечься суетой подготовки к следующему погружению, полностью доверился судьбе.

Решили, что в этот раз на дно отправится Вася — он очень загорелся взглянуть на всё своими глазами. Мне же надо было отдышаться, подкрепиться и немного передохнуть. Собрав необходимые для работы на глубине инструменты: гаечные ключи, ножовку по металлу, зубило и молоток, мы вновь приступили к нелёгкому процессу облачения в ИСП, только на этот раз в роли помощника выступал я.

Когда всё было готово и Вася предстал передо мной оранжевым марсианином в полной красе, я ещё раз указал направление движения, помог аккуратно перевалиться за борт, дождался, когда голова его скроется под водой и начал медленно потравливать страховочный конец.

Вася пробыл на глубине минут сорок, в течение которых я самым бесстыдным образом предавался низменным и корыстным мечтам, недостойным высокого звания комсомольца. Страховка, оборудованная мной из швартового линя, размоталась уже метров на пятьдесят. Через каждую пару минут я легонько за неё дёргал, получив ответ, успокаивался и продолжал громоздить в уме воздушные замки.

Солнце немилосердно пекло. Огненный шар бессмысленно источал на землю потоки губительного ультрафиолета и висел уже над самой головой. От корпуса лодки поднимался нестерпимый жар. Остро пахло морем. Терпкий аромат берега перемешивался с запахом железа и перегретой краски. Вдали, за раскалённым пирсом, за желтеющей в окаймлении пены полоской прибрежного песка, за частоколом косматых пальм, кривились, словно пустынные миражи, зависшие над землёй розоватые строения городка базы. Рябь на поверхности моря вспыхивала россыпью ослепительных искр. На противоположной стороне залива, раскинувшегося передо мной гигантской пылающей чашей, плавились в зыбкой дымке массивные, зазубренные по краям красноватые горы. Утренняя свежесть бесследно растворилась в стоячем мареве дня. Время неуклонно бежало к полудню.

Когда Васина оранжевая голова появилась на поверхности, у меня возникло смутное подозрение, что ничего из задуманного выполнить ему так и не удалось. Подняв на палубу импровизированный контейнер для сбора добытых ценностей, я с разочарованием обнаружил в нём всё те же наши инструменты, пару хлипких медных трубочек и — что бы вы подумали? — винтовку!

Да, этот день преподносил нам сюрпризы один за другим! Это была американская автоматическая винтовка М-16 времён всё той же вьетнамской войны. Все дюралевые детали были настолько окислены, что, очутившись на воздухе, сразу же рассыпались в порошок. Целыми остались пластмассовое ложе, приклад и облепленный бесформенной грудой окислов ствол. Никакой ценности эта потерявшая товарный вид и не подлежащая реставрации находка уже не имела, и я без сожаления отбросил её в сторону.

Между тем, выбравшись на палубу, разоблачившись и немного отдышавшись, Вася сообщил следующее:

— Это паровая машина какого-то старинного парохода! Правда! Как механик тебе говорю. Изогнутые балки вокруг — шпангоуты. Деревянная обшивка сгнила, но кругом валяется много разных железяк: кнехты, клюзы, блоки… Я там рядом ещё и якорь нашёл. Из песка лапа торчит, не видел, что ли? — выпалил Вася на одном дыхании. Он был очень возбуждён и не находил себе места на палубе.

— Ну а медь, — скромно поинтересовался я, — это что — всё? — и покрутил в руке тоненькую зелёную трубочку.

— Да нет! Меди там навалом, но одному работать невозможно, помощник нужен. Я только приноровлюсь, ключ на гайку накину, за подрывником полезу, и всё падает. Два ключа потерял. Да и гайки очень уж туго затянуты. Тянул, тянул, так ни одной и не отдал, прикипели сильно… — виновато поглядывая на меня, отчитывался Вася.

— Ножовкой начал работать — тоже бесполезно, — продолжал он. — Пилил, пилил… Жарища такая — чуть не сдох! Вспотел так, что думал — захлебнусь, а даже до половины трубки не допилил. То ли медь там какая-то калёная, то ли ножовка тупая — не знаю… Да и не удобно там… хрен куда подлезешь! — Вася в сердцах сплюнул через плечо за борт, неопределённо выругался и тоскливо окинул взглядом лодку, пирс и сверкающие воды залива.

Чего-чего, а такого конфуза я предвидеть не мог. До меня как-то сразу не дошло, что выполнить задуманное даже здесь, наверху, на воздухе, — очень тяжёлый физический труд. Медные дюймовые трубы, качественно притянутые к фланцам медными же гайками лет сто, а то и больше тому назад, сейчас и на заводе не так-то легко будет открутить. Под водой же, в громоздком неуклюжем снаряжении, не имея ни нормального обзора, ни точки опоры, это вообще нереально. Пытаться отпилить их ножовкой — ещё большая глупость. Интенсивная физическая работа требует двойной, а то и тройной порции кислорода. В результате допустимое время нахождения под водой снижается во столько же раз.

Стремительно таяли созданные больным воображением миражи. От богатства, которое мы уже явственно ощущали в своих карманах, ничего не оставалось. Ну и что с того, что оно реально существует и не далее как полтора часа тому назад я благоговейно смотрел на него сквозь мутные стёкла окуляров и даже трогал руками? Непреложный принцип «если никто не предъявляет права, значит, моё» в данной ситуации абсолютно бесполезен. Никто ничего у нас не оспаривает и не отнимает, бери и пользуйся на здоровье! А вот нет, не получается! Можно только ходить вокруг, слюни пускать и любоваться на богатство со стороны. За что нам такая несправедливость?!

Крах был полный и несомненный. Вася, расстроенный не меньше моего, предложил сегодня вечером на берегу напиться. Вспомнив, что в довершение ко всему мы так и не нашли автомат, я предложил ещё и утопиться. Пару минут мы поспорили, что было бы правильнее, и, не придя к определённому выводу, решили однозначно сделать первое, а потом посмотреть.

К тому времени жизнь уже научила меня не принимать неудачи близко к сердцу. Утраченные иллюзии — это тоже ценное приобретение. Я заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась вымученная и, наверное, какая-то идиотская. Я понял это по тому, как жалостливо Вася на меня посмотрел. Следуя недавно освоенной методике, я усиленно принялся соображать, может ли чем-нибудь хорошим обернуться данная неприятность. Помнится, к этому способу ухода от объективной реальности я уже прибегал, болтаясь ночью в одиночестве посреди моря. И вот теперь, зная о том, что любая неудача на самом деле не является таковой, так как не всегда сразу же можно осознать все скрытые в ней положительные моменты, я усиленно принялся соображать, что же позитивного может таиться в таком жесточайшем обломе. Я пытался как-нибудь извернуться и по возможности правдоподобно убедить себя в том, что потеря таких деньжищ действительно пошла нам на пользу.

И я придумал! Кто мыслит, тот всегда найдёт! Как ни трудно было докопаться до истины, но она, как всегда, оказалась на поверхности. Я пришёл к выводу, что хорошим в этой ситуации можно было считать то, что я вообще остался жив. Судите сами: в случае удачного стечения обстоятельств, если бы конвейер по добыче меди на дне заработал в полную силу, если бы гайки откручивались как по маслу, а медные трубки отламывались, как стеклянные, то маловероятно, чтобы мы остановились на полпути. Зная себя и свою упёртую целеустремлённость, можно быть абсолютно уверенным, что пока последний килограмм ценного металла не оказался бы на поверхности, я бы не успокоился. Но даже для простого, без разборки и отпиливания, перемещения на поверхность тонны груза, находящегося вдали от пирса на пятнадцатиметровой глубине, необходимо было совершить не менее тридцати-сорока подводных прогулок. А в тех условиях: в неприспособленном снаряжении, при немыслимой жаре — каждая из них запросто могла оказаться последней. Таким образом, невидимая рука провидения вновь уберегла меня от смерти и сохранила для вас, уважаемые читатели.

Во время этих моих размышлений Вася сидел с тоскливым видом на заваленном пруте «Ивы»[17], сосредоточенно потел и с удивлением на меня поглядывал. Видимо, моя улыбка и на самом деле казалась ему очень странной. Но вот он резко встал, ещё раз жалостливо посмотрел, недоумённо пожал плечами и, отойдя в сторону, шумно сиганул с борта в прозрачную, сверкающую на солнце воду, осыпав палубу освежающим дождём солёных брызг.

— Утопился! Вечера не дождался! — подумал я с сожалением, но сам следом не поспешил. Выйдя из задумчивости, я глянул на часы. Было уже время обеда. — Дурак! — подумал я. — Пообедал бы сначала!

Поднявшись на ноги, я посмотрел Васе вслед. Светлая его голова скользила по зеркалу залива, быстро удаляясь от борта подводной лодки.

— Место поглубже ищет, — сообразил я.

На пирсе в этот момент наблюдалось какое-то движение. Безмолвие знойного полдня нарушилось звяканьем посуды. Я присмотрелся. Разомлевшие, опухшие от сна бойцы лениво накрывали стол к обеду под растянутым тентом. Пришедший с берега бачковой выкладывал буханки хлеба, банки консервов, разливал по тарелкам дымящееся варево. Бросив взгляд в сторону моря, я заметил, что Вася ещё не утонул, даже наоборот — развернувшись, он спешно, словно боясь куда-то опоздать, вразмашку грёб назад.

— Проголодался! Увидел обед и топиться передумал! — вновь догадался я и на радостях, сбросив на раскалённое железо свои дырчатые тапочки, сам с разбегу плюхнулся в молочно-теплую воду.

После обжигающего жара палубы тридцатиградусная вода показалась приятно прохладной. Вынырнув на поверхность, я какое-то время расслабленно лежал на спине. Невесомое безвольное тело блаженно остывало, покачиваясь на волнах. Сквозь плотно сомкнутые веки бесформенным красным пятном качалось перед глазами беспощадное жгучее солнце. Отдохнув и немного охладившись, я не спеша поплыл вдоль борта к кормовой оконечности лодки, чтобы там, в самом низком месте, спокойно взобраться на палубу.

Едва коснувшись голыми пятками раскалённой поверхности кормы, я в нерешительности остановился. Бросив взгляд на оставленные возле рубки и уже дымящиеся под палящим солнцем тапочки, я несколько растерялся. Добраться до них босиком было даже теоретически невозможно. И вот тут наконец-то пригодился Ряхин! Видя моё затруднительное положение, желая выслужиться и по возможности реабилитироваться, он, спотыкаясь, бросился на помощь:

— Щас, тащ лейтенант, я мигом!

Пока я ждал, взгляд мой скользнул вниз по корпусу лодки, туда, где в дрожащих полосках света хорошо различались на четырёхметровой глубине крылья кормовых горизонтальных рулей. На плоскости левого крыла лежал предмет, явно мне что-то напоминающий. Когда с тапочками в руках подбежал подобострастно согнувшийся в пояснице Ряхин и по направлению моего пальца посмотрел вниз, он этот предмет сразу узнал. Конечно же, это был тот самый утопленный сегодня утром несчастный автомат!

Рёв ликования, которым разразился обезумевший от радости Ряхин, чуть не сдул меня обратно в море. Целый день сегодня в ожидании неминуемого возмездия за утерянное оружие дисциплина из него так и пёрла. Он так преданно на меня смотрел и был настолько проницателен, что любое моё приказание готов был выполнить, повинуясь лишь неуловимому движению глаз. В надежде на то, что на суде ему всё зачтётся, он тщательно вымыл палубу, до блеска надраил бронзовые поручни, опоясывающие рубку, и уже почти до половины выскоблил железной щёткой ржавую поверхность пирса. В порыве сверхисполнительности он ещё и не то мог бы совершить. Но вот автомат нашелся, и бурная радость его была вполне объяснима: возмездие отменяется, тачки по Сахалину катать не придётся!

Я едва успел поймать Ряхина за шиворот, когда он, повинуясь душевному порыву, чуть было не кинулся за борт. Как вы понимаете, доверить ему такое важное дело я никак не мог. Если автомат сейчас упустить и он по неосторожности всё же свалится на морское дно, то найти его там будет уже невозможно. В этом я успел убедиться лично. Поэтому, оставив Ряхина на палубе сторожить мои тапочки, я сам плюхнулся в воду.

Уже через минуту автомат был поднят и передан в трясущиеся руки Ряхина. В этот момент он был похож на преданную овчарку в момент получения сладкой косточки. Высунь он ещё язык и прерывисто и часто задыши — иллюзия была бы полной.

— На, раззява! В следующий раз, если уронишь, топись сразу сам! — дал я Ряхину полезный совет и отправил вниз приводить оружие в порядок. Подсумка с патронами на рулях не оказалось. Понимая бессмысленность дальнейших поисков, я на этом и успокоился.

Вечером после вахты я нашёл командира в прекраснейшем расположении духа. Видно было, что выходной день он провёл хорошо. Подтверждением тому были маслянистые, неправдоподобно ласковые его глаза и густое амбре, распространявшееся по комнате. Кроме того, по радио прошло сообщение, что накануне его заочный друг Саддам Хусейн сделал какую-то очередную гадость проклятым американцам, чем окончательно привёл командира в состояние полнейшего счастья. Пользуясь моментом, я не мешкая доложил о происшествии.

Выслушал меня командир вполне спокойно и даже ни разу не матюгнулся. Это меня несколько насторожило, но, видя, что настроен он сегодня мирно, я набрался наглости и после доклада тут же попросил выдать причитающиеся мне за два месяца три литра спирта. Вместо спирта я получил пространные рассуждения на отвлечённые темы, но ненадолго, минут так на пятьдесят.

В основном командир говорил о том, что «задолбали окопавшиеся вокруг разгильдяи и бестолочи», что во всём виноват Горбачёв и его друзья американцы, что именно из-за них в армии и в стране такие «развал и шатание».

— Нет, ты скажи мне, минёр, — обращался ко мне командир с нажимом, словно я в чём-то с ним не соглашался. — Зачем этому херу лысому понадобилось всё разваливать? Какого хрена жопу американцам прилюдно вылизывает? Смотреть противно, как он очко своё направо-налево подставляет! «Ах, трахните меня, господа, здесь, и вот сюда, пожалуйста, и ещё раз, и вы тоже, и вы… А вот за это мы ещё не покаялись и вот за то…». Проститутка, бл@дь ренегатствующая, оппортунист херов, да простят меня Маркс и Энгельс, царствие им небесное! И попомни, минёр, моё слово, — как коммунист тебе говорю, — всё это ещё цветочки, а ягодки их волчьи всем нам скоро собирать придётся! Они, сволочи, всё развалят, продадут, переговняют, Нобелевскую премию мира за это получат — иудины тридцать сребреников, а Страны, Союза, Державы — поминай как звали!

Я старательно кивал головой и во всём с командиром соглашался, даже отвесил несколько комплиментов «другу Саддаму», выразив полное одобрение его непримиримой позиции в отношении зарвавшихся американцев, и рассказал новый анекдот про пятно на лысине Горбачёва. Командир расцвёл, заулыбался, выдал из причитающихся мне трех литров поллитровку и, похлопав по плечу, отпустил невредимым.

Выйдя от командира, я прихватил из канцелярии печатную машинку и побрёл к себе изобретать материалы административного расследования. Когда всё было готово, я позвал Васю, и под импровизированную закуску мы употребили полученную от командира поллитровку. Напиться вдрызг, как планировалось, у нас не получилось. Пол-литра спирта для этой цели оказалось маловато. Не выполнили мы также и вторую половину из намеченных на сегодняшний вечер мероприятий — не пошли топиться и, честно говоря, ни разу потом об этом не пожалели.

Найденный неучтённый АК-47 после недельного вымачивания в солярке мы благополучно разобрали, отчистили и даже разработали все движущиеся детали. Не в пример американской винтовке М-16 он прекрасно сохранился — видимо, был хорошо смазан. Но стрелять из него мы не решились: мало ли что. А так брали с собой как средство психологического воздействия на пляж и в дальние прогулки вдоль побережья. Видя, что мы ребята серьёзные, местное население выказывало нам особое почтение и даже не пыталось что-нибудь украсть.

Паровая машина в целости и сохранности осталась лежать на дне. Ещё пару раз мы с Васей к ней наведывались, но поживиться ничем так и не смогли. Я думаю, что до сих пор эта реликвия продолжает покоиться на морском дне, на том же самом месте. Если есть на свете какой-нибудь безумный коллекционер, собирающий паровые машины древних пароходов, то я готов совершенно безвозмездно подарить ему свою находку и указать её точное местонахождение.

25

Кровавая бойня на исходе ночи

Такие вот воспоминания может иногда вызвать к жизни некий с виду неказистый листок бумаги, найденный на полу в кают-компании полузатопленной, брошенной на произвол судьбы старой подводной лодки. Документ тот, кстати, до сих пор хранится в моём личном архиве, и всем желающим я могу его собственноручно показать. А сколько их таких, оказавшихся невостребованными, документов, воспоминаний, мыслей и чувств осталось за бортом, пропало безвозвратно вместе с ушедшими в небытие кораблями, людьми, эпохами… Скрытые страницы истории в виде старых, отсыревших листков кое-где ещё покоятся на чердаках и валяются под ногами — ждут своего кропотливого исследователя. Люди, будьте бдительны! Не спешите выбрасывать на свалку старые бумаги, семейные архивы и фотографии. Лучше подарите мне…

Но вернёмся к нашему повествованию. Каюсь и прошу прощения у моих бесценных читателей за то, что оставил их заинтригованными и в неведении в самом напряженном месте. Как мы помним, так и остались невыясненными обстоятельства чудовищного взрыва, в результате которого сильно пострадали как моя бедная голова, так и хитромудрая голова Василия Алибабаевича, в данный момент в наказание за вопиющую тугоухость занятая осмыслением и заучиванием наизусть тяжеловесных фраз из любимейшей его книжки РБЖПЛ-82.

Таким образом, где-то весело, а где-то не очень, в воспоминаниях и размышлениях пролетел остаток той сумасшедшей ночи. До рассвета новых неприятностей, слава богу, не произошло. Измученный духотой и свалившимися переживаниями, я решительно свернул засаленный влажный матрац и полез наверх с намерением дожидаться спасительного рассвета на свежем воздухе.

Расположившись кое-как на раскладном колченогом столе, оставленном с вечера на пирсе, я решил скоротать время. Хотелось сделать доброе дело или… кого-нибудь убить. Также очень хотелось поесть. Я долго не мог сообразить, чего же мне хочется больше. Проблема решилась сама собой: поесть было нечего, делать доброе дело — лень, поэтому оставался единственный вариант.

Решить вопрос — кого убивать — тоже не составило труда. Тут даже появилась возможность совместить приятное с полезным. Но если вы подумали, что, не удовлетворившись вынесенным ранее Василию Алибабаевичу наказанием, я решил его усугубить, то сильно ошибаетесь. Не такой уж я кровожадный монстр, как это может показаться. Расстреливать его я не стал. С присущей мне добротой и человечностью я тут даже смягчил наказание — разрешил сдавать РБЖ не наизусть, а близко к тексту, своими словами. Но, как выяснилось, даже это оказалось Василию Алибабаевичу не под силу. Девственно чистые его мозги оказались совершенно непригодными для запоминания иных фраз, кроме классических словосочетаний чистейшего русского мата, чем он, кстати, никогда не забывал пользоваться к месту и не совсем.

Задуманное мной смертоубийство не имело никакого отношения ни к Василию Алибабаевичу, ни к прочим недоразумениям сегодняшней ночи, но несло в себе огромную практическую пользу. Дело в том, что с наступлением темноты на пирсе начинал твориться форменный беспредел — огромные мерзкие крысы несчётными ордами носились из конца в конец, сметая и сжирая всё на своём пути. Коты с соседней плавмастерской в количестве не менее пяти голов и пара наших заслуженных усатых подводников окончательно опозорили флот. Эти дармоеды и «подлые трусы», отъевшиеся на казённых харчах, боялись даже ступить на пирс и были настолько забиты жизнью и военной службой, что прятались по углам даже от своих родных корабельных крыс. А между тем мерзкие твари каждую ночь устраивали на пирсе дикую вакханалию. Они уже дошли до такой степени наглости, что перестали уступать дорогу людям, и ладно бы только матросам, но — страшно сказать — даже офицерам! Такого попрания незыблемых правил субординации я вынести, конечно же, не мог. Только пролившаяся кровь могла успокоить мою расходившуюся офицерскую гордость. Поэтому я достал из кобуры свой ПМ. Он не пригодился для расправы над Кульковым, но мог быть очень полезен сейчас. Выбрав безопасный сектор обстрела, чтобы пули улетали прямо в море и не рикошетили по сторонам, я положил на торец пирса чёрствую буханку, раскатал на столе матрац и занял позицию для стрельбы.

Первый выстрел тут же разнёс на мелкие кусочки вылезшего разведать обстановку крысиного вожака и облюбованную им твёрдую, как кирпич, буханку. На эти останки тут же накинулись невесть откуда появившиеся его серые товарищи. Что тут началось! Скоро ни от буханки, ни от тушки их вожака ничего не осталось. Разделавшись с дармовым кушаньем, милые животные заскучали, стали с интересом поглядывать на меня и облизываться. Тут я в первый раз ощутил, что могу представлять интерес не только как личность и венец эволюции, но и в качестве деликатеса. Срочно требовалось показать, кто здесь главный. Я смело ринулся в бой и ни на секунду не посрамил высокого человеческого звания. Пистолет Макарова — не лучшее оружие для охоты на мелкую живность, но не для хвастовства скажу, что после восьми прицельных выстрелов на ржавой поверхности пирса осталось шесть развороченных трупов.

Однако вражьи цепи не поредели: то здесь, то там из щелей и люков показывались горящие глаза и отвратительные гладкие хвосты. Разрядив вторую обойму, войдя во вкус, я забрал автомат у верхнего вахтенного и уже собрался было начать охоту по-крупному, как чья-то тяжёлая рука легла мне сзади на плечо. Я резко вскочил, повернулся и от неожиданности чуть не нажал на курок.

— Дежурный по соединению! Мать твою… — прошиб меня холодный пот. — Будь он не ладен! Какого хрена не спится по ночам? Ну, всё… Влип! Сейчас такой крик поднимет! Не дай бог утром доложит Бивню…

В поисках спасительного решения в голове заметались отрывочные мысли:

— А может, его пристрелить? Нет. Жалко… У него наверняка жена, дети… Да и дядька вроде неплохой… Улыбается вот…

Дежурный стоял передо мной, покачиваясь и кривясь в ехидной ухмылке. На плечах поблёскивали погоны целого капитана второго ранга. Маслянистые припухшие глаза на пылающей здоровым румянцем физиономии выказывали порочную склонность к бытовому пьянству, возможно, даже и в служебное время. Дыхание отдавало сежевыкушанной водочкой, но он твёрдо стоял на ногах, говорил внятно, даже слишком.

— Что у тебя тут, лейтенант, за Сталинградская битва? А? — рявкнул дежурный так, что у меня мурашки побежали по коже. — Хунтоты, что ли, одолели? А где же трупы? — продолжил он чуть потише, направляясь в сторону лодки.

— А! Твою мать! Говно у тебя тут на палубе, что ли! — воскликнул проверяющий, поскользнувшись на том, что осталось от одной из моих мохнатых жертв.

— Товарищ капитан второго ранга, за время моего дежурства происшествий не случилось, в настоящее время занимаюсь отстрелом крыс, так как они окончательно обнаглели и стали уже представлять опасность для корабля. Лезут в электрощит берегового питания, жрут изоляцию, и сегодня из-за них уже короткое замыкание было! — не растерявшись, тут же состряпал я более-менее правдоподобный доклад.

— Неужели? Вот твари! — удивился проверяющий. — Ну-ка, открывай щит, давай посмотрим, что они тут сожра… — и, не докончив фразы, как-то смешно подскочил, взвизгнул, проворно подбежал и запрыгнул с ногами на стол. Я последовал за ним и весьма, надо сказать, вовремя, потому как через то место, где мы только что стояли, на выручку погибшим в неравном бою товарищам пронеслась средних размеров крысиная стая.

— Ну ни хрена себе! — отвесил челюсть ошарашенный проверяющий. — Патроны остались? Дай-ка я их… сволочей… Да я их… сейчас… всех! — и, отобрав у меня автомат, не целясь, оглушительно загрохотал над ухом, осыпая меня и палубу градом горячих гильз.

Пули отскакивали от пирса, высекали искры, крысы визжали, прыгали, подлетали и падали. Все тридцать патронов обоймы, к великому изумлению стрелка, были выплюнуты одной очередью за какие-то четыре секунды. Он в недоумении посмотрел на автомат, потряс его и с немым вопросом повернулся ко мне. Ему было непонятно, как это крутые парни в голливудских боевиках умудряются по два часа безостановочно валить толпы туповатых врагов, а тут только курок нажал — и всё…

Заменив магазин, дежурный по соединению в те же несколько мгновений опорожнил и его. Голова моя гудела, словно её насквозь продолбили отбойным молотком. С макушки и плеч на палубу скатывались, падая и звеня, дымящиеся гильзы. Одна закатилась за шиворот и жгла где-то в районе поясницы. Предвидя, что сейчас потребуется следующая порция патронов, я незаметно вытащил из подсумка последний, третий, магазин и сунул его под матрац. Пошарив рукой вокруг и не найдя того, что искал, дежурный по соединению разочарованно вздохнул и с сожалением вернул оружие. Потом он грузно сполз со стола, с опаской поглядывая под ноги, крепко пожал мою руку и уже запросто, по-свойски, сказал:

— Молодец, лейтенант! Держись…

Так как я немножко оглох, то мне показалось, что сказал он «живи!». На что я с благодарностью ответил ему:

— Спасибо!

— Действительно, добрый дядька, — подумал я. — Хорошо всё-таки, что я его не застрелил!

Отряхиваясь и расправляя помятую одежду, «добрый дядька» в свою очередь по-отечески меня поучал:

— Ты только на пирсе порядок наведи! Патроны списывай на обеспечение безопасности стоянки корабля в базе. В отчётах пиши — хунтоты, мол, на джонках одолели, лезут к борту, воруют всё что ни попадя, отгонять приходится с применением оружия… Да что мне тебя учить — сам ведь всё знаешь!

Затем он сделал в вахтенном журнале обстоятельную запись о проведённой проверке корабля и вахты с парой дежурных замечаний. Похлопал меня по плечу как уже проверенного в деле боевого товарища и, источая вокруг себя неповторимый аромат одеколона для настоящих мужчин с непонятным для иностранцев названием «Перегар», побрёл в направлении базы пропустить очередной стаканчик.

26

Нежданная исповедь, пуля в голове и тайна рокового взрыва

Как и многим отравляющим нашу жизнь пустым переживаниям, с наступлением утра всем моим мучениям пришёл конец. Не зря гласит народная мудрость: «Если обстановка неясна — ляг поспи, и всё пройдёт». Надо было сразу ей последовать, завалился бы с вечера спать — ничего не знал бы и, следовательно, ничего бы и не произошло. А так — всю ночь без толку промаялся и сейчас, словно выжатый лимон. Через полчаса заявится старпом, приведёт команду и, как пить дать, отправит по самой жаре Кулькова на кичу сдавать. Голова же такая тяжёлая, мысли такие дремучие, как будто пил, не просыхая, всю неделю!

Но с первыми лучами солнца совершенно улетучилась моя хандра. Что ни говори, а энергия молодости — великая сила: ни переживаниями, ни бессонными ночами, ни чудовищными экспериментами над собственным здоровьем невозможно её истощить.

Я тщательно уничтожил следы ночного побоища, сбросил лопатой в море останки всех моих жертв. Вода под пирсом сразу забурлила, обычные знакомые нам рыбы, которые кидались на перловку, хлеб и прочие вегетарианские отходы, оказались плотоядными. Она рвали на части друг у друга крысиные тушки, от которых в минуту ничего не осталось.

Развалившись на столе посреди поля недавней битвы, я расслабленно лежал под нежными струями утреннего ветерка, дожидаясь прибытия экипажа. Вопросов было больше, чем ответов, и я никак не мог решить, докладывать или нет командиру о странном взрыве.

Незадолго до рассвета на пирс вышел подышать свежим воздухом Аслан — дежурный по плавмастерской, стоящей рядом с нами, — и мы разговорились. Это был невысокий щуплый лейтенант, добродушный малый с живыми, но какими-то очень уж печальными и усталыми глазами. Был он мой одногодок и родом происходил откуда-то с Северного Кавказа. На своём ржавом корыте Аслан занимал должность командира моторной группы в электромеханической боевой части, имел в непосредственном подчинении трёх мичманов и около сорока головорезов-дембелей. Грустный взгляд его и усталый вид объяснялись тем, что торчал Аслан возле опостылевшего ему причала безвылазно уже пятнадцатый месяц, и конца-краю этому бессмысленному прозябанию не было видно.

В разговоре он мне по секрету признался, что у половины офицеров его корабля крыша съехала окончательно ещё полгода тому назад, да и у себя он явственно начал замечать кое-какие отклонения. Ему, например, постоянно хочется кого-то убить. Тут я его успокоил, сообщив, что с недавних пор и у меня стало возникать такое желание. Аслан понимающе на меня посмотрел и продолжил изливать душу.

Выяснилось, что на корабле пьют безбожно. Самим этим фактом никого, конечно же, не удивить, но пьют уже поголовно все, в том числе матросы. Пьют всё что попало и в любое время. На борту бардак и анархия, матросы, окончательно забурев, беспредельничают и тащат всё, что можно продать. Ещё месяц такой вакханалии — и судно своим ходом не то что во Владивосток — до соседнего пирса дойти не сможет.

Офицеры уже боятся спускаться на нижние палубы, а в матросские кубрики заходят не иначе как с пистолетом наизготовку либо предварительно швырнув гранату. Единственным реальным средством, способным на какое-то время поднять воинскую дисциплину и прекратить разложение экипажа, Аслан считает проведение небольшой (человек так на десять для начала) публичной казни через повешение (исполнителем согласен быть сам). Для пущего воспитательного эффекта тела казнённых не снимать, а оставить болтаться на мачтах до самого возвращения домой. Что Аслан имел в виду, говоря о каких-то своих отклонениях, я не знаю, мысли его, как мы видим, были вполне здравыми, направленными исключительно на пользу дела.

Со слов Аслана следовало, что развал дисциплины на корабле дошёл уже до самой крайней точки, после которой, как сказал бы пессимист, «хуже уже быть не может», а оптимист радостно бы ему возразил: «может, брат, может».

Помимо прочих безобразий, творящихся на корабле, к которым все худо-бедно уже почти привыкли, появились и новые их формы — начали происходить перестрелки. Всю прошлую неделю механик гонялся с пистолетом за помощником, сейчас они помирились, пьют на пару и уже вместе охотятся на замполита. А пару месяцев назад был подстрелен ни в чём не повинный доктор. Об этом происшествии Аслан рассказал подробнее.

Молодой придурок-мичман (прошу прощения у старых мичманов, но они и сами знают, что молодые мичмана — все придурки) в составе дежурно-вахтенной службы заступил с вечера помощником дежурного по кораблю. По заведённому распорядку он пил всю ночь. Пил со своими товарищами мичманами, пил с матросами, отмечая то ли годовщину независимости Республики Уругвай, то ли День освобождения Африки.

Наутро, будучи уже в несколько утомлённом состоянии, он случайно узнал, что сегодня опять-таки праздник — вся страна с энтузиазмом приступает к празднованию Дня механизатора. А так как во времена дремучей молодости, года три тому назад, ему удалось на твёрдые тройки окончить сельское ПТУ по специальности «механизатор широкого профиля» и даже два раза посидеть за штурвалом зерно-уборочного комбайна, то отметить свой профессиональный праздник он решил максимально широко и к торжествам приступить немедленно.

Но где взять водку? Пять бутылок пахучей хунтотовки, вырученные накануне за бронзовый редуктор, ночью куда-то бесследно исчезли. В том, что они были, сомнений не возникало, об этом неумолимо свидетельствовали шеренга пустых бутылок и соответствующие похмельные признаки. Но где взять водки ещё? У кого на корабле всегда есть? Правильно! У доктора!

Тут на грядущую беду дежурный по кораблю — а им был наш Аслан — передал своему не совсем адекватному помощнику дежурство, а вместе с ним причитающиеся в этом случае регалии — пистолет и повязку, а сам пошёл спать. Наступила очередь и нашего механизатора нести дежурно-вахтенную службу. К этому времени молодым мичманам уже не рисковали доверять оружие с патронами, поэтому из пистолета благоразумно была извлечена обойма, и, болтаясь в кобуре на поясе, он теперь являлся больше атрибутом формы одежды наравне с повязкой, нежели оружием.

Что же сделал наш новоявленный дежурный, надев повязку и получив в распоряжение пистолет? Вы думаете, что, преисполненный должностного рвения, он поспешил предаться служебной деятельности? Полез, к примеру, с проверкой по низам и трюмам? А может быть, наоборот — злостно нарушая соответствующие статьи корабельного устава, завалился в каюте спать? Поступи он так или этак, всем было бы хорошо или, по крайней мере, никому бы не стало плохо. Но молодой мичман, который, как известно, был придурок, помчался в каюту доктора с целью усугубить и без того не совсем хорошую ситуацию. Замечу сразу, что это ему вполне удалось.

После сытного завтрака доктор сидел расслабленный в своей просторной, совмещённой с корабельным лазаретом, каюте. Через открытый диск иллюминатора в лицо ему светило утреннее приветливое солнце. Надвинув на глаза пилотку, доктор покачивался в кресле и лениво соображал, чем же убить ещё один бесконечный день опостылевшей службы в ряду подобных прочих. Этим глубокомысленным размышлениям пришёл неожиданный конец, когда с пистолетом в руке в каюту ворвался наш механизатор. Направив на доктора ствол, со словами «Док, я тебя застрелю» он нажал на курок!

Полной неожиданностью для всех стал прогремевший выстрел! В стволе, получается, оставался патрон! Но придурок-механизатор был, как видно, неплохой стрелок: пуля вошла доктору в голову в районе виска, вышла с другой стороны, не повредив даже казённой пилотки, надвинутой на лоб, отскочила от железной переборки и упала смятая и ещё тёплая изумлённому стрелку прямо под ноги. Тот выпучил глаза и растерянно произнёс:

— Ой!

Потом, обращаясь к доктору, суетливо залопотал:

— Ты, док, это… Прости, я того… пошутил… Может, давай сходим в больницу?

И они сходили! Невероятно — но факт! Пуля не разнесла докторскую голову на части, что, по идее, и должна была сделать, и даже, как видно, не сильно перебултыхала там мозги. Будучи в полном сознании(!), доктор заткнул обе дырки на голове пальцами и в сопровождении товарищей своим ходом доковылял до медпункта, который находился километра за два. Там ему оказали экстренную помощь — помазали дырки зелёнкой и тем же способом (то есть опять-таки своим ходом) отправили на ПМТО в госпиталь. Слава богу, подвернулась попутка, а то бы ещё оказался установлен и новый мировой рекорд для книги Гиннеса — десять километров пешком под палящим солнцам со сквозной раной в голове. Жить доктор остался, только потом ослеп, бедолага, совсем. А мичмана-механизатора судили, два года, кажется, дали придурку.

— Вот так и живём, — заканчивал свой рассказ Аслан, — и меня чуть не посадили. За халатное обращение с оружием. За то, что, передавая этому идиоту пистолет, я не убедился, что он полностью разряжен. Я ночью хунтотов пугал, стрелял, патрон в стволе остался. А доктора жалко: дружили мы… — шмыгнув носом и незаметно смахнув пробежавшую по смуглой щеке слезу, Аслан умолк.

Так мы сидели и разговаривали, подставляя свои чумазые физиономии под ласковые лучи утреннего солнца. В свою очередь я рассказал Аслану о своих ночных кошмарах. О взрыве, который сотряс весь корабль до основания, от которого у меня чуть не отвалилась голова, но которого никто не слышал. На это Аслан тут же дал мне исчерпывающее объяснение и рассеял все сомнения. Взрыв действительно был, и мне ничего не приснилось, но всё оказалось банально просто.

Каждую ночь дежурный по ПДСС[18] на катере береговой охраны с весёлой компанией объезжает внутренний рейд базы. При этом они всячески забавляются: палят во все стороны трассерами из автоматов, швыряют за борт специальные противодиверсионные гранаты, ловят джонки зазевавшихся хунтотов, проникших на свою беду в запретную зону. Пойманных нарушителей либо сдают местным властям, либо берут выкуп и отпускают.

Сегодня эти пираты тоже катались, но немного: проехали всего один раз. Ночь была ясная. Луна, словно прожектор, освещала всю акваторию залива. Хунтотов нет, добычи, соответственно, — тоже. Так зачем зря службу изображать, топливо жечь? Но существуют определённого склада люди, живущие по принципу «сделал гадость — сердцу радость». Именно такие паразиты и собрались сегодня вместе. Проходя на катере мимо нашей субмарины, они швырнули пару специальных гранат прямо возле борта. И так как вода есть среда абсолютно несжимаемая, а гранаты взорвались на установленной глубине как раз напротив моей каюты, то вполне объяснимыми оказались такие последствия.

27

О том, что плохо ехать не всегда лучше, чем хорошо идти

Утро, девять часов. Солнце уже почти в зените. Я бреду, обливаясь потом, по раскалённому асфальту. Чёрная лента дороги петляет между красноватых невысоких холмов, поросших колючим кустарником. За мной понуро тащится сгорбленная жалкая фигура — Кульков. Он идёт, путаясь в непослушных ногах, то отставая, то — после очередного окрика — вновь догоняя меня.

Невозможно смотреть без содрогания на это жалкое тело, сотрясаемое через равные промежутки времени приступами икоты. На его мокрой физиономии застыло выражение нечеловеческой муки. Сушняк с похмелья — страшное дело, особенно когда огненный шар качается прямо над закипающей головой. Да и сам я, хоть и не с похмелья, тоже чувствую себя, мягко говоря, не очень. Пот течёт по лицу грязными струйками, заливает глаза, капает с кончика носа, а во рту так мерзостно солёно и сухо…

Густой, с запахом битума, жар, поднимаясь от поверхности дороги, обдаёт лицо и висит перед глазами зыбкой осязаемой пеленой. Сквозь тонкую подошву тропических тапочек раскалённый асфальт немилосердно припекает ступни. Мутное дрожащее марево колышется над дорогой и причудливо ломает плывущую вдали линию горизонта. Бутылка воды, предусмотрительно взятая с собой, опустела ещё полчаса тому назад. Никаких рек, озёр, ручьёв и прочих водопоев по пути нашего следования не предвидится.

Впереди десять километров раскалённого асфальта среди выжженной краснопесчаной пустыни, и мы находимся в самом начале своего большого пути. Там, за дрожащей в потоках перегретого воздуха неровной полоской горизонта, находится городок ПМТО — столица всей нашей колонии. Помимо прочих известных нам атрибутов военно-морской базы там находится и самый важный для меня сегодня — гауптвахта. Именно туда и лежит наш путь.

Конечно, можно было избежать всех прелестей пешей прогулки под палящим солнцем и попасть на ПМТО автобусом для служащих базы, отходящим от пирсов каждое утро в семь, но это было бы слишком просто, и Кулькова такой вариант не устроил. Он или очень любил ходить пешком, или с чего-то вдруг решил, что я не захочу ради его особы тащиться по жаре десять полноценных километров. Зная, что неукомплектованным на кичу его не примут — пусть даже носового платка при себе не окажется, — он нагло саботировал сборы и делал всё возможное, чтобы на автобус мы опоздали. Но как только дребезжащий ПАЗик скрылся за поворотом, тут же всё было найдено, вещмешок собран, необходимая амуниция приготовлена.

Но Кульков ещё плохо представлял себе, с кем связался. Никоим образом я не оправдал его надежд, и, вопреки ожиданиям, пришлось хитрецу взваливать на плечи свои пожитки и выступать в дальний путь. А за саботаж и те мучения, которые предстояло мне испытать во время прогулки по раскалённой пустыне, я клятвенно пообещал Кулькову устроить дополнительных пару суток пребывания на киче.

Впрочем, поначалу наше путешествие не представлялось мне столь экстремальным и изматывающим. Покинув базу, мы какое-то время шли по территории старой колонии, основанной ещё в начале двадцатого века французами. Вдоль дороги за невысокими ажурными оградами располагались изящные двух-трёхэтажные здания колониальной архитектуры с колоннами, аккуратными балкончиками и деревянными поперечными жалюзи на окнах. Кокосовые пальмы, высокие и стройные, с гирляндами зелёных плодов возле косматых макушек, давали живительную тень. Всё это выглядело, как декорации старого голливудского фильма про Индокитай. Казалось, что сейчас из-за поворота выскочит босоногий рикша или прошелестит каучуковыми шинами по мостовой чёрный кабриолет. Иллюзию полного погружения в историю разбивали многочисленные красные транспаранты, портреты дедушки Хо Ши Мина и огромные горы мусора.

Но, как известно, всему хорошему рано или поздно приходит конец. Пришёл конец и этой увлекательной прогулке по старому Индокитаю. Дальше начинался экстрим. Но судьба словно хотела уберечь меня от мучений, ожидающих впереди. Уже на самом выходе из городка моему спутнику на голову упал кокос. По статистике, каждый год от такой напасти во Вьетнаме погибает порядка шестидесяти человек. Это был реальный шанс закончить прогулку в самом её начале! С чистой совестью я вернулся бы домой, сообщил, где лежит тело, и пошел бы отдыхать. Но что поделаешь, если так не везёт! Кокос попал по касательной, не причинив Кулькову ни малейшего вреда. Ничего не оставалось, как идти дальше. Я подобрал кокос, взвесил на руке и с сожалением откинул в сторону. Вес был подходящий — никак не меньше двух кг.

Покинув территорию старой колонии с её тенистыми тротуарами, мы вышли на асфальтовую пустынную дорогу и обречённо побрели по ней дальше. Знал бы я, сколько мук придётся претерпеть впереди, сам бы треснул Кулькова кокосом по голове!

Прошло ещё не так много времени с окончания американо-вьетнамской войны, и унылые пейзажи по обе стороны дороги хранили явные признаки недавнего американского присутствия. То здесь, то там в окружении низкорослого кустарника виднелись полуразрушенные военные объекты: бетонные круги вертолетных площадок, залитые сверху гудроном кучи песка неясного назначения, развалины ангаров, зданий, остатки заборов, залежи спутанной и ржавой колючей проволоки. Глядя на эти руины, я боролся с соблазном подойти и тщательно обследовать тот или иной объект. Мою природную любознательность и исследовательский зуд несколько охлаждали воспоминания о том, что рассказывали старожилы. Товарищи с плавмастерской и штабные офицеры, прослужившие в южном Вьетнаме год и более, с полной ответственностью заявляли, что в этих местах всё ещё могут встречаться необезвреженные мины, и настоятельно не советовали сходить с дороги и тем более куда-то углубляться.

Вот уже час как мы в пути. Солнце забралось ещё выше и нестерпимо печёт открытые в тропичке[19] руки и ноги. Голова, прикрытая на макушке синей пилоткой с щегольски изогнутым козырьком, уже, кажется, дымится, а мозги начинают потихоньку закипать. В них уже не рождаются никакие мысли, а только проецируется изображение отрезка дороги прямо перед собой, искаженное пеленой на слезящихся глазах, и отдаётся глухими ударами монотонный стук шагов по асфальту. Иногда пробегают резвые ящерки, внося некоторое разнообразие в унылую картину окружающего мира. Они проносятся через дорогу, смешно выгибая хвосты и быстро-быстро перебирая лапками, словно бегут по раскалённой сковородке. Пока это единственные живые существа, встреченные нами.

Честно говоря, в тот момент, когда, проявляя чудеса принципиальности, я так решительно выступал в дальнюю дорогу, совершенно не думал проделать весь этот путь исключительно пешком. Я был абсолютно уверен, что на таком оживлённом направлении нас тут же подберёт какая-нибудь попутка. Но почему-то дорога оказалась не очень оживлённой. И вот мы окончательно выбились из сил и за глоток воды готовы уже совершить любое преступление, но не то что попутной — даже встречной машины так ни разу и не показалось.

К исходу второго часа нам почти повезло. Сначала я гадал, что это — слуховая галлюцинация или всё же звук приближающегося автомобиля. Но вот на дороге показался зелёный армейский УАЗик и развеял все мои сомнения. Я вскинул руки и начал горячо благодарить небо за спасение. Кульков принял стойку сеттера, готовый броситься навстречу машине, повизгивая и виляя хвостом. Но не тут-то было. Трое откормленных штабистов в звании от майора до полковника пронеслись мимо, не удостоив нас взглядом. Щедро насытив окружающую атмосферу едким выхлопом, УАЗик скрылся за поворотом.

Такой подлости от соотечественников здесь, на другом конце земли, мы никак не могли ожидать. Кульков мигом стал похож на побитую собаку, да и моё состояние уже далеко не соответствовало тому, каким оно было пару часов назад. Перед глазами плывут розовые круги, в ушах звон, где-то в висках бешено колотится сердце, и одна мысль крутится в голове: пить… пить… пить.

— А что бы ты, Кульков, сейчас предпочёл выпить, если бы представился, предположим, случай, — с трудом разлепив спёкшиеся губы, пытаюсь я вяло шутить, — бутылку воды или бутылку водки?

Но Кульков не горит желанием поддержать светскую беседу. Он одаривает меня ненавидящим взглядом, поправляет на плече спадающий вещмешок и продолжает усердно сопеть за спиной.

— Так я и знал, — разочарованно констатирую я. — Да, Кульков, горбатого могила исправит. И что ж ты так любишь её, проклятую? — не ожидая ответа, окончательно на этом выдохшись, замолкаю я.

То ли воспоминания о водке, то ли ещё о чём-то не менее дорогом и близком подействовали на Кулькова столь удручающе, но через несколько шагов он вдруг остановился, сбросил с плеча вещмешок и решительно уселся на него посреди дороги. Тоскливо оглядевшись по сторонам, он простонал еле слышно какое-то ругательство и безапелляционно заявил, что не сдвинется с места и готов лёжа поперёк дороги пасть смертью храбрых, но однозначно остаётся здесь до тех пор, пока его не переедет или не подберёт первая попавшаяся машина.

Я немного постоял в отдалении, судорожно соображая, что же предпринять. Оставаться здесь охранять это туловище и ждать неизвестно чего было бессмысленно. Разворачиваться же и возвращаться назад было еще глупее. Пришлось искать на обочине дубину поувесистей и гнать этого саботажника впереди себя, придавая необходимое ускорение по мере необходимости. У Кулькова в этом случае не оставалось иного выбора, кроме как двигаться в заданном направлении. Уйти в сторону или обойти меня по пампасам он боялся, будучи также хорошо осведомлённым о таящейся там минной опасности.

Конечно, это было бесчеловечно и не вполне соответствовало понятиям об «уставных взаимоотношениях» между командиром и подчинённым, но не тащить же на себе этого дармоеда, чтобы в конце концов и самому пасть смертью храбрых посреди дороги. И вообще боевые командиры знают, что в экстремальных ситуациях эти самые «уставные взаимоотношения» отодвигаются далеко на второй план, так как зачастую бывает некогда, а порой и смертельно опасно втолковывать любознательному бойцу, почему и зачем именно ему необходимо выполнить именно этот приказ. А то, что именуется дедовщиной, — совершенно иного поля ягода. И случаются эти проявления исключительно от незанятости и безнаказанности личного состава, о чём, впрочем, я уже упоминал.

Таким образом, где-то хорошо, а где-то не очень мы прошагали два часа по раскалённому асфальту мимо выжженных и унылых пейзажей. Какая была температура воздуха, я точно сказать не могу, помню только, что когда в восемь утра мы покидали казарму, термометр показывал уже больше тридцати градусов. Сейчас же я готов был поклясться, что на дворе все пятьдесят, а если бы мне кто-нибудь сказал, что перевалило за семьдесят, то нисколько бы не удивился.

Прошёл ещё час, и я начал сомневаться в том, что накануне правильно вычислил по штурманской карте расстояние от нашей базы до городка ПМТО. По моим расчётам, десять вымеренных километров должны были закончиться уже давным-давно.

— А может быть, мы не туда идём? — зашевелились в голове крамольные мысли.

— Да нет, быть такого не может! — решительно успокоил я себя, припоминая весь сегодняшний путь. Конечно, по дороге попадалось несколько развилок, а так как спросить было особо не у кого, приходилось выбирать путь наугад, но я старался максимально придерживаться нужного направления.

— Наверное, мы просто медленно идём, гораздо медленнее, чем я рассчитывал, — и я подтолкнул Кулькова в спину. Ускорения хватило ровно на десять секунд.

На исходе третьего часа вновь послышался тот знакомый, самый приятный на данный момент звук — звук работающего мотора. И тут моего спутника вновь прорвало, на этот раз не на шутку. Он упал поперёк дороги, впал в истерику и, обливаясь горючими слезами, размазывая их по щекам вместе с грязью, начал истошно вопить. Он кричал о том, что сейчас-то уж точно ни за что не встанет, что разрешает забить себя дубиной насмерть, а машине переехать его столько раз, сколько ей заблагорассудится, но только обязательно потом всё, что останется, отскрести от асфальта, забрать с собой и положить в холодное место.

Честно говоря, я и сам уже был готов предпринять самые решительные действия для остановки приближающегося автомобиля, поэтому намерение Кулькова пожертвовать ради такого дела собственной жизнью я горячо поддержал. Его готовность к подвигу казалась так велика, что было бы неоправданно жестоко с моей стороны препятствовать столь благородному порыву.

И вот из-за поворота показалась она — долгожданная спасительная машина. Вернее, это было оно — то, что от нее осталось и когда-то звучно именовалось «КрАЗ». С первого взгляда стало ясно, что с автомобиля снято всё, что можно было продать без ущерба для возможности передвигаться самостоятельно, остался лишь самый необходимый минимум. Из восьми задних спаренных колёс сохранилось ровно в два раза меньше, отчего агрегат сильно походил на гигантскую грязно-зелёную каракатицу на тонких рахитичных ножках. Капот полностью отсутствовал, двигатель натужно ревел прямо в раскалённое небо, зато на радиаторе горделиво сверкала прикрученная ржавой проволокой мерседесовская трёхлучевая звезда. Кабина находилась на своём месте, но была без лобового стекла и дверей. В таком несколько облегчённом варианте в клубах чёрного дыма КрАЗ медленно приближался к нам, управляемый двумя тщедушными хунтотами. Именно двумя, потому как гидроусилителя руля на автомобиле также не оказалось и крутить тугую баранку каждому из них в одиночку было не под силу.

Мы приготовились к последнему и решительному броску. Я посоветовал Кулькову кидаться под левое переднее колесо и со слезами на глазах пообещал, что если у меня когда-нибудь родится сын, то он будет назван его именем. Кульков прослезился, и мы обнялись.

Но никаких подвигов совершать не пришлось. Не доехав до нас метров пятьдесят, КрАЗ вдруг остановился: неожиданно у этих автомобильных останков заглох двигатель и изо всех щелей с шипением и свистом повалил густой пар. Оба водителя при этом повели себя как-то странно. Они вылезли из-за руля и, не взглянув на кипящий двигатель и даже не пнув для порядка колесо павшего монстра, нырнули под него в тень, расстелили там замусоленную газету и принялись ожесточённо резаться в карты. Создавалось впечатление, что сложившаяся ситуация их совершенно не тревожит, и они только и ждали возможности остановиться на законном основании и просидеть остаток рабочего дня под машиной.

Нас с Кульковым такое поведение водителей несколько озадачило, а так как на данное транспортное средство мы возлагали большие надежды, то и не на шутку встревожило. Перспектива сидеть здесь на дороге и играть с хунтотами в карты нас как-то не очень радовала. Что делать, было не совсем ясно, но, несомненно, что-то надо было срочно предпринимать.

Мы с опаской подошли к испускающему последние вздохи суперавтомобилю. Бывший КрАЗ бесстыдно сверкал обнажёнными внутренностями. Пар из двигателя всё ещё шёл, но уже не так сильно и почти без шипения. Это вселяло небольшую надежду на то, что когда-нибудь данное автомобильное недоразумение будет способно сдвинуться с места.

На смеси всех известных мне языков я обратился к галдящим и оживлённо жестикулирующим игрокам:

— Корефаны! — жалостливо простонал я, с трудом ворочая в пересохшем рту распухшим языком. — Ит из кар кирдык совсем… или не очень? Май фрэнд, — я показал на Кулькова, — их бин больной! Ферштейн? Хи из крейзи ин зэ хэд! — я постучал себя по голове. — Его срочно надо… ту гоу ин хоспитал! — Я неопределённо махнул рукой вдаль.

От напряженной работы мысли я ещё больше вспотел и с надеждой уставился на наших вероятных спасителей.

Оба спасителя перестали играть и с явным интересом посмотрели на нас, особенно на Кулькова, который в этот момент широко раскрытыми глазами отрешённо смотрел в пространство прямо перед собой. На его физиономии застыла самая что ни есть наисладчайшая и наиугодливейшая улыбка, а немытое, с потёками грязи лицо отображало все признаки полного и законченного дебилизма.

Наверное, вид Кулькова вполне убедил хунтотов, что проблемы с головой на самом деле имеются. Один из них криво ухмыльнулся и, махнув рукой в сторону кузова, на вполне сносном русском бодро произнёс:

— Не бося товалися, полезай, сяс поехай будем, — и опять взял в руки карты.

Тут же забыв про нас, оба корефана снова продолжили свой оживленный поединок.

Минут тридцать, пока наши новые друзья дожидались, когда двигатель остынет, мы сидели под машиной и были невольными свидетелями грандиозной карточной баталии. Потом они немного подрались, покричали. Причём один, который проиграл, поплакал. Потом осторожно открутили крышку радиатора и вылили туда из припасённой канистры остатки ржавой воды, завели мотор, и — о чудо! — мы поехали.

Дальнейшее путешествие происходило как в тумане. КрАЗ натужно ревел, выжимая на прямых участках максимальную скорость никак не меньше двадцати километров в час. Не скажу, чтобы на такой скорости нам стало прохладнее или что, очутившись в кузове, мы сразу же испытали сколько-нибудь существенное облегчение. Скорее наоборот.

Дополнительной особенностью данного автомобиля являлась система выхлопа оригинальной конструкции. Я уж не знаю, как и кто так её усовершенствовал, но густые клубы выхлопных газов вырывались как из кабины, где, вцепившись в руль, сидели очумелые водители, так и из щелей кузова, в котором расположились мы. Сквозь чёрный дым, застилающий глаза, в редкие минуты прояснения я мог наблюдать перед собой грандиозную помойку: грязный пол, равномерно покрытый какой-то липкой дурно пахнущей субстанцией, перемешанной с куриными перьями, кусками шерсти, картофельной шелухой, обрывками газет и прочим мусором.

Вонь стояла неимоверная. Казалось, что здесь не далее как вчера перевернулся передвижной сортир со всем содержимым. И то, что находилось на полу, было явно оттуда. К переднему борту пеньковой верёвкой были привязаны несколько ржавых двухсотлитровых бочек, сочащихся какой-то пахучей маслянистой жидкостью. По всему кузову валялись мешки с полусгнившей картошкой, капустой, луком и чем-то ещё, возможно, съедобным, но, как и всё здесь, безбожно смердящим. Тут же в непотребных позах лежали две свиные туши. Сверху чья-то заботливая рука прикрыла их кусками грязной мешковины. Были эти бедные животные забиты заранее или сдохли тут от жары сами, я не знаю. Одно могу сказать совершенно определённо: всё это добро следовало не на помойку, как могло показаться, а в одну из местных харчевен, чтобы, пройдя через искусные руки опытного повара, в виде изысканных блюд восточной кухни попасть в конце концов на народный стол.

Сколько времени провели мы на этой передвижной помойке, сказать затрудняюсь, но сильных впечатлений нам хватило вполне. Тошнота, подступившая к горлу с первых секунд поездки, не отпускала меня в течение всего пути. Беднягу же Кулькова несколько раз вырвало, причём один раз прямо на меня.

Когда терпение мое окончательно лопнуло, и я собрался уж было на ходу сигануть из кузова, машина резко остановилась. Свиные туши, сорвавшись с места, припечатались липкой массой к нашим голым ногам, двигатель заглох, и в природе воцарилась звенящая тишина. Через секунду оба водителя вновь оказались в тени под машиной, и там возобновилось ожесточённое карточное сражение.

Когда рассеялся едкий туман выхлопных газов, я окинул мутным взглядом возникший перед глазами пейзаж и неожиданно обнаружил прямо перед собой то самое вожделенное место, куда так стремился попасть. Несколько часов беспримерного подвига не прошли даром, перед нами расстилался конечный пункт нашего путешествия — городок ПМТО!

— Быстрее на кичу, сбагрить Кулькова! — тут же наметил я себе программу-минимум. Программа-максимум была — успеть сбегать на местный пляж и там по возможности отмыться и охладиться.

28

Дежавю и неожиданное прозрение

Мы находились на вершине довольно высокого холма, и весь городок ПМТО был у нас как на ладони. Представшую взору картину без ложной скромности можно было назвать великолепной. Отправляясь сюда, я не мог предположить, что это местечко окажется столь привлекательным.

В окружении массивных гор, густо поросших тёмно-зелёным кустарником с редкими проплешинами кирпичного цвета на крутых склонах, широкая бухта сверкала миллионами искрящихся граней, словно огромный тончайше обработанный бриллиант. Ближе к берегу изумрудная гладь воды приобретала нежно-бирюзовый оттенок, а на мелководье среди рифов и водорослей становилась слегка красноватой.

На прибрежной равнине, ограниченной с одной стороны береговой линией с вытянувшимися вдоль неё причальными стенками, пирсами и пляжами, с другой — отлогими песчаными подножиями громоздящихся в отдалении гор, в нежной зелени молодых хвойных посадок и косматых верхушек пальм компактно расположился маленький уютный городок.

Чтобы определить, куда нам, усталым путникам, первым делом податься, я с высоты холма принялся его разглядывать и обнаружил, что всё это великолепие мне очень сильно что-то напоминает. Вот одиноко стоящее здание, своими формами похожее на наш штаб. Заасфальтированная площадка в окружении худосочных елей, размеченная белыми линиями на квадраты, — плац. Дальше — футбольное поле с вытоптанной у ворот травой и с чёрной дырой лужи посередине, грязно-зелёного цвета деревянные бараки и сверкающие на солнце рифлёным верхом железные ангары. Вот скопление бело-розовых строений со стеклянными крышами, обнесённое по периметру невысоким сетчатым забором.

— Надо же! Совсем как наши казармы по виду! До чего же тут всё, однако, похоже! — искренне удивляюсь я.

— Ну да, это же всё один проект, и одни и те же строители возводили! Отсюда и похожесть такая поразительная… — запоздало доходит до меня очевидный факт.

Взор продолжает медленно передвигаться с объекта на объект: море, пирсы, корабли, плавучий док… Что-то настораживает в этой милой картине. Ощущение такое, что я уже бывал здесь раньше. Прямо дежавю какое-то!

— А вот и подводная лодка стоит у пирса! Откуда взялась? Тут, кроме нас, никого быть-то не должно… И лодка-то — ну точно как наша, — рубка ржавая, суриком вся заляпана, и чуть заметный крен, как у нас, на правый борт! — всё больше удивляюсь я неожиданным открытиям.

— Да это же она и есть! Наша!!! — наконец доходит до меня. — Неужто, пока мы с Кульковым бродили, её сюда успели перегнать? Что за шутки, почему без меня, почему заранее не предупредили? — уже начинаю я нервничать.

— И ПээМка тут?! Вот это сюрприз! А она-то как здесь могла оказаться? Её же швеллерами к пирсу на той неделе приварили, чтобы не утонула. Что за бред? Это чьи-то глупые шутки, или я от жары уже окончательно сошёл с ума?

Тут мне стремительно начало плохеть. Среди типовых строений я узрел и по известным мне признакам безошибочно определил нашу казарму. Вон турник, волейбольная площадка, вон наш дневальный в синей тропичке, согнувшись раком, размазывает тряпкой грязь перед входом. А вот и вывешенная накануне сушиться гирлянда моего стираного белья. Синие форменные шорты, носки, трусы и пара кремовых рубашек флагами расцвечивания трепыхаются на моём же балконе.

Конечно, можно было ещё раз попытаться убедить себя в невероятном. Можно было заставить себя поверить, что казарма со всем своим содержимым, как и всё остальное, каким-то непостижимым образом перебазировалась за десять километров на ПМТО, но для этого у меня больше не оставалось ни энтузиазма, ни сил.

— Чёрт возьми, да это же никакое не ПМТО, а родная наша база, только вид с непривычного ракурса и совершенно с другой стороны! — страшным откровением отчётливо и безжалостно саданула меня кошмарная мысль.

Прозрение, потрясение, шок! Состояние, что называется, — приплыли! Пять часов беспримерного подвига, километры трудов и лишений — и вот мы, грязные и уставшие, опять там, откуда утром так бодро ушли!

— Нет, я этого не вынесу! Люди, отвезите и меня на кичу, закройте в камере и не тревожьте неделю, я вас прошу! Помогите!!! — безмолвно взывал я к абстрактным окружающим, всё ещё стоя посреди помойки в кузове злополучного КрАЗа.

Но никто не откликнулся на мои мольбы. Собрав последние силы, я вывалился из кузова на землю, кое-как оттёрся куском мешковины, и понуро поковылял в сторону нашей казармы. Кульков так и остался сидеть на холме, с ним опять случилась истерика, и я не стал дожидаться, чем она на этот раз закончится.

Пока я брёл, встречные как-то странно на меня реагировали — проходя мимо, старательно отводили глаза, а потом долго и сочувственно смотрели вслед. А когда я захотел поздороваться со знакомым офицером за руку, он сделал вид, что мы незнакомы, резко изменил курс и, прикрыв нос платком, вприпрыжку убежал. Сначала я несколько опешил от такого его поведения, но потом — со свойственной мне сообразительностью — догадался:

— Он, видно, сильно простужен и не хочет заражать меня своими бациллами! Какой, однако, благородный человек!

Потом я обратил внимание, что дорога, по которой иду, как-то не совсем хорошо пахнет. Сначала это меня тоже озадачило, но, вновь раскинув мозгами, я и в этом вопросе докопался до истины:

— Ассенизаторка недавно проехала! Цистерна, наверное, прохудилась, на дорогу текла, вот всё вокруг и провоняло!

Удивительно, но специфический запах не пропал и когда я с дороги свернул. Он продолжал преследовать меня и на тропинке, ведущей к нашей казарме, и даже в её холле.

— Эй, дневальный!!! — отдаваясь звонким эхом, разнёсся в пустом помещении мой командирский голос.

Экипаж в это время всё ещё был на лодке, поэтому дневальный, как водится в подобных случаях, крепко спал, сидя на тумбочке, прислонившись спиной к стенке. Встрепенувшись, он быстро вскочил, едва не опрокинув тумбочку и не обрушив стенд с инструкциями ДВС[20] себе на голову, вытянулся во фрунт и бессмысленно вытаращил испуганные глаза.

Выслушав проповедь о недопустимости сна на боевом посту, о том, что бдительный воин всегда должен быть начеку, и несколько успокоившись, боец поднял виноватую голову и вновь уставился на меня, но уже с явным интересом. Он смотрел так, словно не видел меня лет десять, очень соскучился и безумно рад нашей встрече. При этом мне даже показалось, что он как-то нехорошо ухмылялся.

— Что это он рожу кривит? — озадачился я. — Надо бы на всякий случай разъе@ать!

— Дневальный! Что это у тебя тут говнищем прёт, как в пехотном сортире! Ты палубу-то когда в последний раз драил? — для порядка наехал я на бойца.

— А ну-ка быстро с хлорочкой всё тут промой, а то прямо дышать нечем, вонь такая. Неужто сам не чувствуешь? — деловито распоряжался я.

— И тряпку большую на входе положи, чтобы ноги вытирали.

Дневальный всё внимательно выслушал, с готовностью ответил «есть», но вёл себя настороженно и как-то странно. Он старательно держался от меня на почётном расстоянии, а когда я поднимался по лестнице на второй этаж, с таким ехидным и довольным видом смотрел вслед, что я наконец-то почуял неладное.

Одного взгляда на себя со стороны оказалось достаточно, чтобы понять истинную причину отчуждённого отношения ко мне окружающих. Беспристрастное зеркало показывало, насколько сильно изменился с утра мой неповторимый облик. На меня смотрело жалкое чумазое существо в перьях на голове, в заляпанной тропичке, с офицерскими погонами на плечах. Спина и то, что находится несколько пониже, были безнадёжно перепачканы смесью мазута, гнилой картошки и той дурно пахнущей субстанции, которая имелась в избытке в кузове злополучного КрАЗа. Мне вспомнились отведённые в сторону глаза, сочувственные взгляды, убежавший знакомый офицер и ехидные ухмылки дневального. Страшно подумать, что им могло взбрести в голову!

Что было дальше? Да, в общем, ничего хорошего. Следом за мной где-то брёл Кульков. Любому военному человеку, с самого его рождения, хорошо известен основной закон прикладной геометрии: «любая кривая, обходящая начальника стороной, короче прямой, проходящей через него». То ли Кульков этого закона не знал, то ли знал, но начальство его по запаху обнаружило — сейчас это не важно. А важно то, что случилось потом.

В то время наш ничего не подозревающий трудоголик-старпом проводил с экипажем внеплановые тренировки по борьбе за живучесть. Вдруг его срочно вызвали в штаб. В кабинете начальника Горынычу было предъявлено некое странное существо, то самое мифологическое чудо в перьях, перепачканное с ног до головы и злостно смердящее. На вопросы «кто такой и откуда?» существо не отвечало, хранило молчание, затравленно озиралось и глупо улыбалось. При ближайшем рассмотрении оно было опознано, и старпом тут же получил соответствующее внушение.

С той прямотой и откровенностью, с которой старший начальник по-отечески журит младшего, старпому было указано на крайне ненадлежащее исполнение им своих служебных обязанностей. Также было предложено начать наконец-то следить за своими подчинёнными, чтобы они не шлялись в непотребном виде по территории базы, своевременно их мыть и стирать им одежду и вообще быть им отцом родным, а если надо, то и мамой. Закончив, комбриг объявил старпому строгий выговор и назначил строевой смотр всего экипажа на грядущие выходные.

От комбрига Горыныч вышел в несколько расстроенных чувствах и зачем-то сразу захотел увидеть меня. Для чего это ему понадобилось — до сих пор понять не могу. Видит бог, я не хотел так его подставлять! Думаю, пока старпом дошёл до казармы, он успел мысленно раз десять меня расстрелять и объявить арестов в общей сложности лет на двадцать.

О том, как происходила наша встреча, особенно распространяться не буду. Скажу только, что старпом был очень зол. Так, как может быть зол трезвый сантехник ЖЭКа в понедельник рано утром, получивший с клиента одно только душевное «спасибо», или гаишник, не поймавший в новогоднюю ночь ни одного пьяного водителя.

К моменту, когда Горыныч очутился в казарме, я успел забаррикадироваться в душевой, где в относительной безопасности приводил в порядок себя и — по возможности — форму одежды. Скажу сразу: наш разговор через дверь хоть и происходил на повышенных тонах, но завершился обоюдным удовлетворением сторон. Словно в ответ на мои мольбы на вершине холма, старпом соблаговолил отвалить мне пять полноценных суток ареста с пребыванием на той же — не покорившейся нам сегодня — гауптвахте ПМТО.

Следующее утро наступило для меня ровно в пять, когда в каюту вломился взъерошенный и обеспокоенный Кульков. Глядя на меня воспалёнными глазами, он предложил выдвигаться на позицию немедленно, чтобы на автобус не опоздать. Бедняга не спал всю ночь. До трёх часов отстирывал загаженную одежду, затем сушил её утюгом, а перед самым рассветом уже побоялся ложиться, чтобы не проспать. Такой стремительный рост уровня сознательности далеко не самого ответственного бойца меня очень обрадовал. Не зря, значит, я растрачивал на него свой педагогический талант!

Как вы понимаете, в этот раз на автобус мы не опоздали, весь положенный путь проделали относительно комфортно и за какие-то двадцать минут. Я сидел, уткнувшись носом в стекло, и всю дорогу тщетно пытался понять, на какой же развилке мы вчера сбились с курса.

Как ни странно, начальник кичи оказался человеком и вполне вменяемым. Это был здоровенный, под два метра ростом, майор-морпех, наш земляк из Владивостока. С чувством глубокого удовлетворения он принял взятку — большую герметично запаянную банку воблы, бутылку пайкового вина «Медвежья кровь», но особенно остался доволен комплектом разухи.

Почему-то в те годы у береговых начальников пользовалось повышенной популярностью это одноразовое бельё небесно-голубого цвета, выдаваемое исключительно подводникам на боевую службу. Наверное, надевая его, они ощущали себя в некотором роде причастными, чем и были несказанно довольны.

Благодаря подарку все пять дней ареста я провёл не в душных, нестерпимо несущих карболкой казематах местной гауптвахты, а на шикарной песчаной полосе знаменитого «американского пляжа» ПМТО, протянувшеегося вдоль пенной линии прибоя на несколько километров до самого горизонта.

До сего дня я был абсолютно уверен, что лучший в мире пляж — это наша владивостокская Шамора, прославленная позже на всю страну «Мумий Троллями», но, очутившись здесь, понял, что мало ещё видел в жизни.

Да, нелегко мне пришлось! Разморённый солнцем и безнадёжно уставший от пляжного отдыха, я только под вечер возвращался для отбытия наказания. Так сладко, как здесь, за решёткой, в тишине и покое персональной камеры на жёстком топчане, я не спал уже несколько лет. Мне даже не снились сны. Подводная лодка, личный состав, старпом, Бивень и прочая гадость остались далеко, за толстыми стенами темницы, где-то в другой жизни.

Но течение времени неумолимо. Вот пронеслись и эти пять дней умиротворения и спокойствия. Вечером пятого дня я слёзно просил майора строго наказать меня за что-нибудь и продлить срок заключения хотя бы на пару суток. Я обещал выкатить ещё банку тарани и аж два комплекта разухи, но он лишь смущённо разводил руками и виновато улыбался. Да и сам я понимал, что это бессмысленно. По мою душу уже несколько раз звонили из штаба. На послезавтра намечается выход в море, и без меня — ну никак. Делать нечего, я простился с майором, получил на руки осунувшегося Кулькова, которому пребывание на киче пришлось явно не по душе, и мы двинулись в обратный путь.

А Кулькова по доброте душевной я простил — в эту неделю ему и так досталось по полной. Мало того, что он по три раза в день чистил гальюны на киче, получил от одного из сокамерников по зубам, так его ещё и подстригли под ноль, как последнего карася. Едва завидев издалека его бритый ушастый череп, посмотрев в его несчастные глаза, я тут же великодушно забыл о тех дополнительных двух сутках ареста, которые пообещал за саботаж. Более того, весь оставшийся день почти до захода солнца мы провели на пляже, купались и поджаривали бока на раскалённом песке. Мы настолько увлеклись, что едва не опоздали на последний автобус, покидающий гостеприимный городок ПМТО.

Очень скоро, кстати, я пожалел, что не утопил тогда Кулькова в море…

29

Хмурое утро

За окном ещё висит липкая душная темнота. Ночь безлунная, густая и чёрная, но на востоке она уже слегка отступает. Чуть заметно, робким предчувствием где-то вдалеке намечается неясный горизонт. Через полчаса стыдливо заиграет розоватый рассвет, а ещё несколько минут спустя наступит полноценное яркое утро.

Но сейчас совершенно не хочется думать о том, какое это будет красивое и неповторимое зрелище. Я настроен гораздо прозаичнее и отлично знаю, что ни краткой прелести тропического восхода, ни свежих красок сегодняшнего утра увидеть мне не суждено. В то время, когда розовый шар выкатится из пылающей колыбели и начнёт неторопливое восхождение над притихшим сонным океаном, я буду сидеть в душном полумраке своего отсека и созерцать совершенно иные картины.

Ночь, ещё только четыре часа, к тому же выходной день — суббота, можно спать и спать, а для нас уже наступили трудовые будни. Только что отзвучал пронзительный сигнал тревоги. Казарма гудит, словно потревоженный улей: хлопают двери кают, из матросских кубриков несутся сонные недовольные голоса, шарканье десятков ног, шипение воды в умывальнике — утренняя бестолковая суета.

Хмурый, злой (я всегда злой, когда не высплюсь) и с утра уже уставший, я выхожу в ярко освещённый коридор, потягиваясь, зевая и покачиваясь. Надо поднимать своих бойцов, умывать, собирать, гнать в общий строй и затем всем экипажем тащиться на лодку.

В нашем кубрике уже никого нет. Молодцы минёры — сами встали, пошли умываться. Хотя… На одной из коек кто-то притаился и из-под одеяла тихонько сопит. Сдёргиваю одеяло. Кульков щурится на яркий свет и тянет на голову подушку.

— Кульков, сволочь, ты мне сегодня приснился! — приветствую я его не совсем ласково и отбираю подушку.

— Хи, хи, хи! — тоненько отзывается Кульков, проворно соскакивая с кровати.

— И сон такой хороший… будто я тебя убил… Так что ты лучше на глаза мне сегодня не попадайся…

Ну вот, наконец все собраны, построены, посчитаны.

— Равняйсь! Смирно! Шагом марш! — командует старпом.

По ночной прохладе, по сонным улочкам городка, чётко печатая шаг, экипаж начинает движение на подводную лодку. Выход в море — это всегда событие, сколько бы их ни было. Всегда — как в первый раз. По крайней мере, для меня это так. Возбуждение, невнятное ощущение тревоги, необъяснимой тоски и одновременно пионерского задора и решимости неизменно и почти одинаково возникают у меня всякий раз, когда по трансляции разносятся знакомые слова:

— По местам стоять, подводную лодку к бою и походу приготовить!

После приёма докладов неизменно звучит следующая команда:

— Начать проверку и проворачивание оружия и технических средств!

В отсеках сразу же возникает невообразимая суета, все принимаются что-то делать: дёргать различные рукоятки, крутить маховики и краны, открывать и закрывать кингстоны, расхаживать клапаны, клинкеты, захлопки и т. п.

Когда всё провёрнуто вручную и гидравликой, начинают сжатым воздухом прокручивать дизеля. Затем их с грохотом запускают, и поначалу кажется, что лодка из-за низкочастотной вибрации вот-вот развалится на части.

Непостижимая какофония звуков наваливается со всех сторон. Размеренно басят на малых оборотах дизеля, тут же им уверенно вторят, сухо постукивая клапанами, компрессоры ВВД, в трюме под ногами монотонно гудят электрические преобразователи, и на это всё непостижимо диссонансным аккордом накладывается истошный рёв вытяжных вентиляторов аккумуляторных батарей. Все продолжают что-то кричать, старательно о чём-то докладывать, заглушая и перекрикивая друг друга. Среди лязга и грохота продолжается со стороны бестолковое, но крайне необходимое действо, которое на военном флоте называется «проворачивание», или попросту «проворот».

К шести утра всё было готово. Механизмы сняты со стопоров, провёрнуты вручную и гидравликой, а прочный корпус проверен на герметичность обычным своим, несколько варварским способом. Для этого лодка тщательно герметизируется и готовится к погружению, плотно закрываются двери водонепроницаемых переборок и верхний рубочный люк. Затем вытяжной вентилятор начинает откачивать из отсеков воздух, создавая вакуум. Не так уж сильно, чтобы, по крайней мере, было чем дышать. По команде «слушать в отсеках» несколько минут все тихо, как кролики, сидят на своих местах, прядут ушами и слушают — не шипит ли где. В центральном посту в это время следят по барометру, как быстро изменяется давление. Если оно не растёт или растёт, но медленно, значит всё нормально, корпус цел, дырок нет, можно погружаться.

И вот уже по десятому разу всё проверено и приготовлено. Вахтенный офицер любуется восходом на мостике, остальные члены экипажа в ожидании команды на отход клюют носом на боевых постах. Командир, разминаясь, ходит взад-вперёд по пирсу. С минуты на минуту должен прийти комбриг. Скоро он, конечно, пришёл, но не один, а с офицерами своего штаба, человек десять за собой привёл и дал команду располагаться. Как оказалось, он решил им устроить увлекательную морскую прогулку. Те обрадовались, купившись, возможно, на многообещающее словосочетание «морская прогулка», и довольные разбрелись по отсекам.

Следует заметить, что в большинстве своём офицеры штаба хоть и являлись по штату флагманскими специалистами бригады подводных лодок, но на хлебных своих должностях оказались исключительно по блату. Некоторые из них и в море-то ни разу не выходили. До них только потом дошло, что между понятиями «увлекательная морская прогулка» и «выход в море на дизельной подводной лодке» существует, как говорят в Одессе, большая разница. А если учесть, что трети экипажа в море и самим негде приткнуться, то прогулка обещала быть особо запоминающейся.

Вообще-то мероприятие, в котором нам предстояло участвовать, официально именовалось иначе. Полностью оно называлось так: «скрытный выход подводной лодки в район боевой подготовки для отработки задач практических торпедных стрельб и уклонения от атак сил ПЛО[21]».

Я безошибочно определил, что такое многообещающее название предполагает нахождение в море никак не меньше недели и большей частью в подводном положении.

Какие стрельбы мы должны отрабатывать при наличии полного запаса боевых торпед и в полном отсутствии учебных, поначалу было непонятно. Но через некоторое время выяснилось, что стрелять будем не мы, а по нам. Мы выступаем как мишень для обслуживания БПК[22] «Василий Чапаев», который, следуя на боевую службу в Персидский залив, по пути завернул в Камрань. Большие начальники из штаба флота узрели с борта БПК прозябающую без дела живую подводную лодку, пока ещё способную двигаться и даже погружаться, и тут же решили, что экипажу корабля будет совершенно нелишним поупражняться в торпедных стрельбах по подводной цели.

Большого волнения и особых всплесков эмоций в наших рядах это известие не вызвало. Цель так цель — ничего страшного, нам не впервой выступать и в таком качестве. То, что по нам будут стрелять, не означает, что по нам обязательно должны попасть. Кроме того, учебные торпеды не несут в себе боевого заряда. Вместо него устанавливается так называемая практическая головная часть: ярко-красная болванка с белыми продольными полосами по всей длине, по виду напоминающая буй.

В этой «голове» размещены различные умные приборы. После выстрела они начинают записывать все данные о движении торпеды: глубину хода, скорость, курс, режим работы аппаратуры самонаведения, момент срабатывания неконтактного взрывателя и т. п. В конце дистанции, когда сядут аккумуляторные батареи и учебная цель будет благополучно поражена, сжатым воздухом из головной части выдавливается балластная жидкость, торпеда пробкой вылетает на поверхность и яркой неваляшкой начинает раскачиваться на волнах. На макушке загорается ослепительно яркий проблесковый маячок и призывно моргает всем: «Доставайте меня быстрее, я уже отработала!»

Чтобы избежать всяческих неожиданностей и не испытывать на прочность корпус подводной лодки, участники учений заранее договариваются, на какой глубине кто будет идти, и глубину хода торпеды устанавливают метров на двадцать выше глубины цели. Кроме этого, на аппаратуре самонаведения отключают вертикальный канал и оставляют только горизонтальный.

Когда торпеда выстреливается из торпедного аппарата атакующего корабля и грузно плюхается с борта в пучину, у неё тут же запускается двигатель. Следуя командам своих электронных мозгов, она разворачивается на заранее установленный курс и погружается на заданную глубину. Там, двигаясь в направлении лодки-цели, она пытается обнаружить её своей мудрёной аппаратурой. К моменту, когда торпеда наконец-то захватывает цель, она уже идёт строго на заданной глубине и маневрирует только в горизонтальной плоскости. Когда торпеда проходит над субмариной, срабатывает неконтактный взрыватель, в электронных мозгах торпеды делается соответствующая отметка, которая при разборе учений будет неумолимо свидетельствовать о том, что цель на самом деле была безжалостно поражена.

Выполнение этих мероприятий гарантирует нам благополучное возвращение на базу, если, конечно, всё будет сделано верно. Честно говоря, не велика наука — правильно ввести нужную глубину хода и, щёлкнув тумблером, отключить вертикальный канал самонаведения. Зная это, особо и бояться-то нечего. Но всё равно, когда сидишь в подводной лодке на глубине под сотню метров и всё громче и отчётливее слышишь надсадное жужжание винтов двухтонной болванки, несущейся к тебе со скоростью хорошо разогнавшейся электрички, начинаешь чувствовать себя, мягко говоря, неуютно.

А то ещё бывает, что полезут вдруг в голову непрошенные мысли… О том, например, что снаряжал торпеду на ТТБ наш человек, у которого в училище если и были отличные оценки, то исключительно по марксистско-ленинской философии и научному коммунизму. Но даже если и был он круглым пятёрочником, «классным специалистом» и отличником боевой и политической подготовки, так ведь накануне с ним могло произойти всё что угодно. Могли, к примеру, руки дрожать после вчерашнего юбилея, жена-истеричка устроить скандал, а любовница — дура — не дать! Да мало ли что могло вывести примерного офицера и хорошего семьянина из душевного равновесия. Человеческий фактор — это вам не шутки!

Для сохранения собственного душевного равновесия мы о подобной ерунде предпочитали не задумываться. Приказ есть приказ, и обсуждать его — последнее дело, не достойное военного человека, а особенно моряка. Родина нас учила, кормила, одевала и обувала, и наша святая обязанность сейчас — идти туда, куда она нас пошлёт, не задавая лишних вопросов и много не думая.

30

Экологическая катастрофа и новые потери механика

Отчалили. Задним ходом отъехали от пирса и развернулись носом на выход из бухты. Смотали швартовые концы, старательно уложили в специальные ящики под дырчатой палубой. Я, как командир кормовой швартовой партии, собственноручно проверил закрытие лючков и прочих технических отверстий на корпусе и, чтобы не брякали при движении под водой, туго зажал их специальным ключом.

Проверили на отрыв аварийный буй, несколько раз всей толпой дёрнув его для порядка. Без этого никак нельзя. Если буй окажется незакреплённым, то при погружении он просто всплывёт, оторвётся от троса и потеряется. А вещь, между прочим, дорогая и очень нужная. В случае аварии, если, скажем, лодка упала на дно и не может всплыть, буй отдают из отсека, и он, удерживаемый снизу прочным тросом, поднимается на поверхность. Там он начинает призывно моргать, посылать сигналы SOS и всячески привлекать внимание проходящих мимо судов. Если повезёт и затонувшую лодку обнаружат раньше, чем все в ней задохнутся, то по телефону, находящемуся внутри буя, можно вести переговоры с экипажем и координировать действия по спасению.

Покончив с делами, я вдохнул полной грудью, наполнив лёгкие свежим морским воздухом (когда ещё в следующий раз это удастся сделать?), и бодро прокричал доклад блаженно щурящемуся на мостике старпому:

— Мостик! Кормовая надстройка к погружению приготовлена, буй проверен на отрыв силами семи человек! Замечаний нет!

Перед тем как покинуть палубу и спуститься вниз, я жадно, словно в последний раз, окинул взглядом окрестности и проплывающие вдоль борта благоухающие берега. Массивные горы, покрытые густой тёмно-зелёной щетиной, с красноватыми обрывами и оползнями, кольцом обступали зеркальную гладь залива. На одной его стороне розовела наша база, по другую виднелись белые коробочки зданий маленького городка, в беспорядке рассыпанные у подножья гигантской горы.

Мы шли малым ходом посередине бухты в направлении узкого выхода. В стороны от форштевня разбегалась аккуратная гребёнка невысоких продолговатых волн. Кильватерная струя, бесшумно разматываясь за кормой, резала пополам гладкое полотно, постепенно угасая и теряясь вдали. Резко пахло морем и водорослями, с берега доносился навязчивый терпкий аромат тропической растительности. Всё это смешивалось с исходящим от перегретой палубы тяжёлым духом плавящейся краски, солярки, хлорки и — извините — канализации. В надводном гальюне подходила к концу большая приборка. Если не сделать этого перед погружением, то после всплытия кое-что из его содержимого может оказаться в самых непредсказуемых местах.

Швартовые партии всё ещё толпятся на палубе, видно, о нас пока забыли, но через несколько минут старпом обязательно опомнится и подаст ненавистную в такие мгновения команду:

— Швартовым партиям спуститься вниз! Приготовиться к погружению!

И всё! Возможно, до самого возвращения на базу больше не придётся увидеть белого света.

Между тем перед нашими взорами продолжает медленно разворачиваться идиллическая картина. Со стороны моря всё выглядит несколько иначе, гораздо привлекательнее, чем с берега.

Вот по правому борту показалась чудная деревенька, приютившаяся у подножья массивной скалы, сложенной из гладких, тщательно подогнанных друг к другу валунов. С нашего берега мы её видеть не могли. Первобытные хижины со стенами из потемневших циновок и тростниковыми крышами стыдливо прятались в зелёной гуще под гигантскими лопастями колыхающихся на лёгком ветру пальмовых листьев. Туземные ребятишки, голые, крикливые, бегали по песчаной отмели, подпрыгивали и показывали на нас пальцами. Наверное, со стороны это смотрелось колоритно и несколько нелепо: грозная подводная лодка, железное чудо современной науки и техники, скользящая по девственной глади залива на фоне столь экзотического и даже где-то доисторического пейзажа.

Вот вдоль левого борта медленно поехал мыс Хон Лан — круглая, абсолютно лысая, за миллионы лет до глянца ветрами и волнами отполированная гранитная махина. Вдоль правого борта так же лениво движется другой мыс — Шопт, низкий, колючий, хищно ощетинившийся острыми каменными зубьями. Оба они ограничивают с двух сторон узкий глубокий пролив Ле Гуле, соединяющий бухту Камрань с открытым Южно-Китайским морем. Дальше — сверкающая в лучах утреннего солнца его зыбкая безбрежная голубизна.

Весь недолгий путь от причала до точки погружения нас сопровождал почётный эскорт из джонок, смешных маленьких, с подвесными, звонко тарахтящими на всю округу, моторами, и больших, с ходовой рубкой, отливной палубой и галдящей на ней кучей народу. Флотилия из приблизительно двадцати единиц шла у нас по бортам, параллельными курсами и пристроившись в кильватер. Что они от нас хотели, выяснилось немного позднее.

Прибыли в точку погружения. Сначала по заведённому порядку — дифферентовка. Без неё никак нельзя — мой любознательный и внимательный читатель, конечно же, помнит, для чего она нужна и что при этом на подводной лодке происходит.

Приняли балласт, полчаса побултыхались. Механик старательно гонял воду из носа в корму и обратно, потом принимал в уравнительную[23], откачивал, что-то считал на допотопной логарифмической линейке (верный дедовский способ!), что-то бормотал себе под нос, записывал в дифферентовочный журнал столбцы цифр и всё такое. Поматерился, конечно, немного для порядка — лодка долго не хотела тонуть, — но в конце концов с задачей справился, загнал её на глубину куда следует и успокоился. Почему не хотела тонуть, сначала было непонятно, но очень скоро этот вопрос прояснился.

Всплыли. «Отцы-командиры» вылезли на мостик. На квадратном километре поверхности чистейшего Южно-Китайского моря сверкает перламутровыми разводами густое нефтяное пятно. Штук сто (уже!) джонок в беспорядке качаются на маслянистых волнах. Все члены их экипажей от мала до велика быстро-быстро черпают солярку с поверхности вместе с водой и льют это добро прямо под ноги на дно своих утлых посудин.

Наши начальники посмотрели на такое безобразие, и волосы зашевелились у них на голове. Экологическая катастрофа! Международный скандал! Вылез механик — вообще чуть не расплакался.

— Так вот почему она, зараза, тонуть не хотела! Двадцать тонн солярки хунтотам в подарок! Сам ни килограмма ещё украсть не успел! Чёрт бы их побрал, эти дырявые цистерны и всю эту посудину ржавую. Надо успеть продать хотя бы то, что ещё не вытекло! — не ручаюсь, но, возможно, в тот момент ход его мыслей был именно таков.

Через пятнадцать минут от вытекшей солярки на поверхности моря не осталось и следа. К взаимному удовлетворению всех присутствующих сторон экологическая катастрофа так и не разразилась. Поминая ежесекундно чью-то маму, механик спустился в центральный пост и, тяжко вздыхая, ожесточённо двигая частями своей логарифмической линейки, принялся подсчитывать потери. Флотилия джонок, сдвинувшись чуть в сторону, терпеливо ожидала начала нашего погружения в надежде на новую поживу.

Прежде чем приступать к такому важному мероприятию, как погружение, я хочу коснуться некоторых теоретических моментов, имеющих к этому действию непосредственное отношение. Я давно подозреваю, что существуют ещё в мире любознательные читатели, которые покупают и читают книжки не ради получения удовольствия от захватывающего сюжета (часто бывает, что его перипетии тут же полностью улетучиваются из головы и непонятно зачем читал), а для того, чтобы почерпнуть из них что-нибудь для себя полезное. Для самообразования, так сказать. Именно для такого читателя и написана следующая глава. В ней я ненавязчиво и по возможности кратко попытаюсь изложить теоретические основы подводного плавания.

Кто всё знает или является постоянным членом клуба «Что? Где? Когда?», может пока перекурить, остальных же читателей приглашаю за собой. Вполне возможно, что полученная информация покажется вам интересной и даже когда-нибудь пригодится в жизни.

31

Немного теории, или Как Арнольд пострадал за Архимеда

Для образованного человека, окончившего среднюю школу на твёрдые тройки и немного не дотянувшего до золотой медали, не составит сложности ответить на такой вопрос: почему железный корабль плавает, а железная кувалда, даже с деревянной ручкой, тонет? Но если немного усложнить задачу и спросить у того же самого среднестатистического грамотея: а почему не тонет железный корабль, везущий в своём вместительном трюме груз всё тех же кувалд? Ответ будет уже не столь убедительным. Если же ситуацию ещё больше усугубить, набраться наглости и спросить ни в чём не повинного гражданина:

— А скажите мне, уважаемый, почему железная подводная лодка, сама весящая несколько тысяч тонн, напичканная до предела всяким железным хламом, и тонет, когда это нужно, и даже потом всплывает? — редкий опрашиваемый не наморщит в раздумье лоб и с ходу объяснит, почему же так происходит.

А между тем всё тут предельно просто. Это ещё старик Архимед постарался больше двух тысяч лет тому назад: залез в ванну да и открыл для потомков свой гидростатический закон. Помните? «Каждое тело, погруженное в жидкость, теряет столько своего веса, сколько весит вытесненная им жидкость».

Поэтому-то и плавают по морям и океанам железные корабли. И даже с грузом увесистых кувалд не идут они ко дну, пока их специально кто-нибудь не потопит. Тут важно, чтобы перегруза не получилось. Если же пожадничать и принять на борт кувалд больше, чем вес вытесняемой корпусом воды, то всё, пиши пропало. На морском дне окажется и пароход, и весь его ценный для народного хозяйства груз. Пойди достань потом.

Служил у нас на подводной лодке один мичман, по трюмной части специализировался. Помпами, насосами, клапанами разными и всей системой погружения-всплытия заведовал. Машинист-трюмный эта специальность называется. Работа, как вы понимаете, была у него достаточно ответственная, знаний требовала обширных, в том числе теоретических. Особенно важно на такой должности знать закон Архимеда, а также (желательно) закон всемирного тяготения. А он не знал ни того, ни другого и — страшно подумать — даже узнать не пытался. Ну и погорел один раз от этой своей безалаберности, вернее, потонул. Но вы не беспокойтесь, не насмерть, слава богу, потонул, спасти успели, тяжким испугом отделался.

Арнольдом, кстати, его звали. Имя звучное и даже почти романтическое, но дальше лучше бы не продолжать. Отчество ещё куда ни шло, а вот фамилия… Но так как не мы ему название давали, а родители, то пусть они и стыдятся, а нам стыдиться не за что. Полностью он именовался Затычкин Арнольд Кузьмич, но человек в общем-то был неплохой.

За какой-то очередной пролёт упекло нас командование на две недели в ближнюю ссылку. Стояли мы на якоре. От пирса не очень далеко — метрах в трёхстах, не больше. Полная свобода действий! Иди куда хочешь, хоть в первый отсек сходи, хоть в седьмой. Хочешь — по палубе прогуляйся, двадцать метров в нос, тридцать в корму. Хочешь — на берег смотри сколько угодно, никто не запрещает, но сойти нельзя, штатных плавсредств нет, да и командир не разрешает.

В бинокль с мостика весь город как на ладони, дом свой можно разглядеть, а если поднять перископ, то и на жену в окно полюбоваться. Семейная жизнь, таким образом, течёт своим чередом, под полным контролем, но — на расстоянии. А на дворе август — бархатный сезон. Корпус подводной лодки раскалился, как сковородка. Душа рвётся на берег, на пляж. Смельчаки пробовали у борта купаться — не очень. Те, кто рискнул, неделю потом мазут с разных частей тела соскрёбывали. Да что мазут — кое-кто вляпался и похуже. Как потом выяснилось, метровая труба городской канализации выходила наружу как раз под днищем нашей субмарины, поэтому заплыв вдоль её бортов напоминал сложное маневрирование среди плавающих мин.

Но я отвлёкся. Я о другом хотел рассказать, о том, как незнание закона Архимеда едва не стоило Арнольду жизни, а всему экипажу по той же причине пришлось выдержать строгий двухнедельный пост.

В один из таких прекрасных дней пришлось нам пополнять запасы продовольствия. Происходило это всё там же, посреди бухты, на якоре. Организация мероприятия была, как всегда, на высоте. Старшина команды снабжения — розовощёкий, в меру упитанный и в меру же стеснительный воришка-мичман — получал на складе мешки и ящики, подвозил их на грузовике к пирсу, и всё это добро матросы закидывали в ялик. Ялик был взят во временное пользование со стоящего неподалёку торпедолова под расписку и за плату в виде литра технического спирта. И, может быть, не случилось бы ничего страшного и не постигли нас такие убытки, не назначь старпом командиром транспортной шлюпки мичмана Затычкина.

Преисполненный гордости за оказанное доверие, Арнольд с энтузиазмом приступил к исполнению своих командирских обязанностей. Подбоченясь на корме шлюпки, новоиспечённый судоводитель самозабвенно руководил процессом и время от времени грозно покрикивал на зазевавшихся матросов:

— Эй, вы! Эти мешки сюда давайте! Эти ящики на нос! Да осторожней, оболтусы, стекло ведь! Эй, куда там ящик с вином потащили? Ну-ка взад вернули живо! Эти коробки под баночки задвигайте, пакеты сюда, ко мне поближе кидайте. Да быстрее вы шевелитесь, анафемы, ужин через час, а вы, как тараканы беременные, ползаете!

Увлекшись и горя желанием за один раз переправить на лодку всё, что вместил в себя пятитонный ЗИЛ, Арнольд не заметил, что ялик уже критически осел. Но так как на палубе оставалось ещё достаточно места, то погрузка ударными темпами продолжалась. В итоге случилось то, что и должно было произойти с человеком, демонстративно игнорирующим изучение элементарных законов физики. Приняв на грудь очередной мешок, Арнольд почувствовал, что стоит уже по колено в воде и палуба стремительно уходит у него из-под ног.

Сообразив, что произошла катастрофа, Арнольд несколько растерялся. Он ни в коем случае не хотел выпускать из рук переданный ему напоследок мешок с сахаром. Прижав его к груди, он, как истинный командир, гибнущий со своим судном, сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее и, наконец, когда вода дошла до пояса, начал стремительно погружаться в пучину. Возможно, он решил спасти хоть часть гибнущего в кораблекрушении по его вине народнохозяйственного груза. Но такая самоотверженность ничего не дала. Не более чем через минуту Арнольд вынужден был всплыть, оставив на морском дне взятый под расписку казённый ялик и весь двухнедельный запас продовольствия для всего экипажа.

Еще какое-то время он барахтался на радужной, покрытой нефтяной плёнкой поверхности воды. Его голова показывалась то здесь, то там среди использованных презервативов, обрывков газет, разбухших окурков и прочей дряни.

Его пытались спасать, но он не давался. Продолжая то и дело нырять, Арнольд что-то кричал, призывая сгрудившихся на пирсе многочисленных зрителей присоединяться к нему, спасать груз.

Когда Арнольда наконец-то выловили и на другой, вновь зафрахтованной шлюпке, доставили на расправу к командиру, выяснилось, что Затычкин Арнольд Кузьмич, мичман, старшина команды машинистов-трюмных большой дизельной подводной лодки, мастер военного дела, коммунист, примерный семьянин, совершенно не подготовлен теоретически к исполнению своих служебных обязанностей. Узнав об этом, командир сильно рассвирепел. Он топал ногами и так громко кричал, что его можно было слушать даже на берегу, а мамаши в близлежащих домах спешно принялись затыкать детям уши. Среди непрекращающегося потока разнообразных слов единственным приличным было всячески склоняемое имя бедного старика Архимеда.

В итоге оставшиеся две недели ссылки мы провели на голодном пайке. Питались воблой (герметически запаянные банки не утонули) и заспиртованным хлебом, оставшимся от старых запасов. Разнообразие в питании достигалось тем, что хлеб нарезался кусками разных размеров, а из воблы научились делать котлеты и уху. А что Арнольд? С ним всё в порядке. Он выучил не только закон Архимеда, но и все существующие ныне законы физики, потом даже бойко пересказывал на досуге основные положения Эйнштейновской теории относительности. И не мудрено. Два месяца просидел он без берега на железе, сдавая командиру наизусть школьные учебники физики с шестого по десятый класс. Кстати, потом, уволившись из рядов ВМФ, Арнольд поступил в университет на физический факультет, стал учёным, сделал какое-то эпохальное открытие, получил Нобелевскую премию, половину которой отдал командиру. За то, что сподвигнул, так сказать.

Но этот случай я привёл к слову. Просто хотел показать, как в нашем мире всё взаимосвязано. Как порой бывает, что совершенно абстрактная причина неумолимо перетекает в следствие, а затем во вполне осязаемый неутешительный результат, и как знание или незнание элементарных законов физики непредсказуемо может влиять на нашу повседневную жизнь.

Но вернёмся к теории. Без неё, как мы имели возможность убедиться, на флоте и шагу ступить нельзя. Поэтому прошу ещё несколько минут терпения у моего любознательного читателя и, чтобы ему не надоесть, спешу логически завершить затянувшуюся теоретическую часть.

Теперь, когда мы до зубов вооружены знанием закона Архимеда, нам не составит никакого труда разобраться, как же всё-таки подводная лодка погружается, и особенно — как она потом всплывает. И если какому-нибудь недобитому умнику взбредёт в голову опять поиздеваться над нами, он уже не застанет нас врасплох своими каверзными вопросами. Мы тут же найдём ему достойный ответ, даже не посылая куда подальше, как непременно поступили бы ранее. Логично и аргументировано мы сможем ему объяснить, что подводная лодка, хотя она и железная и массу имеет более двух тысяч тонн, находясь на поверхности, весит всё равно меньше, чем объём вытесненной её днищем жидкости. Эта разница называется «запас плавучести», и от массы подводной лодки она обычно составляет 15–20 процентов, то есть порядка 300–400 тонн. Таким образом, чтобы погрузиться, подводной лодке надо-то всего-навсего стать немного тяжелее. Как раз на эти недостающие тонны.

А где взять в море этот, скажем честно, весьма немалый груз? Тут надо хорошо подумать и без пол-литры вряд ли, наверное, обойдёшься. Можно, например, подогнать знакомый нам уже пароход с кувалдами, организовать работу в три смены и перетащить на борт часть его ценного народно-хозяйственного груза. Тогда, как и в случае с Арнольдом, подводная лодка неминуемо потонет. Для верности можно добавить ещё некоторое количество гаечных ключей, топоров и лопат. Чем не выход из положения?

Требуется всплыть? Тоже не проблема. Надо заняться выбрасыванием за борт лишних кувалд, и через неделю ударной работы лодка, без сомнения, всплывёт.

Надо сказать, что данный способ хотя и вполне надёжный, но, как вы понимаете, весьма затратный. Где набрать столько кувалд? Это же вся наша промышленность только на их выпуск и должна работать. А у неё, у промышленности нашей, сейчас совершенно иные задачи. Как мы сможем поднять благосостояние народа, если столько ценного инструмента так бездарно будем топить?

Но не всё так плохо. Нашлись умные головы и придумали, как избежать подобной расточительности. Теперь гарантировано всему трудовому народу процветание на многие годы вперёд. А всего-то надо было заменить кувалды водой. Воды в океане сколько угодно, и самое главное — она ничья и совершенно бесплатная. Заливай сколько хочешь, только не жадничай, лишнего не бери (помни беднягу Арнольда), и тогда всё будет в порядке.

Вот и получается: чтобы загнать подводную лодку на глубину, не надо за собой баржу с кувалдами на буксире таскать, достаточно принять в специальные помещения некоторое количество забортной воды. Лодка потяжелеет, вес её сравняется с … (смотри закон Архимеда), и скроется она спокойненько с глаз долой. При этом если механик хорошо отдифферентируется и вывесит ПЛ, то будет она висеть в толще воды, не всплывая и не проваливаясь на глубину, словно на нитке подвешенная. Высшим пилотажем считается добиться такого равновесия сил тяжести и плавучести, при которых выдвинутый или опущенный в подводном положении перископ, изменяя на тысячные доли процента внутренний объём лодки, заставляет её всплывать или, соответственно, погружаться.

Ну, вот и разрешилась задача, как заставить подводную лодку потонуть. Всплыть — тоже не проблема. Для этого необходимо удалить из её внутренностей всю ранее принятую воду. Вы не думайте, что вода эта плещется прямо под ногами у подводников и что ходят они по ней в резиновых сапогах по самые… ну эти… карманы. Чтобы избежать подобных неудобств, по всей длине корпуса лодки вдоль бортов размещены герметичные выгородки — цистерны главного балласта, сокращённо ЦГБ. По команде к погружению именно туда устремляется забортная вода, лодка тяжелеет и погружается. При всплытии происходит обратное действие: вода выдавливается сжатым воздухом наружу, и лодка поднимается на поверхность.

Ну вот, наконец-то с теорией разобрались. Можно и к практике приступать. Тем более, что нас уже заждались многочисленные зрители из числа местных рыбаков. Всё время, пока я тут занимался теоретическими выкладками, они терпеливо стояли в сторонке, готовые броситься на новое нефтяное пятно, лишь только мы провалимся в пучину с глаз долой.

И вот — погружение. В жизни редкому человеку может посчастливиться стать участником подобного мероприятия и испытать всю гамму чувств, ему сопутствующих. Чтобы любознательный читатель мог, что называется, с головою окунуться в саму атмосферу этого действия и по возможности ощутить себя настоящим подводником, я постараюсь максимально точно описать, как этот процесс выглядит изнутри.

32

Погружение: взгляд изнутри

Надо сказать, что погружение — хоть и ответственное мероприятие, но не бог весть какое событие в жизни моряка-подводника. Иногда, если, скажем, серьёзные учения или отработка специальных задач, то за сутки приходится нырять и всплывать не один десяток раз. И если подводная лодка ходовая, то есть не стоит месяцами у пирса ржавой тушей, а постоянно бегает в море туда-сюда, как велосипед, то действия экипажа по погружению-всплытию обычно отработаны до автоматизма.

Некоторая нервозность может возникать после долгого нахождения в базе, особенно если лодка стояла в заводе, где работяги её до половины разобрали, а потом, чтобы получить в конце года премию, наскоро собрали. Также не совсем приятно, когда произошла большая замена экипажа (если сменяется больше 40 % личного состава, то кораблю до сдачи специальных задач вообще запрещён выход в море).

Если же всего этого в обозримом прошлом не наблюдалось, то и мандражировать вроде бы незачем. А между тем известно, что именно во время погружения, в первые секунды после перехода корабля в новое, так сказать, состояние, происходит основная масса неприятных инцидентов или даже катастроф. И виной тому — банальный человеческий фактор. То какой-то баран заслонку важную забудет закрыть, то, наоборот, открыть что-нибудь не посчитает нужным. А на подводном флоте мелочей не бывает, из-за ошибки одного идиота может пострадать сотня других. Поэтому, что ни говори, вполне объяснимо и простительно состояние небольшого волнения, возникающее перед погружением даже у старых и опытных подводников. А что поделаешь? Пусть ты на сто процентов уверен за лично свои действия и хотел бы так же быть уверенным за действия других, но тут, к сожалению, от тебя уже ничего не зависит.

Таким образом, в результате воздействия на хрупкую психику человека целого комплекса противоречивых чувств каждый раз перед погружением, перед этим, в общем-то, несложным действием, среди членов экипажа наблюдается некоторая тщательно скрываемая друг от друга нервозность и даже лёгкое беспокойство.

Окружающая обстановка, интерьеры, так сказать, также не располагают к умиротворению и расслабленной созерцательности. Сводчатый потолок над головой делает отсек похожим на узкий мрачный каземат. Мутные чашки плафонов в защитных решётках источают грязноватый неровный свет. В углах и дальних закоулках, переплетаясь, грудятся таинственные тени. Бледные полуголые фигуры моряков, замершие на своих боевых постах, напоминают кладбищенские мраморные изваяния. В душу вползает липкое ощущение затхлости и заброшенности.

А между тем подготовка к погружению продолжается. Вот уже остановлены дизеля. Для экономии электроэнергии и для соблюдения режима тишины выключен единственный наш инвалид-кондиционер. Обесточены вентиляторы, задраены клинкеты на трубопроводах. Закрыты и плотно обжаты переборочные двери — отсеки полностью загерметизированы и готовы к погружению.

Жар раскалённого на солнце железа корпуса постепенно начинает проникать внутрь лодки. Выключенный кондиционер хоть и считался давно умершим, но, как видно, дело своё неплохо знал. Молотя безостановочно неделями, а то и месяцами, он держал в помещениях стабильные тридцать градусов, и сейчас после его остановки столбик термометра резко полез вверх.

Духота становится невыносимой. Остро-солёные капли пота скатываются в глаза и щиплют. У механика опять какие-то неполадки. С выпученными глазами он носится по отсекам, пытаясь разобраться, куда девается давление в системе гидравлики, но пока безуспешно. Вот уже полчаса в ожидании погружения мы сидим в закупоренных отсеках и от нечего делать старательно потеем. Примостившись на своём колченогом кресле в самой корме, я мужественно потею вместе со всеми. Солёные струйки бегут по лицу, шее, стекают по груди, рёбрам и, неприятно щекоча, струятся между лопаток по позвоночнику. Дойдя до самого низа спины, ручейками растекаются по липкому дерматину сиденья, сбегают по ногам и образуют на полу грязноватую лужицу. Каждые пять минут потемневшую от пота разуху приходится отжимать. Установленный для этой цели посредине отсека обрез[24] уже на четверть наполнен зловонной жижей. До чего же все вокруг мокрые, скользкие и противные! А ведь не далее как пару часов назад мы вполне походили на нормальных людей…

Но вот вроде бы разобрались: по обрывкам фраз, доносящихся из центрального поста, можно понять, что неисправность устранена. Мокрый чумазый механик в трусах и пилотке с чудовищных размеров гаечным ключом наперевес вновь пробежал из носа в корму и обратно, собственными руками дёргая клапана и маховики, проверяя отсеки на готовность к погружению.

Дребезжащие зовущие звонки тревоги разносятся по кораблю. Вмиг всё вокруг преображается и оживает! В отсеках становится как будто светлее и просторнее. Нет уже того гнетущего ощущения затхлости и заброшенности.

— По местам стоять, к погружению! — голос старпома из центрального поста звучит беззаботно и почти радостно.

— Есть седьмой, по местам стоять к погружению! — в тон ему отзываюсь я и по очереди — все остальные отсеки.

— А ну быстро разбежались по местам! Это кто там на койке валяется? — кричу я в глубину отсека замешкавшимся бойцам.

Если честно, то нам здесь, в седьмом, при погружении особо и делать-то нечего. Все манипуляции и необходимые действия мы уже выполнили. Сняли со стопоров гидравлические машинки приводов клапанов вентиляции, подготовили к работе такую же машинку кормового кингстона, открыли необходимые клапаны, закрыли ненужные. Сейчас надо просто следить за находящимися в отсеке механизмами и, если какой-то из них вовремя не сработает от действия гидравлики, тут же бежать и помогать ему специальным ключом вручную.

— Отвалить носовые горизонтальные рули!

Шипение гидравлики, цоканье перепускных клапанов: горизонтальные рули плавно выезжают из специальных ниш в корпусе лодки.

Тщательно закрыт верхний рубочный люк. Командир спускается в боевую рубку. Все находятся на своих местах, готовые к немедленному действию. Даже замполит и доктор при деле. Первый, примостившись в центральном посту за спиной у боцмана, мужественно смотрит на неподвижную стрелку глубиномера и многозначительно молчит. Молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что командир запретил ему открывать рот по тревоге. Доктор также сидит на своём боевом посту — на диване в кают-компании — и жестоко дрючит неряху химона[25] за грязные уши и шею. Будучи командиром второго отсека, Сёма тоже сегодня при деле.

— Открыть кингстоны цистерн главного балласта! — звучит следующая, давно уже всеми ожидаемая команда.

Старшина команды машинистов-трюмных, знакомый нам уже физик-теоретик Затычкин Арнольд Кузьмич, перекладывает манипуляторы на пульте управления погружением-всплытием в центральном посту. Одна за другой на контрольном табло загораются сигнальные лампочки. По трубопроводам — венам — давление гидравлики разносится по всем закоулкам корабля. Тяжело проворачиваясь, клацая и шипя, в отсеках срабатывают гидравлические машинки приводов кингстонов. Открываясь, они дают доступ забортной воде внутрь балластных цистерн. Путь свободен, но вода в цистерны не идёт: воздушная подушка не пускает. Поэтому очередная команда звучит так:

— Открыть клапана вентиляции цистерн главного балласта, кроме средней!

Плотно прижатые к своим гнёздам полуметровые «тарелки» клапанов вентиляции медленно движутся вверх, выпуская наружу клубы спёртого, влажного воздуха. Вдоль бортов в носу и корме шумно взметаются столбы брызг и холодного пара: балластные цистерны быстро заполняются забортной водой.

— Принят главный балласт, кроме средней, осмотреться в отсеках!

Лодка погружается почти по рубку и висит, грузно покачиваясь над бездной, готовая к окончательному рывку в глубину. Сейчас, когда полностью заполнены цистерны концевых групп, на поверхности она удерживается только за счёт воздуха в средней части. Палуба едва возвышается над водой, и невысокие волны порой перекатываются через неё. Это так называемое «позиционное положение», в котором подводная лодка в районе боевого патрулирования должна быть постоянно, чтобы по сигналу тревоги иметь возможность за считанные секунды уйти на глубину.

— Акустик, прослушать горизонт!

С этого момента акустик — наше всё: глаза и уши. На боевых лодках отсутствуют иллюминаторы, и, как вы понимаете, рыбками на досуге там не полюбуешься, поэтому в подводном положении мы абсолютно слепы. Вся связь с внешним миром идёт только через акустика. Лишь он может по отражённому звуковому сигналу распознать препятствие впереди, по шуму винтов определить, где находится цель, расстояние до неё и даже что она собой приблизительно представляет — транспортную баржу или боевой корабль.

Погружение продолжается.

— Открыть клапана вентиляции средней группы!

Всё! Рвётся последняя ниточка, удерживающая подводную лодку на поверхности. Фонтаны пара и брызг взметаются теперь уже по обеим сторонам рубки. Шумно заполняется средняя группа цистерн, лодка получает отрицательную плавучесть и медленно проваливается в пучину. Теперь мы можем только мысленно представлять, как где-то наверху с плеском смыкаются волны над нашими головами, вода шумно заполняет свободное пространство рубки, вольготно гуляет в её коридорах, на ходовом мостике, в гальюне, там, где ещё несколько минут назад беззаботно ходили люди.

Из шпигатов и технических отверстий на палубе и в лёгком корпусе вырываются пузыри воздуха. На какое-то время они образуют серебристый шлейф, тянущийся за подводной лодкой на глубину.

Вокруг стремительно темнеет, очертания субмарины становятся всё более расплывчатыми. Пройдёт ещё несколько мгновений — и они растворятся полностью в густоте подводного мрака.

— Глубина десять метров, осмотреться в отсеках…

— Закрыть клапана вентиляции цистерн главного балласта…

Перемежаясь ответными докладами, команды следуют одна за другой.

— Три электромотора средний вперёд! Носовые рули на погружение. Погружаемся на глубину сорок метров! Боцман, держать дифферент три градуса на нос!

Тонко запели электромоторы, зашуршали, загудели под ногами, набирая обороты, три линии валов. В корме за торпедными аппаратами, за вогнутой нишей железной оконечности корпуса корабля лениво двинулись, провернулись и, всё быстрее ввинчиваясь в упругую массу воды, засверкали бронзовыми плоскостями серповидные лопасти гребных винтов. Палуба качнулась, двинулась вперёд и немного вниз и с ускорением поехала из-под ног.

33

Погружение продолжается: новые заботы

С небольшим дифферентом на нос мы продолжаем медленно уходить в глубину. На какое-то время в отсеках вновь воцаряется мёртвая тишина. В первые минуты после погружения всегда возникает неясное ощущение тревоги: а всё ли правильно выполнено, не забыто ли чего? Потом, когда удостоверились, что всё идёт по плану, ничего страшного не произошло и вряд ли уже произойдёт, это ощущение постепенно рассеивается, и о том, что ты находишься глубоко под водой во враждебной среде, совсем перестаёшь думать.

Нависшая тишина ощущается прямо-таки физически. Робкие «потусторонние» звуки только подчёркивают её гнёт. Я сижу возле треснутого стекла глубиномера и наблюдаю за неспешным движением его стрелки вниз. Моё видавшее виды винтовое кресло сухо поскрипывает, когда приходится пошевелиться, я успокаиваюсь, и вновь устанавливается хрупкое затишье.

Временами слышно, как журчит, переливается вода за бортом, и что-то металлически позвякивает где-то внизу по правому борту. На поверхности из-за грохота дизелей этого обычно не слышно, но в подводном положении, когда лодка бесшумно крадётся под электромоторами, до слуха порой доносится нечто необычное. Прислонившись ухом к трубе торпедного аппарата (железо и вода — отличные проводники звуков), можно различить приглушенный клёкот гребных винтов за кормой, странные шумы, напоминающие кипение далёкого чайника или сухое потрескивание дров в костре. Вот он, рядом, — таинственный мир океана!

— Глубина тридцать метров! Продуть быструю! — звучит очередная команда центрального поста.

Продувается цистерна быстрого погружения. В надводном положении она должна быть всегда заполнена водой, чтобы в случае срочного погружения подводная лодка имела запас отрицательной плавучести и могла камнем уйти под воду. На тридцатиметровой глубине «быстрая» обязательно продувается, и подводная лодка становится невесомой, то есть переходит в состояние равновесия сил тяжести и плавучести. Дальнейшее управление ею по глубине осуществляется только с помощью горизонтальных рулей.

На тридцати метрах наметились места на корпусе, от которых с увеличением глубины жди неприятностей. Кроме некоторых давно сочащихся сальников забортных отверстий обнаружились и новые протечки. Сейчас самое время их нейтрализовать, пока ещё в отсеке ничего не промокло. Так как ни подтянуть, ни тем более заткнуть не получится, остаётся не раз проверенное народное средство: из скрученных в жгут одноразовых простыней громоздим сложные гидротехнические сооружения. Один край простыни крепится на проблемном клапане, по штоку которого в отсек поступает вода, другой отводится в сторону от кровати и опускается в ведро или, если простыню должным образом нарастить, сразу в трюм. В этом случае самое главное — сильно не дёргаться во сне и не раскидывать широко руки, а то тяжелая от солёной влаги ткань сорвётся с подволока и обрушится с холодным дождём на сонную голову.

— Глубина сорок метров, осмотреться в отсеках! — прерывая всеобщее оцепенение, вновь оживает громкоговоритель корабельной трансляции.

— Есть седьмой! — встрепенувшись, отзываюсь я.

Ну что ж, надо оторвать зад и немного поработать. Я встаю со своего скрипучего кресла и иду вдоль отсека, озираясь по сторонам. Внешне всё выглядит вполне благопристойно и даже обыденно. Личный состав клюёт носом на своих местах — сказывается ранний подъём и уже наметившаяся нехватка кислорода. Открываю узкий лаз в трюм. Так и есть, воды почти по щиколотку. Уже успела набежать, зараза. А ведь не далее как час назад мы её всю откачали и трюм высушили под ветошь! Но из-за такой мелочи нет никакого смысла тревожить командира и запускать помпу. Откачаем через пару часов, когда наберётся побольше. Поэтому с чистой совестью я докладываю:

— Центральный! Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет, глубина сорок метров!

Возвращаюсь на своё место, вновь приклеиваюсь мокрыми трусами к липкому дерматину и, уставившись бессмысленным взглядом на глубиномер, продолжаю самоотверженно нести подводную службу.

Между тем мы уже на безопасной глубине. Сорок метров для подводных лодок таковой и является. Теперь даже самый большой супертанкер со всей своей немыслимой осадкой если и вздумает нас протаранить, как бы ни старался, не сможет нам навредить.

Ну вот, уважаемый читатель, вам и посчастливилось ощутить себя на какое-то время настоящим подводником. Если то, как выглядит процесс погружения изнутри, вас не сильно впечатлило, не расстраивайтесь. Я попытался описать рядовое погружение подводной лодки, месяц-полтора простоявшей в базе и вышедшей на неспешную недельную прогулку, чтобы окончательно не заржаветь. В боевой же обстановке, когда дело решают секунды, всё происходит гораздо быстрее. Хорошо отработанный экипаж буквально за минуту может исполнить команду «срочное погружение» и загнать подводную лодку на глубину. В этом случае всё выглядит намного проще, потому как произносится меньше слов и опускаются кое-какие промежуточные действия.

Между тем наша начавшаяся несколько минут назад подводная жизнь продолжается.

— Эх, скорей бы уже отбой тревоги!

Существует такое выражение: так есть хочется, аж переночевать негде — это полностью про меня. Уже давно наступило время ужина, и желудок начинает протестовать против такого вопиющего нарушения режима питания. Более того. Если сейчас снимут тревогу, то как раз начнётся моя вахта, в полночь сменюсь, и мало того что голодный, так ещё и действительно негде будет переночевать. К моей полке в кают-компании уже намертво прилипло туловище кого-то из «пассажиров», и едва ли оно оттуда отлипнет до самого возвращения на базу. Также совершенно бессмысленно надеяться, что среди ночи обо мне кто-нибудь вспомнит, побеспокоится и заботливо предложит свою койку.

Проблема где переночевать стала на сегодня и всю предстоящую неделю самой актуальной для большинства членов экипажа. Десять пассажиров, что ни говори, многовато для размещения в столь стеснённых условиях. Они же, никого не спросив, уже разлеглись по нашим местам, которые теперь стали считать своими. Комбриг на правах старшего начальника занял каюту старпома, старпом, соответственно, койку штурманов, которую они по-братски делили пополам. Не в том смысле, что спали на ней одновременно (пидорасизма, несмотря ни на что, у нас в экипаже, слава богу, не наблюдалось), а в смысле, что по очереди. Таким образом, кроме меня, своих законных лежанок лишились практически все офицеры корабля. Несколько скрасило ситуацию то, что в числе бездомных оказался и замполит. Но в отличие от всех остальных он был страшно этим доволен и горд, потому как смог лишний раз доказать свою преданность растянувшемуся на его койке начальнику политотдела.

Читатель помнит о злоключениях, выпадающих на долю ночного бродяги, рыскающего по отсекам в поисках пристанища. Романтика морских будней преподносит моряку-подводнику массу бытовых испытаний и, соответственно, незабываемых впечатлений. Мы, конечно, понимаем, что настоящий моряк всегда найдёт выход даже из самой безнадёжной ситуации. Он будет сыт там, где съесть нечего, и выспится там, где спать негде, потому как неукоснительно следует одному очень мудрому правилу: на флоте лучше переспать, чем недоесть. Но даже настоящим морякам иногда приходится туго…

Без преувеличения можно сказать, что кратковременные выходы в море на стрельбы, учения или отработку задач — самое значительное испытание для экипажа на выносливость. Кто служил, знает, что в продолжение этих нескольких суток спать практически не приходится. От тревоги к вахте, от вахты снова к тревоге время спрессовывается в бестолковый спутанный комок, состоящий из непрерывной цепи событий. За полноценную полуторамесячную автономку устаёшь меньше, чем за неделю такого кувыркания. А тут ещё и спать негде — красота!

Может быть, кому-то из читателей покажется, что я уделяю слишком много внимания различным бытовым неудобствам. Наверное, так оно и есть, но, как говорится, у кого что болит, тот о том и говорит. Во времена лейтенантской юности именно эта проблема представлялась мне наиболее важной. Акценты моих переживаний были странным образом смещены. Я оставался совершенно спокоен, выходя в море на корабле, которому ещё лет десять назад надо было уйти на заслуженный отдых, и не чувствовал никакого дискомфорта от осознания того, что в нём не то что погружаться, а просто у пирса стоять может быть опасно. Но за неделю до выхода я начинал беспокоиться и переживать по довольно-таки глупым вопросам:

— Где я буду спать? Что взять с собой тёплого, чтобы на мостике не околеть? Где от бойцов спрятать новые ботинки, чтобы не упёрли? И т. п.

Ну вот, я опять отвлёкся на второстепенные рассуждения, а между тем уже прозвенел сигнал отбоя тревоги и прозвучала долгожданная команда:

— Боевая готовность номер два подводная, второй боевой смене заступить!

Это означает, что тревоге конец, можно с чистой совестью отойти от мест, и если не твоя смена заступать на вахту, то можно заняться своими делами.

Отлично! У меня остаётся ещё час свободного времени. До вахты надо успеть поесть и самое главное — захватить достойную лежанку.

В отсеках — броуновское движение. После отбоя тревоги у каждого находятся неотложные дела. В шестом толпится внушительная очередь из желающих попасть в гальюн. В пятом у умывальника — очередь не меньше. Из крана пока ещё бежит пресная вода (механик, слава богу, на базе успел запастись), но если плавание затянется больше чем на неделю, мыться вновь придётся забортной. Но это не так страшно, как кажется. Только поначалу морская вода щиплет глаза и при высыхании неприятно стягивает кожу. Потом морда лица дубеет, просаливается, приобретает кирпичный оттенок, и никакие внешние раздражители ей уже не страшны. Со временем и в быту всё становится гораздо проще. Разные интеллигентские замашки типа мыться каждый день, пресной водой, да ещё и с мылом, или такие извращения, как персональная постель и чистые простыни, остаются в прошлом даже у тонких ценителей комфорта.

Стало немного прохладнее. Хотя нет, слово «прохладнее» здесь не совсем уместно — стало не так жарко. С глубиной температура забортной воды пошла на убыль, раскалённый на солнце корпус субмарины охладился, и все металлические части покрылись серебристыми каплями влаги. Слёзы конденсата змейками стекают вниз по вогнутой поверхности бортов. Жизнь в замкнутом пространстве уже не кажется таким кошмаром, как это было пару часов тому назад.

Вымыв физиономию, протерев липкое тело влажным полотенцем, начинаешь ощущать себя вполне сносно. А если помимо трусов и промасленных тапочек, которые в данный момент являются единственной принадлежностью туалета, надеть брюки со стрелками, кремовую рубашку, вылить за шиворот полфлакона «Тройного» одеколона, то можно и за офицера сойти. В таком виде даже на берегу появиться не стыдно. Если при этом удастся скрыть нездоровый блеск слезящихся от дневного света воспалённых глаз, напрячься и придать лицу достаточно одухотворённый вид, то никто и никогда не догадается, что ты только что вылез из подводной лодки. Как мало всё-таки человеку надо. Совсем не обязательно создавать ему хорошие условия. Достаточно прессануть немножко, подержать пару месяцев в экстриме, а потом слегка ослабить хватку — и он будет счастлив.

Вот и я уже вполне счастливый, надеваю штаны, рубашку, иду на ужин.

34

Макароны по-флотски под соусом текущего момента

В кают-компании, как и ожидалось, полный аншлаг, все места заняты. За убогим столом вместо шести расчётных полубочком, поджав к рёбрам локти, разместились восемь человек. Командир уже поел и ушёл в «центральный», но его пустующее во главе стола кресло никто не занимает. Незыблемые флотские традиции!

Офицеров корабля в кают-компании только трое: замполит, штурман и старпом, остальные места заняты оголодавшими пассажирами. Несмотря на жару, они мечут за обе щеки усиленный подводный паёк, и видно, что пока им здесь всё нравится. Зная, что мне скоро на вахту, старпом поступательными телодвижениями немного утрамбовывает едоков, и я протискиваюсь в образовавшуюся щель.

На ужин — шпроты, гороховый суп, макароны по-флотски и… речь замполита по вопросам текущего момента.

Зам наш и так-то любит покрасоваться на публике, а тут ещё новые люди, да в каюте за фанерной переборкой начальник политотдела бригады слышит каждое его слово — как не воспользоваться моментом и не показать себя во всей красе? Яростно размахивая вилкой, что могло быть небезопасно в столь стеснённых условиях, он с жаром доказывает штурману, что текущий момент как никогда благостен.

— Демократизация, плюрализм, гласность — не пустой звук. Перестройка дала нам реальные возможности по выявлению недостатков и борьбе с ними, — самозабвенно и с чувством вещает зам. — А разрядка международной напряженности? А мирные инициативы? Совместными усилиями мы разрушаем железный занавес! Запад уже не воспринимает нас как врага. Наша открытость наглядно демонстрирует мировому сообществу стремление партийного руководства страны к диалогу. Всё это даёт нам реальные шансы на полномасштабное сотрудничество со странами капиталистического лагеря во всех сферах деятельности, в том числе в экономике. Это ли не подтверждение нашего правильного выбора и правильности курса?

Зам делает значительную паузу, словно ожидая бурных и продолжительных аплодисментов, и с победным видом обводит взглядом присутствующих.

Присутствующие, не переставая жевать, одобрительно кивают, кто-то замечает, что на международной арене и так всё хорошо, не мешало бы Горбачёву начать действовать и внутри страны, только штурман, к которому, собственно, и была обращена эта речь, пребывает в задумчивости. Имея на сей счёт особое мнение, он не ввязывается в спор и, стараясь уклониться от словесной дуэли, отделывается общими фразами. Между прочим, подобное поведение не в его характере. Нет в экипаже второго такого нигилиста-спорщика и любителя довести зама до белого каления своими нестандартными суждениями. По всему видно, что Борисыч сегодня не в духе и чем-то озабочен.

Причина такой хандры известна пока только мне. Перед погружением в суете сборов он забыл на мостике сумку вахтенного офицера. В этом брезентовом мешочке помимо бинокля, ракетницы, дюжины патронов к ней и прочего казённого имущества, находящегося, кстати, у меня в подотчёте, осталась и его частная собственность — часы «Командирские».

Сказать, что он ими очень дорожил, значит ничего не сказать. Он не расставался с ними никогда: ел, спал и даже купался с ними в море. Часы были действительно хороши: противоударные, водонепроницаемые, Чистопольского завода, с силуэтом подводной лодки на светящемся в темноте циферблате и, что особенно ценно, — с дарственной надписью командующего ВМФ. Штурман наш был высококлассным специалистом и заслуженно получил их из рук самого главкома.

Мне с моими потерями особенно переживать не за что: бинокль и ракетница после всплытия будут промыты пресной водой и просушены под вентилятором. Размокшие картонные трубочки сигнальных патронов выброшены за борт и списаны с лицевого счёта как израсходованные во время учений боеприпасы. А вот штурману есть от чего расстраиваться — с часами такой фокус не пройдёт. Представляя, как лежат они сейчас на затопленном мостике и испытывают натиск возрастающего давления воды, он всё больше и больше мрачнел. Речь замполита воспринималась им как нудное жужжание назойливой мухи, от которой, к сожалению, невозможно отмахнуться. Но нет худа без добра: у штурмана появился реальный шанс узнать, до какой же глубины эти чудо-часы окажутся водонепроницаемыми.

— И как это я дал маху?! — изводил он себя бессмысленными терзаниями. — Дарственные! Кровью и потом заслуженные! Какого чёрта я их вообще туда положил?

А между тем зама, что называется, понесло. Чувствуя слабость противника и видя его явное нежелание ввязываться в спор, он всё глубже и глубже забирается в дебри. Слова обрушиваются на головы мирно жующих слушателей тяжеловесными глыбами:

— Инерция экстенсивного роста… идейные и нравственные ценности… улучшение комплекса качественных показателей… конструктивный анализ назревших проблем… необходимость кардинальных изменений… энергия революционных перемен…

Способность зама говорить туманно и вычурно была хорошо известна всем. Он мог часами читать свои проповеди в любом месте и на любую тему, нисколько не беспокоясь о том, есть у присутствующих желание и время его слушать или нет. Бывало, остановив ни в чём не повинного матроса, хотя бы даже по неотложным делам спешащего в гальюн или ещё куда, зам два часа терзал его своими разглагольствованиями и, как мы помним, из-за этой своей вредной привычки однажды сильно пострадал. После того как негодяй Рожкин нагадил ему на голову, зам сильно разочаровался в романтике подводной службы и начал усиленно подыскивать себе тёплое местечко на берегу. Кроме того, он стал чрезвычайно осторожен. Подходя к злополучному трапу, зам лез в его шахту не иначе, как убедившись, что над головой никого нет. Этим он порой очень задерживал движение личного состава наверх по сигналу большого сбора, когда покинуть подводную лодку надо как можно скорее.

Но, даже тяжко пострадав таким образом на службе Родине, зам меньше говорить не стал. Перенесённое потрясение не излечило его от привычки приставать к людям с нудными нравоучениями. Единственным, кто мог вести с ним борьбу на равных и вовремя усмирять пыл неиссякаемого красноречия, был штурман.

— Да что Вы на меня накинулись, уважаемый Андрей Николаевич! Кто тут с вами спорит? — не выдерживая замовского напора, штурман наконец выходит из оцепенения. — Что вы меня за советскую власть агитируете? Я же всеми своими пятью конечностями единогласно «за»! Лишь бы мир был во всём мире!

Услышав голос штурмана, присутствующие несколько оживились: судя по интонации и по тому, как плотоядно он посмотрел на зама, представление обещало быть интересным.

— Мне-то что? Мне и так неплохо живётся! — продолжал штурман, отхлёбывая из стакана. — Тепло, крыша над головой есть…

Воздев глаза, он любовно посмотрел на шершавый подволок кают-компании и даже легонько постучал по его пробковому покрытию костяшками пальцев.

— Родина кормит, поит, даже деньги кое-какие подбрасывает. А то, что на них ни хрена не купить, в магазинах шаром покати, — это другой вопрос, но это такая мелочь по сравнению с «ускорением», «новым мы́шлением» и этими, как их… А! Консенсусом и плюрализмом в придачу. Клянусь седой бородой Карла Маркса, «третьим интернационалом», его «Эрфуртской программой» и последним надеждами на мировую революцию всего прогрессивного человечества, что самое «лучшее» ещё ждёт нас впереди!

— Не понимаю я, уважаемый Максим Борисович, Вашего сарказма! — в порыве благородного негодования раздувает ноздри зам. — При чём здесь пустые магазинные полки и временные трудности материального плана? Зачем на них делать акценты? Это всего лишь одна из тех проблем, которую в числе прочих в ближайшие годы придётся решать нашей партии…

— А я не понимаю Вас, уважаемый Андрей Николаевич! Притворяетесь Вы или на полном серьёзе говорите? Неужели на самом деле верите всему, что Горбачёв с трибуны заливает? Неужели и сами думаете, что всё происходящее действительно идёт нам на пользу? Слишком у Вас какое-то радужное восприятие текущего момента получается! Вы бы лучше, как это сейчас принято, в духе плюрализма и гласности, положа руку на сердце, хоть раз в жизни правду сказали.

— Я коммунист! — с достоинством отвечает зам. — И я верю лидеру нашей партии! Лично у меня нет никаких сомнений в том, что мы находимся на правильном пути, и все доставшиеся нам от периода застоя проблемы в скором времени будут решены.

— Ничего вы уже не решите — время упущено, да и решать никто ничего не собирается… Пи@дёж один и позёрство… — размешивая ложечкой сахар в стакане, задумчиво произносит штурман, затем, словно собравшись с мыслями, продолжает твердо и решительно:

— Этим надо было заниматься в самую первую очередь, до начала… этих ваших идиотских экспериментов с демократией! Не с водкой в восемьдесят пятом году надо было начинать бороться, а экономику из кризиса выводить, народ накормить, удовлетворить его тогда ещё скромные потребности… Но вожжи ни в коем случае не отпускать! Давая сейчас одичавшему за годы всеобщего дефицита населению свободу, вы джинна выпускаете из бутылки, вернее, уже выпустили, и назад его теперь не загоните, — штурман грозит перед носом у опешившего зама пальцем и, не давая ему опомниться, продолжает:

— Основная масса гегемона сегодня за кусок колбасы, за паршивенький двухкассетник да драные джинсы на жопу маму родную готова продать. В этой ситуации свято место пусто не бывает… Всегда найдутся провокаторы, которым будет выгодна эта вакханалия и разруха, которые, поманив красивой обёрткой, используют голодное стадо в своих целях. Ради личных интересов и властных амбиций эти сволочи ничего не пожалеют, камня на камне не оставят. Мы это уже проходили… Голодная толпа и популистские лозунги — что ещё надо для создания в стране революционной ситуации? Сейчас будет то же самое. Опять всё с ног на голову перевернут, бл@ди, развалят, изговняют, и дай бог, чтобы кровопролития не устроили. Горбачёв — это Керенский нашего времени, такой же безответственный позёр и демагог. И самое страшное, что сегодня он уже ничего не контролирует. Кашу заварил и сам не знает, что дальше делать. Даже захотел бы что-то изменить — ничего не сможет. Процесс пошёл — это он верно подметил, да только каким боком и куда он вылезет, этот самый процесс, — никому не известно. А кто расхлебывать потом всё будет, кто крайним окажется? Правильно! Опять народ, гегемон, это быдло наше бессловесное. Его опять ограбят, лапшу на уши навешают, карманы вывернут и по миру нищим пустят!

— Э… куда Вас занесло, однако! Ну, Вы, Максим Борисович, даёте! Вас послушать, так Октябрьскую революцию сплошь одни провокаторы и демагоги делали? Этак можно до многого договориться, самые святые вещи с грязью перемешать… А перестройка с ваших слов — тоже, получается, заговор шайки грабителей? — зам обращает растерянный взгляд к присутствующим, словно ища у них поддержки.

— Вот они, издержки демократизации! Вот она, свобода слова! — зам с сожалением качает головой. — По-вашему получается, что перестройка и всё, что мы сейчас делаем, — пустая затея? Надо было оставить всё, как есть? Скрывать от народа правду и продолжать оставаться закрытыми для всего мира? Если Вы не видите реальных результатов перестройки, уважаемый Максим Борисович, то мне Вас искренне жаль! — патетически восклицает зам и с обиженным видом умолкает. Но ненадолго. Отправив в рот очередную порцию макарон по-флотски, отхлебнув из стакана глоток ячменного кофе, он с ещё большим жаром обрушивается на штурмана.

— А ведь всем известно, что Октябрьская революция — это не заговор кучки недовольных, это порыв революционных масс! Это выбор угнетённого народа! Она возникла снизу как осознанная необходимость. Вспомните: «Верхи не могут, а низы не хотят жить по-старому». Большевики только вовремя распознали и направили в нужное русло веками зревшее в народе недовольство несправедливым режимом. Что касается перестройки, тут я с вами согласен, но только в одном. Да, это, по сути, тоже революция, но она также возникла не на пустом месте, она та же самая назревшая объективная реальность! Она выросла из глубинных процессов развития нашего общества, под давлением масс и по их доброй воле. Критическая масса противоречий вызвала её к жизни! Что тут может быть непонятного? Это стратегический курс нашей партии на десятилетия вперёд, пока не будет окончательно разрушен механизм торможения, пока не будут преодолены тенденции застоя… пока…

— Да о каких десятилетиях Вы говорите, уважаемый Андрей Николаевич? — с горькой усмешкой оракула-посвящённого, знающего нечто, недоступное другим, прерывает зама штурман. — Да Вы сами, что ли, не видите, куда страна катится? Да ведь и страны-то по сути уже нет! Везде развал и шатание. Что в союзных республиках творится? Не сегодня-завтра все наши «младшие братья» побегут из «союза нерушимого», как тараканы. Первые ласточки уже есть. Вон Литва объявила независимость! Почему не ввели войска? «Саюдис» почему не разогнали? Ландсбергиса и мымру эту — Прускене — почему не арестовали? А потому что заморские друзья душке Горбачёву пальчиком показали, пригрозили: «Если вмешаешься, друг Горби, мы тебя в Америку больше не пустим, хвалить перестанем, бойкот объявим или вообще на другого заменим». Вот он всё проглотил и даже не пикнул. А прецедент уже есть, теперь и до полного развала Союза недолго осталось. Пи@длявые демагоги и американские прихвостни оккупировали все трибуны! Прямо в экстазе бьются, заливаются, сволочи. Жопу друг другу наперегонки вылизывают — смотреть противно. Только и слышно: демократизация… гласность… открытость! Да кому на хер оно нужно, всё это бл@дство? Одному проценту населения страны, не больше! Гнилой диссидентствующей интеллигенции, жуликам и проходимцам разным! Да они же под этот шумок надеются обтяпать свои грязные делишки. Весь остальной народ одурачен их красивыми лозунгами и обещаниями. Не нужна простому человеку ваша демократизация, гласность и этот, как его… плюрализм долбаный. Рабочему человеку стабильность нужна, работа нормальная и зарплата достойная. Чтобы в магазинах все необходимые товары были, продукты, водка…

— Узко мыслите, Максим Борисович! — зам жалостливо, как на тяжелобольного, смотрит на штурмана. — Опять всё на банальные вещи сводите. Для Вас словно не существует высоких стремлений, стратегических перспектив и новых путей развития. Всё вы к вульгарному материализму тяготеете. Сплошная обыденность и бытовуха у вас получается: шмотки, продукты, водка… Не высокого же Вы мнения о нашем народе, который, между прочим, сам идёт в первых рядах перестройки. Остановите на улице любого прохожего и спросите, хочет ли он возврата к прошлому. Даю вам сто к одному, ни одного такого не найдёте. А то, что с началом перестройки возникли некоторые проблемы, в том числе межнационального характера, так это вполне объяснимо. То, что годами не решалось и загонялось вглубь, лезет сейчас наружу и требует своего незамедлительного решения. Именно перестройка призвана решить проблемы, накопившиеся в стране за десятилетия застоя. Используя преимущества социализма, мы должны сделать рывок в развитии всех сфер нашей жизни, в том числе в экономике. И если пока ещё не видно реальных результатов в экономической сфере, то в общественной жизни — явный прогресс…

— Да что Вы мне опять речь Горбачёва здесь пересказываете! Я всё это читал и сам могу хоть до утра лапшу на уши навешивать: «больше динамизма, демократизма, коллективизма, патриотизма…» Продолжать? Давайте без Ваших заумностей и теоретизирования этого схоластического. Вы своё-то мнение имеете? — штурман, прищурившись, бросает неприязненный взгляд на замполита. — А если имеете, то нечего тут лозунгами кидаться! Я уже просил Вас: говорите прямо, без вывертов, что сами думаете!

— Это и есть моё личное мнение и мнение большинства членов нашей партии, — с достоинством отвечает зам. — Ваша же позиция, уважаемый Максим Борисович, кажется мне, мягко говоря, странной. Как коммунисту вам следовало бы лучше разбираться в проблематике текущего момента. Вы тут поставили под сомнение необходимость демократизации в обществе, а ведь именно она является фундаментом перестройки. Более того, ускорение социально-экономического и духовного развития нашего общества, что, как известно, и является основной задачей партии на данном этапе, невозможно без демократизации. Пользуясь плодами перестройки, возможностью свободно выражать свои мысли, Вы на неё попросту клевещете. Не замечать всего того положительного, что дала и продолжает давать нам перестройка! — зам уничижительно смотрит на штурмана. — Это просто… Я не знаю, как это можно назвать… Это верх обывательской недальновидности! Вы коммунист, а рассуждаете, как банальный мещанин. По-вашему, материальное всегда превалирует над духовным, а народу нашему кроме колбасы и водки ничего больше не надо?

Штурман пристально смотрит на зама. Какое-то время он молчит. Видно, в его душе идёт борьба: скоро на вахту, надо заканчивать этот бестолковый разговор, пойти отдохнуть, отыскать свободную койку и растянуться в полный рост хотя бы на полчаса, но не хочется доставлять радость победы этому напыщенному болтуну, наоборот, так и подмывает устроить ему публичную порку.

35

Стратегическое отступление

Трудно было понять, чем вызвано такое упорство зама в отстаивании столь сомнительной позиции. Плохо верилось в то, что он действительно верит в непогрешимость линии партии и лично Горбачёву. Ко времени описываемых событий многим здравомыслящим людям было уже ясно, что перестройка не оправдывает надежд, что она во многом себя дискредитировала и вообще процесс пошел вразнос. Первая эйфория от объявленных свобод прошла и сменилась растерянно-выжидательными ощущениями: «что-то здесь не так» и «что же из этого выйдет?». Лично мне кажется, что существовало более правдивое объяснение такому упёртому поведению зама, и оно, как водится, лежало на поверхности.

Как я уже упомянул, среди десятка пассажиров, пошедших с нами в «увлекательную морскую прогулку», был и начальник политотдела. Это был пухленький седоватый дядечка с честными бесцветными глазками навыкате, всегда задорно и с энтузиазмом взирающими на окружающий мир. Он имел довольно солидное для масштабов своей деятельности звание — капитан первого ранга, и необычную, ничего не говорящую непосвященным кличку Воть-воть. Нашим доморощенным острякам в своё время даже не пришлось напрягаться, чтобы эту кличку ему придумать — он сам её подсказал, выступив в первый раз перед экипажем с небольшой зажигательной речью. Его манера говорить предполагала диалог, в данном случае — с самим собой. Он сам себе задавал интересующие (как он считал) нас вопросы и сам же на них отвечал. При этом каждая фраза его выступления заканчивалась утверждением: «Воть-воть, и я так говорю» либо: «Воть-воть, я вижу, и вы так думаете». Кроме того, он был подчёркнуто демократичен, изображал из себя этакого умудрённого жизненным опытом, заботливого «папашу», ко всем обращался на «ты» и со всеми, особенно с матросами, первым здоровался за руку.

После инцидента с Рожкиным зам, как мы помним, стал панически бояться шахты рубочного люка, а так как из подводной лодки это единственный выход на белый свет, ему приходилось по нескольку раз в день испытывать нешуточный стресс: превозмогая себя, карабкаться и спускаться по злополучному трапу. Даже в подводном положении, когда люк был закрыт и в шахте даже теоретически никого не могло находиться, зам предпочитал стоять от неё подальше, опасаясь, как бы чего не произошло. Возможно, именно этот фактор или еще какие-то приобретённые фобии стали определяющими в неожиданно созревшем у зама решении навсегда оставить подводный флот и попытать счастья на берегу.

Оставалась самая малость — найти достойную себя непыльную береговую должность. И тут заму почти повезло. Незадолго до нашего прихода в Камрань освободилась штатная единица начальника клуба на ПМТО. Это было то что надо. Обязанностей практически никаких, двойной оклад плюс оклад в местной валюте, в подчинении — мичман и полтора матроса! Но для получения этого лакомого куска надо было заручиться расположением начальника политотдела, показать себя во всей красе и хоть до смерти зализать ему задницу. Именно этим и занялся зам с первой секунды прибытия Воть-вотя к нам на корабль. Вероятно, по этой же причине он так упорно нёс свою околесицу.

Как мы имели возможность убедиться, штурман наш был человек хоть и военный, но далеко не дурак. Помимо обширных знаний (одно то, что все три тома «Капитала» он прочел без всякого принуждения — для собственного, так сказать, развития, — о многом говорит), он обладал еще и талантом стратега. Сообразив, что лобовая атака при таком раскладе не принесёт желаемых результатов, штурман решил сменить тактику.

С заинтересованным видом послушав ещё какое-то время туманные рассуждения зама, Борисыч изобразил на своей физиономии нечто, напоминающее раскаяние, скроил жалкое растерянное лицо и, словно застигнутый врасплох неопровержимой логикой оппонента, принялся говорить мягко и вкрадчиво, будто извиняясь:

— Вы сейчас так хорошо сказали, уважаемый Андрей Николаевич, таких правильных и умных вещей наговорили, что я совершенно раздавлен Вашей логикой и особенно такой непоколебимой верой в «наше правое дело» и «светлое будущее». Мне даже как-то стыдно стало за мои попытки принизить «величие грядущих свершений». Действительно, как можно оспаривать столь очевидные факты? Коню понятно, что за эти пять лет сделано очень многое. Моя позиция, конечно же, не бесспорна, но известно ведь, что всеобщее единодушие бывает только на кладбище. Я полностью согласен с Вами, что накопившиеся проблемы надо срочно решать. А как решать, давайте разберёмся. Только без навешивания ярлыков, пожалуйста, и без этих Ваших обвинений в мещанской недальновидности. Я такой же, как и Вы, коммунист, только зарплату не за то получаю, поэтому, в отличие от Вас, о происходящем сужу не по долгу службы, а, как это говорится, по долгу совести.

Видно было, что заму сделалось немного не по себе. Он слишком хорошо знал штурмана, чтобы поверить в столь быструю капитуляцию. Да и само заявление, произнесенное тихим елейным голоском, так явно сочилось плохо прикрытым ядом иронии, что зам опешил. В первый раз в жизни не найдясь что ответить, он растерянно пробормотал нечто невразумительное:

— Ну, что ж… пожалуйста… это же… как сказать…

Между тем штурман продолжал говорить в той же манере сладкого дружелюбия, рассыпаясь в комплиментах и тщательно подбирая слова.

— Вы вот тут говорили, уважаемый Андрей Николаевич, что народ наш в лице рабочего класса и в особенности его авангарда — трудовой интеллигенции — активно поддерживает все начинания Горбачёва. Не могу отрицать очевидного факта, это, безусловно, так! И пример Вы хороший привели, прямо-таки показательный. Действительно, спроси сейчас любого нашего матроса: «За перестройку ты, негодяй, или нет?» — ни одного такого гада, который будет против, не окажется. Да как же иначе? По-другому и быть-то не может! Ведь именно массы, именно народ, наш кормилец, обладает тем… как это сказать… сермяжным чутьём… той глубинной многовековой мудростью, которая безошибочно, на подсознательном уровне помогает ему определить, что для него хорошо, а что плохо. Вы с этим согласны Андрей Николаевич?

— Как-то Вы это цветисто завернули, Максим Борисович, но в принципе да! Нельзя недооценивать созидательный потенциал народных масс, их коллективный опыт, классовое чутье… так сказать… — медленно, вновь обретя присущую ему солидную уверенность, отвечает зам, принимая от вестового новую кружку кофе, и всё ещё с недоверием, словно в ожидании подвоха, поглядывая на штурмана.

— Так вот и я говорю: народ сам разберётся, что ему нужно, а что нет, и худого себе не сделает, — продолжает истекать елеем штурман. — И демократия ему нужна не для пустой говорильни, как это с первого взгляда может показаться, а для того, чтобы собственными руками создавать своё светлое будущее. Я так вот думаю, Андрей Николаевич, — не стоит бояться того, что демократии окажется слишком много. Она либо есть, либо её нет вовсе. Правильно? Любые попытки её дозирования вновь приведут к тоталитаризму. По той же причине мне не совсем нравится и это словечко — «демократизация», чем-то от него несёт дурно пахнущим. Вам не кажется? Ни то ни сё. Возможно, потому, что настоящая демократия отличается от «демократизации» так же, как канал от канализации. Вы согласны со мной, Андрей Николаевич?.. Да не с тем, что канал и канализация — разные вещи, а с тем, что демократия не должна быть половинчатой и много её не может быть в принципе?

— Конечно, согласен. Об этом и Горбачёв постоянно говорит, — мягко, уже почти дружелюбно отвечает зам. — Гарантия невозможности возврата к тоталитаризму — это неограниченная свобода слова и восстановление демократических принципов управления государством, что у нас на каждом шагу сейчас и делается. Но мне кажется, что Ваше сравнение с канализацией здесь не совсем уместно. Демократизация сегодня — это… как бы выразиться… это полноводная река, наполняющая жизнью обезвоженную периодом застоя пашню нашего общества.

— О! А теперь Вы цветисто завернули, у меня, наверное, научились, Андрей Николаевич? Но спору нет — мысль правильная. Из нее следует, что демократия — это панацея, это и есть та чудо-таблетка, которая помогает везде, всегда и от любой болезни. А самое главное — передозировки быть не может. Прямо универсальное средство и, что особо ценно, без побочных эффектов!

— Доктор, просвети нас! — штурман обращается к Ломову, который пару минут назад, дождавшись свободного места, бочком протиснулся за стол и, не совсем еще уловив сути происходящего разговора, крутил большой взлохмаченной головой, с интересом поглядывая то на зама, то на штурмана. — А в медицине такое возможно, чтобы такая универсальная таблетка была и от головы, и поноса, и от сифилиса, всем помогала и совсем без проблем?

— Таблеток таких нет и пока не предвидится! — отложив в сторону ложку и наморщив лоб, важно отвечает Ломов, довольный, что и здесь без него не могут обойтись. — Но тебе, Борисыч, как лучшему другу клизму посоветую. Наивернейшее средство! А у тебя, кстати, что болит? Ты, если что, смотри, — не молчи… подходи…

Ломов участливо глядит на штурмана, и всем становится ясно, что доктор никогда не оставит товарища в беде.

— Да ничего у меня, Сёма, не болит, душа вот только на части разрывается! За державу обидно! А про утопленные часы уж и не говорю…

— Так вот и подходи, устрою всё в лучшем виде. Гарантированно поможет, — расплываясь в белозубой улыбке, душевно предлагает доктор. — Так пронесет — ни о чём другом и думать не захочешь. Ты, главное, Борисыч, не тяни. Если надо, я мигом всё приготовлю!

— Ты, штурман, только потом от замполита подальше держись, он тебе, если что случится, как Рожкину, — не простит! — подает голос старпом, до сей поры подозрительно молчавший. То ли тема разговора казалась ему малоинтересной, то ли гороховый суп, которого, не задумываясь о последствиях, он уплетал уже вторую тарелку, оказался особенно хорош.

— А вы, Андрей Николаевич, — обращается он к заму, — попросите у Максима Борисовича зонтик на всякий случай. У него есть, я знаю, — в штурманской рубке под столом лежит.

Зам делает кислое лицо, хочет обидеться, но тут старпом неожиданно замолкает. Отложив в сторону ложку и вооружившись вилкой, он что-то пристально разглядывает у себя в тарелке. Взгляды присутствующих немедленно обращаются к нему. Горыныч поддевает на вилку здоровенного таракана, за мгновение до этого спикировавшего с подволока. Он бережно опускает таракана на стол и легонько подталкивает вилкой к краю.

— Ну, иди, дорогой, домой. Супруге привет передавай, детишкам. — Старпом щелчком отправляет таракана в угол. Отследив траекторию полета, глубокомысленно замечает: «Рожденный ползать летит недолго» и, совершенно невозмутимый, продолжает хлебать из той же тарелки гороховый суп.

Это событие никого особо не смутило, хотя и добавило несколько свободных мест за столом, что было весьма кстати. Двое едоков из числа пассажиров почему-то решили не заканчивать ужин. Сдавленными голосами они пожелали присутствующим приятного аппетита и спешно покинули кают-компанию. Освободившиеся места пустовали недолго. На липкий дерматин лихо взгромоздились дожидавшиеся своей очереди помощник с механиком. Они, как водится, также пожелали присутствующим приятного аппетита и решительно взялись за ложки.

Подождав, пока вновь прибывшие шумно рассядутся, штурман сладко зевнул, прикрывшись ладонью, извинился, промокнул салфеткой лоснящийся лоб и как ни в чём не бывало продолжил:

— Так вот я и говорю! Если без демократии шагу ступить нельзя, если именно она является панацеей от всех болезней общества, то какого хрена я на неё бочку катил? Вы уж простите меня, Андрей Николаевич, за мои незрелые высказывания, очень прошу! А чтобы уж окончательно развеять все мои сомнения, проясните напоследок ещё такой вопрос. Демократия в глобальном масштабе для всех одна или качество её меняется в зависимости от местонахождения страны или, скажем, её традиций? Вот в идеале как должно быть? Для папуаса Новой Гвинеи, который ещё и сегодня не прочь зазевавшегося соседа скушать, потому как есть больше нечего, демократические свободы такие же должны быть, как, скажем, для отъевшегося американского сэра, который в сытости и при хотя и отсталой, как мы понимаем, буржуазной, но всё же демократии уже пару столетий живет? Или папуаса всё же можно в чём-то ущемить? Для его же, естественно, блага! А вдруг, когда всё будет дозволено, он исключительно «человеческими жертвами» захочет питаться? Одним словом, если где-то в мире идет явный зажим демократических свобод граждан, это может быть чем-то оправдано?

— Мы этого вопроса уже касались, Максим Борисович, и мне казалось, свою позицию я достаточно хорошо прояснил, — зам покровительственно смотрит на штурмана. — В демократии не может быть двойных стандартов. Азия, Африка так же, как Европа и Америка, должны находиться в едином демократическом и правовом поле, и это будет гарантией от возникновения в мире новых тоталитарных режимов. Мы видим массу примеров прогрессивных преобразований в странах, ещё недавно стоявших на феодальной ступени развития. Ныне там идет полномасштабное демократическое строительство, и нет сомнений, что эти действия принесут свои положительные плоды. Идеология, оправдывающая зажим демократических свобод граждан в зависимости от их национальности, цвета кожи, культурных или иных традиций, является по сути расистской. Вы же сами, Максим Борисович, говорили, что истинная демократия бывает только одного вида: либо она полная, без всяких допущений и оговорок, либо её нет вообще. Поэтому в идеале что в Европе, что в Африке, что в Папуа Новой Гвинее всё должно быть одинаково, без всяких поправок на местный менталитет. Стандарт тут один, и третьего не дано!

— Отлично, Андрей Николаевич! Сильно сказано! — штурман одаривает зама широкой обезоруживающей улыбкой. — Мне тут и добавить-то нечего. Правильно поставленный вопрос — исчерпывающий ответ. Как мне это нравится! С Вами становится приятно общаться: никакой воды, сплошная конкретика.

— Спасибо, конечно, Максим Борисович, но ничего нового я не сказал, тем более что Вы сами до этого додумались. Хотя должен заметить, и мне приятно наблюдать Вас, извините, в здравом уме. А то предыдущими своими высказываниями Вы меня прямо-таки ошеломили. Я слушал Вас и, признаюсь, в душе недоумевал. Что это — буйное помешательство или изощренная провокация? Мне было непонятно: ну как такое возможно, чтобы человек в здравом уме, советский офицер и к тому же коммунист имел столь нелицеприятное мнение о своём народе, который его кормит, обувает и одевает? Который, между прочим, создал и доверил ему в руки такое грозное оружие, — зам пытается развести руками, показать, где вокруг нас находится это самое оружие, но, плотно зажатый со всех сторон, оставляет свою неуклюжую затею.

— Ну, что Вы, Андрей Николаевич! Как Вы могли меня в таких делах заподозрить? — штурман делает испуганное лицо, смиренно прижимает ладони к груди, и всем тут же становится ясно, насколько ошибочны были относительно него подобные подозрения.

— Я, возможно, говорил несколько эмоционально, но ни в коем случае не хотел бросить тень на некоторые, можно сказать, святые для каждого советского человека вещи, — скромно продолжает оправдываться штурман. — Я люблю наш народ и, более того, сам являюсь его неотъемлемой частью. Я до армии слесарем на автозаводе успел поработать. Сколько поллитровок мужикам перетаскал… Они меня жизни учили: шары с утра зальют — и давай наставников изображать: «Ты, студент, слушай сюда, да ума-разума набирайся!» Один раз приходит к нам в цех парень с соседнего цеха, что-то ему надо было на токарном станке выточить, ерунду какую-то, работы минут на пятнадцать. Деньги предложил по тем временам немалые — пять рублей. Вы думаете, кто-то из мужиков обрадовался возможности заработать, домой лишнюю пятерку принести? Как бы не так! Горд наш рабочий человек! Пальцем для собственного блага не пошевелит! Зато, если кровную копейку недополучит или ущемление в чём-то почувствует, жалобами и нытьем всех зае@ет! Как вы думаете, что мои наставники парню ответили? А сказали они ему приблизительно следующее: «Ты подожди, уважаемый, видишь — мы заняты. Вот сейчас в домино доиграем, потом перекурим, а там, глядишь, и обеденный перерыв начнется. Ты, если что, подходи после обеда, посмотрим, что у тебя там… Если время будет…» Так ни один из них и не оторвал свой зад, даже не глянул, что, собственно, сделать требовалось!

Штурман с хитрым прищуром смотрит на зама.

— Вы, Андрей Николаевич, с такой особенностью нашего трудового элемента не сталкивались? Вот ведь как Вам повезло! А я, на подобных примерах воспитываясь, решил по неопытности, что знаю наш народ изнутри, его, так сказать, надежды и чаяния. Но вижу сейчас — ошибался. Конечно же, неосмотрительно и глупо было с моей стороны допускать столь опрометчивые высказывания. Как можно сводить потребности простого народа к банальным водке и жрачке? Конечно же, они необозримо шире. Мужикам, например, футбол ещё подавай, бабам — мексиканские сериалы… ещё какую-нибудь… хрень…

— Нет, Максим Борисович, Вы неисправимы! Вот опять ёрничать начинаете! — в голосе зама сквозит разочарование. — Вы вроде бы…

— А что я такого сказал, — перебивает его штурман. — Вам что — не нравится наш футбол?

— Да причём здесь футбол? Мы говорим о других вещах — о советском народе, о его роли в общественных процессах… О народе, который сам творит свою историю…

— А роль личности в истории Вы так же отрицаете, как футбол и прочие интеллектуальные игры?

— Да на кой чёрт Вам сдался этот футбол и причём здесь роль личности? Не пытайтесь меня запутать! При демократии роль личности сводится к минимуму и всё решает народ через своих представителей в органах исполнительной власти.

— Интересно… Как же это так происходит? Я понимаю, если, скажем, все в одном колхозе живут и лично друг друга знают. Тогда конечно. Они могут набиться в сельсовет и выбрать из своего круга достойных. А как быть в масштабах страны? Как быть, когда во власть выдвигаются те, кого большинство населения страны не знает лично? Не получится ли, что представителями народа станут те, кто больше денег вывалит или лапши на уши электорату навешает? Какая же это демократия? Этому ещё Ленин исчерпывающее определение дал: «олигархическая плутократия» — вот как это называется. Вы вот тут согласились со мной, что демократии много не бывает и без неё — никак, а я вам сейчас в две минуты докажу, что её вообще нет! В природе такое чудо не существует. Иллюзия всё это.

Штурман вызывающе смотрит на зама. Затем, скользнув взглядом по заинтересованным лицам слушателей, вытирает платком вспотевший лоб и, остановив жестом доктора Ломова, открывшего было рот, продолжает спокойно и деловито:

— Что такое демократия? Как явствует из греческого названия, власть народа. Очень хорошо! Но в большинстве случаев даже в странах с так называемыми развитыми демократическими традициями власть народа на этом и заканчивается. Во всём мире, даже там, где якобы властвует народ, власть народа заменена властью денег. Мы же это по телевизору тысячу раз видели. «Международную панораму» смотрите? Как смело и откровенно являет нам Боровик все язвы буржуазного общества! Больше всего там ихней демократии достаётся. Мы сегодня, конечно, уже умные стали, не всему верим, что нам показывают. А между тем во многом Боровик прав. Несколько тенденциозно, конечно, преподносит, но в общем-то верно. Что получается? Толпе кидают куски пожирнее — она и довольна. Самое главное — соблюсти баланс: чтобы буржуи не жадничали и чтобы плебсу достаточно сытно жилось. Его же всё устраивает лишь до той поры, пока пайки хватает. Если почувствует, что «маловато будет», выйдет на митинг, забастовку устроит (это у них разрешено, демократия, как-никак), зарплату повыше попросит. Но при этом, если борзанёт, слишком много захочет, полиция разгонит, по голове настучит, а если в разумных пределах — дадут не раздумывая. Он тут же и успокоится. А что ещё надо? Свободные выборы? Они и так есть! Теоретически любой может во власть пройти. А практически? Да кого это волнует, когда и так хорошо кормят? Вот это и называется в современном мире «демократия». Но даже такая демократия — достижение. Она может существовать только в зажиточных странах, где буржуям, приватизировавшим власть, есть с чего народу его законную долю отстегивать. В странах, находящихся за чертой бедности (а таких в мире подавляющее большинство), демократия даже в таком ущемленном виде принципиально невозможна. Когда жрать хотят все, а жратвы хватает только на полицию и членов правительства, нетрудно догадаться, кто окажется у кормушки — самые наглые и беспринципные, отъявленные негодяи и жулики. Никогда в бедной стране невозможно справедливое распределение благ, и, следовательно, не может быть там никакой демократии. Это постулат. Относительная справедливость возможна только при социализме, если, конечно, подходить к делу с умом, не доводить его до маразма.

Штурман переводит дух и вновь вытирает влажным платком выступившую на лбу испарину. В кают-компании невыносимо душно. По переборкам и ребрам шпангоутов стекает конденсат. В наступившей тишине слышны тяжкие вдохи-выдохи собравшихся. Кислорода уже явно не хватает, пора бы снарядить РДУ, но никто не спешит расходиться. Более того, даже в дверях уже толпится народ, затрудняя и без того вялую циркуляцию воздуха. Окинув взглядом разросшуюся аудиторию, штурман продолжает прерванный монолог:

— Не может быть демократии в бедной стране. Да что там в бедной! — восклицает он. — Даже в традиционно богатой стране может произойти всякое, если резко снизится уровень жизни. Вспомните Германию! Первая мировая, Версальский мир, Веймарская республика, гиперинфляция, обнищание населения — и что мы видим? В тридцать третьем году Гитлер самым демократичным путём приходит к власти! И вся нация, раздвинув ножки, с радостью ему отдаётся! Лишь бы накормил и навёл порядок! И что самое интересное, через год ни о какой демократии и речи уже не было, те из оппозиции, кому повезло, благополучно лежали на нарах, а кому не очень — на кладбище. Вот она — цена демократии в период экономической нестабильности! И таких примеров множество: Испания — Франко, Италия — Муссолини, Чили — Пиночет. По-другому и быть не может. Во время смуты спасти от окончательного развала и уничтожения страну может только жесткий правитель-сатрап. А что делает сегодня Горбачев? Где он решил возродить власть народа? В нищей и голодной стране! При пустых прилавках, когда продукты распределяются по талонам! Он или неисправимый идеалист, или полный идиот. И неизвестно еще, что в данной ситуации хуже. Не зря говорится, что дорога в ад выстлана благими намерениями. Какая тут на хер демократия? Да в наших условиях наоборот — гайки надо закручивать, пока реформы в экономике реального результата не дадут, пока ситуация в стране не стабилизируется. Но мы, как всегда, идем своим путём — через задний проход в светлое будущее пролезть пытаемся. Нам бы экономикой вплотную заняться, а мы на трибуны все полезли. Правды нам захотелось. Ниспровергатели хреновы! И Горбачёв, болтун, — в первых рядах. Да каким местом он вообще думает? Неужели вокруг него одни дебилы и подхалимы собрались? Неужели подсказать ему, бедняге, там некому? Ведь он могилу копает себе и нам. Стоит ему сейчас оступиться — свалят его и затопчут тут же. И придут к власти уже другие люди, из тех, что понаглее и погорластее. И ведь совершенно законно придут, самым что ни есть демократическим путем. На радость заокеанским дирижёрам. И что они сразу же начнут делать? Правильно! Грести под себя народное добро и между своими делить! Такая вакханалия начнется — не приведи Господь увидеть!

Штурман замолкает. Шумно переведя дух, он отстранённо смотрит в пустоту. Его бледное лицо выражает одухотворённую скорбь посвящённого. Он словно видит перед собой печальные картины недалёкого будущего и решает для себя сложный вопрос: приоткрыть перед этими глупыми смертными тайный покров грядущего, известного пока только ему одному, или так и оставить их в блаженном неведении.

36

О штурмане и о том, как я едва не спас Саддама Хусейна

Предлагаю пока оставить кают-компанию. Думаю, настало время познакомиться поближе с нашим штурманом. В том, что личность эта незаурядная и тянет не то что на отдельную главу, но даже на достаточно объёмный том полноценного романа, вы в скором времени убедитесь сами. За время службы мне посчастливилось общаться со многими ярчайшими представителями рода человеческого. Скажу наверняка и готов с мордобоем отстаивать свою позицию, что именно в среде флотского плавсостава наблюдался в те годы наивысший процент неординарных и даже вполне выдающихся человеческих особей. Такого созвездия Личностей на один кубометр жизненного пространства, какое встречалось в прочном корпусе подводной лодки, я в жизни нигде больше не наблюдал, и Борисыч, несомненно, был среди них звездой первой величины.

Замечу, что всё это дошло до меня потом, тогда же, во время описываемых событий, я штурмана особо не выделял и даже несколько сторонился. В молодые годы пятилетняя разница в возрасте становится порой существенным препятствием к неформальному общению. Кроме того, его упёртый консерватизм и махровый материализм в сочетании с совершенно наивным идеализмом мне были не очень-то по душе. Опьянённый и уже развращённый популистской перестроечной трескотнёй, я плохо воспринимал мрачные пророческие эпикризы штурмана. Уважая и ценя Борисыча как сослуживца, боевого товарища и просто хорошего человека, я тем не менее относился к нему с некоторым даже подозрением. Мне казалось, что выдвигая и отстаивая свои экстравагантные идеи, он был не совсем искренен, а иногда даже и не совсем в себе. И в самом деле: какой же нормальный человек может усомниться в совершенно очевидном — в благости и несомненной полезности для всех нас, закомплексованных и замордованных граждан тоталитарного государства, набиравшего тогда обороты горбачёвского «процесса»? Мне представлялось, что делал это Борисыч единственно ради забавы, с целью лишний раз заявить о себе, покрасоваться на публике или просто прослыть неподражаемым оригиналом. Мне такие стремления были чужды, и понятно, что тогда я штурмана всерьёз не воспринимал.

Но время шло, стремительно раскручивался саморазрушающийся маховик новейшей российской истории, всё сыпалось, разваливалось, становилось с ног на голову, и даже хорошо знакомые люди, узнанные, что называется, до степени облупленности, начинали себя проявлять с совершенно непредсказуемой стороны. Очень скоро я был вынужден изменить своё мнение и о Борисыче, но, в отличие от иных, тут обошлось без разочарований. До меня постепенно начало доходить, что это действительно неординарный человек, и если ничего не остановит, то ждёт его по-настоящему большое будущее.

Ещё во времена нашей совместной службы я не раз отмечал про себя невероятную щепетильность штурмана в вопросах чести, финансовых и прочих деликатных делах. Он редко просил деньги в долг, в основном сам давал, но если всё же просил, давать можно было смело, отдавал вовремя, со штурманской точностью, чуть ли не до миллисекунды. Кроме того, штурман не воровал.

Тоже, скажут, подвиг! Нашёл чем гордиться. Даже сейчас встречаются ещё люди, которые не воруют.

Но напомню — времена были застойные, голодные, и — что греха таить — спутать государственные закрома с собственным карманом, что-нибудь из них умыкнуть в гараж или на кухню считалось не очень зазорным. Народ, каждый на своём месте, добирал то, что, как считал, государство ему недодаёт. В том или ином виде, кто-то меньше, кто-то больше, в меру своих сил и испорченности, но тащили все. Штурман не тащил!

Хозяйство подводной лодки — это, конечно, не база военторга и не продовольственный склад службы снабжения флота, но и тут практически у каждого имелась возможность чем-нибудь поживиться. Нет, вы не подумайте, оружие и боеприпасы никто не продавал, и даже мыслей таких не возникало, но никто и никогда не поставил бы механику в упрёк то, что за несколько тонн солярки, вовремя списанных и не вытекших вследствие этого из дырявой цистерны в море, он выменял у хутнотов для экипажа видеомагнитофон с телевизором и при этом себя не обидел. Так же и помощник командира. Заведуя продовольствием и вещевым снабжением, он даже в те времена всеобщего и абсолютного дефицита, естественно, не голодал, но благодаря его пронырливости и разворотливости семьи офицеров корабля также редко испытывали недостаток в витаминах и разных деликатесах. Сами же господа офицеры все как один щеголяли в новых, жутко дорогих и престижных по тому времени кожаных на овчинном меху канадках, а их жены имели возможность что-то себе смастерить из шинельного сукна и прочих время от времени появляющихся в домашнем хозяйстве дефицитных тканей.

Труднее приходилось минёру и начальнику рации: их заведование не предполагало доступа к сколь-нибудь ценным (с точки зрения рядового гражданина) материальным благам. Но и эти «бедные родственники» посильно вносили свою лепту в общий котёл повышения благосостояния экипажа. Начальнику РТС, к примеру, отваливалось в месяц не менее сорока литров спирта-ректификата, чистейшего и очень вкусного (не приправленного даже — для исключения применения внутрь — рвотным порошком!). Понятно, что и за месяц активного употребления выпить всё это в одиночку он не мог.

Минёрам спирта перепадало мало — какие-то жалкие три литра, в заведовании же находился сплошной неликвид: мины, торпеды, пара перископов, двенадцать автоматов, пара десятков офицерских пистолетов, ракетница, ну и, конечно, куча патронов ко всем этим стволам. Вещи всё, конечно, хорошие, в хозяйстве, безусловно, полезные и, надо сказать, весьма дорогие — одна торпеда, например, чего стоит! Но продать — ни-ни: моментальная каторга, да и как можно!

Был у меня, впрочем, случай, когда я чуть было сказочно не разбогател. Выгружались мы как-то в Конюхах. Если помните, именно там, в бухте Конюшкова, что на юге Приморья, происходили в то время манипуляции по приёму-сдаче ядерного боезапаса. Всё было как обычно. Замерили скорость ветра — оказалось в норме, установили торпедопогрузочное устройство, доложили на берег специалистам со спецарсенала. Те пришли, всё проверили, дали «добро».

Не мешкая, приступили к делу. Из аппарата лебёдкой за хвост вытянули в отсек первую торпеду. Вы когда-нибудь держали в руках ядерное оружие? Непередаваемые, скажу, ощущения! Вот она лежит прямо передо мной, тёмно-зелёная сигара. Внешне ничем не примечательная. Ни габаритами, ни цветом от обычных торпед не отличается. И головная часть тоже обычная, такая же темно-зелёная, а не какая-нибудь там ярко красная или ядовито-оранжевая. И нет никаких знаков радиационной опасности, предостерегающих надписей, черепов там с костями и прочего. Всё безобидно и скромно. Но это только внешне. А как подумаешь о том, какая в ней скрыта мощь, какая разрушительная сила, то возникает в душе почтительный трепет, холодок начинает куда-то подступать, что-то внутри сжиматься, и почему-то хочется разговаривать шёпотом.

Медленно, миллиметр за миллиметром, тянем торпеду наверх. Там её уже ждёт специальный, проверенный-перепроверенный всевозможными комиссиями автокран. Нежнее, чем принимает на руки первенца молодой отец, кран берёт торпеду и переносит в кузов ожидающего рядом специально оборудованного КамАЗа. Затем действие повторяется. Из другого аппарата вытягиваем вторую торпеду. Опять душевный трепет и разговоры вполголоса. Опять миллиметр за миллиметром по наклонным полозьям лотка ТПУ тянем её трескучей лебёдкой наверх. Ещё полчаса — и гора с плеч: ядерный боеприпас будет сдан, боевому дежурству конец. Резко упростится режим службы. Экипажу больше не надо будет месяцами сидеть на борту в полном составе (даже когда лодка стоит у пирса). Завтра вернёмся во Владивосток и разбежимся по домам.

Но наверху какая-то заминка, торпеду не принимают. Кран сворачивает манатки и уезжает в гараж. Ко мне подходит главный головастик (так на флоте называют специалистов по ядерным головным частям), тычет в нос вертушку-анемометр и говорит, что выгрузку прекращает, так как скорость ветра превысила разрешённое значение на 1 м/с. Возвращает пачку накладных и радостный, что сегодня пораньше освободился, убегает к жене домой. А наша семейная жизнь снова откладывается на неопределённый срок.

Оставлять торпеду на палубе никак нельзя — вдруг дождь или украдут. Вновь, миллиметр за миллиметром, действие повторяется, уже в обратную сторону. Но в отсеке оставлять тоже нежелательно — головная часть ядерных торпед для облегчения веса не имеет биологической защиты и сильно фонит. Находиться рядом долго нельзя. Делать нечего, засовываем обратно в торпедный аппарат. Закрываем крышку и опечатываем.

Наутро полный штиль. Флаг и гюйс на флагштоках повисли и не колыхнутся. Но никто не спешит забирать у нас оставшийся на борту ядерный заряд. После обеда я решил позвонить на ТТБ и мне показалось, что я не туда попал. Сонный голос ответил, что он ничего не знает, попросил не мешать работать и сладко зевнул. Через полчаса я набрался наглости и вновь позвонил. Я спросил: когда всё-таки придёт кран и начнётся выгрузка? В ответ тот же голос недовольно сообщил, что всё было выгружено вчера, что у него на столе лежат накладные о принятии на хранение двух(!) торпед, попросил не морочить голову и бросил трубку.

Озадаченный, я достал свои экземпляры накладных и убедился, что я вчера действительно сдал две торпеды, а не одну. Размашистые подписи главного головастика стояли там, где им и положено было находиться! Из всего следовало, что находящаяся у меня в аппарате торпеда лишняя и по праву принадлежит мне. Я тут же поспешил сообщить командиру о том, какое счастье нам подвалило. Командир тоже очень обрадовался. Мы единогласно порешили загнать торпеду Саддаму Хусейну. Небольшой спор вышел только по вопросу, сколько с него содрать. Командир сказал, что с друга он драть не будет — миллиона долларов хватит, а я, не мелочась, хотел десять.

Часа два ещё мы ходили миллионерами, радовались за Саддама Хусейна и за Ирак, который больше не посмеют гнобить проклятые американцы, но перед ужином на пирс прибыл кран и представители ТТБ. Скорость ветра оказалась в норме. Не прошло и часа, как мою торпеду — опять нежно, как первенца молодой папаша, нет, даже нежнее — как заветную поллитровку из рук барыги-перекупщика принимает утром, до открытия гастронома, страждущая душа сантехника — подхватил известный нам уже автокран и уложил в кузов КамАЗа-торпедовоза. И увезли её, родимую, в подземные хранилища с глаз долой.

Обидно, ведь был шанс тогда ещё, в конце 80-х, изменить весь ход мировой истории: спасти Саддама Хусейна от застенка и виселицы, а Ирак — от разграбления американцами. И никакого ИГИЛа, никаких террористов, ничего бы не было! Такая вот несостоявшаяся геополитика…

Но продолжаю про штурмана. Я остановился на том, что в заведовании минёров находился сплошной неликвид. И спирта выдавали всего три литра на месяц, а начальнику РТС — сорок. Но, несмотря на такую несправедливость, минёр тоже считался в экипаже вполне уважаемым человеком, потому как всё же вносил свой сугубо материальный вклад в дело всеобщего процветания и благоденствия.

Кто не видал наших нынешних новогодних фейерверков? Раньше они тоже были — конечно, не такие красочные, как сейчас, тем не менее ощущение праздника вызывали. Но откуда брались в небе эти шипящие стремительно взмывающие вверх молнии и разноцветные огни, если в магазинах ничего подобного отродясь не бывало? Да всё оттуда же — из закромов Родины! Именно тогда, в преддверии пролетарских и прочих общенародных праздников, даже минёр становился на корабле весьма значимой фигурой! И правильно: какому же уважающему себя отцу семейства не захочется в новогоднюю ночь порадовать родных и близких персональным мини-салютом и на зависть штатским соседям бабахнуть из ракетницы прямо с балкона? Именно для удовлетворения подобных потребностей минёру в течение года приходилось после каждого выхода в море изводить кипы бумаг, сочинять правдивые акты списания, объяснительные одна нелепее другой, отчуждая тем самым у государства необходимое количество специальных сигнальных средств и разной пиротехники.

Но полезность минёра для общества этим не ограничивалась. Мы знаем, что любой вышеупомянутый отец семейства по совместительству является ещё и мужчиной (практически всегда). А всех мужчин неизменно тянет к разным железякам и особенно — к оружию. Пострелять хоть по банкам, хоть по бутылкам, с двух рук или хотя бы с одной — водкой не пои, но дай потренироваться. Вот тут-то минёр опять оказывался незаменим.

Предположим, выходной день. Подводная лодка в море, надводное положение. Очередное задание партии и правительства успешно выполнено, ожидается разрешение на возвращение домой. Большая приборка произведена, все фильмы по третьему-четвёртому разу просмотрены и даже уже в обратную сторону прокручены, но путь в базу почему-то ещё закрыт. Чем заняться? После недолгого раздумья с мостика следует давно уже всеми ожидаемая команда:

— Минёра с автоматами на мостик! Боцман, приготовить плавающие мишени!

Всё, боевая подготовка продолжается! Сначала командир и старпом расстреляют по консервным банкам каждый по несколько рожков. Потом — по старшинству и нисходящей — к делу подключаются все остальные: офицеры, мичманы и матросы, не имеющие особых нареканий по службе. К концу дня от минёрских запасов не остаётся и следа, автоматы если не расплавились, то неделю ещё остывают в оружейной пирамиде, вся надстройка и рубка усеяна дымящимися тёмно-зелёными окурками гильз, но все довольны и счастливы, день удался, минёр — звезда сезона!

Но я немного отвлёкся — не совсем о том хотел рассказать. Меня сейчас больше интересует штурман. Всем он был, без сомнения, хорош, но проку для общественности практически никакого: только языком складно помолотить да при необходимости технично заткнуть рот замполиту. Ладно бы ещё нечего было украсть, так нет же — шхиперского имущества и прочего барахла сколько угодно: одних только красок, грунтовок, черни, сурика несколько бочек в каптёрке на берегу без толку пропадают! И что вы думаете! Сам ни литра домой не унёс (в общаге в комнате ремонт делал — краску в магазине покупал!) и никому ни грамма не даёт! А капроновые швартовые концы? Да им же цены нет! Хунтоты за погонный метр такими деньгами совратить пытались! Но нет! Стоит на страже социалистической собственности, как Железный Феликс или как та известная собака на сене. В итоге так и увезли концы домой, где за них ни рубля рванного, ни копейки ломаной не выручишь. А штурман ходит довольный, шуточки-прибауточки направо-налево расточает, жизни радуется, и это несмотря на то, что голь перекатная, с чем в прошлом году из дома ушёл, с тем же назад (из загранрейса, между прочим!) и вернулся. Не то что видиком или там «Шарпом» двухкассетным — даже потёртыми джинсами не обзавёлся!

Конечно, местной валюты нам за границей не давали. Плохо это, но не такая уж беда. Голова-то человеку зачем дана? Не для того же только, чтобы государственные харчи перемалывать. Включи мозги, раскинь ума палатой! Купи, например, заранее в Военторге с десяток кремовых рубашек, а лучше зелёных, сапоговских (они у хунтотов дороже ценятся) и произведи элементарный ченчь, или по-вьетнамски — кэнем. Так нет же — принципы, видите ли, не позволяют! Без штанов будем ходить, но ни на миллиметр от них, проклятых, не отступимся. В итоге по приходу домой за законно полученные свои инвалютные чеки втридорога у спекулянтов потом всё покупал, а большую часть валюты так и не успел отоварить: наступил апогей перестройки, и трудовому народу многое тогда простилось.

Для инопланетян, молодых или тех, у кого папа был завскладом, поясняю, что джинсов, видиков и разных там «Шарпов» в Советском Союзе не было, так же как секса, безработицы, бездомных и прочих пережитков капитализма. Поэтому если что-нибудь из импортных товаров и попадало на внутренний рынок, то стоило безумных денег. Обыкновенные джинсы, например, можно было купить не меньше чем за месячную зарплату высококвалифицированного инженера, а на самый простой видеомагнитофон копить пришлось бы года три, так же почти, как на автомашину. Это я говорю не для того, чтобы опорочить советскую действительность, её такой мелочью не опорочишь, а для того, чтобы дать представление о масштабе цен и о том, каким соблазнам приходилось противостоять штурману. Замечу, кстати, что это ему удавалось без особого труда, и не воровал он не потому что боялся, а потому что так был устроен.

Такой вот был кадр — наш штурман. Оригинальничанию его, совершенно, кстати, не показному, а естественному и вполне бескорыстному, не было никакого предела. В своей экстравагантности он кидался из одной крайности в другую. То вдруг становился йогом и ярым вегетарианцем, в течение нескольких месяцев измывался над собственным организмом, ломая его принятием различных замысловатых поз и питаясь исключительно растительной пищей. Через пару недель после начала эксперимента Борисыч похудел на десять килограммов. Чувствовал он себя при этом прекрасно, только жаловался порой, что из ночи в ночь видит один и тот же сон — чебуреки. Как он ест их, хрустящие и горячие, как вгрызается в сочную мякоть и жир стекает по бороде и рукам.

Доведя себя за три месяца до образа чуть ли не анатомического манекена и вполне удовлетворившись полученным результатом, Борисыч в один прекрасный вечер прекратил эксперимент. Новый день его начался с полукилограммовой банки тушёнки и с полновесной, со слоем сливочного масла в палец толщиной, птюхи[26]. В ближайшие же выходные он от души наелся в городе чебуреков, да так повеселился, что доктор Ломов потом сутки потел, пробивая клистирами и прочими хитроумными приспособлениями штурманскую прямую кишку, восстанавливая таким образом её утраченную проходимость.

Завязав с очередным чудачеством, штурман тут же находил себе новое занятие по душе. Он постоянно был чем-нибудь одержим. Немного оклемавшись, восстановив по возможности стол и стул, Борисыч в один прекрасный день оседлал новую идею — стать сильным, как штангист Жаботинский, и красивым, как Аполлон Бельведерский. Кубрик в казарме тут же был загромождён гирями, гантелями, всевозможными специальными приспособлениями и превратился в тренажерный мини-зал, а сам штурман принялся усиленно качаться. До кровавых мозолей он работал с эспандерами и отягощениями, часами подтягивался на турнике, отжимался от пола сотни и тысячи раз в день, используя для этих дел каждую свободную минуту. Ел при этом Борисыч уже абсолютно всё, очень помногу и никогда не наедался.

Порой он прибегал и к несколько нетрадиционным методам тренировки. И если бы командир случайно не споткнулся о штурманский портфель, с которым тот никогда не разлучался, то о том, сколько этот чемоданчик весит, никто и никогда бы не узнал. Но даже после того, как командир отматерился, успокоился и залечил ногу, штурман продолжал носить в портфеле два блина от штанги весом в десять килограмм каждый.

Находясь в море на корабле, штурман также умудрялся не прерывать свои занятия. В надводном положении это было достаточно просто — подтягивался, держась руками за ребра жесткости ограждения рубки. Под водой приходилось сложнее, но и там Борисыч находил возможность посамоистязаться. Жалко было на него смотреть. Перед каждым выходом в море штурман часа два перетаскивал на борт весь свой спортинвентарь. Механик при этом подозрительно и даже порой откровенно враждебно на него поглядывал, словно боялся, как бы из-за такого перегруза в дальнейшем не возникло проблем со всплытием.

По приходу во Вьетнам весь штурманский арсенал гирь, гантелей и прочих отягощений непостижимым образом куда-то испарился. Поиски, понятное дело, результатов не дали, и он был вынужден заказать на плавмастерской изготовление новых. На этот раз из железа. Да, забыл сказать, что предыдущий комплект за неимением лучшего материала работяги с «Дальзавода» выточили ему частично из бронзы, а частично из чистейшей меди! В этом-то, на мой взгляд, и кроется причина пропажи. Даже не владея дедуктивным методом, можно догадаться, что кто-то из сердобольных бойцов решил штурману помочь — максимально облегчить его физические страдания, улучшив заодно и своё материальное положение. Но жутко дорогие здесь медь и бронза, как, впрочем, и другие материальные блага, Борисыча не очень-то занимали. Поэтому горевал он не долго. С новым же комплектом снаряжения, который оказался в два раза тяжелее прежнего, Борисыч стал и в два раза счастливее.

Возможно, кто-то из особо дотошных читателей обнаружит здесь некую неувязочку. Действительно, если такой честный, не знал, что ли, штурман, что для его гантелей работяги в обоих случаях спёрли материал? И вообще, почему добывал инвентарь незаконным путём? Объяснение этому простое — штурман был хоть и честный, но не идиот. Он понимал — система так устроена, что если вмиг все станут такими, как он, то в стране моментально наступит полный и окончательный коллапс. Для сохранения душевного комфорта ему было достаточно самому не воровать. Воровства других не поощрял, но смотрел на это дело философски, давая возможность каждому самостоятельно решать щепетильные вопросы со своей совестью. Он платил честно заработанные деньги и о прочем предпочитал не заморачиваться. Ну а насчёт законности приобретения вспомним, что то были времена абсолютного и повсеместного дефицита. Понятно, что у корабельного офицера не было ни времени, ни желания тратить редкие свободные от службы часы в бесконечных очередях. Если после такого уточнения образ нашего героя несколько поблёк в глазах отдельных читателей, то ничего тут не поделаешь, мы знаем: в моём произведении — правда жизни превыше всего!

Вам ещё не надоело про штурмана? Что поделаешь, личность колоритная и можно даже сказать, фактурная. Мы же всё ещё движемся неизвестно куда в подводном положении (не забыли?) и будем двигаться туда же ещё суток двое-трое. Чем, если не есть и не спать, можно заниматься на подводной лодке в свободное от вахты время? Можно, конечно, почитать труды классиков марксизма-ленинизма, повторить любимые статьи корабельного устава, но скажу честно: лучшего занятия, чем предаваться флотской травле, не придумаешь. Поэтому если что, извиняйте, но про штурмана — это только начало.

37

О том, как мальчик-мажор не стал дипломатом

Сведения о месте рождения Борисыча долгое время оставались покрыты завесой тайны. Доподлинно было известно, что на службу он призывался из Москвы и что папа его был высокопоставленным дипломатом. С первого по восьмой класс Максик учился в школах для детей служащих при посольствах СССР в США, затем Великобритании. В Союз приезжал только на каникулах. Понятно, что владел он и языками: английский знал в совершенстве и довольно сносно изъяснялся на французском. Позже, когда штурман был уже на гражданке, случайно выяснилось, что местом рождения в паспорте у него значился г. Вашингтон. Сам Борисыч об этом никогда не говорил, наверное, стеснялся, и Родину свою заокеанскую почему-то не очень жаловал.

Понятно, что жизнь и карьера маленького Максика были просчитаны родителями на десятилетия вперед. После окончания школы неминуемо поступление в МГИМО, затем тяжкий труд на дипломатическом поприще на благо отечества, персональная пенсия, государственная дача, шмотки, тачки и похороны на Ваганьковском кладбище за государственный счёт. Но планам родителей не суждено было сбыться.

Приехав после восьмого класса из рафинированного заграничья в СССР (папа занял высокую должность в МИДе), Борисыч попал в неприглядную действительность эпохи застоя конца семидесятых. Конечно, он был определён не в простую школу, а в элитарную, при МГИМО. Можно было сказать, что спланированная родителями карьера его начала сбываться, но вот тут-то у родителей начались сплошные разочарования. Нет, вы не подумайте, что, столкнувшись с советской действительностью, Максик заартачился, стал требовать вернуть его назад на заокеанскую Родину. Наоборот! В Советском Союзе ему очень понравилось, и в первую очередь понравились люди. Первые уличные знакомства свели Борисыча с обычными пацанами. Первая бутылка портвейна, первые драки, походы на танцы, первая любовь…

В школе дела обстояли не так хорошо. В течение месяца он отхерачил в классе всех мажоров, за второй месяц та же участь постигла мажоров классом старше. Дети стали бояться ходить в школу. Естественно, возмутились их высокопоставленные родители. Папу Максима на самом высоком уровне настоятельно попросили перевести своего неуправляемого отпрыска в другую школу. Новая школа была самой обычной. Парни были что надо. Именно тут Борисыч первый раз и сам получил по морде. Жизнь налаживалась!

Родители какое-то время пытались на него повлиять, поставить на верную стезю, но, будучи разумными людьми, поняли, что сын их далеко не дурак, что свою жизнь он решил делать сам, оставили его в покое и переключились на младшего сына. У Максима был шанс окончить десятилетку с золотой медалью, по всем предметам у него были отличные оценки, но «неуд» по поведению позволил государству сэкономить несколько граммов драгоценного метала.

Прочитав ещё в раннем детстве «Как закалялась сталь», своим жизненным кредо Борисыч сделал принцип «быть там, где трудно». Разъезжая с родителями по сытым заграницам, непросто было в полной мере его реализовать. И хотя он старался создавать себе максимум неудобств: мылся только холодной водой, никогда, даже при посещении Нью-Йоркских небоскрёбов, не пользовался лифтом, заставлял себя не есть вкусное (особенно когда очень хотелось) и есть невкусное (когда не хотелось совсем), но это было всё не то. Прочитав «Что делать?» Чернышевского (а это был 7–8 класс), Борисыч, вдохновившись Рахметовым, ещё больше усложнил себе жизнь. Он выкинул матрац, притащил лист фанеры и стал спать как бы на голых досках, с открытым окном и даже зимой.

Окончив школу, Борисыч никуда поступать не стал. К тому времени он уже наработал на улице определённый авторитет. С лихой компанией подобных ему головорезов он принялся шерстить спекулянтов и подпольных цеховиков. Этого дерьма в Москве тогда уже хватало, и бригада Борисыча работала без выходных, практически на износ. Такая работа его вполне устраивала: ненормированный рабочий день, возможность проявить творческую инициативу, испытать упоение от выброса адреналина, ну и результат всегда налицо. Именно тогда за Борисычем стали замечаться первые странности. Своих жертв он не грабил и не рэкетировал в классическом понимании этих слов. Произведя оперативною разработку какого-нибудь барыги, он заявлялся к нему на дачу или домой, немножко бил и делал предложение, от которого, как говорится, невозможно было отказаться. Барыге предлагалось либо быть до полусмерти избитым и ограбленным, либо тут же написать явку с повинной и отнести её куда следует. Если барыга соглашался, но потом обманывал, его вновь ловили, нещадно били и грабили. Подавляющее большинство предпочитало второй вариант. Зарплату же Борисыч и его верные нукеры получали с тех, которые обманывали или сразу предпочитали вариант первый.

Поначалу всё было хорошо: бригада новых Робин Гудов с энтузиазмом занималась общественно полезной деятельностью, районные ОБХСС пухли от покаянных заявлений неожиданно прозревших барыг, Борисыч с удовлетворением подсчитывал суммы, ежемесячно возвращаемые им в доход государства. Жизненное кредо, сформулированное в одном из школьных сочинений на заданную тему — приносить максимальную пользу стране, быть там, где трудно — находило своё воплощение.

Первые проблемы возникли месяца через три ударной работы. Один подпольный миллионер после наезда подтянул свою крышу. Произошел разговор на повышенных тонах, силы были не равны — у приехавших оказались стволы, Борисычу пришлось ретироваться. Потом, обзаведясь обрезом двуствольного ружья и раритетным наганом образца 1895 года, Борисыч стал себя чувствовать гораздо увереннее и уже не отступал. Будучи сыном дипломата и имея собственный недюжинный дипломатический талант, он порой выкручивался из самых безнадёжных ситуаций и оружие почти никогда не применял.

Но самый неприятный подвох ждал Борисыча со стороны государства, интересы которого он так рьяно соблюдал. Какая-то неблагодарная тварь, не желающая ни заявление писать, ни быть ограбленной, имела наглость обратиться в милицию. Возбудили уголовное дело, Борисыча промурыжили около месяца в СИЗО. Хорошо, что пострадавший потом одумался и заявление забрал. Максима отпустили, строго предупредив.

Но Боричыч не пал духом. Приносить пользу Родине можно везде. Он распустил свою бригаду и устроился на автозавод имени Лихачёва (ЗИЛ) учеником слесаря. На первую официально полученную трудовую зарплату купил матери огромный букет цветов, отцу — бутылку лучшего армянского коньяка, поблагодарил за счастливое детство и переехал из шикарных апартаментов в центре Москвы на съёмную квартирку в обшарпанной сталинке на Автозаводской. Началась его самостоятельная трудовая жизнь. За несколько месяцев, проведённых на этом прославленном предприятии, Борисыч поднялся от ученика до слесаря-моториста четвёртого разряда. Двигатель ЗИЛа он мог разобрать-собрать с закрытыми глазами. Впоследствии, когда уже служил на подводном флоте, не мог пройти мимо ставшего колом где-нибудь на оживлённой улице грузовика. Он подходил и в чём был — в тужурке с галстуком, при параде — отодвигал от открытого капота растерянного водителя, засучивал рукава и не более чем за полчаса реанимировал любой вздумавший было умереть автомобиль. Частым гостем у Борисыча случался начальник гаража нашей береговой базы, и я не помню случая, чтобы штурман не смог ему помочь.

Когда министром обороны был объявлен весенний призыв, Борисыч, не дожидаясь повестки, сам явился в военкомат, потребовал призвать его в ВДВ и отправить в Афганистан, где всё только начиналось.

О войне Борисыч рассказывал неохотно, скупо, но не ломался, не изображал из себя пропахшего потом и порохом охеренного фронтовика. И так называемый афганский синдром его счастливым образом миновал. Видимо, потому, что действительно воевал, а не околачивался вокруг да около. Нормальный мужчина по природе своей воин, и всё, что связано с войной — грязь, кровь, оторванные конечности, потеря товарищей, — дело для него обычное. Вернувшись с войны, он не сойдёт с ума, не побежит к психологу, не озлобится, не сопьётся. А загадочный тот синдром — придумка журналистов, так же, как чеченский потом и прочие. Мысль не моя, Борисыча. Наверное, так оно и есть. Иначе почему не было синдрома Сталинградской битвы или Курской дуги? Наше поколение ещё имело возможность плотно общаться с ветеранами Отечественной войны, и лично я никаких синдромов у них не замечал.

Два года от звонка до звонка (за исключением времени, проведённого в учебке и госпиталях) Борисыч воевал в составе десантно-штурмового батальона ВДВ, а эти ребята, как известно, в тылу долго не засиживались. Дважды был ранен, оба раза, как говорил, легко. Первый раз пуля через грудь прошла навылет. Звучит страшно, но жизненно важных органов не задела. Помазали дырки зелёнкой — и через неделю в строй. Повезло, говорит, что бронежилет не надел. Пуля его всё равно бы пробила, но закрутилась бы, и на выходе дырка была бы с кулак.

Второе ранение было тоже пустяковое:, пуля попала в подсумок, разворотила магазин с патронами и на излёте немного набедокурила в животе. Всё бы ничего, но случилось это в день его рождения, после сытного ужина. А с праздничным ужином повар угодил! Ели нежнейшее мясо по-капитански, и такой родной русскому сердцу на чужбине винегрет, и среднеазиатские манты размером с блюдце. На десерт были урюк, курага и золотистый изюм. Но и это ещё не всё. К чаю — торт о двадцати свечах и бутылка коньяка на тридцать харь, заныканная от начальства ещё в Хороге. И даже после этого всё было бы хорошо, не приспичь Борисычу среди ночи выйти проветриться. Даже штаны, говорит, не успел расстегнуть, звякнуло что-то в подсумке — и в животе запекло. Выстрела не слышал.

Доктор осмотрел рану, покачал головой и посоветовал ротному срочно вызывать вертушку. Через час боль стала нестерпимой. Док налил стакан спирта, половину дал выпить раненому, чтобы не мучился. Борисыч выпил, потерял сознание и мучиться перестал. Вторую половину доктор выпил сам и спешно стал готовиться к операции.

Оперировали в палатке, где недавно был праздничный ужин. Со стола убрали никем не тронутый торт о двадцати свечах, снарядили под потолком гирлянду ламп и фонарей, положили раненого, и доктор сделал разрез. Когда ассистирующий сержант, боевой товарищ Борисыча, заглянул тому в живот, он невольно отшатнулся. Нет, сержант не был кисейной барышней, боящейся крови, таких в ВДВ не держат. То, что он увидел, повергло в шок и самого доктора. Доктору захотелось побыстрее всё зашить, дождаться вертушки и передать раненого как есть.

Пуля, как известно, дура, да и была на излёте, но её энергии и хватило, чтобы немного порыскать в животе. Чего она там только не нашла! Было и нежнейшее мясо по-капитански, и такой родной русскому сердцу на чужбине винегрет, были и среднеазиатские манты размером с блюдце, и урюк, и курага, и золотистый изюм! Восемь часов продолжалась операция! Прилетела вертушка и стояла под парами, готовая после окончания сразу забрать раненого. Доктор и ассистирующий ему сержант, извлекли из живота и мясо по-капитански, и винегрет, и всё вышеперечисленное, долго искали там торт о двадцати свечах, потом вспомнили, что до него дело так и не дошло, и успокоились. Когда доктор уже готовился его зашивать, раненый очнулся.

Видя непонятные приготовления, Борисыч слабым голосом спросил: что случилось и что тот собирается делать? На что доктор заявил, что херня, ничего страшного, просто вырезал аппендицит, что наркоза больше нет, кончился, поэтому зашивать его будет на живую. Попросил, чтобы Борисыч не дёргался, всё равно бесполезно, привязан. Сказал, что разрешает кричать и материться сколько хочет, а лучше пускай поёт. Полчаса Борисыч бился в истерике, слова песен все почему-то позабылись. Он молил, ругался, угрожал. Обещал доктору и сержанту, боевому своему товарищу, поотрывать руки и головы, лишь только будет способен до них дотянуться.

Когда через пару недель Борисыч вернулся из госпиталя, никому он отрывать ничего не стал. Другу сержанту и доктору привёз по бутылке коньяка и стал называть их братьями.

Медаль «За боевые заслуги» и орден «Красной звезды» — заслуженные трофеи Борисыча в той войне. На гражданку совсем не тянуло. Опять хотелось туда, где трудно. За неделю до дембеля он написал рапорт на поступление в Военно-морское училище подводного плавания в славном городе Ленинграде. И уже через три месяца, после успешной сдачи экзаменов Борисыч вновь проходил курс молодого бойца в составе роты первокурсников. Началась его военно-морская карьера. Пять лет напряжённой учёбы, жизнь на казарменном положении — не бог весть какой подвиг, многие через это прошли, но вряд ли кто-нибудь отказывался ради такого счастья от учёбы в МГИМО и карьеры дипломата!

Неотступно следуя своему кредо, Борисыч и по распределению попал в самый медвежий угол — в бухту Бечевинскую, в ста милях севернее Петропавловска-Камчатского, на дизельную подводную лодку. Если у кого-то возникнут сомнения в том, что Борисыч действительно оказался там, где наиболее трудно, пусть спросит у знающих людей. От себя сообщу, что бечевинские офицеры и их жены большой землёй называли не европейскую часть России, а собственно Камчатку за пределами их базы, а Питером — не Ленинград, а Петропавловск-Камчатский. Да и лодка 641-гопроекта — это вам совсем не санаторий! Но Борисыча всё устраивало. Он был доволен как никогда.

Бечевинские лодки редко простаивали в базе без дела. Три-четыре автономки в год, напряжённая боевая служба в северных суровых морях, как ничто иное, создавали ощущение истинного счастья. Тут даже придумывать ничего не требовалось, жизнь и так превратилась в сплошное преодоление. Но Борисычу и этого было мало. В свой первый офицерский отпуск он никуда не поехал. Прочитав незадолго до этого «Дерсу Узала», он остался на Камчатке и два летних месяца бродил по тайге с ружьём, промышляя рыбалкой и охотой. Когда Борисыч вернулся из отпуска, его никто не узнал. Это было какое-то бородатое, пропахшее рыбой, костром и потом чучело в засаленном драном ватнике, с двустволкой за спиной. За неделю его отмыли, побрили, привели в порядок и накормили. Выяснилось, что все два месяца Борисыч питался только тем, что самому удавалось добыть, по большей части это была красная рыба и красная же икра. Ночевал в палатке, к людям выходил пару раз: сначала когда кончились спички, потом — патроны. Надо ли говорить, что отпуском Борисыч остался безумно доволен?

38

Эксцессы брачные и не только, или Штурман зажигает

Должен немного пройтись по внешности нашего героя. Сделаю это по возможности бережно, чтобы ещё больше не навредить. Нет, вы не подумайте, что штурман был братом-близнецом Квазимодо или омолаживался в той же клинике, куда нелёгкая занесла одного из бывших президентов Украины. Внешность его была нисколько не отталкивающая, а всего лишь умеренно нестандартная.

Роста он был высокого, гораздо выше среднего, и сложен вполне пропорционально. Бицепсы, трицепсы и прочая телесная твердь бугрилась на положенных местах и вызывала законное уважение. Штурману и от природы было немало дано, а активные занятия спортом сделали из него настоящего монстра — Шварценеггер мог бы позавидовать. Но при взгляде на лицо трудно было удержаться от улыбки.

Случалось вам видеть на экране известных артистов Челентано и Бельмондо, а также обаятельного уродца-комика Фернанделя? Так вот, если все эти три сочных типажа объединить в один образ и скрестить его с Кинг Конгом, то получится точь-в-точь физиономия нашего штурмана. Типаж был действительно колоритный: укрупнённые резкие черты лица, нестандартной формы неровный череп, покрытый стоячим бобриком рано начавших седеть волос, постоянно приоткрытый рот, обнажающий нерушимую стену крупных белых зубов, и обаятельнейшая улыбка во всё лицо в любое время дня и ночи. Я не ошибся — и даже ночи, потому как выражение лица штурмана не менялось и во сне. Он говорил: «Всегда улыбайся — себе жизнь продлишь, друзей порадуешь, врагов побесишь».

Я и сейчас при любом воспоминании о штурмане, едва только в голове случайно промелькнёт его образ, сам непроизвольно начинаю улыбаться и иногда даже использую этот рефлекс в чисто практических целях. Надо, например, где-нибудь улыбнуться, а не получается. Тут же представляю перед собой сияющую во все тридцать два зуба физиономию штурмана — и готово: улыбка, самая естественная и непринуждённая, лезет на лицо, а потом ещё и не хочет сходить.

Я думаю, понятно, что, несмотря на такую экстранеординарную наружность, штурман был человеком весьма обаятельным и вполне симпатичным. Он даже пользовался повышенным спросом у милых созданий противоположенного пола. Нельзя, правда, сказать, чтобы создания эти были хрупки, слабы или особо женственны. Все избранницы штурмана были под стать ему — с различной степени гипертрофированными чертами, фигуры имели мощные, массивные, а некоторые — даже вполне атлетические. Но о вкусах, как известно, не спорят, главное, чтобы человек был хороший. Но здесь Борисычу не очень везло. Природная доброта, щедрость и покладистый характер делали его идеальным мужем для порядочной женщины, но такие ему почему-то не попадались. Побывав уже дважды в узах Гименея, потеряв квартиру, машину, две сберегательные книжки, несколько миллионов нервных клеток и веру в чистую бескорыстную любовь, Борисыч приобрёл также немало: довольно увесистые рога, жизненный опыт, бесценный и непропиваемый, и, как следствие этого, здоровый скепсис ко всяким амурным делам. К претенденткам на себя он стал относиться с большим подозрением и при первых намёках на узаконивание отношений безжалостно эти отношения рвал.

Как я уже говорил, Борисыч постоянно находился в процессе претворения в жизнь какого-нибудь очередного чудачества. К таковым можно смело отнести и оба его брака. Женившись в первый раз, он все свои усилия направил на то, чтобы в скорейший срок произвести на свет максимально здоровое потомство. Не знаю, так ли это было на самом деле, свечку не держал, но говорили, что интимное таинство у молодых происходило в строго определённое время, в определённую фазу Луны, после выполнения массы каких-то обязательных процедур и ритуалов, способствующих, как считал Борисыч, производству наиболее качественного человеческого материала. Нетрудно предположить, как относилась к этим нововведениям молодая жена, но, исполненная ответственности, осознавая важность поставленной задачи, всегда оставалась покладистой и покорной.

Да, ещё забыл сказать: за полгода до женитьбы штурман перестал пить. То есть не то чтобы совсем прекратил принимать внутрь различные необходимые организму жидкости, а отказался от употребления спиртного. Во всех его видах. С некоторых пор он стал считать, что алкоголь даже в самых малых дозах не очень хорошо влияет на наследственность, из чего следовало, что на предстоящие перед неминуемым зачатием полгода с ним следовало безжалостно завязать. Плохого в том ничего, конечно же, нет, и решение даже похвальное. Странным здесь может показаться лишь то, что ни жены, ни даже невесты на тот момент у Борисыча ещё не было. Более того, по причине долгого (более восьми месяцев) нахождения в море не имелось ни одной реальной кандидатуры на берегу! Потенциальную мать ребёнку ещё только предстояло найти (если, конечно, Борисыч не рассчитывал справиться тут в одиночку). Но в любом случае превентивные меры им уже были приняты, и в борьбу за улучшение демографической ситуации в стране штурман вступал, что называется, во всеоружии.

Цели своей Борисыч, конечно же, достиг (кто бы сомневался!). Был тщательно подобран генетический материал. Штурман выбирал долго, но в итоге сумел убедить себя, что избранница вызывает в нём чувство поистине неземной любви и он готов бросить ей под ноги всё в этих случаях полагающееся. Я не видел, но говорили, что избранница была действительно хороша: центнер или около того живого веса, а зад — что корма у шестивёсельного баркаса! Что ни говори — повезло человеку. Штурман, когда жену из ЗАГСа выносил на руках, сорвал спину, получил радикулит и едва поперёк не сломался.

После свадьбы счастливая молодая жена была качественно и должным образом оплодотворена. Титанические усилия штурмана не пропали даром: в положенный срок супруга родила ему здорового ребёнка — девочку весом четыре с половиной килограмма, кричащую так громко и таким басом, что позавидовал бы сам командир. Штурман был в общем-то доволен результатом, но решил не останавливаться на достигнутом. С присущей ему основательностью он принялся готовиться к повторению эксперимента с твёрдым намерением произвести на этот раз мальчика.

Прочитав где-то, что у вегетарианцев дети рождаются исключительно мужского пола, в дополнение к отказу от спиртного штурман перестал ещё и есть мясо. Именно тогда и началась его його-вегетарианская эпопея. Тут пришло время очередного дальнего похода, и выполнение намеченного плана пришлось отложить. Впрочем, реализовать его Борисычу так и не удалось. Не дождавшись возвращения благоверного из дальних стран, молодая жена подала на развод, не желая, видимо, больше участвовать в эксперименте. Проявив политическую и прочую незрелость, она не вняла призывам вернувшегося с морей супруга вновь включиться в борьбу за повышение рождаемости в стране. В итоге штурман с чемоданом и с серебряным коньячным сервизом, подаренным друзьями-однополчанами на свадьбу, перебрался на плавказарму, оставив бывшей супруге всё остальное, в том числе однокомнатную квартиру улучшенной планировки, полученную им от государства за пару лет до описываемых событий.

Следующая неземная любовь настигла штурмана через полгода, но этот брак был ещё более скоротечными не менее разрушительным. Молодая (а она оказалась лет на пять старше штурмана), какое-то время перекантовавшись с ним на плавказарме и со слезами на глазах проводив благоверного в море, тут же развернула кипучую деятельность. Она переоформила на себя купленную Борисычем незадолго до этого новенькую престижную «шестёрку». Затем месяца два вела оживлённую светскую жизнь: ездила на машине по ресторанам и разным увеселительным заведениям, с невероятной скоростью опустошая обе штурманские сберкнижки (уходя, Борисыч на всё оставил ей генеральные доверенности). Непосредственно перед возвращением штурмана машина была скинута по сходной цене, а сама супруга с деньгами и остатками былой роскоши исчезла из уютной каюты на ПКЗ в неизвестном направлении. Вернувшись с морей, штурман было разволновался. Не подумайте, что из-за машины и денег — из-за того, что супругу могли похитить или вообще убить, но, наведя справки и убедившись, что с ней всё в порядке, успокоился, простил и больше о бывшей жене не вспоминал.

Такое христианское смирение под ударами судьбы и поистине апостольское бескорыстие было присуще Борисычу всегда и во всём, но с наступлением новых экономических реалий он без труда адаптировался и к ним. Если бы тогда в результате неведомым образом снизошедшего откровения мне стало известно, что через несколько лет Борисыч станет преуспевающим бизнесменом, жёстким и авторитетным в определённых кругах, я бы воспринял это как форменный бред и никогда бы тому не поверил. Но штурман не переставал удивлять: через пару лет так оно и произошло, но об этом чуть позже.

Пока же Боричыч служил Родине на подводном флоте. Служил хорошо, можно даже сказать, отлично. К афганским наградам добавились новые, в основном это были «песочные» юбилейные медали, также случались грамоты и ценные подарки (одним из которых были ранее упомянутые «Командирские» часы от главкома). В свободное же от службы время штурман любил почудить и побалагурить, подшутить над собой и окружающими. Случалось, что устраивал себе такие испытания, на которые нормальный человек вряд ли когда решится.

Захотелось однажды ему убедиться в том, что не трус, — тут же придумал, как себя проэкзаменовать. Трусом-то он, конечно, никогда не был, нечего тут было и проверять. Единственно — высоты боялся. Тут же нашел в городе заводскую трубу повыше, потеплее оделся и полез на самый верх по ржавым и шатким скобам. И так целый день туда-сюда лазил, пока страх к высоте не переборол совсем. Сумасшедший, скажете вы? Определённо говорю — нет!

Порой штурман устраивал себе испытания и похлёстче. Будучи от природы сильно застенчивым, Борисыч многое сделал для того, чтобы этой особенности его характера не было заметно совсем. В итоге он научился полностью абстрагироваться от того, как его воспринимают окружающие, и вести себя совершенно непринуждённо в любой обстановке или ситуации. Какими методами ему удалось этого добиться, в точности сказать не могу, так как со всеми комплексами полностью было покончено задолго до нашего знакомства. Могу лишь предположить, что методы эти были самые радикальные. Судить о них можно по некоторым его выходкам.

Борьба с комплексами, насколько я знаю, продолжалась у Борисыча несколько лет. Начавшись в старших классах средней школы, она увенчалась полной и безоговорочной победой уже к первому курсу военно-морского училища. Но для закрепления достигнутого эффекта, чтобы всегда быть, что называется, в форме, штурману требовалась некая поддерживающая терапия: иногда он, например, намеренно ставил себя в крайне неловкие положения, которых любой нормальный человек всеми силами должен был бы избегать, и, сохраняя затем полную невозмутимость, совершенно благополучно из них выпутывался. Для этой цели он частенько лез на трибуну (благо с началом перестройки этой дряни развелось великое множество) и начинал нести такую ахинею, что иной на его месте от стыда бы сгорел или куда-нибудь провалился. Штурман же спокойно возвращался в массы и под жалостливыми и издевательскими взглядами окружающих чувствовал себя совершенно комфортно. Столь же непринуждённо Борисыч ощущал себя и во время своих знаменитых концертов. Для этого он в цивильном виде вставал посреди оживлённой улицы и, бренча невпопад по струнам раздолбанной гитары (играть и петь не умел совсем: слуха и голоса не было даже в зачатке), исполнял популярные произведения советской и зарубежной эстрады и даже при этом пританцовывал. Правда, делать это в течение сколько-нибудь продолжительного времени ему редко удавалось. Обычно через несколько минут подходил бдительный сотрудник милиции и советовал товарищу заняться исполнительским творчеством где-нибудь в другом месте.

Иногда Борисыч устраивал представления, от воспоминаний о которых меня до сих пор бросает в жар и я начинаю густо краснеть, как Наташа Ростова перед осмотром врача-гинеколога. Однажды штурман преподнёс мне вот такой мастер-класс.

Час пик, городской автобус. Мы оба по гражданке (слава богу!), пассажиров не так чтобы много, но и не мало: все сидячие места заняты. Стоим у кабины водителя на виду у всего народа и оживлённо переговариваемся. Вдруг Борисыч замолкает, лицо его приобретает кроткое, где-то даже благообразное выражение, глаза мечтательно закатываются, и вдруг… О боже! Как гром среди ясного неба, его кишечник разражается неким, мягко говоря, не совсем эстетичным звуком, который ни с чем не спутаешь и при котором любому человеку становится неловко, хочется заткнуть нос и немедленно отойти подальше.

Я не верю своим ушам! Смолкли все разговоры, гнетущая тишина, мне показалось, что двигатель даже стал работать тише. Недоумённые взоры пассажиров немедленно обращаются в нашу сторону. Две симпатичные девушки, сидящие неподалёку, которым за минуту до этого Борисыч строил глазки и многообещающе улыбался, испуганно встрепенулись и растерянно глядят на нас. В секунду я покрываюсь горячей испариной и становлюсь красным, как закреплённый поблизости штатный огнетушитель. Ещё не веря, что это действительно произошло, растерянно смотрю на штурмана и не знаю, как себя вести. Мне также крайне интересно посмотреть, как он будет выпутываться из столь щекотливого положения. Но ни один мускул не дрогнул на лице Борисыча, и он даже ни на полтона не покраснел! Полнейшее самообладание. Выпутываться ему также особенно не пришлось. Так как покраснел именно я, все взоры присутствующих, естественно, остановились на мне!

Но Борисыч никогда не оставит товарища в беде. Повернувшись с обаятельнейшей из арсенала своих улыбок к обществу, пребывающему, надо сказать, в состоянии лёгкого шока, он, как артист большого и малого театров, изобразил какой-то немыслимый то ли книксен, то ли реверанс и с совершено невинным выражением лица произнёс:

— Мы с другом дико извиняемся, дорогие товарищи! Мы больше не будем. Простите НАС… — и вновь одарил всех обворожительно-наглой улыбкой.

Услышав такое извинение, мне стало совсем плохо. Зачем иметь врагов, когда есть такие друзья! Я покраснел ещё гуще и стал походить уже на переходящее красное знамя, что находилось в политотделе нашей части.

Но это было ещё не всё. Змей-Борисыч мастерски продолжал иезуитское шоу. Извинившись, он вознамерился грациозно поклониться или вновь изобразить свой фирменный книксен. Это ему почти удалось, но на завершающем этапе пируэта его вновь прорвало. На весь салон раздался такой оглушительный звук, что у меня заложило в ушах. Водитель резко дал по тормозам. Две девушки, которым Борисыч (вот наглость!) продолжал улыбаться и строить глазки, подскочили со своих мест и, изобразив на милых личиках брезгливые гримаски, быстро отошли подальше от нас. Меня словно парализовало. Но Борисыч снова не растерялся. Он тут же обрадовано закричал:

— О, смотри! Места освободились! Давай сюда! — И затолкал меня между рядами сидений. Мы сели. Причём когда садился он, вновь раздался характерный утробный звук!

Ну что тут можно было поделать? Я сидел мокрый и красный. Мне хотелось сделаться маленьким и незаметным, а лучше — вообще под землю провалиться, но Борисыч как ни в чём не бывало продолжал тараторить, нисколько не заботясь о произведенном эффекте. Сзади слышались сдавленное хихиканье, ядовитые шепотки, скрип освобождаемых сидений. Остановившись на остановке, водитель решительно вышел в салон, хмуро оглядел пассажиров и упёрся тяжелым взглядом в нас. Борисыч тут же приветливо ему улыбнулся, развёл руками, изобразил на лице некое подобие раскаяния и что-то проговорил на тему плохого пищеварения и гороховой каши на обед. Ничего не сказав, лишь осуждающе покачав головой, водитель вернулся на место, и мы снова поехали.

К тому моменту, когда Борисыч, сжалившись надо мной, достал из кармана специальную подушечку-пердушку (кто-то из знакомых моряков привёз для хохмы из-за границы) и пару раз смачно крякнул ей во всеуслышание, все места за нами и вокруг были уже освобождены и народ, брезгливо поглядывая, теснился по концам салона. Но тут автобус вновь остановился. Открылись двери, и выскочивший разъярённый водитель на этот раз в категорической форме потребовал, чтобы бесстыжие серуны немедленно выметались на улицу.

Пешком идти не хотелось. Я надеялся, что Борисыч сейчас расшифруется, продемонстрирует на всеобщее обозрение чудо-подушечку, народ повеселится, и мы спокойно поедем дальше. Но нет. Борисыч предпочёл вынести испытание позором до конца. Под издевательскими взглядами пассажиров мы проследовали на выход. Мне казалось, что все смотрели именно на меня, и было безумно стыдно. Наглости же Борисыча воистину не было предела: проходя мимо двух очаровашек, убежавших от нас в самом начале представления, Борисыч по всей форме представился, предложил познакомиться и попросил номер телефона. Не поверите, но одна из девушек дала!

Такого рода представления Борисыч регулярно устраивал себе и окружающим. Порой его порывались бить невольные свидетели, пару раз сдавали в милицию, но искусство, как известно, требует жертв, и фирменные шоу не прекращались. Я, в свою очередь, стал остерегаться появляться со штурманом в общественных местах.

Подобные беспардонность и наглость Борисыча шли бок о бок с самой слезливой чувствительностью и чисто девичьей сентиментальностью. Он, как тургеневская барышня, мог сморкаться и смахивать слёзы во время просмотра какой-нибудь душещипательной мелодрамы. По-настоящему же сильные фильмы, особенно о войне («Баллада о солдате», «Судьба человека» и т. п.), буквально выводили Борисыча из строя. Такое же воздействие оказывала на штурмана и художественная литература. Я как-то взялся после него прочитать «Белые ночи» Достоевского, так не поверите, в некоторых местах страницы настолько обильно были политы слезами, что покоробились и даже через месяц оставались влажными.

39

Таланты и поклонники

Кому-то может показаться, что в одного персонажа я намешал слишком много несовместимых черт. Спешу объясниться — я ничего не намешивал, Борисыч — это не персонаж, а реально существовавшее лицо, и на самом деле его образ был ещё противоречивее и колоритнее. Мы знаем, что повседневная жизнь закручивается порой в такие невероятные спирали, преподносит такие сюжеты, которые не в состоянии выдумать ни один самый выдающийся сценарист и воплотить даже самый сумасшедший, извиняюсь, культовый режиссер. Поэтому стоит ли со штурманом чему-то удивляться?

Помимо представленных ранее Борисыч имел множество и прочих непревзойдённых талантов. Он мог, например, засунуть в рот свой весьма не маленький кулак. Полностью! Правда, когда на спор он продемонстрировал это в первый раз, то чуть не задохнулся, кулак застрял, и доктору Ломову пришлось повозиться, извлекая наружу штурманскую конечность. Наглотавшись солидола (именно этой смазки за неимением лучшего Ломов набил штурману полный рот), Борисыч не скоро решился на повторение трюка, но потом всё же навострился и проделывал запросто, причём совершенно безвозмездно. Он также мог шевелить ушами, смотреть глазами в разные стороны, пить не морщась неразведенный спирт, подтягиваться на одной руке и делать многое другое, чего и в цирке не увидишь. Не существовало такого трюка, которого он не в состоянии был бы в конце концов освоить.

— Если кто-то делает, то сделаю и я, дайте только время для тренировок! — говорил он.

Да, талантов у штурмана было великое множество! Не все они, конечно, были такого непревзойдённого уровня, как кулак в рот или бутылку спирта не морщась, но тоже чего-то стоили. К числу последних можно отнести и его поэтические эксперименты. Вот, например, одна зарисовка, которую Борисыч сочинил, будучи ещё курсантом военно-морского училища, находясь на учебном корабле в море:

Изрезанной линией береговой

На штурманской карте

Прямо по курсу чужих городов

Названия непонятные.

До боли всматриваешься в горизонт

И с трудом различаешь в дымке

Туманные контуры островов,

За горизонтом скрытые.

Но вот стала ближе чужая земля,

И в облаках показались горы,

Но берег вдоль борта куда-то спешит

И снова скрывается в море.

И на месяц опять картина одна:

Ленивая синь ультрамарина,

И, может, покажется снова земля

И опять пронесётся мимо.

И карты-сетки пуста белизна,

Спокойно всё в штурманской рубке,

Когда вокруг ни клочка земли

И сменяют друг друга сутки.

А за бортом резвится волна,

И бесконечной лентой

Разматывается кильватерная струя

И пропадает где-то…

Другое стихотворение штурмана было написано буквально на моих глазах во время одного из наших экипажных выходов на природу. Осенний лес был живописен и праздничен в своей краткой ускользающей красоте. Последняя неделя октября дарила высоким небом, обжигающим солнцем и приятным холодком в тени. Сухой ветер время от времени поигрывал шелестящими верхушками полуоблетевших порыжевших деревьев, принося откуда-то издалека неповторимый прело-грибной дух.

В то время, пока народ шумно жарил шашлыки, провозглашал пышные тосты и медленно, но верно напивался, Борисыч как-то странно себя повёл. Выпив с коллективом положенные три первых стакана, прожевав порцию непрожаренного, но аппетитно пахнущего дымком и уксусом мяса, он незаметно покинул общество. Несколько раз я различал его тёмный силуэт сквозь неровный частокол облетевших деревьев. Он то прыгал по замшелым камням в овраге у ручья, то карабкался по желтому травянистому склону на другой его стороне, то сидел полуразвалясь среди вороха опавших листьев, прислонившись спиной к шершавому стволу кривой маньчжурской берёзки.

Где-то через полчаса Борисыч вернулся. Он был весьма доволен собой, как обычно, на ширину приклада, улыбался и выказывал явное нетерпение. Одним махом выпив поднесённую ему штрафную, зажевав сморщенной запечённой в костре ароматной луковицей, он безапелляционно потребовал тишины и разразился следующим стихотворением:

Под зыбкой синевой небес

По золоту осин пылают клёны,

Дубов степенных бронзовеют кроны,

Последней грустью облетает лес.

Берёз опавших хрупкой наготы

В косых лучах дрожит очарованье.

В камнях ручья студёное журчанье.

И шорох ниспадающей листвы.

Слезит глаза разлившейся тоской

Осеннего костра дымок печальный.

Последний занавес игры прощальной

Природы, уходящей на покой…

В заключение поэтической странички приведу ещё одно стихотворение Борисыча. Как видно, в этом случае его крепко обложили проблемы интимного плана. Сам он никогда его не рассказывал, ко мне же стихотворение попало от той, которой, собственно, и было посвящено.

В потоке дней мечусь, тоскую…

Хочу забыть, но не могу.

Вновь образ мысленно рисую

Одной, которую люблю.

Бессонницы раздумий муки

О бренности и о любви…

Вскрываю скальпелем разлуки

Нарывы бьющейся души.

Течёт поток воспоминаний,

Ночь бесконечная молчит.

Из раны сердца извлекаю

Осколки жалящих обид,

Молю: достоин ли прощенья

Тех, что когда-то приручил,

Надежду дал порой весенней,

А в осень — бросил и забыл;

Судить позволил неподсудных;

Лукавя, клялся на крови,

И вот наказан — безрассудно

Затянут омутом любви.

И пусть достоин я могилы,

Лишь об одном творца прошу:

Молю, чтобы меня любила

Одна, которую люблю.

Замечу, что эти и некоторые другие стихи штурмана сохранились для потомков только благодаря мне. Именно я в своё время догадался перенести их на бумагу. Сам же Борисыч стихи свои никогда не записывал, сочинял и хранил исключительно посредством ума и памяти. А память у него была отменная и совершенно необъятная. Кроме нескольких десятков своих, он знал сотни, если не тысячи, стихотворений русских классиков. У Пушкина, Лермонтова, Есенина и даже у Маяковского он знал наизусть практически всё, выучив их собрания сочинений, что называется, от корки до корки. И это действительно было так! Я не раз собственноручно его проверял: открывал наугад любой том, и штурман читал без запинки час, полтора, два — пока не останавливали. Именно благодаря Борисычу в один прекрасный день я и сам решился на такой подвиг: взял и выучил наизусть всего «Евгения Онегина». После этого я ещё много чего выучил и хотя высот штурмана не достиг, в случае необходимости день могу беспрерывно услаждать уши потенциальных слушателей нежными поэтическими созвучиями. И, как видно, сделал я это в своё время не зря. Помимо возможности постоянной тренировки мозга (а после сорока лет, чтобы в старости не впасть в маразм, это крайне необходимо делать) мне сейчас для того, чтобы выучить новое стихотворение, достаточно лишь несколько раз прочитать его. Кроме того, в минуты вынужденного безделья, стоя, например в автомобильной пробке или в дальней поездке, я не слушаю по радио набившую оскомину попсу или навязчивую рекламу, а читаю себе что-нибудь для души, сочетая, таким образом, приятное с полезным.

Но меня опять снесло в сторону: разговор всё ещё идет о талантах штурмана, а я бессовестно пытаюсь примазаться к чужой славе. Говоря словами классика, «всего, что знал ещё Евгений (в нашем случае — Борисыч), пересказать мне недосуг». А знал штурман невообразимо много. Кроме стихов, он мог часами рассказывать прозу целыми главами. Большинство малых произведений Чехова, а также некоторые весьма объёмные его повести он мог читать наизусть. Память его вмещала и значительные куски из «Мёртвых душ», и практически все сказки Салтыкова-Щедрина. Он бы выучил и все три тома «Капитала», книга эта, как мы помним, ему тоже очень нравилась, но в тяжеловесных фразах данного фундаментального труда имелось не так много благозвучия и поэзии, а именно это Борисыч ставил превыше всего, поэтому «Капитал» он знал близко к тексту, а наизусть — лишь фрагментами.

Надо ли говорить, что во всех вопросах, касающихся его специальности, экзаменовать штурмана было совершенно бессмысленно? Скажу только, что все пособия по навигации, кораблевождению и множество различных инструкций по использованию технических средств он также знал наизусть. Правила МППСС-72[27], обязательные для любого судоводителя, он знал даже и в варианте на английском языке.

Но подобные интеллектуальность, романтичность и возвышенность натуры сочетались в нём порой с крайним профанством, махровым цинизмом и трезвой расчётливостью. Как Шерлок Холмс, он знал и изучал только то, что ему было интересно, нравилось или могло пригодиться в жизни. В вопросах же, находящихся за пределами этого круга, он был до безобразия наивен и беспомощен.

А времена между тем наступали тяжкие и жестокие, но одновременно пьяные и весёлые. Сразу же после развала Советского Союза и краха мировой социалистической системы, когда перед миллионами граждан бывшего СССР на горизонте забрезжило то ли светлое будущее, то ли закат светлого прошлого, когда слова «Родина», «Честь» и «Совесть» стали чуть ли не ругательными, а выражения типа «забить стрелку», «за базар отвечаешь» вошли в лексикон каждого уважающего себя новоявленного бизнесмена, штурман оказался в самой гуще стремительно разворачивающихся событий. По своему обыкновению он, конечно, опять впал в крайность, вернее, в несколько взаимоисключающих крайностей.

Как раз в самом начале этого смутного времени Борисычу, как и многим другим полным знаний и сил перспективным молодым офицерам, пришлось увольняться из рядов ВМФ по самой распространённой тогда формулировке — «сокращение штатов». Подводные лодки и боевые корабли новым правителям России оказались не нужны, и флот массовым порядком принялись списывать на металлолом и в мгновение ока продавать китайцам за гроши. Считаю, кстати, что данное преступление не имеет срока давности, и надеюсь, если когда-нибудь в России установится честная власть, то все причастные к этой диверсии лица окажутся на нарах или будут поставлены к стенке. А на конфискованные у их наследников откаты и активы будет построен новый современный флот.

Так вот. Оказавшись на улице без работы и собственного угла, штурман не потерял присущего ему оптимизма и нисколько не растерялся. Более того, получив от государства в дар массу свободного времени, чем никогда раньше не располагал, он развёл бурную деятельность, в несколько, правда, неожиданных направлениях.

Мы помним, что, ещё будучи на службе, штурман наш, как и подавляющее большинство офицеров армии и флота, числился коммунистом, т. е. формально, по необходимости. А что делать? — тогда так было принято. Тем не менее когда началась «охота на ведьм», он не выбросил, как прочие, свой партбилет, не стал прилюдно посыпать голову пеплом и поливать прошлое грязью, а в числе первых записался во вновь созданную КПРФ. Не обращая внимания на недоумённые, а порой и откровенно насмешливые взгляды окружающих, Борисыч принялся усердно работать в русле нового партийного строительства и даже занял какое-то видное место в складывающейся иерархии местной ячейки коммунистов. Но это ещё не всё.

Имея на первых порах массу свободного времени и потребность в прикосновении к чему-то духовному, Борисыч кинулся в другую крайность — побрил голову, из подсобных материалов соорудил соответствующее одеяние и влился в ряды местных кришнаитов. Около месяца он ходил с ними с бубном в руке, пританцовывая в такт и нарушая незатейливую приятность их песнопений своими дикими завываниями. Расставшись с кришнаитами по идейным соображениям (злые языки говорят, что был изгнан за абсолютное неумение петь), он засел за Библию и несколько раз прочитал её, что называется, от корки до корки. Как и в теории Маркса, он узрел и здесь большое рациональное, хотя правильно, наверное, будет сказать иррациональное, зерно. Будучи по натуре диалектиком-педантом и кропотливым исследователем, он не мог принять на веру то, в правильности чего собственноручно не убедился бы, поэтому следующим шагом его было обращение к трудам ведущих богословов и теологов прошлого и настоящего. Получив некоторое представление о высших материях и где-то даже всколыхнувшись душой, Борисыч для проверки на прочность обретённого мировоззрения ознакомился с трудами Канта, Гегеля, Фурье и, конечно же, Маркса, Энгельса и Ленина. В результате с присущей ему логичностью он сумел доказать себе, что одно другому совершенно не противоречит, и в один прекрасный день по окончании очередного партсобрания пошел в церковь, где благополучно окрестился.

Став наконец-то православным христианином и оставаясь по-прежнему идейным коммунистом, Борисыч через некоторое время обратился в другую (третью уже!) крайность: основал коммерческую фирму и стал ещё и эксплуататором-капиталистом. Имея светлые мозги, твёрдую руку и недюжинный талант организатора, он быстро поставил дело так, что деньги к нему потекли рекой. Честно говоря, в праворульном автобизнесе (а именно этим и занялся тогда штурман), если к делу подойти достаточно серьёзно, по-другому быть и не могло. В начале девяностых весь Дальний Восток и практически вся Сибирь только с этого и кормились. Не всё здесь было, конечно, гладко, но, как и во всех прошлых своих начинаниях, штурман и на этом поприще добился завидных успехов.

40

О том, что старый друг не всегда лучше новых двух, но и первый блин — не всегда комом

Большое дело началось, как обычно, с малого. Имея основательную теоретическую базу, в совершенстве владея понятиями о прибавочной стоимости, оборотном и прочих капиталах, проштудировав, как мы помним, в своё время и сам тот — одноименного названия — труд, Борисыч решил применить полученные знания на практике. Причём не просто попробовать и посмотреть, что из этого получится, а подойти к делу самым серьёзным образом и добиться вполне определённого результата. Миллион долларов чистой прибыли в год — была его программа-минимум. О программе-максимум он пока не распространялся.

Сначала, как и положено истинно верующему человеку, Борисыч посетил храм. Причастившись и прикоснувшись Святых Тайн, получив у батюшки благословение, он приступил непосредственно к делу.

Идея была не нова: все имеющиеся в наличии деньги, что-то около трёх тысяч долларов, частью скопленные за десятилетие нелёгкой подводной службы, частью полученные от государства в компенсацию за преждевременное увольнение в запас, вложить в наиболее прибыльное и по возможности легальное дело. Таковым, по его мнению, тогда и являлся автобизнес. Для этого через знакомого кадровика пароходства он за 500 долларов оформил паспорт моряка. Ещё тысяча ушла на то, чтобы попасть в судовую роль и сесть на пароход, отправляющийся с грузом леса в Японию. Оставшиеся полторы тысячи «зелёных» были заныканы от греха и от таможенников подальше в аккуратно нашитый на трусы карман, и через пару дней Борисыч оказался в малюсеньком порту Офунато на восточном побережье Японии.

Не буду утомлять читателя описаниями похождений штурмана по японским помойкам. Сообщу только, что времена были доисторические и дикие, цены на бэушный скарб в Стране восходящего солнца — просто смешные, тем более в той глухой деревушке, в которую Борисыч так удачно попал. За те свои крайне ограниченные средства он умудрился приобрести пять вполне сносных праворульных легковушек, да ещё потом имел наглость жаловаться, что дорого взял.

Но купить в Японии машины и доставить их в Находку или во Владивосток — это было ещё не дело, а едва ли его малая треть. Самым сложным тут считалось сгрузить машины в порту и правильно ими распорядиться, не дав крепким лихим парням отмести своё законное имущество. Времена, повторяю, были доисторические, почти первобытно-общинные, и право наглого и сильного являлось единственным средством достижения первенства в борьбе за существование.

Вследствие ли недопустимой самонадеянности, по наивности ли, но Боричыч не позаботился о прикрытии заранее. По этой причине или по какой другой, но ввиду родных берегов, стоя на сырой раскачивающейся палубе, он слегка нервничал. Отдавать никому и ничего штурман, конечно же, не собирался, но как-то не хотелось начинать новое дело с кровавого побоища за презираемую им как коммунистом частную собственность, а тем более — с обыкновенного и наипошлейшего убийства. Возможности такового в сложившейся ситуации Борисыч в принципе не отрицал, но душа, исполненная обретённым недавно истинно христианским смирением, всеми силами тому противилась.

Нельзя сказать, что штурман проявил недопустимую халатность и совсем не подготовился к встрече с Родиной. В укромном закутке на палубе неподалёку от того места, где чуть ли не внавалку — гирляндами над низкими бортами лесовоза — нависали вожделенные иномарки, его поджидал накануне заныканный, гуманно обёрнутый в газетку пожарный ломик, чуть ржавый, но весьма увесистый и в довольно-таки приличном состоянии. Наслушавшись за несколько суток плавания о беспределе, творящемся в приморских портах, Борисыч поклялся себе проломить черепов столько, сколько потребуется, или самому умереть, но ни на пядь не отступиться от личных интересов.

Но штурману повезло. Кровопролития устраивать не пришлось. Среди протокольного однообразия квадратных харь бандюков, толпящихся на берегу, Борисыч узрел одну самую протокольную и наглую, но — что особенно ценно — знакомую. Харя принадлежала его бывшему подчинённому, штурманскому электрику, матросу Сарайкину, лет десять уже как демобилизовавшемуся с подводного флота и наконец-то, как видится, нашедшему себе занятие по душе. Без труда узнав Сарайкина с достаточно большого расстояния, Борисыч надеялся, что и тот в свою очередь узнает своего бывшего командира.

Так и произошло. Крепко обнявшись, звучно похлопав друг друга по спине, старые сослуживцы разошлись и с интересом уставились друг на друга. Минувшее десятилетие, конечно, изменило их облик, но не кардинально. Сарайкин заматерел, раздался в плечах и в роже, отрастил живот, но был вполне узнаваем. Нестандартные фигура и физиономия Борисыча также претерпели кое-какие возрастные трансформации, но его выразительное лицо и белозубый оскал позволяли при случае быть узнанным даже теми, с кем когда-то сидел рядом на горшке в детском саду.

По всему было видно, что Сарайкин процветал. Об этом говорили его наглый, снисходительный для простых людей(себя он к таким уже не относил) взгляд, обилие золотых побрякушек на конечностях и старательно выпячиваемый на всеобщее обозрение огромнейший, тех ещё — первых — моделей, размером с кирпич, мобильный телефон.

Но непринуждённого разговора сразу как-то не получилось. Хотя штурман и выглядел как заправский вышибала, мышцы бугрились, рельефно проступая сквозь обтягивающую футболку, а кулаками можно было забивать гвозди, но на нём не было ни китайского «Адидаса», ни золотой цепуры на шее, ни увесистой мобилы в руке, ни даже хотя бы элементарной печатки на пальце.

Не признав, видно, в штурмане коллегу по цеху, Сарайкин тут же отнёс его к низшему (в его представлении) классу населения — «мужиков» или ещё ниже — «лохов» и «терпил». Будучи типичным снобом, с некоторых пор он стал ценить в людях только степень их благосостояния и влиятельности в определённых кругах. Поэтому общаться на равных он предпочитал только с теми, кто в этом деле преуспел. Прошлая совместная служба — это было, что называется, давно и неправда.

Оставаясь с Борисычем ещё как бы на дружеской ноге, но подбоченясь и посматривая на бывшего начальника несколько свысока, как на бедного родственника, Сарайкин соизволил с ним поговорить. Говорил он весомо и медленно, словно глаголя истины, и на собеседника почти не смотрел. В промежутках между словами можно было выкурить сигарету или даже отлучиться обмочить забор — Сарайкин бы не заметил. Борисыч не хотел ни того, ни другого, поэтому с присущей ему тактичностью предоставил человеку возможность сполна насладиться собственным величием.

Несколько раз Сарайкин прерывался на важные телефонные разговоры, причём о необходимости куда-то позвонить вспоминал совершенно неожиданно и тут же демонстративно начинал набирать номер. Он так громко орал в трубку, что абонент на другом конце линии вполне мог бы обойтись и без услуг сотовой связи. Столь усердное демонстрирование возможностей своей мобилы привело к тому, что через некоторое время абсолютно все в радиусе километра уже знали, что у Сарайкина есть мобила и что он действительно крутой.

Но несмотря ни на что, разговор понемногу завязался. Сначала поговорили о пустяках: кто из общих знакомых где и кто кого и когда видел. Затем Сарайкин без обиняков дал понять, что сам он теперь далеко не простая птица, работает с большими людьми и делами занимается серьёзными. Дальше следовала не сильно закамуфлированная подача: что временем он практически не располагает и штурману только в силу его прошлых заслуг разрешается рассказать о своих делах. Сарайкин беззастенчиво корчил из себя влиятельного мафиозо, сыпал жаргонными словечками, старательно подыскивая нормальным русским словам не всегда уместную замену из фени и в общем-то порол чушь. Кроме того, он не выпускал изо рта дорогущие тогда сигареты «Мальборо», дымил ими, как паровоз, солидно цвыркал через зубы слюной, едва не попадая на ботинки штурману.

Силясь уловить, о чём всё же идет речь, Борисыч внимательно слушал бывшего своего бойца и даже пытался поддерживать светскую беседу. В нужных местах он понимающе кивал, вставляя необходимые слова, но ситуация ему всё больше и больше не нравилась. Краем глаза, поглядывая по сторонам, он на всякий случай пытался вычислить из числа толпящихся вокруг бритоголовых парней Сарайкинских подручных. Ему уже не раз хотелось осадить зарвавшегося жлоба, поставить его на место, но ради дела он старался не терять самообладания. Сарайкин выбалтывал много важной информации, и Борисыч вполне обоснованно рассчитывал воспользоваться ею в личных целях.

Вяло и без особого интереса выслушав ответное повествование Борисыча о своих делах, Сарайкин оживился лишь когда тот сообщил, что на борту находятся и пять его, Борисыча, иномарок. Не без некоторого удивления Борисыч отметил откровенно алчный огонёк, вспыхнувший и уже не угасающий, в прищуренных глазах старого боевого товарища. Чтобы окончательно прояснить ситуацию и либо возвращаться на судно и доставать из заначки припасённый ломик, либо всё же довериться Сарайкину, Борисыч наконец, решил, что называется, взять быка за рога:

— Ну ладно Сарайкин, кончай выё@ываться. Хватит тут главаря мафии корчить! Ты что, хочешь у меня машины отмести? Давай-ка я тебе для начала разок промеж глаз ё@ну! Спорим, с одного удара вырублю?

Такого заявления Сарайкин, понятное дело, не ожидал. Глянув недоверчиво на Борисыча, как обычно, лучезарно и задушевно улыбающегося, он подумал, что ослышался. Ещё раз внимательно посмотрев в хитро прищуренные глаза штурмана, попутно оценив объем его бицепсов и общий невозмутимый вид, Сарайкин быстро сообразил, что столь необычное предложение всё же действительно поступило. Когда же Борисыч, опасно приблизившись, достал из карманов руки и демонстративно медленно трансформировал правую ладонь в весьма увесистый, размером со средний арбуз, кулак, Сарайкин понял, что несколько перегнул палку. До него дошло, что если этот улыбчивый человек сейчас на виду у всех к нему приложится, то нанесёт непоправимый вред не только драгоценному здоровью, но и тяжким трудом заработанному авторитету. Придя в некоторое замешательство от такой прыти бывшего начальника, Сарайкин решил сбавить обороты и свести всё к шутке. Но Борисыч уже не шутил:

— И засунь себе в задницу свой сраный телефон! Я с тобой разговариваю! — жестко проговорил Борисыч, сделав акцентна «я» и неприязненно глянув на мобилу, которую Сарайкин беспокойно вертел в руках.

— Думаешь, мне интересно твою дебилятину слушать? — тут штурман дурашливым голосом, копируя Сарайкина, воспроизвёл последний его «деловой» разговор: «Джон! Чё делаешь? Ничё? И я ничё! Ну, созвонимся!»

Оценив юмор ситуации, Сарайкин не очень весело, но всё же посмеялся и тут же убрал мобилу в сумку через плечо. Сделал он это весьма вовремя, потому что штурман уже было потянулся отобрать телефон и выкинуть его в море. Чтобы как-то разрядить обстановку, Сарайкин наконец-то догадался предложить сигаретку «Мальборо» и Борисычу. На что тот резко заявил:

— Не курю и тебе не советую! И вообще… хватит харкать мне под ноги! Иди сюда… Быстро разотри!

И, взяв железной хваткой опешившего Сарайкина за локоть, штурман, как пушинку, передвинул его полновесный центнер в самую середину небольшой лужицы, которую тот уже успел наплевать.

Решив, что воспитательная работа проведена, Борисыч наконец-то перешёл непосредственно к делу. Он похлопал находящегося в некотором смятении и суетливо в чём-то оправдывавшегося Сарайкина по плечу и как ни в чем не бывало заговорил самым спокойным и дружелюбным тоном:

— Да-а, Геннадий… столько лет, столько зим… А помнишь, как я тебя от дисбата отмазал, когда ты Маликову челюсть сломал? А где, спрашивается, благодарность? Помнишь, как ботинки свои тёплые тебе отдал, когда ты, раззява, свои прое@ал? Помнишь, как отпуск с выездом на родину у командира тебе хлопотал? А ведь не хотел тебя командир отпускать. Ну ладно, ладно, успокойся, денег не попрошу… В обиду не дам и бить не буду… А ты, значит, бизнесом занимаешься? Молодец какой! Ну что, поможешь мне тачки перегнать? Ну спасибо, брат, я в тебе и не сомневался! (Последнюю фразу штурман произнёс, не получив ещё от Сарайкина утвердительного ответа.) А то как я один на пяти машинах поеду? Да не бойся… Давай зови сюда своих мародёров, вон мои ласточки уже под выгрузкой стоят…

Дальше всё произошло, как говорится, без сучка без задоринки. Сарайкинские головорезы отнеслись к Борисычу с большим уважением. Они беспрекословно выполняли все его распоряжения, и уже через полчаса весь штурманский автопарк был аккуратно перемещён в один из ангаров агонизирующего уже тогда Дальзавода.

На следующий день все машины были проданы, и в кармане у Борисыча лежал плотный пресс зелёных бумажек — десять тысяч долларов! Последующие несколько рейсов в Японию существенно увеличили его капитал. Сообразив, что совершенно необязательно, а главное — крайне непродуктивно самому заниматься чёрновой работой, Борисыч очень скоро обосновался на берегу. К этому времени он уже подмял под себя всю Сарайкинскую команду. Афганский боевой опыт и командирские навыки тут весьма пригодились. Навести порядок внутри банды удалось достаточно быстро, хотя порой приходилось прибегать к самым жёстким и авторитарным методам. Кого-то пришлось прилюдно избить, кого-то купить, кого-то вообще убить. Сложнее оказалось отвоевать достойное место под солнцем среди владивостокского криминального истеблишмента. Но и здесь Борисыч, действуя умно и решительно, вскоре стал на равных.

В своей бригаде Борисыч прекратил всякий беспредел. Его люди машины уже не отбирали. Десятки моряков были заряжены им на Японию и ежемесячно привозили (получая достойное вознаграждение) по несколько сотен машин. Проблем со сбытом не существовало: все они без задержки растекались по дальневосточным городам и уходили дальше в Сибирь. Программа-минимум была выполнена намного раньше срока.

41

Сколько стоит демократия

Но вернёмся в кают-компанию, где мы ранее оставили штурмана. За время нашего отсутствия идеологические разногласия обострились до предела. Против Борисыча ополчился уже не только замполит, а единым фронтом выступили и старпом, и доктор, и даже совсем не интересующийся политикой механик. Штурман держался молодцом и в одиночку отбивал всё новые и новые атаки противника.

— Слушай, Борисыч. А не перегибаешь ли ты палку? — наседает на штурмана доктор Ломов. — Все высокоразвитые страны при демократии живут и ничего себе — процветают. Что плохого, если у нас повсюду правду стали говорить? Жить как интересно-то стало! А что хорошего раньше? Телевизор — хоть не включай. Всё — «Взвейся да развейся!», «Сельский час» да «Правофланговые пятилетки»! Смотреть противно. В газетах одна лабуда… Сейчас вот статьи пишут… острые… По телевизору — «Взгляд», «Прожектор перестройки», «До и после полуночи»… Такое показывают! А на Западе ещё круче. В Израиле, читал, полицейский министра оштрафовал за превышение скорости! В Штатах президента могут в суд вызвать! Если это не демократия, то что же это такое? Люди-то реально равны перед законом! Президенты избираются свободным голосованием, куча разных партий… не то что у нас… одна…

На протяжении всей этой тирады штурман смотрел на Сёму с иронично-снисходительным прищуром, как на неразумного ребёнка, на которого тот, впрочем, весьма походил. Его отросшие, намокшие от пота волосы начали уже завиваться кудряшками и смешно топорщились в разные стороны на непропорционально большой голове.

— Сёма, молодец! Полностью с тобой согласен. Умный мальчик! — штурман сделал даже неуловимое движение как бы с намерением потрепать неразумного Сёму по вихрастой голове.

— Жить стало действительно интересно. Прямо как у товарища Сталина — «жить стало лучше, жить стало веселее». Но ты, Сёма, смотришь на проблему поверхностно, с обывательской точки зрения. Ты же взрослый мальчик и должен уже понимать — не всё благо, что красиво упаковано. Кто-нибудь сомневается в том, что американцы финансируют нашу перестройку? А ты, Сёма, задавался вопросом, нахрена им это надо? Они же капиталисты, законченные прагматики, следовательно, ничего за так просто делать не будут, со всего рано или поздно надеются получить свою выгоду — дивиденд это у них называется. Даже с благотворительности, даже с гуманитарки, которую нам теперь эшелонами шлют, как в какую-то зачуханную Эфиопию. Это всё маленькие звенья одной большой и прочной цепи, которой они нас постепенно опутывают. Скоро так обмотают со всех сторон, что не рыпнешься. При этом всё закамуфлировано… Уши залиты сладкой болтовнёй, в глазах пестрит от цветастых оберток. А мы в лучших традициях колониального поглощения, как дикари, кидаемся на всю эту внешнюю атрибутику. Они туземцев так за стеклянные бусы закабаляли. Но чему нас учит научный подход к познанию мира? — Зри в корень! Так, кажется, говорил незабвенный Козьма Прутков? Вот давай и посмотрим! Где Сёма, по-твоему, существует настоящая демократия? Ну, конечно же, на Западе, в главной его цитадели, в Соединённых Штатах Америки. И действительно, с первого взгляда выглядит там всё довольно пристойно. Чиновники блюдут нормы приличия, не дай Бог вылезет какой-нибудь компромат — засветившегося сразу в отставку, полицейский может оштрафовать даже президента, рядовой гражданин судится с правительством. Многопартийная избирательная система и свободные выборы! Что тут можно плохого сказать? Ничего? А я скажу! Многопартийная система — фикция. Правящих партий, которые поочерёдно выигрывают выборы, — всего две. И обе они кормятся из одного кармана! То есть по сути — партия одна! Президент — также наёмник закулисного капитала и кормится оттуда же. То же самое — Конгресс и Сенат. В Штатах и на всём Западе процветает тоталитаризм ещё хлёстче нашего. Сёма, да не пучь ты на меня так глаза! Сейчас объясню… Так вот… Помните «историю нового времени»? В конце двадцатых годов в Штатах началась великая депрессия. В наших учебниках эта тема раскрыта вскользь, а я вот как-то надыбал по этому поводу брошюрку товарища Сталина, с интересом прочитал и кое-что понял. Проник Иосиф Виссарионович в самую суть аферы. В том, что это была именно афера, причём заранее спланированная, сомнений нет, и это вы сейчас поймёте. А вот последствия её для Штатов, да и для всего мира, были пострашнее любого ГУЛАГа. С чего началась великая депрессия? Пару десятилетий перед ней Америка цвела и процветала. Деньги текли рекой. Банки направо и налево раздавали кредиты. Не просто так, разумеется, а под залог. Как на дрожжах рос потребительский спрос. Создавались всё новые и новые акционерные общества, синдикаты, тресты. Народ богател. Покупал дома, машины, акции. Правильно — есть деньги, на них надо что-то покупать. Покупают? Значит, надо что-то производить, строить, печатать новые акции, снова продавать! Одно тянет другое. Опять кредиты, акции, облигации, рост продаж и тому подобное. Цепочка замыкается, маховик раскручивается. Так было, как я уже сказал, пару десятков лет. Европа залечивала раны Первой мировой войны, а Америка заплывала жиром, пухла и надувалась, как мыльный пузырь. И вдруг — раз, ни с того ни с сего — кризис, обвал и великая депрессия! Политэкономия капитализма нас учит чему? Что кризисы в буржуазных странах являются результатом стихийного перепроизводства нерегулируемого рынка, что в них есть даже определённая цикличность. Так, Андрей Николаевич? Вы как политработник должны знать.

Зам утвердительно кивает, довольный тем, что наконец-то потребовалось и его авторитетное мнение.

— А вот и не всегда! Это раньше так было, когда Карл Маркс «Капитал» свой писал. Теперь по-другому. Зря современные экономисты Сталина читать перестали! Начиная с великой депрессии все мировые кризисы тщательно подготовлены, просчитаны и спланированы! Кем? Да конечно же, ими — хищными акулами империализма. А если конкретно — той небольшой группкой магнатов, которых Ленин называл олигархами. Их тогда в Америке было не так уж много: Морганы, Рокфеллеры и ещё с десяток богатейших семей. Интересы их были тесно переплетены. В начале двадцатого века они приватизировали доллар — создали Федеральную резервную систему, отлучив от печатания денег государство. Возьмите любую американскую купюру — вы там не найдёте надписи, говорящей о том, что это платёжное средство выпущено государством — Соединёнными Штатами Америки. Там написано, что выпускает её Федеральный резерв, а это далеко не одно и то же. Учредители этой странной конторы — всё те же господа олигархи, десяток, может, два богатейших семей. Теперь вам ясно, куда я клоню? Мыльный пузырь потребительского спроса надували именно они. Раздавали кредиты направо и налево, накачивали экономику, благо, что деньги для этого печатали сами. Но вот в один прекрасный день перекрыли краник — кредиты перестали давать, да ещё и потребовали возврата старых. К чему это привело? Лавина банкротств, самоубийств, изъятие залогов, обнищание населения, и даже начался самый настоящий голодомор. Но для чего это им понадобилось? Зачем рушить создаваемую годами экономику, банкротить процветающие предприятия, доводить до крайности народ? Догадайтесь сами. Правильно, Сергей Гариевич, мыслите! Чтобы всё по дешёвке скупить или отобрать! И скупили же за пару лет всё, что было более-менее ценное. И отобрали. Хотели, возможно, завладеть всем, да не рискнули. До следующего раза отложили. Возникновения революционной ситуации, может быть, побоялись. А потом, как по мановению волшебной палочки, вновь появились деньги, кредиты, рабочие места, и кризис пошел на убыль. Кто подсчитывал, сколько людей за эти несколько лет умерло от голода, сколько погибло от непосильного труда и болезней, а сколько вообще не родилось? Это вам не ГУЛАГ, а гораздо подлее и циничнее. Все последующие кризисы — их же рук дело, только сейчас по дешёвке скупаются не отдельные предприятия, а уже целые страны. Вот кто сегодня реально правит Америкой и всем миром. Как вам такая демократия? И нас, как скотину на убой, тянут к их разделочному столу наши доморощенные демократы! Неужели вам не понятно, кто тянет и для чего?

Штурман умолк, тяжело дыша. Его лицо вновь омрачила скорбь государственного мужа, мыслителя. Замполит с отрешённым видом рисовал вилкой какие-то знаки на донышке пустой тарелки. Сёма сидел, откинувшись на спинку дивана, морщил лоб и, поглядывая время от времени в висящее напротив мутное зеркало, пытался аккуратно уложить свои непослушные вихры. Тонко запел автоматически включившийся где-то за переборкой электрический прибор, в трубопроводе вентиляции над головой пискнула и прошелестела крыса.

— Ну, ты, штурман, разошёлся! — нарушил неожиданно возникшую паузу старпом. — Да кому мы, к чёрту, нужны? Они и без нас живут прекрасно… Зачем им на себя обузу такую вешать… Да и с чего ты, Борисыч, взял, что мы уж такие беспомощные… Что нас голыми руками взять… и закабалить можно…

Старпом говорил тяжело, часто и шумно вдыхая, делая внушительные паузы между словами. Пару минут назад ему удалось разделаться с тарелкой макарон по-флотски, и теперь, обливаясь потом, он решал сложную аналитическую задачу: брать вторую тарелку или на том остановиться. Ещё раз шумно, полной грудью втянув в себя порцию спертого воздуха и, видимо, опять не получив ожидаемого удовлетворения от вдоха, Горыныч продолжает:

— Тебя послушать — прямо Мозамбик какой-то. А мы, между прочим, пока ещё сверхдержава, у нас этот… потенциал имеется… разный… Опять же, наша промышленность… наука и техника… Да мы, если захотим, такого еще… наворочаем… Никакие американцы со своей системой… резервной… нам не указ.

— Да! — живо поддерживает старпома замполит. — Вы, Максим Борисович, совершенно игнорируете тот факт, что Советский Союз — высокоразвитое в экономическом и научно-техническом плане государство. Нас нельзя ставить в один ряд с развивающимися странами третьего мира. Проблемы с продовольствием — это всего лишь результат неправильного планирования, а не системного кризиса в экономике… И мы вполне… можем…

— А я и не спорю, конечно, можем! — обрывает зама штурман. — Есть у нас промышленность, и сельское хозяйство не до конца ещё угроблено… Так вот, чтобы это всё модернизировать и поднять (а это, если с умом подойти, вполне ещё возможно), совершенно не обязательно анархию в государстве устраивать. У Бунина фраза такая есть: «народ, как скотина без пастуха, всё перегадит и сам себя погубит». Кто-нибудь не согласен с классиком, Нобелевским лауреатом, между прочим? Дайте, к примеру, сейчас нашим бойцам свободу, скажите им: «Дорогие друзья, офицеры вас задолбали? Так они вам больше не указ. Берите власть в свои руки и делайте что хотите!» Вы думаете, они откажутся? Один-два, может, найдутся умных… Скажут: «Да ну нахер, не способны мы на такое!» Но их тут же заткнут остальные. И что будет? Стадо на воле — вакханалия демократии! Сначала они продадут топливо и всё, что можно продать, потом напьются, передерутся, перекалечат друг друга, потом в говне погрязнут, потом корабль потопят или сожгут. Хорошо, если найдётся жесткий авторитет, подомнёт под себя… морды кому надо набьёт, заставит за собой убрать и наведёт порядок… Скажите, что я не прав! Чем больше гласность и демократизация (мать ее!) входит в жизнь общества, тем меньше у нас остается шансов поднять экономику и начать жить по-человечески. А экономика наша, хоть она и мощная такая, и потенциал у нее огромный, жизнеспособна только при одном условии — если находится за рамками мирового экономического процесса. То есть эффективно работать и существовать она может только в изоляции от внешнего мира. Именно поэтому никакие кризисы, регулярно сотрясающие страны Запада, нас особо не касались. Что такое глобальная экономика, знаете? Ну да! Это то, к чему пришли сейчас буржуи всего мира. Экономики их стран сейчас настолько переплелись между собой, что давно уже стали частями друг друга. Свободное движение капитала обеспечивает его приток туда, где он при минимальных издержках может принести максимальную прибыль владельцу. И капитал свободно растекается по всему свету, как жидкость в сообщающихся сосудах. Деньги — это кровь мира, только одни их зарабатывают, а другие сосут! На сегодняшний день некоторые страны Запада уже могли бы позволить себе не работать и платить поголовно всему своему населению какую-то фиксированную сумму, чтобы те жрали и не рыпались. Американцы почти так и делают. Посмотрите их фильмы. Там что ни герой, то бандит, полицейский, адвокат, галерист, стилист, визажист или ещё пидор какой-нибудь. Негры не хотят работать, их никто и не заставляет! Три четверти населения ничего не производит и занимается всякой чепухой — стригут болонок, покупают-продают всякую дрянь или просто самовыражаются. Эти чертовы империалисты так хорошо устроились, что могут сытно существовать за счёт всего остального мира. На них работают капиталы, накопленные за столетия, причём в большинстве своём накопленные не честным трудом, а грабежом колоний, работорговлей и преступлениями. Эти капиталы вкладываются в производство в странах третьего мира, там, где издержки на единицу продукции самые низкие. Тут работает и их, так сказать, административный ресурс. Вы думаете, почему американцы заступились за Кувейт, чем им так не угодил Саддам Хусейн? Тем, что Бушу кулак по телевизору показал? Как бы не так. Нефть — вот основная причина. Им важно держать максимально низкими мировые цены на нефть. Во-первых, это благо для американской экономики, а во-вторых, низкие цены на нефть разоряют их главного врага — Советский Союз. В Кувейте и Эмиратах у них всё схвачено. Там себестоимость добычи нефти самая низкая в мире, в пять раз ниже, чем у нас, и шейхи без зазрения совести под американскую дудку демпингуют на нефтяном рынке. А придёт вдруг какой-то Саддам, начнёт права качать, цены задирать — как с ним договариваться? Вот и получается, что вся международная политика Запада сводится к одному: любыми средствами брать под контроль мировые запасы сырья и энергоресурсов. Только ради этого (и ничего другого!) идет насаждение их декларативной демократии по всему миру. Принцип такой есть: «Неважно, что вам говорят: вам говорят не всю правду; неважно, о чём говорят: речь всегда идёт о деньгах». Так вот, это как раз тот случай. Никого там, на Западе, реально не заботит состояние демократии в мире, реально заботит только состояние своих кошельков и собственное благополучие. И всё это нагнетание: холодная война, железный занавес, глобальное противостояние… Всё это больше не политическое, а экономическое… Мы всегда были и остаемся обладателями крупнейших запасов сырья и, следовательно, представляем собой весьма лакомый кусок. Нас они тоже хотели бы иметь, сделать своим придатком и обирать, как сегодня обирают весь мир. Но пока не могут. А если бы могли, им было бы совершенно безразлично, какая там у нас идеология, коммунисты у власти или вообще анархисты. Они хоть с самим Сатаной знаться будут, если почуют, что где-то маячит реальная выгода и можно свои щупальца в чужой карман запустить. Слава богу, что наша экономика пока ещё самодостаточна и автономна и находится в стороне от всех этих процессов. Лишь только благодаря этому — своей обособленности — Советский Союз имеет такие достижения в науке и технике, да и вообще существует как независимое государство. Тут в последнее время много умников развелось. Разные «прогрессивные экономисты» с теориями своими дебильными лезут. Почитаешь иную газету — так всё просто оказывается! Вливаемся в мировой экономический процесс, и тут же у нас полное изобилие! Ну не идиоты ли? И эти люди экономистами себя называют! Да произойди это — и мгновенный крах всей нашей экономике обеспечен! Хотя, может, именно этого они и добиваются? Неужели им неизвестно, что наша экономика коренным образом несовместима с мировой, так же, как несовместимы, например, разные группы крови. Всё, чего Советскому Союзу удалось добиться за последние семьдесят лет, достигнуто, как говорится, не благодаря, а вопреки. А если всё же чему-то и «благодаря», то только твердой руке и жесткому администрированию. Наша экономика именно под такой стиль управления заточена, и по-другому она просто не может существовать. Про сельское хозяйство даже говорить не буду. Одно то, что практически все наши посевные площади находятся в зоне рискованного земледелия, говорит само за себя. Даже в Швеции, тоже вроде северной стране, урожайность той же пшеницы в три раза выше, чем у нас. С промышленностью ещё интереснее получается. Известно, что производительность труда у нас ниже, чем на Западе. А если глубже копнуть, то у нас на единицу произведённой продукции и сырья больше тратится, и энергии, и других ресурсов. А теперь представим себе, что случилось невероятное: мы вступили в мировой рынок и стали жить в условиях свободной конкуренции, как «прогрессивные экономисты» нам советуют. Что произойдет? Да ничего хорошего — все наши предприятия тут же в трубу вылетят. И дело тут не в производительности труда. Тут замешаны более весомые факторы, по которым мы находимся в заведомо неблагоприятных условиях, если сравнивать нас со всем остальным миром. Какие? Дураки и дороги? Правильно, Ломов, мыслишь! И это тоже. Огромные расстояния и неразвитая транспортная сеть. Отсюда дополнительные и весьма немалые затраты, падающие на себестоимость любого произведённого продукта. Сколько тысяч километров надо везти этот продукт до ближайшего порта с Урала или из Сибири, чтобы отправить его покупателю на внешний рынок? Вот то-то же! А в Сингапуре, например, вообще никуда везти не надо: произвёл товар, тут же на судно погрузил — и едет он себе с минимальными транспортными издержками куда надо. Если же учесть, что шоссейных дорог в мировом понятии у нас не существует вообще, а по густоте железнодорожной сети мы раз в сто уступаем США и Европе, то уже на этом можно было бы остановиться, рассуждая о нашей конкурентоспособности! Но это ещё не всё. Про дураков говорить не будем — тут и так всё ясно. Где есть возможность поруководить, там все они и ошиваются. Но самая главная наша беда — климат. У нас полстраны в зоне вечной мерзлоты располагается, а девяносто девять процентов территории находится в условиях, когда на отопление надо тратиться не менее девяти месяцев в году. А вы представляете, какие это деньжищи? Мы половину нашего национального богатства буквально пускаем в трубу. И при этом ещё и жить богато хотим! Ну не наивные ли люди?

— Борисыч! Ты, кажется, опять хватил! — подает голос доктор. — А как же Европа? У них ведь тоже зима бывает. И живут себе люди припеваючи! У меня тесть в пароходстве работает, по заграницам на сухогрузе ходит, так вот он тёщей моей клянётся, что признаков загнивания проклятого капитализма так и не обнаружил. В Японии сотни раз бывал, в Америке, а прошлом году аж до Англии добрался. Север Европы, как-никак! Климат — сам понимаешь… Не Сингапур, одним словом. А в магазинах, между тем, всё как и везде — одних колбас триста видов! А сколько сортов водки, виски и прочего спиртуоза — за всю жизнь не перепробуешь!

Ломов мечтательно закатывает глаза. Ему уже привиделись и запотевший бокал с охлажденным ароматным бренди, и тонко нарезанные кружки финской салями на закуску, и красочная пачка заморских сигарет, небрежно брошенная на стол.

— А что Европа? Ты, Сёма, на карту мира давно смотрел? Даже Скандинавия, самый вроде бы север, а климат там гораздо мягче нашего. Гольфстрим — тёплое течение такое, знаешь? Так вот, купи себе глобус и посмотри, куда оно там течет! Вдоль всей Скандинавии проходит, и аккурат у наших берегов заканчивается. Норвегия, скажешь? Конечно, спору нет, северная страна, но большая часть её территории всё под тем же Гольфстримом находится, а кроме того, населения там — меньше, чем в одной Москве, а нефти добывает почти как и мы. Так чтобы им не жить припеваючи? Ты вот говоришь, Англия… А между прочим, там зимой минусовых температур вообще не бывает. Если минус пять даванёт, то это чрезвычайная ситуация, раз в столетие такое случается. Толпы отмороженных за медпомощью в очереди выстраиваются. А что, если бы у них был резко континентальный климат, как у нас в Сибири? Зимой минус тридцать, летом то же самое, только со знаком плюс? Посмотрел бы я на них… Но, даже находясь в таких благоприятных условиях, эти буржуи хитрые давно уже смекнули, что надо сделать для того, чтобы и в будущем можно было неплохо жить и при этом самим ни хрена не делать. Большую часть своих производств они перенесли в тёплые страны. Там завод поставить — даже яму под фундамент копать не надо. Это тебе не то, что у нас в Сибири: на три метра в вечную мерзлоту врубаться! Издержек — самый минимум. Ни тебе систем отопления, ни расходов на него. Рабочая сила — дармовая. В том же Китае, Индии или даже здесь, во Вьетнаме, миллионы желающих найдутся за чашку риса и доллар в день по двенадцать часов на доброго дядю работать. И как вы думаете, где себестоимость того же, например, холодильника будет ниже: на заводе «Розенлев», построенном финнами, скажем, в бананово-лимонном Сингапуре, или на Красноярском производственном объединении «Бирюса»? А если при этом учесть, что первый завод находится почти на экваторе, на пересечении всех транспортных путей, а второй — в центре Сибири, где среднегодовая температура составляет аж ноль градусов Цельсия и контейнер с готовой продукцией до ближайшего порта идёт всего лишь две недели? И как вы думаете, намного ли увеличится эффективность производства на нашем заводе, если мы к каждому работяге надсмотрщика с дубиной приставим или какими другими способами производительность труда до необходимого уровня поднимем? Да никак она, эта эффективность, не увеличится! Вот если Красноярск со всеми его потрохами передвинуть на пару-тройку тысяч километров к югу, тогда да. Вкупе с русской смекалкой и светлыми мозгами сибирских ученых ещё можно было бы как-то за конкурентоспособность побороться…

42

Когда на Руси будет жить хорошо

Штурман мечтательно воздел глаза к шершавому, в потеках конденсата подволоку и, разминая затёкшие руки, хрустя костями, сладко потянулся.

— Ну и как вы думаете, какой из всего этого можно сделать вывод?

Оглядев присутствующих издевательским, несколько даже иезуитским взглядом, выдержав многозначительную паузу, он радостно возвестил:

— Правильно мыслите, товарищи подводники — самый что ни есть печальный. Как бы нам того ни хотелось, но никогда нам не жить так же богато, как на загнивающем Западе! Ни в ближайшем будущем, ни в отдаленном (если, конечно, земная ось каким-нибудь непостижимым образом в нашу пользу не сместится). И никакая тут перестройка не поможет. Это надо принять как данность и не тешить себя пустыми иллюзиями. Ни-ко-гда! Как бы мы ни лезли из кожи, что бы ни придумывали, но по уровню жизни мы всегда будем от них отставать. Если вам кто-то скажет иное или будет доказывать, что мы всё же сможем когда-нибудь догнать и перегнать Америку, сразу бейте в морду. Это либо провокатор, либо американский шпион, либо мошенник, которому что-то от вас понадобилось. Чтобы всё у нас было, как у них, кроме большого желания должны быть и объективные предпосылки. А их у нас, как видите, нет! Ни одной! Если мы вольёмся в мировой рынок, за что так ратуют эти твари — прогрессивные экономисты, мы тут же станем сырьевым придатком Запада со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вся наша промышленность тут же окажется неконкурентоспособной и развалится, а нам останется только одно: качать нефть и газ на внешний рынок на радость мировому капиталу по ценам, которые они сами и будут нам устанавливать. А если учесть, что разведанных месторождений у нас лет на двадцать-тридцать осталось, а разведка новых — дело весьма затратное, то картина получается, мягко говоря, безрадостная.

Тут в разговор решительно вступает старпом:

— Нет, Борисыч, ты мне объясни. Если всё у нас так плохо, то почему при царе было нормально. В девятьсот тринадцатом году Россия цвела и процветала. Торговала со всем миром, промышленность мощнейшая была. Зерном всю Европу обеспечивала. Тогда что — климат был другой? Зимы не было? Почему тогда могли свободно перемещаться товары и капиталы, но никто нас не разорял и на шею не садился? А сейчас почему-то надо обособиться, закрыться от мира, сидеть на сундуках с добром и дулю всем показывать!

— А Вы, Сергей Гариевич, уверены, что никто нас тогда не разорял и не садился на шею? Что Россия цвела и процветала и что проблем никаких не было? Но если всё так прекрасно было, так отчего же тогда через четыре года, в семнадцатом, революция грянула? Революционные организации существовали во всех странах Европы, но условия почему-то сложилась только в России. Как бы ни старались раскачать ситуацию социалисты, скажем, во Франции, Англии или в той же Германии, ничего у них не получилось. В Германии, правда, в восемнадцатом, на несколько дней советскую власть провозгласили, но на этом всё и закончилось. А потому что не было там объективных условий, той самой «революционной ситуации», когда большинство населения доведено до той степени нищеты, что ему «больше нечего терять, кроме своих цепей». Ихнему пролетариату было чего терять, и ему не нужны были подобные эксперименты. А в России давно назрело. Читайте первоисточники — Ленина и Маркса, там всё по науке и по правде написано. А почему так произошло? Почему именно российский народ оказался самым нищим и, следовательно, самым подготовленным к революции? А именно потому, о чём я вам и говорил: территориальные и климатические особенности страны, да ещё правитель, как на грех, не от мира сего достался. Николай второй, может, и был хорошим человеком и семьянином, но как правитель он был никакой. Столько глупостей, сколько было допущено в его правление, не позволили себе сделать все предыдущие цари вместе взятые. Бурное развитие экономики при Александре третьем происходило именно потому, что вся его политика была направлена на размежевание с Западом и на поддержку собственного производителя. И всё, чего ему удалось в этом направлении добиться, сынок в несколько лет прахом пустил. А добило экономику России введение так называемого золотого рубля, то есть его полной конвертации, когда был разрешен неограниченный обмен кредитных билетов на золотую монету и её свободный вывоз за границу. Сейчас частенько восторженные возгласы можно услышать: «Ах, вот был же у нас конвертируемый рубль!». А что тут умиляться? Даже наш «деревянный» рубль хоть сейчас конвертируемым можно сделать. Начните чеканить из золота либо прогарантируйте реальное золотое или товарное обеспечение. Только гиблое это дело. Мигом в трубу вылетим. И тогда эта затея для России оказалась губительна. Большей глупости придумать было невозможно. Повинуясь закону движения капитала, о котором я уже говорил (сообщающиеся сосуды — помните?), золото потекло из России на Запад, туда, где издержки производства гораздо ниже и оно лучше развито. Для поддержания золотого содержания рубля, чтобы иметь возможность обменивать его на золотую монету (как оно и было прогарантировано), правительство вынуждено было брать огромные кредиты, но и эти деньги прямым ходом уходили туда же, откуда пришли, — на Запад. Круг замкнулся, никто не сообразил его вовремя разорвать. В итоге к началу Первой мировой войны, в том самом «эталонном» тринадцатом году Россия была связана долговыми обязательствами по рукам и ногам и оказалась в предкризисном состоянии. А с началом войны всё многократно усугубилось, до крайности обнищало население, возникли проблемы с продовольствием. Тут и появились большевики. Недолго думая, они запалили эту взрывоопасную смесь — и нате вам, получайте — революция, красный террор, продразвёрстка и буржуев к стенке. Что из этого следует? Да всё то же самое! У меня уже мозоль на языке выросла об одном и том же говорить. Как было тогда, так и сейчас. Уровень жизни нашего народа всегда в разы отличался от уровня жизни на Западе и всегда будет отличаться. Это как теорема Пифагора: как ни мудри, а при определённых исходных данных никакого иного результата не получится. Есть, правда, одно отличие. Если при капитализме основная масса населения прозябала в дикой нищете, то при социализме все живут более-менее ровно, хоть и не очень богато, но вполне достойно. Да и вообще степень благосостояния никогда не являлась мерилом счастья!

— Борисыч! Тебя послушаешь — так хоть стреляйся. Прямо никаких перспектив. Застой, понятное дело, — плохо. Семьдесят лет коммунистических экспериментов сами за себя говорят. Но и свободный рынок, по-твоему получается, не лучше! А выход-то какой-нибудь есть? Нам что, так и болтаться всю жизнь в подвешенном состоянии? — старпом разочаровано смотрит на штурмана.

В отличие от командира и штурмана, наших, так сказать, консерваторов, старпом позиционировался в моём сознании как яростный демократ. Он не упускал случая гневно обрушиться на «прогнившую систему» и с революционной горячностью поддерживал все популистские выходки входящего тогда в силу Ельцина. Не стесняясь в выражениях, он резал правду-матку, в которой по первое число доставалось «коммунистам-террористам и их прихлебателям». Сегодняшнее довольно-таки вялое его участие в разговоре объяснялось, возможно, тем, что за переборкой явственно слышалась возня Воть-Вотя, а старпому в скором времени предстояло получать майорскую звездочку. Времена были хоть и перестроечные, но укоренившаяся в подсознании привычка не особенно распространяться о своих взглядах в присутствии политического начальства давала о себе знать. Та же причина, как мы помним, оказала влияние и на разговорчивость замполита, несколько, правда, противоположное.

Вопрос старпома нисколько не смутил штурмана.

— Выход-то, конечно, есть! Кому как не старпому знать, что безвыходных ситуаций в жизни не бывает, но не уверен, Сергей Гариевич, что он вам понравится! Да и не только вам. Он и замполиту не понравится, а особенно не понравится он нашей гнилой интеллигенции и демократам нашим, с цепи сорвавшимся. Как объяснить этим горлопанам, что не всё то, что хорошо лично им, всему остальному народу будет полезно, что для блага страны наша экономика должна держаться подальше от мирового экономического процесса? Они же хотят по заграницам ездить, гранты всякие получать и трепаться на каждом углу об успехах демократизации и гласности в Советском Союзе. Им главное — до кормушки добраться, карманы набить, а там — хоть трава не расти! Никто сегодня реально не заботится о благе народа и государства. Горбачёв думает об одном: как бы власть не упустить и американцам побольше добряков сделать. Авось, потом не оставят. Ельцин — как бы Горбачёва подсидеть и тоже до кормушки дорваться. И ничего их больше не волнует. А народ — стадо тупое, ему морковку показали — он и пойдёт туда, куда эти прохвосты его поведут. Так какой же из этого выход? А вот какой: Горбачёва и Ельцина — к стенке, весь Верховный Совет в полном составе — на нары. Военное положение в стране минимум на пять лет. В течение этого времени заниматься только экономикой и ничем другим. Мы забыли основной марксистский принцип — экономика определяет политику, а не наоборот. И ни в коем случае не открываться для мирового рынка! Постепенно вводить элементы рыночных отношений и частного предпринимательства, но только в сфере обслуживания и мелкотоварного производства, чтобы насытить рынок шмотками и всяким барахлом, которые сейчас в дефиците. Пусть гегемоны поголовно напялят на свои жопы джинсы и возрадуются. Пусть в магазинах появится 100 сортов колбасы. И всё! Ничего больше не надо! Появится на прилавках хоть какое-то изобилие — и никому в голову не придет жаловаться, что у нас демократии нет, что государство тоталитарное… Тяжёлую промышленность и сырьевую отрасль ни в коем случае из рук государства не выпускать. И никакое сырьё на внешний рынок не поставлять, на экспорт отправлять только возобновляемые ресурсы и конечную продукцию! Нефть и газ использовать только для собственных нужд. Если и продавать, то только продукты переработки. На внутреннем рынке цену на топливо установить три копейки, что сразу же создаст нашим предприятиям конкурентные преимущества. Газ на отопление своему производителю — вообще бесплатно! Тем самым нивелируется та самая неблагоприятная климатическая составляющая, о которой я говорил. Наши предприятия смогут наравне конкурировать на мировом рынке. Лет десять тяжело будет, потом всё наладится. Никто нам тогда на шею не сядет, что заработаем, всё наше. Если не так, то остается одно: идти в кабалу к мировому капиталу, а он своего не упустит — так мягко и технично щупальца в наши карманы запустит, что мы и не заметим, как нас свяжут по рукам и ногам и ограбят.

— Ну, ты, Борисыч, здесь явно палку перегнул! — старпом, шумно вздыхая, смотрит на штурмана с недоверием. — Это что же… получается: единственный для нас путь — обособиться, отгородиться от мира, засунуть… дулю в карман и… вариться в собственном соку? Но это ведь, то же самое, чем мы занимаемся… вот уже семьдесят лет! Что же ты тут нового… предлагаешь?

— Вы меня плохо слушаете, Сергей Гариевич! Помимо того, чтобы посадить всех болтунов и от внешнего мира отгородиться, я предложил еще разрешить свободное предпринимательство… в известных пределах. Вы знаете, что при Сталине основную массу мелочёвки производили разные кооперативы и артели, то есть те же самые частники? И только полоумный Хрущёв всё это свернул. Тогда-то и начались проблемы… Но самое главное — систему прихода к власти надо хорошо продумать. Расстрелять Ельцина и Горбачёва — дело, конечно, хорошее, но этого мало. Другие прохиндеи появятся. Патронов на всех не хватит. Заслон от них ставить надо… Ну, конечно, Сергей Гариевич, понимаю… Скажете — честные и демократичные выборы! Но я уже говорил, что это фикция. Надо создать такую процедуру выдвижения на государственные посты, при которой всякому жулью и рвачам дорога туда будет закрыта.

— Легко сказать! Если бы так просто… А как это сделать? — озабоченно нахмурив лоб, поднимает на штурмана свои ясные глаза Ломов.

Резонный вопрос доктора не поставил штурмана в тупик.

— Да нет тут никакой проблемы, Сёма! — Борисыч глядит на доктора кротким взглядом и, говоря тихо и медленно, словно успокаивая разволновавшегося ребёнка, начинает излагать очередной свой план из серии «как нам обустроить Россию»:

— Для этого надо всего-то — сделать высокие властные посты совершенно неинтересными с точки зрения льгот и возможности получения сверхдоходов. Чтобы высокий чин не гарантировал автоматически доступа к высшим благам — госдачам, лимузинам-членовозам, повышенным окладам, пожизненной персональной пенсии и похоронам за государственный счёт. Не будь этого, во власть пойдут не рвачи и карьеристы, а подвижники, готовые за спасибо и памятник после смерти на благо народа денно и нощно трудиться. Человек, выдвигающийся на высокий пост, изначально должен знать, что там ему ничего не обломится. Власть должна восприниматься не как халява, а как бремя.

Тут штурман принялся изображать в лицах:

— Ах, тебе ничего и не надо, у тебя и так всё есть? — удивлённо расширив глаза, обращается он к воображаемому кандидату на некую, весьма заманчивую должность. — Что ж — прекрасно! А у вас, товарищ, совсем наоборот — ничего нет, но также ничего и не надо? Идейный бессребреник? На алтарь ближнего своего жизнь положить желаете? Что ж, и такие люди нам нужны! Добро пожаловать и вы. Да не толкайтесь, граждане, жопами, ведите себя культурно… Так вот, господа кандидаты! Прежде чем одному из вас достанется вакансия, придётся через некоторые испытания пройти — тест на детекторе лжи, пожалуйста, и проверка интеллекта. Та-ак… Один по Ай Кью уже отсёкся… Отлично! Другой полиграф обмануть хотел… Этот — мочу, кал сдал, а математику завалил… Ну а вы, уважаемый оставшийся, ознакомьтесь теперь с контрактом, который надо будет подписать. Да, товарищ! Именно это отсюда и следует: с чем во власть пришел — с тем и выйдешь! Оклад вот тебе хороший даём, но на эти деньги сам будешь оплачивать лимузин, правительственную дачу и прочее. Не хочешь лимузин? На метро дешевле? В хрущёвке жить останешься? Ну вот, молодец! Это уже государственный подход! Да, ещё. Чтобы не терзали разные соблазны, знай, что после выхода на пенсию всё имущество, стоимость которого окажется выше того, что официально заработал, безоговорочно будет конфисковано. Соответствующие службы обязательно проследят, чтобы через какое-то время у любимой тёщи не завелось в швейцарском банке кругленькой суммы, у брата жены — пары гектаров заповедной земли в Подмосковье, а у лучшего друга, директора доселе загнивающей фирмы «Рога и копыта», вдруг дела резко не пошли в гору. Что это у вас, уважаемый, морда лица сразу погрустнела? Не нравится такой контракт? Не хотите быть ни депутатом, ни министром? Даже президентом уже не желаете? Нарушение прав человека усматриваете, ограничение свободы? Тогда проваливай, урод! Какого черта людей от работы отрываешь?

Штурман так красочно и комично изображал этот минидиалог, что сероватые в тусклом освещении лица присутствующих, доселе сосредоточенные и хмурые, стали непроизвольно расплываться в улыбках и несколько даже порозовели. В одном, например, месте Борисыч строго погрозил пальцем предполагаемому кандидату, а другому показал кулак. Когда вопрос коснулся тёщи и её счёта в швейцарском банке, кандидату под нос была подсунута увесистая фига. А в конце, в том драматическом месте, где прозвучало решительное «проваливай», он энергично изобразил под столом пинок под зад коленом и полёт неудачливого кандидата вниз по лестнице.

43

Что такое «Человек» и что такое «человекообразное»

— Да-а… Натворили делов… И сколько ещё натворят… — интеллигентно прикрыв ладонью рот, штурман широко и сочно зевает. Бросив взгляд на часы, висящие на переборке, он с грустью смотрит на свободное от привычного ремешка запястье и задумчиво, словно сам с собой рассуждая, продолжает:

— Исправить-то ещё, конечно, можно, только ой как непросто это будет сделать! Стадо-то уже на свободу выпустили, и не захочет оно в стойло опять возвращаться. Как народу объяснить, что для его же блага еще с десяток лет потерпеть придётся? Толпе нужно всё сразу: хлеба и зрелищ, и она ждёт не дождётся, когда на голову манна небесная посыплется. Бесполезно объяснять людям, что они заблуждаются, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Им синицу в руку сегодня подавай: красивую жизнь, заграничные шмотки, цветастые упаковки. А то, что будет завтра, через пятнадцать, двадцать лет, это для них — далеко и неправда. Неспособна основная масса народа видеть дальше своего носа. И выгоду свою могут видеть только сиюминутную. Есть вопросы, ограниченные пределами их понимания. Это как детишки малые, их мирок — песочница, ведёрки, совочки, куличики, и главная проблема — чтобы нехороший мальчик эти куличики не сломал. Если они накормлены, мамой поцелованы и спать уложены — их больше ничего не заботит. Где родители берут деньги, чтобы их накормить, какие проблемы им приходится решать — это вне круга их восприятия. Масштаб мышления не тот. И у большинства народа так. Они расстроятся, если кто-то украдёт их игрушку, а если бандиты ограбят их страну — они внимания не обратят. Более того, если пообещают что-нибудь вкусное в красивой упаковке, так они бандитам ещё и помогут. Неспособны дети противостоять хитрым и умным бандитам, пришедшим грабить их дом! Рядом должен быть взрослый, который хитрее и умнее бандитов. Только он может раскусить их медоточивые речи и хитроумные козни, решить все проблемы, которые детям просто не по плечу. Представьте, что будет, если детям доверить управление школой или детским садом…

— Максим Борисович, лишний раз убеждаюсь — не высокого же вы мнения о нашем народе! — замполит сокрушенно качает головой.

— И не только о нашем! Любой народ — это безмозглое стадо, которому нужен пастух. Но пастух пастуху рознь. Один на золотых унитазах почивать захочет, загонит в стойло и будет драть и доить, а другой всю жизнь в залатанных портках проходит, но накормит, напоит и на свет выведет. Но чтобы такой пастух во главе стада мог оказаться, тех, которые на золотых унитазах хотят сидеть, вовремя надо отсечь. Во власть должны идти не алчные пройдохи, не дети-несмышленыши, думающие только об игрушках — яхтах, лимузинах, особняках… а взрослые, которым всё это неинтересно. Для которых последней модели яхта или поместье на Багамах имеет нулевую ценность… Такую же, как для нас с вами пластмассовый совочек или плюшевый мишка. Тут можно и подискутировать о роли личности в истории… На Сталина уже столько помоев вылито, но вы можете себе представить, чтобы вместо мыслей о том, как индустриализацию проводить, как с фашизмом бороться, как страну после войны восстанавливать, он думал о том, как бы лимузин себе покруче прикупить, бриллиант какой побольше из Гохрана умыкнуть или, пользуясь случаем, отжать что-нибудь у государства? Есть личности, чей масштаб не позволяет им мыслить такими категориями. Для них не существует личных интересов. Интересы страны, народа — единственные их интересы! Такого масштаба людей мало, но только они должны иметь возможность приходить во власть. Надо разработать и внедрить систему, при которой люди с детским типом мышления, чей масштаб ограничивается песочницей (а таких у нас подавляющее большинство), ни при каких обстоятельствах не могли бы претендовать на государственные посты.

— Борисыч, идея неплоха, а реализовать-то как? — Ломов наморщил лоб и озабоченно сдвинул брови. — Выборы, сам говоришь, заслона никакого не дают. Проходимцам даже легче наверх пролезть… У кандидатов на лбу не написано, кто какого масштаба и что у кого в голове. Или, как немцы, будем мерить черепа, истинных арийцев выискивать?

— Молодец, доктор! В правильном направлении мыслишь. Предлагаю по анализам отбирать! Надо обследовать несколько миллионов, выявить закономерность… И всё! Представь себе, как выборный процесс упростится! Пришёл на избирательный участок, зашёл в кабинку, в баночку помочился…

Предложение штурмана вызвало у присутствующих снисходительные усмешки, и лишь один доктор Ломов отнёсся к нему серьёзно. Ещё больше наморщив лоб, он задумчиво проговорил:

— Борисыч… а в этом что-то есть… У детей и взрослых анализы, кстати, сильно разнятся… Может, и натуру человека с помощью биохимии можно определять…

— Гениально мыслишь, Ломов! Дарю идею. Если разработаешь методику исследования — Нобелевскую премию получишь! Хотя… скорее пулю в лоб. Не боишься? Тогда предлагаю с нас и начать. Кто участвует в эксперименте? Я готов эталонную пробу предоставить…

— Спасибо, Борисыч! Премией, если что, поделюсь. Ну или к стенке вместо меня встанешь. Мне не жалко. Но, думаю, одними анализами тут не обойтись… Исследование комплексное надо проводить…

— Да, Сёма! Со школы… нет, с детского сада начинать… Маленькие дети ещё не имеют двойного дна. Только в самом нежном возрасте некоторые особенности характера и можно подметить… Это я, кстати, уже серьёзно говорю. В старших классах под видом обычных экзаменационных вопросов специальные тесты вставлять… Детектор лжи по специальной программе перед выпуском… при поступлении в институт… при окончании… С получением диплома на каждого уже будет досье. И хоть ты семи пядей во лбу, золотыми медалями, как член политбюро, увешан, но не стать тебе никогда большим начальником! Маленьким — пожалуйста… Честно работай, копи деньги сначала на «Жигули», потом на «Волгу», обставляй импортной мебелью новую квартиру улучшенной планировки и будь счастлив простым человеческим счастьем. А руководить тобой и такими, как ты, будут люди с другими интересами… с другими целями в жизни…

— Борисыч, опять тебя на идеализм потянуло! — старпом, посмеиваясь, снисходительно смотрит на штурмана. — Знавал я нескольких таких альтруистов-глобалистов… Двое, как потом выяснилось, были сумасшедшие, а другой — фанатик, от которого не знали как избавиться… К тому же такого типа человек — это не обязательно ангел во плоти. Он может творить как добро, так и зло. Гитлер, например! Тоже ведь не для себя старался…

— Конечно, Сергей Гариевич, не всё так просто. Всякое бывает… Помимо глобальных устремлений тут важно еще наличие определённых моральных устоев, правильного мировоззрения… Но без ежовых рукавиц всё равно не обойтись. Хороший вождь должен относиться к народу как к своим детям, которые не всегда разумны и послушны, а в большинстве своём сами не знают, чего хотят. Как жёсткий и мудрый отец, он должен кому-то популярно объяснить, кому-то подзатыльник отвесить, а кого-то и выпороть нещадно, но заставить делать то, что мы, может быть, не хотим, но за что потом ему спасибо скажем. И тут дело не только в экономике… В первую очередь нацию надо оградить от нравственного и духовного развращения. Ведь когда становится всё можно, народ в первую очередь начинает удовлетворять самые низменные инстинкты. Любая культура начинается с табу и запретов. Если их убрать, то останется просто стая бабуинов… Почему наши бойцы, сбежав в самоволку, не идут в библиотеку, а водку начинают жрать? А потом — грабить, насиловать, убивать? Дайте им самые лучшие произведения мировой литературы и положите рядом какую-нибудь чернуху… Да они к нормальным книгам и не прикоснутся! Почему? Моральные уроды? Дегенераты? Нет! Просто человек так устроен. Наши классики и гуманисты пытались приписать человеку какие-то высшие качества, а он в глубине души как был, так и остаётся животным. И оказавшись без поводыря, тут же пускается во все тяжкие. В этом, кстати, главная ошибка Маркса, Ленина и прочих… идеологов коммунизма…

При этих словах сопение и тяжкие вздохи за переборкой прекратились. Видимо, Воть-Воть весь обратился в слух. Напрягся и зам.

— Они почему-то посчитали, что тысячелетиями складывающееся человеческое естество можно переделать. Причём по декрету. Сегодня отсталый, забитый, хитрый, корыстный обыватель, а завтра Советский Человек нового типа. Загнали на ликбез, провели политинформацию и готово, получайте… вот он — свободный от лени, зависти, подлости и всего букета неблаговидных качеств, присущих ему по самому его естеству. То есть тот человек, о котором Горький сказал: «Человек! Это звучит гордо». Но таких людей, которые Человек с большой буквы, невозможно воспитать, а тем более из кого-то перевоспитать. Это штучный товар, штучное произведение природы, который сам по себе, который либо есть, либо его нет. Который независимо ни от чего либо Человек, либо тварь дрожащая. Но Маркс поставил во главу угла исключительно классовый принцип, как будто потомственный пролетарий по определению не может быть вором, лентяем и тунеядцем, а дворянин или буржуй заведомо не может быть трудолюбивым и порядочным человеком. Да и нет такого пролетария, который отказался бы стать капиталистом. Так чем же он лучше? Тем только, что беден? Но беден он может быть и от лени, и оттого, что руки из жопы растут… Отсюда и несостоятельность теории. Делить общество надо было не по классам, а по определениям: Человек или человекообразное…

— Надо же, мыслитель какой выискался! — штурмана решительно перебивает замполит. Он вовремя сообразил, что нападки на марксизм и на идею не должны остаться без ответа, что антисоветские происки надо срочно отбить и что именно этого ожидает от него притихший за переборкой начальник политотдела.

— Величайшие умы человечества веками готовили почву — Кант, Гегель, Фурье… Другие величайшие умы теоретически обосновали — Маркс, Энгельс, Ленин! А наш гениальный Максим Борисович в пять минут всё опровергает. Вот это самомнение! Доктор, советую присмотреться к этому субъекту, у него явно последняя стадия мании величия! — замполит с ехидной ухмылкой глядит на штурмана и, посмеиваясь, продолжает:

— Вы, может быть, нам сейчас новую теорию развития человечества преподнесёте? Провозгласите новую эру? Слушаем вас, Максим Борисович, с удвоенным вниманием!

— Нет, Андрей Николаевич, никакой велосипед я изобретать не стану, но если не будете перебивать, то за две минуты докажу нежизнеспособность коммунистической идеи, принципиальную невозможность построения коммунизма ни в мире, ни в отдельно взятой стране.

Зам кривится в саркастической ухмылке:

— Ну, ну… Это уже становится интересно — коммунист против коммунистической идеи…

Старпом и доктор многозначительно переглянувшись, устраиваются поудобнее. Притих за переборкой Воть-Воть и, кажется, даже перестал дышать.

— Не спорю, величайшие умы человечества проделали колоссальную работу, но, видимо, были заняты глобальными проблемами, поэтому упустили одну мелочь. Им привиделось, и они себя в этом убедили, что человека можно лепить, как из глины… по своему уразумению. Что от рождения человек — это пустой сосуд, и чем его наполнишь, тем он и будет. То есть при правильном воспитании через несколько десятков лет не останется людей злых, ленивых, подлых, жадных, завистливых… Останутся только настоящие строители коммунизма — честные, добрые, сознательные, трудолюбивые… Что при царизме люди плохие были не оттого, что тварями такими уродились, а потому что были отсталыми, забитыми… Капиталисты их эксплуатировали и не давали развиваться… Что наступит светлое будущее, когда освобождённые массы прозреют, всё поймут и перекуются. Поголовно все члены нового общества избавятся от гнусных пережитков капитализма, станут настолько сознательными, что смогут жить по принципу «от каждого по способностям, каждому — по потребностям». Будут на работе отдаваться полностью, на что только способны, а брать будут ровно столько, сколько надо, и ни граммом больше. Именно тогда и наступит коммунизм — самая передовая общественно-экономическая формация! Но тут-то и загвоздка… С потребностями всё понятно, у некоторых, даже весьма сознательных граждан, они могут быть безграничными, а как быть со способностями? Тут ещё хуже. Далеко не все люди обладают способностями, которые могут покрыть их потребности, особенно если они безграничны. Следовательно, какая-то часть сознательных граждан будет работать за себя и за того парня, а какая-то получать неограниченные блага даром. Прочухав, что есть такая лафа, эти парни вообще перестанут работать, а будут только потреблять. Но какая же это высшая форма справедливости? Со временем таких умников будет всё больше и больше. В итоге их придётся заставлять работать, прибегать к непопулярным мерам, ограничивать потребление… Но какой же тогда это будет коммунизм?

— Извините, но не могу не перебить Вас, уважаемый Максим Борисович, — обрывает штурмана замполит, прижимая к груди руку, словно смиренно прося прощения. — Заявляя о таких вещах, Вы не удосуживаетесь подтвердить вашу позицию фактами. Где доказательства? Голословный бред! А между тем сама история СССР свидетельствует о том, что человека действительно можно лепить, как глину. Вы посмотрите статистику. Преступность в СССР в десятки раз меньше, чем в капиталистических странах, и это притом, что армия полицейских там больше во много раз! О чём это свидетельствует? Да о том, что советские люди, воспитанные в соответствующих традициях, стали гораздо честнее, порядочнее и лучше людей капиталистического мира. После революции выросло уже несколько поколений советских людей, и каждое последующее становится лучше предыдущего. Пройдёт ещё 20–30 лет, и люди действительно станут настолько сознательными, что не смогут сидеть на шее у общества, не смогут не работать, даже если у них и будет такая возможность…

— Смогут, и с превеликим даже удовольствием… Не идеализируйте людей, уважаемый Андрей Николаевич, — штурман сострадательно смотрит на зама. — Странно, что, дожив до своих лет, Вы всё ещё витаете в облаках. Вынужден безжалостно опустить вас на землю. В любом коллективе, в любом обществе независимо от национальности и исповедуемой идеологии всегда будет, скажем, десятая часть примитивных паразитов, тех, которые при любом удобном случае будут стараться получать что-либо за счёт других. Ещё десятая часть будет усердно трудиться, даже если их никто не заставляет, потому что любят труд, хотят что-то создавать своими руками и жить по-другому не могут. Оставшиеся восемьдесят процентов в зависимости от обстоятельств будут находиться под влиянием либо тех, либо других. И никуда от этого разделения не деться! Такой код заложен в человечестве на генетическом уровне. И этому подтверждение на каждом шагу. Уверяю Вас, что даже в нашем высокоразвитом социалистическом обществе эта пропорция неукоснительно сохраняется. Просто у нас в СССР та инертная масса, которой большинство, берёт пример не с паразитов, а с тружеников. И так было всегда, во все века и эпохи! Странно, что величайшие умы, теоретики и практики марксизма, не учли этот нюанс! В вакууме они жили, что ли, если человеческую натуру так и не смогли познать? А натура эта заложена в каждом от рождения. Воспитание и среда её только корректируют в ту или иную сторону, но она есть, сидит где-то в глубине и, как только почует слабину, лезет наружу.

— А кто же заложил её туда, натуру эту? Уж не Господь Бог случаем? — зам глядит на штурмана с иезуитским прищуром. — Может быть, Вы верующий, Максим Борисович? Почём сейчас опиум для народа? А как же диалектический материализм? Партийный билет ляжку не жжёт?

— Не жжёт, успокойтесь. И не испепеляйте меня взглядом великого инквизитора. Я не отрицаю марксистскую идею, более того, я уверен, что именно она определяет и будет определять путь развития человечества. Но основное в ней — не эфемерное построение коммунизма, а опора на творца — человека производительного труда. Идея сама неплоха, но цель утопична. Чтобы извечная мечта человечества — построение справедливого общества — сбылась, надо поставить правильную цель и определиться, кто её будет реализовывать. Ведь даже если самую благую и правильную идею будут реализовывать люди никчёмные, ничего не получится, как бы ни была хороша идея. Вот тут-то и тупик марксизма в традиционном его понимании — задана неправильная цель и привлечены никчёмные исполнители.

— Так какая же, по-Вашему, правильная цель? Уж не построение ли рая на земле силой молитвы? Ха-ха-ха! — юродствуя, ехидно посмеивается зам. — А исполнителями, наверное, будет небесное воинство под руководством архистратига Михаила? А то ведь на земле людишки-то всё никчёмные, грешники недостойные…

— Цель одна, и она известна — социализм. А цель социализма, если не знаете, почитайте в программе КПСС: «всё более полное удовлетворение растущих материальных и культурных потребностей народа путём непрерывного развития и совершенствования общественного производства». И не надо злорадно улыбаться, Сергей Гариевич! — штурман косится на старпома. — На самом деле именно социализм с присущей ему государственной собственностью на средства производства, плановой экономикой и является самой передовой и справедливой формой существования общества. Ничего лучшего придумать не удастся.

Тут зашевелился старпом, со снисходительной улыбкой обернувшись к штурману, он хотел было что-то сказать, но Борисыч его опередил:

— А сейчас, Сергей Гариевич, — штурман изображает полупоклон в сторону старпома, — предвосхищая ваш вопрос, объясню, почему мы сегодня имеем то, что имеем… Не буду мудрствовать лукаво, скажу сразу — и здесь замешан человеческий фактор. Ошибка, допущенная теоретиками и практиками марксизма в начале, не дает социализму нормально развиваться, и более того — ставит сейчас на грань… Кто реализовал и реализует идею? Вопрос риторический — конечно, люди, не инопланетяне же. Но какие люди? Те, которые Человек с большой буквы, или те, которые человекообразные? Для начала разберёмся, в чём между ними различие. Вроде всё просто: Человек — это тот, который честный, трудолюбивый, с высокими стремлениями… одним словом, хороший, а тот, который другой, — соответственно, его прямая противоположность. Но не всё так просто! Я уже говорил, что природа некоторой части людей такова, что их с большой натяжкой можно назвать людьми, потому как по своим качествам они больше тяготеют к классу животных. А в чём отличие человека от животного? Не в том же только, что ходит на двух ногах и умеет говорить. Шариков вон в «Собачьем сердце» и говорить умел, и на службу ходил, и марксистские книжки читал, а человеком так и не стал. Почему? Инстинкты, скажете, возобладали? Это тоже. Но главное в том, какова была его цель, в чём смысл жизни. Если круг интересов индивидуума не выходит за рамки сытно поесть, гладко покакать, в перерыве трахнуть кого-нибудь или ещё как развлечься, то это не человек, а организм. Даже если это существо из хорошей семьи, имеет высшее образование, может красиво и заумно говорить на любую тему, да ещё и на двух языках. От свиньи оно отличается только тем, что более эстетично обставляет процессы потребления и справления естественных надобностей. Во всём остальном цели и стремления у них одинаковые. От свиньи в итоге пользы даже больше. Принцип жизни таких людей — взять побольше, а отдать поменьше. В идеале — только получать, ничего не давая взамен. Это не люди, а биомасса. И так уж устроена наша жизнь, что именно такие организмы в основном оказываются на верхах. Они, как вирус, проникают везде, во все сферы общества, и начинают его разрушать изнутри. Так было при царе, при капиталистах. При коммунистах тоже, но не всегда. Вспомните — падающие в голодный обморок ленинские наркомы, сталинские красные директора, вытянувшие на себе индустриализацию и войну! Тогда организмам-паразитам мест на верхах не находилось. Когда с чиновников требовали по полной программе и драли по самое нехочу, власть им была неинтересна. Они отирались на других местах. Но вот свалили с пьедестала Сталина, опорочили, облили грязью, наступила хрущёвская оттепель — и зашевелилась всякая нечисть. Как черви, они стали проникать в здоровое тело государственного организма и принялись выедать его изнутри. В итоге все проблемы, что мы сегодня имеем, — их рук дело. Сегодня основная масса чиновничества, как высшего, так и на местах, — это не те «взрослые», о которых я говорил, и не те, которые Человек с большой буквы, а примитивные человекообразные организмы, заточенные только на потребление. Имея повышенные оклады, спецпаёк, массу льгот, они имитируют бурную деятельность, но фактически ничего не делают. Проблемы в стране своевременно не решаются, копятся… Вокруг одна говорильня…

44

Фокусы с разоблачением и публичная порка

— Борисыч, а может быть, проблема не в людях? Сам же говорил, что люди везде одинаковые. Ведь и на Западе есть свои организмы и человекообразные, и управляют ими тоже не ангелы во плоти. Но что имеют они, а что мы? Может быть, проблема в том, что ихняя рыночная экономика эффективнее, чем наша плановая? Что при капитализме паразитам сложнее устроиться, потому что никто их там не будет задаром кормить?

Резонный вопрос Горыныча заставил штурмана задуматься. Я был полностью согласен со старпомом и со злорадством подумал, что вот наконец-то удалось посадить штурмана в лужу.

Замполит беспокойно поглядывал то на одного, то на другого. Он чувствовал, что обязан немедленно выступить в защиту Идеи, что Воть-Воть не простит, если он сейчас отмолчится, но, как назло, в голове не было ни одной достойной мысли. Мысли имелись у штурмана, и на защиту Идеи встал именно он:

— Вы, Сергей Гариевич, на самом деле считаете, что общественный строй, при котором десять процентов населения страны владеют девяноста процентами её национального богатства, действительно самый справедливый? — штурман бросил недоумевающий взгляд на старпома. — Я ведь уже объяснял, откуда у Запада такие богатства. Это не результат кропотливого и честного труда в рыночных отношениях. В странах третьего мира люди работают в двадцать раз больше, а получают в двадцать раз меньше, причём в тех же самых рыночных отношениях. Почему так? Да потому, что эта разница целиком уходит на Запад. Как раньше буржуазия эксплуатировала пролетариат своих стран, так и сейчас эта же буржуазия эксплуатирует уже целые континенты. Кроме того, возьмите любую развитую европейскую страну. Чем она занималась последние лет триста-четыреста? Грабила колонии! Где деньги от этого грабежа? Скоплены в банках, вложены в акции, облигации, в недвижимость и уже многократно приумножены! Вот откуда нынешнее процветание. Мы же за свою историю никогда никого не грабили, у нас не было колоний, те земли, которые присоединяли, наоборот, облагораживали и обустраивали. Также мы пережили две революции и две самые опустошительные войны! Про климат уже говорил. Что касается эффективности системы… Да, в глобальном масштабе капиталистическая экономика пока эффективнее, но если брать узкие сектора, если на каком-то одном направлении сосредоточивать усилия, то плановая намного эффективнее. Именно этим объясняются наши невероятные успехи в некоторых областях. Во времена Маркса, когда он создавал свою теорию, не существовало столько наименований товаров, и тогда можно было управлять хозяйством буквально вручную. Сегодня, когда масса товарной номенклатуры выросла в десятки, если не в сотни тысяч раз, это уже невозможно. Современные вычислительные средства не способны в масштабах страны детально просчитать, сколько надо произвести, скажем, болтов, а сколько гаек, чтобы на каждую гайку в итоге нашелся свой болт. Госплан не справляется с потоками информации и часто не может выработать оптимальное решение… Отсюда и диспропорции — где-то произвели миллион лопат и всего лишь полмиллиона черенков. Оставшиеся полмиллиона лопат остаются невостребованными, пылятся на складах, ржавеют и в итоге отвозятся на металлолом. Такие накладки и сопутствующие им убытки сильно снижают эффективность плановой экономики, и она пока проигрывает в эффективности рыночной, капиталистической. Но это пока… Сейчас очень быстро развивается вычислительная техника. Настанет время, когда будут созданы мощные быстродействующие суперкомпьютеры, которые смогут перерабатывать огромные массивы информации и выдавать оптимальный план производства с наиболее полной отдачей. И тут сразу же придёт конец капитализму! Эффективность плановой экономики вырастет в четыре-пять раз, и все страны вынуждены будут перейти на неё. Без революций, войн и катаклизмов. Будущее человечества именно за социализмом, это историческая неизбежность! И если мы не позволим сейчас себя одурачить и сами не разрушим то, что созидали семьдесят лет, то к решающему моменту будем, как это говорится, впереди планеты всей…

— Мечты, мечты, где ваша сладость! Эмпирические витания… Борисыч, ты это сам придумал?

— Никак нет, это не мои умозаключения. Профессор Канторович в этом направлении работал. Слышали такого? Нобелевский лауреат, между прочим. И другой наш учёный — Глушков. Я книжку его читал. Так что нет тут никакой самодеятельности. Всё теоретически обосновано…

— Но, может быть, тогда социалистическая революция в России произошла слишком рано? Когда ещё не созрели для неё условия… базис, так сказать, под надстройку не сформировался? Поспешили наши теоретики и практики… — не унимался старпом.

— Трудно сказать, Сергей Гариевич. Но уверен в одном — не приди в семнадцатом к власти большевики, не хватило бы у России мощи победить Гитлера. Подумайте сами… Сталинская индустриализация, проведённая за десять лет, была бы невозможна при либерально-рыночном хозяйстве. Опыт Первой мировой и Русско-японской войн об этом неумолимо свидетельствует… Невозможно произвести полную мобилизацию экономики, её перевод на военные рельсы, переброску промышленности за Урал, в условиях, когда все предприятия находятся в частных руках… а то и вообще… в иностранных. Когда для большинства промышленников на первом месте стоят не интересы страны и народа, а прибыль… Я не говорю уже про жесткую централизацию управления… Нет, никогда бы мы не победили фашизм, если б продолжалось извечное российское казнокрадство и либеральная говорильня!

Штурман задумался. Возможно, ему представилось, как могло бы происходить в 1941 году экстренное заседание либерально-демократического правительства под руководством Керенского, Пуришкевича или какого-нибудь Гучкова по вопросу проведения тендеров по закупкам вооружения. Как суетились бы в кулуарах промышленники, решая извечный вопрос — кому поднести, чтобы контракт повыгоднее заполучить. Видимо, представшая взорам картина показалась настолько мерзкой, что Борисыч нахмурился, с лица сошла его никогда не сходящая улыбка. Он посмотрел на часы. До вахты оставалось совсем немного времени.

И тут штурман вспомнил про замполита:

— И вообще… Что это, Андрей Николаевич, я тут за Вас работаю? Это Вы как идейный руководитель должны все эти нападки несознательных элементов отбивать, а Вы… То, как партизан, молчите, то, как попугай, бредни горбачёвские пересказываете! Подумали бы сначала, на чью мельницу воду льёте. Вы вот вроде коммунистом идейным себя считаете, меня тут в ереси заподозрили, и чуть было прилюдно не растерзали, а сами, получается, ратуете за развал социалистической системы и уничтожение нашей страны! Как же так, Андрей Николаевич?

Штурман неприязненно смотрит на зама. Его взгляд делается холодным и решительным. Всем становится ясно, что именно сейчас произойдет то, ради чего он, собственно, и устроил весь этот спектакль, — публичная порка.

— Вам, Андрей Николаевич, всё ещё хочется демократии «до отвала»? Вы всё ещё уверены, что «мы находимся на правильном пути», и лидеру нашей партии всё так же свято верите? Ах, Ваши убеждения… ах, принципы! Что ж, похвально! Но к чему такой апломб? И для чего тогда, позвольте Вас спросить, в такой «демократической» стране нужна правящая партия? Какие у неё функции, если народ решает всё сам? Получается, Коммунистическая партия Советскому Союзу уже не нужна? Следуя такой логике, скоро мы и без КПСС, и без социализма обойдёмся? Вот Вы до чего договорились, уважаемый Андрей Николаевич, а ещё меня стыдили, разными обидными словами называли. Посмотрите на этого «вдохновителя и организатора»!

Штурман делает паузу и неприязненно глядит на зама.

— Да я по сравнению с Вами — безобидная овечка. — продолжает он с деланным негодованием. — О таком кошмаре я и подумать не смел! А ещё замполит… идейный руководитель… Да Вы махровый антисоветчик, оказывается! Хорошо ещё, что начальник политотдела нас не слышит.

За фанерной переборкой раздался скрип койки и старческое покашливание, и всем тут же стало ясно: слышит, и даже очень. Замполита прошиб холодный пот, противно похолодело в животе и закололо в боку. Открыв было рот, он попытался что-то сказать, но штурман оборвал его конкретным вопросом:

— Чистосердечное признание! Только это сейчас Вас спасёт! Вы за социализм или за капитализм? Ну, быстро, как на духу!

Вопрос был задан так неожиданно, что зам растерялся и даже соврать ничего не успел. Его молчание штурман тут же использовал и с ещё большим жаром принялся говорить в той обличительной манере, с которой в своё время обращался к суду прокурор Вышинский, выводя на чистую воду вредителей, шпионов и прочих врагов народа. Ловко манипулируя фактами, по памяти цитируя Ленина и Маркса, штурман не давал заму и рта раскрыть.

— Да я не это имел в виду! — лишь иногда успевал вставить зам, на что штурман тут же резонно замечал ему:

— Как не это? Как не имели? Не Вы ли совсем недавно по этому вопросу были полностью согласны со мной? Вот и свидетели подтвердят!

Через пять минут ни у кого из присутствующих уже не возникало сомнения в том, что наш замполит — ярый антисоветчик и враг трудового народа. Штурман, заманив зама в ловушку, бил противника его же оружием, не гнушаясь при этом махровой демагогией и откровенным передергиванием фактов. За тонкой переборкой беспокойно кряхтел и ворочался на скрипучем диване Воть-Воть. Было ясно, что он слышит каждое произнесённое в кают-компании слово и всё ещё ожидает от своего подопечного достойной отповеди на вероломную вылазку штурмана. Зам, красный, как в бане, растерянно глядел по сторонам, обливался потом и уже не сопротивлялся. До него дошло, что, играя с ним, как кошка с мышкой, штурман его жестоко подставил. Должность начальника клуба на ПМТО, двойной оклад, мичман и полтора матроса — всё это, похоже, накрывалось огромным медным тазом.

А между тем штурман продолжал резать без наркоза:

— Я тут говорил про людей и человекообразных. Вы, конечно же, себя к первому классу относите? И всю Вашу партноменклатурную братию? А хотите я докажу, что Вы типичные представители класса паразитов?

Зам не хотел. Он сделал попытку обидеться: насупил брови, гордо вскинул голову и высокомерно посмотрел на штурмана. Когда это не помогло, он дёрнулся, желая вылезти из-за стола, но сидящие по бокам не пошевелились, чтобы его выпустить. Все с интересом ожидали развязки.

— Скажите честно, Андрей Николаевич, руку на сердце положите… прямо на партийный билет. Вы действительно считаете, что должность политработника крайне необходима? Ну да, конечно! Что же Вы ещё сказать можете! А зачем она нужна? Что Вы такого делаете, чего не может сделать командир, старпом, помощник… я вот, на худой конец? Мы все такие же коммунисты… Теоретически и идеологически подкованы… Политику партии сами можем объяснить. То-то и оно… Раньше привилегией комиссара было первым идти туда, где трудно. А что сейчас? А сейчас наоборот — где теплее и сытнее, где присосаться можно! Да вот у нас, на корабле… У каждого офицера есть вахты, дежурства… А Вы, позвольте вас спросить, когда последний раз ночью не спали? В училище, наверное, ещё… дневальным на тумбочке!

Штурман смерил зама неприязненным взглядом.

— И ведь знали же, на что идёте, специально такую профессию выбирали! Ну ладно… коль уж есть такая должность… Но Вы, видя, что офицеры зашиваются, а у Вас обязанностей никаких, почему никому не помогаете? Почему не освоите какую-нибудь специальность? Доктор вон всё умеет, механику помогает, никогда без дела не сидит. Старпом как белка в колесе… Журналы помогли бы ему когда-нибудь заполнить, бумаги разгрести. Почему допуск на вахтенного офицера не получаете? Нет! Вам это не надо… Так спокойнее. Языком помолоть — это всегда пожалуйста! Вам важно сытно есть и сладко спать. Перекантоваться тут годик-два, запись в личное дело получить — и на берег, на тёплое местечко. Рассказывать таким же дармоедам, как на подводной лодке океанские глубины покоряли… Да что там! Вы даже свои куцые обязанности как положено выполнять не хотите! Вон Курдыш… замполит с пятнадцатой… Я с ним в автономку ходил. Так он и вахтенным офицером стоял, и прокладку мог вести… А ещё заранее разослал письма родителям, потом в море на дни рождения ставил по трансляции кассету с родительскими поздравлениями. У бойцов слёзы текли…

На замполита было жалко смотреть. Он ещё пытался сохранить независимый, нахохленный вид и время от времени с надеждой поглядывал на проём двери, словно ожидая, что там появится всесильный Воть-Воть и спасёт его от позора. Но за перегородкой было тихо, начальник политотдела или умер, или предпочёл не вмешиваться, опасаясь, что и ему по случаю перепадёт.

Штурман утих так же неожиданно, как и минуту назад ринулся в бой. Он порывисто, словно о чём-то внезапно вспомнил, тряхнул головой, вздернул руку, глянул на часы, вернее на то место, где они должны были находиться, и умолк, вспомнив о недавно постигшей его тяжелой утрате. Над столом нависла звенящая тягучая тишина. Стало слышно, как в коридоре на подволоке сухо потрескивают коробочки КПЧ[28] да капает вода с маховика аварийной захлопки в подставленную тарелку. Звонко пощёлкал несколько раз динамик «Каштана», пронзительно зафонил и хрипло разразился командой:

— Третьей боевой смене приготовиться к заступлению на вахту!

— Ну вот и поговорили! — штурман отодвинул от себя эмалированную кружку с остывшим чаем и промокнул салфеткой лоснящийся лоб.

— Приятно было пообщаться, Андрей Николаевич, рад бы ещё, да вот — труба зовет. Вы, если что, приходите ко мне в штурманскую… в гости… Подискутируем на досуге. Скажу честно — и в Вашей позиции я усматриваю большое рациональное зерно! На самом деле всё не так плохо, как я тут наговорил…

Было ясно, что в случае чего штурману не составило бы труда взять любую растоптанную, низвергнутую теорию, отряхнуть, почистить и вновь водрузить на место.

Не получив от зама внятного ответа, он демонстративно раскланялся, пожелал присутствующим приятного аппетита и стал осторожно, бочком выбираться из-за стола.

45

Отцы и дети

На днях сын попросил у меня денег. В бургерную с пацанами решили сходить. Сначала идея мне понравилась и вызвала даже чувство некоторого умиления. «Вот, — думаю, — какой у меня сознательный сын: тринадцать лет уже, а не курит, не колется и пиво ещё даже не пьёт. Сходит сейчас с друзьями в приличное заведение, скушает там гамбургер, картошку фри или ещё чего, колой или другой какой шипучей гадостью всю эту дрянь зальёт — и вполне будет счастлив. И приключений на свою задницу искать не станет, потому что и так хорошо, потому что трезвый».

Потянулся я было за кошельком и вспомнил штурмана, речь его почти тридцатилетней давности в душной кают-компании подводной лодки. С точки зрения сына, не вовремя, наверное, вспомнил. Не случись того — получил бы он свои пару сотен и пошёл веселиться, а так — форменный облом человеку получился. Не дал я ему денег. Не от жадности, как вы понимаете, а совершенно наоборот. Из соображений чистейшего блага.

В летний субботний полдень, когда на улице безмятежно щебечут птички, а друзья сына уже оборвали телефон, недоумевая, почему он не выходит во двор, я усадил отпрыска перед собой за кухонный стол и принялся накачивать патриотизмом.

Для начала я доходчиво объяснил, что страна наша не такая, как все, что благодаря своим климатическим условиям и козням мирового капитала, оказавшись вовлечённой в глобальный мировой рынок, вынуждена влачить жалкое существование. Что сейчас нас доят все кому не лень. На примере бургерной я решил объяснить, в чём вред не только его желудку, но и экономике всей нашей огромной страны подобных и прочих размещённых на её территории иностранных предприятий.

— Слово такое есть — инвестиции. Это ругательное слово, не говори его никогда, — предостерёг я его прежде всего. — Это замануха, на которую ведутся наши правители, продавая интересы государства. Пойми, сын, что ни один иностранный барыга, то есть инвестор, так это сейчас называется, не приходит в Россию с благородной и исключительно бескорыстной целью — помочь нам обустроить страну и принести посильную пользу российскому народу. Все они прутся сюда лишь за одним — любыми способами завладеть нашими деньгами и ресурсами, в том или ином виде переправить всё это к себе домой, за границу, и там на это хорошо пожить. Других целей у них нет и быть не может. Так было, так есть и так будет всегда! Причём завладеть нашими богатствами они готовы любым способом: торговлей наркотиками, оружием, человеческими органами, грабежом, убийством или банальным мошенничеством. Но не делают этого не по причине своей высокой нравственности, а потому, что это запрещено законом и можно сесть в тюрьму. Вот и остаётся им — алкоголь, пиво, сигареты, кола и всякая дрянь. Иностранные предприятия — это насосы, с помощью которых западные барыги, то есть эти… инвесторы, перекачивают наши деньги к себе за бугор. Возьмём, например, твою любимую бургерную. Вот дал бы я тебе сегодня двести рублей, побежал бы ты радостный набивать свою утробу ихними булочками и запивать ихней поганой шипучкой. О том, что пища эта вредна для здоровья, я тебе говорить уже устал, мозоль на языке у меня от этого скоро вырастет. Подойдём с другого боку к этой проблеме. Кому принадлежит эта забегаловка, знаешь? Правильно, — американцам. Приехали они сюда лет 30 назад, когда у Горбачёва (был у нас такой президент — безответственный болтун и предатель) засвербело в одном месте и он решил в очередной раз прорубить «окно в Европу». Прорубил так, что скоро через это окно всю страну растащили и разграбили. Ринулась к нам толпами всякая сволочь. Принялись они нас учить, просвещать, приобщать — одним словом, облагодетельствовать плодами цивилизации. Под шумок окончательно развалили всю нашу промышленность, скупили по дешёвке предприятия, к которым имели интерес. И получилось так, что владеют они сейчас всеми табачными заводами на территории России. Не куришь ещё? И не вздумай! Непатриотично это сейчас… Пиво и водка — тоже их вотчина. Не знаю, как с оборонными предприятиями, но судя по тому, что большинство из них лежит в руинах, то и к ним свои руки приложили. В этой ситуации заводы по производству газировок и твоя бургерная — не самое большое зло. Хотя с первого взгляда ничего страшного вроде не происходит: дают людям работу, производят товары мировых марок и даже платят налоги! Но если копнуть глубже — ничего хорошего, даже наоборот: нам идёт сплошное разорение от их деятельности! Доход — копейка, а убыток — рубль. Посуди сам! Вот, скажем, выпил ты какую-нибудь шипучую дрянь. С окрашенным языком пару дней походил — ничего страшного: если сразу не помер — жить будешь. На девяносто девять процентов эта бурда состоит из нашей воды и нашего же сахара. Лишь один процент ихнего эксклюзивного порошка делает её тем разрекламированным во всём мире продуктом, которым заставлены полки во всех магазинах. В пол-литровой бутылке себестоимость этого добра, я думаю, не больше двух рублей. На прочие расходы, думаю, ещё рубля два-три накинуть можно. Итого пять рублей получается, как ни крути. Но продаётся эта бутылка за пятьдесят. Чуешь разницу? Тысяча процентов чистой прибыли! Нам бы так жить! Отсюда и такая дорогая реклама, и такой размах. Ну ладно, последнее это дело — чужие деньги считать. Пускай там хоть две тысячи процентов прибыли будет, лишь бы налоги честно платили и вырученные деньги в нашей экономике оставались крутиться! Не знаю, как с налогами, — может, и честно платят (хотя вряд ли, в оффшорах всё оседает), но вот по второму вопросу знаю точно: не работают эти деньги на нашу экономику. Пользу они, конечно, приносят, но не нам. На вырученные с нас рубли беспрепятственно покупаются миллионы и миллиарды долларов, евро, фунтов и прямым ходом абсолютно законно эта масса деньжищ отправляется… как ты думаешь, куда? Правильно, сын, — за границу. Вывоз капитала по-научному это называется. Там на эти деньги строятся небоскрёбы, заводы и пароходы, создаются новые рабочие места, снимаются фильмы, покупаются суперъяхты и суперавтомобили. Наши деньги, ставшие уже не нашими, благополучно работают на чужую страну, на чужую экономику. Короче, из тех двухсот рублей, которые я тебе сегодня не дал, сто пятьдесят, не меньше, прямым ходом ушли бы на процветание Америки. Их жирные бездельники-негры стали бы ещё жирнее, а наш дохлый производитель стал бы ещё дохлее. Ты, сын, конечно же, рад, что я уберёг тебя от такого гнусного поступка? Да, забыл объяснить, откуда в стране берутся эти самые доллары и всякая другая валюта. На счастье или на беду — это пока ещё точно не известно, — у нас в России имеются нефть и газ. Так вот, иностранная валюта у нас в стране появляется в основном благодаря им. С этих денег помимо прочего выплачивается зарплата учителям, врачам, военным, милиции и, конечно же, чиновникам — куда же без них! Та же валюта свободно продаётся на каждом углу в банках и обменных пунктах. Есть рубли — покупай доллары, евро или даже тугрики и переправляй за границу, никто тебе слова не скажет. Но зачем тупо вывозить цветную бумагу? У них её и своей полно, а будет мало — ещё напечатают. Лучше купить на неё той же нефти, леса, газа или ещё какого нашего сырья по дешёвке и отправить туда же за границу, к себе на родину. Так и поступают все иностранные предприниматели, ведущие дела в России. Долгосрочно вкладываться в нашу экономику им невыгодно (суровый климат, издержки большие), и никогда они этого делать не будут. Получив за свои пирожки, шипучку, сигареты, пиво — да мало ли за что — наши рубли, они покупают на них те же самые доллары, евро, которые за нашу нефть от них же мы перед этим и получили. И опять покупают нашу нефть! Круг замыкается! Ничего не изменилось в мире. Как и раньше, нас, как папуасов, разводят за стеклянные бусы. Вместо того, чтобы свою нефть и газ задёшево отдавать своим производителям, чтобы те могли развиваться и конкурировать на мировом рынке, наши правители поставляют её задёшево за рубеж, а нашим втридорога! В результате мы остаёмся не только без нефти (она уже ушла на Запад за валюту), но и без этой самой валюты (она ушла туда же, купленная иностранцами за полученные с нас рубли). Но что-то нам всё же остаётся, спросишь ты? Конечно, и, наверное, немало: безнальные единички и нули в компьютерах саблезубых финансовых воротил, изжога от выпитой шипучки, кашель от выкуренных сигарет и больная печень от неумеренного потребления пива…

На протяжении всей этой тирады сын зевал, поглядывал в окно и делал вид, что слушает. Жена смотрела на меня, как на идиота, и несколько раз порываясь спасти бедного ребёнка. Но процесс воспитания патриота я всё же довёл до конца.

Закончив, довольный и удовлетворённый, я задал контрольный вопрос: «Ну что сын, пойдёшь в бургерную?»

— А ты мне денег дашь? — оживился он, поднимая на меня ясные пустые глаза.

От неожиданности я захлебнулся квасом, которым в данный момент запивал краюшку ржаного хлеба (заметьте, всё отечественного производителя!), закашлялся, и по щекам моим потекли слёзы.

— Как? Ты не понял того, что я битый час пытался до тебя донести? Что, покупая товары иностранного производителя, ты вредишь не только своему здоровью, но и экономике своей страны?

— Папа, да мне пофигу все эти дела. Зачем заморачиваться? Главное, чтобы вкусно было! — ответил мне сын.

Взгляд его был уже не просящий, а жалостливый. Видно было, что он жалеет меня, создающего себе дополнительные проблемы и не понимающего таких элементарных вещей: потребляй, получай от жизни кайф и ни о чём не задумывайся! А стоявшая здесь же на страже жена наконец-то вырвала из моих клешней своё чадо, сунула в карман три сотни и отправила с глаз долой давиться шипучкой и гамбургерами. В расстроенных чувствах я уединился в своем углу и принялся размышлять о несправедливости мироустройства, о полном упадке патриотического воспитания в семье и школе.

Выйдя с мусорным ведром на улицу (жена вынести отправила), я зашел в лавку, растолкал шумную компанию школьников (пивка на переменке прибежали долбануть) и без очереди купил себе бутылку водки. Малолетки начали было наезжать, дескать, перемена заканчивается, а им бухнуть надо успеть, кто-то попытался даже ударить портфелем, но увидев, как лихо, в несколько глотков прямо из горла я опорожнил полулитровую бутыль, затихли, зашептались и, приняв меня, очевидно, за достойного наставника и старшего товарища, уважительно расступились, когда я направился к выходу. Провожали они меня взглядами, выражающими неприкрытое восхищение. Видно было, что они хотят побыстрее вырасти, перейти с пива на водку и когда-нибудь дойти до такого же мастерства.

Когда я сделал последний глоток и шумно выдохнул, мне стало гораздо легче. За державу было уже не так обидно. Выдох мой попал на входящего в магазин старичка, и он упал замертво. Потом, правда, поднялся, но за водкой идти передумал, сказал, что ему и так хватило, и поблагодарил за сэкономленные деньги.

Швырнув в голову кому-то из прохожих пустую бутылку и промазав, я не сильно расстроился. Оглядевшись вокруг, я понял, что жизнь прекрасна! И как я раньше этого не замечал? А какие прекрасные люди вокруг! Как заливисто гогочут парни и девочки, хлещущие пиво в скверике неподалёку! Как грациозно молодая мама держит в пальчиках тоненькую сигаретку и окуривает вкусным дымком свою жмурящуюся кроху. Как легко и грациозно два бомжа тащат на пункт приёма металлолома пятидесятикилограммовый радиатор центрального отопления! Получат сейчас свои честно заработанные пару сотен, купят бутылку, и им тоже станет хорошо. Хорошо жить в стране, когда всем вокруг хорошо! Абсолютно счастливый и совершенно утешенный, я засыпаю на отполированной тысячами задниц скамеечке у подъезда.

46

Сонное царство, конфуз боцмана и антисемитский демарш старпома

Ходовая вахта в подводном положении — довольно скучное занятие: сидишь себе в центральном посту и дел особо никаких. Боцман держит заданную глубину, рулевой — заданный курс, мотористы — обороты винтов соответствующие, а вахтенный офицер ничего не держит, крутится себе на вертящемся кресле из стороны в сторону и всех контролирует. В надводном положении, конечно, интереснее: свежий воздух в лицо, живое море, множество светящихся целей на горизонте, за которыми надо следить и вовремя успевать расходиться — особо не соскучишься.

Время неумолимо клонится к полуночи. Вроде бы не так поздно, но предыдущая бессонная ночь и уже наметившийся недостаток кислорода всё сильнее дают о себе знать. В тесной каморке на шатком табурете сидит Борисыч. Он бдительно таращит глаза и прилагает героические усилия, чтобы не свалиться с табуретки. Из последних сил Борисыч борется со сном, но это у него плохо получается. Энергичные растирания висков и ушей, резкие встряхивания головой не очень помогают — штурман клюёт носом. Как на грех, и у него работы никакой. Идём под двигателем эконом-хода со скоростью два узла — тут даже штурману трудно перетрудиться. В подводном положении обсерваций нет, ставь себе по счислению точки на карту и координаты в вахтенный журнал вовремя заноси. Только и заботы, как бы голову на стол совсем не уронить да на карандаш глазом не напороться.

Старпому тоже несладко. Расположившись полуразвалясь на командирском кресле, он лениво перелистывает вахтенный журнал и время от времени так жутко зевает, что становятся видны все внутренние органы чуть не до прямой кишки. Чтобы не проглотил, я на всякий случай отодвигаюсь.

Но вот наконец старпом не выдерживает. Чтобы не вывихнуть челюсть или, заснув, не свалиться с кресла, он резко встает и, очевидно, решает немного размяться. А чтобы приятное сочеталось с полезным, заодно и проверить у подчинённых знания по устройству подводной лодки. Сгорбившись, втянув голову в плечи (в центральном посту выпрямиться в полный рост может разве что подросток, да и то лишь тот, которому выпало родиться недоношенным), старпом ходит по отсеку взад-вперед и обращается к присутствующим со странными вопросами. То ему надо выяснить расположение балластных цистерн (какая между какими шпангоутами находится), то вдруг начинает интересоваться баллонами ВВД: сколько их штук, как и в какие группы объединены, то вообще систему пожаротушения с многообещающим названием ЛОХ[29] нарисовать требует. А то вдруг положит руку на первый попавшийся маховик или кран — и отвечай ему, что это такое и для чего предназначено, как будто сам не знает! Так как клапанов, манипуляторов, задвижек и прочих железяк в центральном посту великое множество, подобным образом можно развлекаться хоть до самого утра. Но народ в отсеке собрался грамотный и, что называется, битый. Один мичман Затычкин чего стоит! Особенно если коснуться вопросов плавучести корабля и некоторых теоретических аспектов, озвученных в свое время стариком Архимедом. Таких зубров врасплох не застанешь! Задор у старпома быстро пропадает, и он успокаивается. Взгромоздившись на свой насест, он опять принимается мусолить вахтенный журнал. Время от времени голова его непроизвольно опускается и с деревянным стуком бьётся о крышку конторки с документацией.

Поначалу мне тоже было нелегко, промучавшись с полчаса и набив на лбу здоровенную шишку, я всё же нашёл интересное занятие. Поменявшись местами с боцманом, я принялся осваивать тонкости работы с рулями глубины. На скорости два узла заданную глубину — пятьдесят метров — держать оказалось не просто. На столь малом ходу лодка почти не слушается рулей. Провалившись пару раз до шестидесяти и подвсплыв до сорока, я наконец освоился и стал увереннее манипулировать рычагами и держать заданную глубину. Как выяснилось, это не так сложно. Если лодка хорошо отдифферентована, достаточно подрабатывать только кормой. А чтобы амплитуда не была такой большой, надо своевременно возвращать рули в горизонтальную плоскость и на подходе к заданной глубине вовремя гасить инерцию. Если кому-нибудь из моих читателей случится в жизни управлять подводой лодкой (мало ли что может произойти: купит, например, по сходной цене или не дай бог угонит), пусть зря не мучается, смело разгоняется узлов хотя бы до восьми — так гораздо сподручнее будет.

По последней информации, поступившей к нам из самых надёжных источников, ожидается, что скоро будем ложиться на грунт и снаряжать РДУ (т. е. делать кислород). Когда покончим с этими важными делами, дадут отбой, и до восьми утра можно будет спокойно спать, ни о чём не беспокоясь. Завтра тяжёлый день: на нас уже началась охота, поэтому командир решил дать экипажу отдохнуть.

Наши противники — противолодочные корабли, один большой (БПК) и два малых (МПК) — вышли из базы вслед за нами и уже должны приступить к поиску. Задача экипажа подводной лодки в этой ситуации предельно проста: как можно дольше не дать себя обнаружить. Если принимать в расчёт лишь человеческий фактор, то под водой наша субмарина может находиться достаточно долго. Даже по тактико-техническим данным это получается 575 часов, т. е. почти месяц. Регенерации и продуктов питания на этот срок как раз должно хватить. Но никто не собирается так долго нас мариновать, да и ёмкости аккумуляторной батареи даже при самом экономном расходовании едва ли хватит на четверо суток. Поэтому по плану, заранее разработанному для нас заботливым командованием, завтра утром мы потихоньку снимаемся с грунта и в заданном квадрате ходим параллельными курсами под одним электромотором всё на той же пятидесятиметровой глубине. Таким образом мы будем изображать стратегический ракетоносец вероятного противника, который маневрирует в районе боевого патрулирования и зачем-то угрожает мирному труду советских граждан.

Задача надводников в этой ситуации так же предельно проста: маневрируя своими излюбленными противолодочными зигзагами, используя все имеющиеся на вооружении силы и средства, обнаружить неприятеля, тут же решительно его атаковать и безжалостно уничтожить (условно, разу-меется).

В экипаже уже проснулся спортивный азарт. Несмотря на некоторые бытовые неудобства, связанные с длительным нахождением под водой, никому не хочется, чтобы противник нас обнаружил. Без всяких команд и какого-либо принуждения люди совершенно перестали шуметь. Двери закрываются нежно, без лязга и стука. По палубам ходят чуть ли не на цыпочках. Кое-где уже и в разговорах перешли на шёпот, что, впрочем, было совершенно излишне.

Между тем центральный пост медленно превращается в сонное царство. Вот, уронив голову на конторку и пустив струйку слюны на вахтенный журнал, тонко засвистел носом старпом. Видя такое дело, боцман, временно освобожденный мной от выполнения служебных обязанностей, тоже не растерялся: вольготно развалившись в кресле вахтенного офицера, принялся явственно похрапывать, время от времени подергивая левой ногой и что-то бормоча под нос.

Даже железобетонный Арнольд, и тот, похоже, сломался. Десять минут назад с преисполненным ответственности видом он спустился для проверки в трюм, да где-то там и потерялся. В центральном посту в живых остаёмся лишь я — вахтенный офицер, рулевой и штурман. Задраенные двери межотсечных переборок не пропускают звуки из соседних помещений, и если бы не эпизодические доклады акустика о прослушивании горизонта да вахтенных из отсеков, то можно было бы подумать, что сонное царство завладело всей подводной лодкой.

Но нет, жизнь на корабле всё же продолжается. Отворяется дверь второго отсека, из кают-компании доносится возбужденный голос командира, а в круглом проеме люка появляется фигура матроса-вестового. С чайником наперевес он семенит в направлении камбуза за кипятком.

— Ну, что там командир? — от скуки, чтобы хоть что-то спросить, задаю я неопределенный вопрос.

— Да ругается всё! Гадами какими-то непонятными всех называет!

— Это какими такими… непонятными?

— Да какими-то… Забыл! Ремегадами… Нет. Реле… Нет…

— Ренегатами?

— Вот, вот! Ренегадами!

Вестовой убегает на камбуз, через минуту с полным чайником возвращается назад и исчезает за броневым кругом двери. На секунду становятся слышны и тут же молкнут спорящие голоса, и вновь в отсеке виснет звенящая тишина.

Скоро мне надоедает отдуваться за всех, и я решаю произвести побудку. Но не так, чтобы переполошить весь отсек. Резко нельзя. Среди нагромождения железа в тесноте подводной лодки действовать надо предельно аккуратно. Неправильно разбуженный человек может дёрнуться, резко подскочить, треснуться головой о какую-нибудь железяку и не дай бог что-нибудь поломать. Головы у подводников крепкие, за них можно не беспокоиться, а вот корабельное оборудование надо всё-таки беречь.

Начинаю с боцмана. Штурман советует полить его водой, но не всего: плеснуть немного в район промежности и посмотреть, что из этого получится. Долго уговаривать меня не пришлось: я тут же выливаю полстакана воды боцману между ног и с интересом ожидаю результата. Ко всеобщему удивлению, ничего не происходит. Не то чтобы моё действие не произвело совершенно никакого эффекта, но результат явно неудовлетворительный. Боцман перестает сопеть, бормочет под нос нечто невразумительное и вместо левой ноги начинает подергивать правой.

В продолжение эксперимента выливаю ещё полстакана и вновь застываю в ожидании. Выражение лица испытуемого, до этого вполне безмятежное и можно даже сказать блаженное, начинает меняться: губы непостижимым образом кривятся и закручиваются чуть ли не в интеграл, брови наезжают на переносицу и, сломавшись об неё, становятся домиком, лоб бороздят глубокие морщины. По всему видно, что под изгибом черепной кости затеплилась какая-то мозговая деятельность и угасшая было жизнь вот-вот вернет свои утраченные позиции. Тут я решаю не жадничать и выливаю уже целый стакан.

Наконец-то почувствовав, что по ляжкам потекло что-то тёплое, боцман открывает глаза. Посмотрев на мокрые шорты, на тонкие струйки, стекающие по голым ногам, на растекающуюся под креслом темную лужицу, он непроизвольно дёргается, пытается вскочить, но вовремя овладевает собой. Он осторожно поднимает на меня чистые, ничего не понимающие глаза, его блуждающий взгляд выражает крайнюю степень недоумения. Я делаю вид, что ничего не замечаю, — зачем смущать человека, тем более находящегося при исполнении. Природная деликатность не позволяет допустить, чтобы кому-то стало понятно, что его позор уже известен окружающим. Я скромно отворачиваюсь и как ни в чём не бывало спрашиваю:

— Ты что, Иваныч, подскочил? Приснилось что? Отдохнул бы ещё, мы тут и без тебя неплохо справляемся.

Но боцману, видимо, не до сна. Повернувшись ко мне бочком, он пытается делать вид, что ничего не произошло. Подчёркнуто небрежным тоном принимается рассказывать свой сон, при этом с опаской косит глазом на лужицу под собой и на кусок ветоши, заткнутый за трубопровод неподалеку. Дождавшись удобного момента, он берет её якобы для того, чтобы вытереть потные руки и как бы невзначай роняет на пол. Затем незаметно (как ему кажется) надвигает ветошь на лужицу и начинает медленно затирать ногой, двигая туда-сюда. Первая паника уже прошла, но по задумчивому виду боцмана видно, что он всё еще чем-то озабочен.

Штурман из своего угла наблюдает за происходящим, заговорщицки подмигивает мне, и его довольная физиономия сияет от удовольствия. Сон как рукой сняло. Рулевой, до сей поры тоже страдавший от подступившего приступа необъяснимой усталости, повеселел, приосанился и даже начал что-то напевать под нос. В бессознательном состоянии остаётся только старпом, да ещё не совсем ясна судьба потерявшегося в трюме Арнольда. Надо пойти посмотреть!

Посадив боцмана на его рабочее место, приступаю к поискам Арнольда. Спустившись в трюм, нахожу его, уютно прикорнувшего у прохладной двери провизионки. Конечно же, он не спал! Как вы могли об Арнольде такое подумать? Ему просто показалось, что «Маруська» как-то не так стала работать. А при такой жаре сами понимаете, чем может обернуться выход из строя холодильного агрегата. Вот он и решил проверить. И проверил! Всё работает, как часы, не стоит даже беспокоиться. А то, что немного задержался и сидел с отрешённым видом, прислонившись к двери, — ну так что ж? Качественно же проверял, прислушивался, как компрессор работает. Спиной же температуру контролировал, чуть почки себе не отморозил.

За бдительность, старание и самопожертвование, проявленные при выполнении своих служебных обязанностей, объявляю Арнольду благодарность и обещаю походатайствовать у механика о более весомом поощрении.

Остаётся старпом. Тут надо бы поделикатнее. Начальник как-никак. Известно, что у начальников чувство юмора особенное, они, конечно, тоже любят шутки разные, но шутить предпочитают больше сами. Шутки над собой они почему-то не всегда правильно воспринимают. А если у начальника с чувством юмора наследственные проблемы, то тут и пострадать недолго. К розыгрышу вышестоящего начальства, таким образом, надо подходить со всей ответственностью, буквально до миллиметра выверив каждый шаг и тщательно всё продумав. При этом желательно, чтобы, повеселив от души всех, сам он так и не догадался, что смеялись именно над ним. В этом и есть высший пилотаж флотского розыгрыша. Поэтому мы не стали опускаться до банальностей с обливанием водой, с привязыванием к креслу и с идиотскими криками над ухом. Такой примитив не для нас. Мы решили действовать тоньше.

Обычным вопросом:

— Сергей Гариевич, а за что вы так евреев не любите? — я заставляю старпома очнуться.

Почему-то даже такой невинный вопрос, произнесённый достаточно громко, членораздельно и внятно, ставит его в тупик.

— Сергей Гариевич, повторите! Я не совсем понял, что вы сейчас сказали? — не унимаюсь я.

Пока старпом недоуменно хлопает глазами, трёт ладонями виски и уши, пытаясь въехать в обстановку, ко мне присоединяется штурман:

— Да, Сергей Гариевич, пожалуйста, проясните свою позицию. Мы вас тут внимательно выслушали, но, честно говоря, не совсем понимаем. Что вы конкретно хотели этим сказать?

Я старательно трясу головой в знак согласия и в предвкушении хохмы потираю руки. Борисыч, приняв свой обычный иронично-таинственный вид, продолжает с обличительными интонациями в голосе:

— Конечно, Сергей Гариевич, кое в чём с вами можно согласиться: все политработники — дармоеды, все штабные — сволочи, от этого никуда не денешься. Но при чём здесь евреи? Зачем вы опять на них всех обезьян вешаете? Сколько можно? Вы что — антисемит?

Старпом усиленно пытается осмыслить услышанное. Не поверите, уважаемый читатель, но в этот момент я явственно слышал, как, ворочаясь, скрипели, словно мельничные жернова, оба полушария его мозга! С опаской поглядев по сторонам, переведя блуждающий взгляд со штурмана на меня, на боцмана, затем на рулевого и вновь на штурмана, старпом наконец-то отвечает, не совсем, правда, вразумительно:

— Что???

— Как что? — штурман в недоумении таращит на него глаза. — Это я вас, Сергей Гариевич, спрашиваю «что?». Вам евреи что сделали? Почему вы их так не любите?

— Я??? — ещё больше изумляется старпом.

— Сергей Гариевич, вы меня, конечно, извините, если разговор вам перестал нравиться, мы можем его прекратить, но к чему эти ваши недоумённые возгласы? Сами завели разговор, а теперь в сторону уходите — у замполита, что ли, научились?

Скроив обиженную физиономию, Борисыч демонстративно отворачивается и скальпелем, выигранным накануне у доктора в шахматы, начинает затачивать карандаш.

— Минёр… — с опаской и недоверием косясь в сторону штурмана, старпом обращается ко мне. — Это он чём?

— Как о чём? — испуганно округляю я глаза. — Вы что, не помните, о чём сейчас говорили?

— Я… говорил???

— Ну да… Вы сказали, что перестройка — это сионистский заговор, что Горбачёв — кошерный еврей, что Гитлера на этих жидов нет, что в Кремле уже синагога строится и что вы сами это видели…

— Я… видел… — упавшим голосом выдыхает старпом. — Минёр, а ты не врёшь? — в его взгляде сквозит надежда.

— Вру??? — я обиженно надуваю губы. — Сергей Гариевич! Мне не верите — вон хоть у боцмана спросите!

До боцмана к этому моменту уже дошло, что не далее как десять минут назад его самого жестоко разыграли, но с чувством юмора у него всё в порядке, поэтому, недолго думая, он с готовностью откликается:

— Да, говорили, товарищ капитан-лейтенант! Горбачёва Мойшей Самуиловичем называли, Раису Максимовну — Рахилью Моисеевной! А когда штурман стал с Вами спорить, его самого Самуилом Шмульевичем обозвали.

Старпом затравленно оглядывается по сторонам, в глубокой задумчивости встаёт и делает несколько шагов по отсеку. Присев на комингс у кормовой переборочной двери, он подпирает челюсть рукой и застывает в позе мыслителя.

Тут на сцене вновь появляется штурман и, обращаясь ко мне, как ни в чём не бывало начинает тараторить:

— Я вот, минёр, честно, не понимаю: почему чуть что — сразу евреи… евреи… У меня вот товарищ есть — еврей… Ванька Грудкин. Да ты его знаешь, штурман с пятнадцатой. В общаге со мной живет. Ну и что с того, что еврей? Выпить с ним, закусить, бардельеру какую изобразить — милое дело. А как на аккордеоне играет! Как поёт! Пропердино Клозетти! Инструмент возьмёт, меха растянет — вся общага сбегается! Мы если соберемся бэмс какой устроить, у нас всё честь по чести: выпить, закусить — это само собой, но у нас ещё и целая культурная программа организовывается. Разве что у зама не утверждена. Начинается она обычно после второй бутылки. Если «Три танкиста» петь начинаем, значит, третья пошла. «Враги сожгли родную хату» и «На безымянной высоте» — четвёртую распечатали. У меня слезы уже текут, душа надрывается, остановиться не могу, а Ванька знай себе наяривает! Знает, гад, как военные песни меня за душу берут! Я как выпью, сентиментальным становлюсь до невозможности, будто сам с пехотой до Берлина пропахал. А Ванька давай наяривает «Катюшу», «Смуглянку», «Скалистые горы»… У Ваньки, кстати, дед под Кенигсбергом погиб, в танке заживо сгорел. Пепел потом с сидения соскребли и похоронили. А мой дед всю войну прошел, в Праге победу встретил, три ранения. Но это ещё не всё… В Маньчжурии в августе сорок пятого — четвертое, ногу по колено оторвало… Вот только тогда и отвоевался. Эх, были же люди! Были настоящие солдаты! Пахари войны… Мне дед, когда ещё жив был, такие вещи рассказывал — волосы дыбом вставали! Через такие мясорубки прошёл — никакой Афган тут и рядом не стоял… Это я тебе говорю…

У штурмана заблестели глаза. Он знал, о чём говорил. Мы помним, что в своё время целых полтора года он провёл в самом пекле Афганской войны, именно оттуда и уехал поступать в военно-морское училище. Как видно, рассказы деда потрясли его неизмеримо сильнее. Отвернувшись, он с минуту молчал, собирая и разгоняя на лбу складки, затем, справившись с приступом сентиментальности, как ни в чём не бывало продолжил рассказ в своей обычной полушутливой манере:

— А один раз мы под утро всей компанией «Интернационал» орать начали, и представляешь, какой-то козёл скорую вызвал. Я бы понял ещё — милицию, но скорую-то зачем? Приехал экипаж. Как потом выяснилось, с психиатрички. Врачиха — дамочка в очках, вся такая манерная, интеллигентная, и два санитара — амбалы под два метра длиной, но тоже вежливые и культурные. Сразу поняли — подводники стресс снимают, лучше не мешать. Мы им налили. Ребята не отказались. Выпили, шпротами закусили. Врачиха сначала носик морщила — резиной, видите ли, спирт наш пахнет, а где я ей среди ночи другого возьму? Медицинский-то мы перед этим весь уже употребили. Но не беда, валерьянки ей туда для запаха накапал — выпила за милую душу, даже не поморщилась. Налили ещё, повторили. Потом ещё. Познакомились. Потом «Интернационал» ещё раз спели — уже вместе. Потом «День победы». К нам потом ещё Витя Лыков зашел, механик с «восьмёрки», не спалось ему что-то под утро (как потом выяснилось, это он, гад, скорую вызвал!). «Я думал, у вас Кобзон тут в гостях!» — говорит. А я ему: «Да на кой чёрт нам твой Кобзон нужен, когда у нас Ванька Грудкин есть! Тоже еврей, а поёт ещё лучше!» У нас тогда ещё идея возникла: как в отставку выйдем, рвануть в Германию. Там на девятое мая у Браденбургских ворот «День победы» в матюгальник исполнить, да так, чтобы на весь Берлин слышно было. Танк бы ещё где-нибудь раздобыть! И покататься, покататься… — штурман мечтательно закатывает глаза.

— Потом, помню, — продолжает он, — Ванька «Сиртаки» заиграл. Эдак проникновенно, с выходом. Ты «Сиртаки» слышал? Ну да, такая заводная греческая мелодия. Так вот, когда Ванька её исполняет, на месте усидеть невозможно. Я докторшу под ручку… Потом «Цыганочку», «Барыню» — и понеслось… Странно, как под нами тогда потолок не обрушился. Потом вальс «Амурские волны» заиграл — у меня душа опять развернулась. Потом «На сопках Маньчжурии», «Офицерский вальс»… Я с врачихой танцевал, она ко мне прямо прилипла. Потом ещё выпили, кто-то ещё литр спирта притащил. Опять что-то пели. Мы с врачихой на пару ламбаду танцевали. Так жопами крутили!.. Потом она полезла на стол канкан танцевать. Чуть не убилась, едва за юбку успел поймать… Потом по городу на скорой с мигалкой кататься поехали. Я на следующий день вечером проснулся у врачихи дома. Двое её пацанов меня уже папой называют. Предъявляют списки подарков, которые я пообещал купить. А самое главное, спрашивают, где это я так долго пропадал. Посмотрел я на это дело трезвыми глазами, маму их получше разглядел — бог ты мой! Точно: пить надо меньше! Почему вот, минёр, так: одна бутылка — в самый раз, две — много, а три — мало? Я потом два дня протрезветь не мог. Выпью стакан воды — и опять пьяный хожу, — штурман вновь ностальгически закатывает глаза, вспоминая разгульную холостяцкую жизнь в убогой офицерской общаге и, покосившись на старпома, продолжает:

— А когда мы с Ванькой в город выходим, женщины вокруг нас так и вьются. Сами откуда-то возникают! Я даже подумать о них ещё не успеваю, как Ванька уже кого-то за ниже спины держит. Представляешь, какой это незаменимый человек в нашем холостяцком деле! А некоторые всё: «Евреи, евреи!» — штурман бросает в сторону старпома красноречивый взгляд.

— И что это вы на них, Сергей Гариевич, так взъелись?

Старпом уже немного пришёл в себя от первого потрясения, но вид его всё ещё оставлял желать лучшего. Как долго тянулось бы это издевательство над ни в чём не повинным начальником, сказать трудно. Зная штурмана, можно было предположить, что уймётся он ещё не скоро. Но тут бесшумно распахнулась переборочная дверь, и в отсек грузно ввалился сам командир. Он полностью разделался с ренегатами и оппортунистами, засевшими в кают-компании, поэтому настроение у него было самое безоблачное. Бросив взгляд на погружённого в тяжкие размышления старпома и на сияющую физиономию штурмана, он сообразил, кого на этот раз тот сделал своей жертвой. Незаметно показав штурману кулак, командир как ни в чём не бывало обратился к старпому:

— Ну что, Сергей Горыныч, тьфу ты… Гариевич! Давай объявляй тревогу! На грунт будем ложиться. Ты что это сегодня смурной какой-то? Ностальгия замучила, что ли? Ты это бросай. Со штурмана вон бери пример… Смотри, харя какая довольная! Ты бы у него… — Окончить командир не успел: раздался сигнал учебной тревоги, все вокруг забегали, засуетились, и про антисемитский демарш старпома никто больше не вспоминал.

47

Ночь на грунте

В седьмом отсеке сонная идиллия и неистребимый носкаиновый смрад. Два десятка потных разомлевших парней, умаявшись за день, безмятежно спят, шумно испуская дух в густую вонючую темноту. Среди неясного бормотания, тяжких вздохов и сухого коечного поскрипа нет-нет, да и раздастся некий не совсем эстетичный звук: какая-нибудь скотина звучно испортит воздух — и опять тишь да гладь, сонная идиллия и безмятежное сопение со всех сторон.

Считаю, что гороховый суп в подводном положении — это форменная диверсия, и кока, позволяющего себе такие дела, надо без суда и следствия отправлять в газовую камеру!

Пару минут назад прозвучал сигнал тревоги. Надо сказать, что звучит он достаточно громко, мёртвого может разбудить, но здесь, в седьмом отсеке, никаких шевелений так и не наблюдается. Эти «дети подземелья», похоже, опять на всё навалили! Ну что с ними делать? Я, конечно, понимаю: время — час ночи, был ранний подъём, слабое здоровье и всё такое, но обязанности личного состава по боевому расписанию никто не отменял! Всем хорошо известно, что, услышав сигнал тревоги, любой матрос, даже самый завалящий, должен тут же подскочить и бежать на свой боевой пост, застегивая на бегу штаны и приводя в порядок форму одежды. А эти олухи, видишь ли, дрыхнут без задних ног! Да ещё и пердят так, что корабль вот-вот развалится!

— Команда, подъём!!! Кому лежим? Тревоги не слышали? А ну-ка быстро подскочили все! По местам разбежались!

Нащупав в темноте на носовой переборке рубильник, я его шумно, со зловещим скрежетом проворачиваю, отсек наполняется призрачным жиденьким мерцанием. Ощущение такое, что тяжёлый дух, скопившийся под сводами, даже свету не дает нормально распространяться. Намотав на руку широкий флотский ремень с медной бляхой на конце, медленно продвигаюсь в глубину отсека, по мере надобности ускоряя процесс пробуждения.

— А ну быстрее освобождаем шконки! Кучкин! Кому сидим? Хватит головой крутить! Картабаев! Бегом надо, бегом по тревоге передвигаться! Сурков! А ваше дембельское высочество особого предложения ждет? Да уж, пожалуйста, будьте так добры… Шкандыбаев! Дома, на дембеле будешь глазами хлопать! Слетел быстро с койки, робу под мышку и марш на свой пост!

Через пару минут отсек пустеет, и дышать становится вроде легче. Хотя нет — это только кажется…

Тем временем события на подводной лодке следуют своим чередом. Все уже заняли свои места, даже самые нерасторопные добрались куда им следовало. Старпом принял доклады из отсеков о готовности корабля к бою и доложил об этом командиру. Все мы прекрасно понимаем, что никакого боя не предвидится, но постановка на грунт и снаряжение РДУ — дело тоже достаточно ответственное. Поэтому и тревога объявляется по полной программе, самая что ни есть настоящая.

Для чего подводной лодке вообще надо ложиться на грунт? Тем более просто так, добровольно? Во время войны понятно — затаиться, выключить все механизмы и тихо-тихо, ничем себя не обнаруживая, переждать, пока вражеские эсминцы обыщут всё вокруг и уберутся восвояси. А в мирное время? Какие для этого есть объективные предпосылки? Скажу честно: особо важных показаний к этому делу нет. Есть кое-какие, но сугубо банальные. Ну, во-первых, потренироваться. Так как практически вся военно-морская служба в мирное время есть сплошной учебный процесс, то и данное мероприятие, требующее от экипажа определённых навыков, должно быть отработано до автоматизма. Ещё бывают случаи, когда требуется просто переждать. Скажем, когда на поверхности моря бушует жестокий шторм, а экипажу необходимо хорошо отдохнуть перед каким-нибудь ответственным мероприятием. В этом случае после того, как лодка аккуратно ляжет днищем на песчаный грунт, отдыхать имеют возможность практически все. А если бы дело происходило на ходу, то одна треть экипажа обязана была бы постоянно бодрствовать, стоя на вахте.

Здесь необходимо внести важное уточнение. Постановка на грунт — дело хоть и не сложное, но не всякая подводная лодка может это сделать и воспользоваться сопутствующими выгодами. Только наши допотопные дизелюхи в состоянии выполнить такой манёвр. Атомоходы не то чтобы ложиться на грунт не могут — им вообще запрещено приближаться к нему менее чем на пятьдесят метров. А всё из-за постоянно работающего ядерного реактора. Его, как и двигатель внутреннего сгорания автомобиля, требуется постоянно охлаждать. Поэтому забортная вода непрерывно циркулирует по системе охлаждения, засасываемая извне мощными насосами. Окажись атомоход слишком близко к морскому дну или, не дай бог, на нём он тут же засосёт в свое нутро какую-нибудь гадость. Забьются шпигаты и трубопроводы, встанут насосы, система охлаждения выйдет из строя — и всё, приплыли. Всплывай на поверхность и сдавайся на милость врагу! Мы же на нашей дизелюхе можем творить всё что угодно. Можем хоть неделю на дне лежать, хоть месяц, пока не надоест. Лишь бы запасов хватило: продуктов питания, воды, регенерации, ну и, конечно же, спирта.

Не зря эти запасы на подводном флоте считаются стратегическими. Нехватка любого из них сильно может спутать планы и осложнить жизнь командиру. Существует такая легенда. Когда знаменитый подводник Александр Маринеско вернулся с очередной победой из боевого похода, он не обнаружил на берегу встречающих. Не было на пирсе ни оркестра, ни жареного поросёнка, ни всего того, что должно сопутствовать такому важному событию, как возвращение домой героев-подводников. А тут ещё на подходе к базе какой-то осёл со сторожевика немножко их обстрелял, приняв за врага. Потом, правда, признал, но несколько дырок в ограждении рубки проделать всё же успел. Александр Иванович на всё это сильно обиделся и решил отпраздновать боевой успех самостоятельно. Погрузился посреди бухты, лёг на дно, и ещё два дня береговое начальство ожидало возвращения лодки. Можно было и дольше праздновать, но выпили спирт, кончилась регенерация, и нечем стало дышать. Пришлось всплыть. По прибытии к пирсу командира поздравили с победой и сразу же определили на кичу, а вместо Героя Советского Союза дали всего лишь орден Ленина. Хотя, наверное, вранье это всё.

Ну вот, опять я отвлёкся, наговорил читателю всякой чепухи, а между тем мы продолжаем опускаться вниз. До грунта остаются уже считанные метры. С остановленными электромоторами, имея небольшую отрицательную плавучесть, лодка медленно идёт ко дну.

— Чем трепаться, лучше бы о безопасности подумал и покрепче за что-нибудь ухватился, а то тряхнёт — мало не покажется!

Но беспокойство оказалось напрасным. На грунт улеглись мягко, без толчков и разных потрясений. Механик — ювелир. Принял в уравнительную цистерну воды ровно столько, сколько было нужно, и ни граммом больше. Мастерство, как говорится, не пропьешь. Глубиномер застыл на отметке 110 метров, и лишь по едва заметному толчку мы почувствовали, что наше неспешное падение прекратилось. Судя по штурманской карте, под нами песчаный грунт, что вполне подтверждает столь мягкая посадка. Сколько ни в чём не повинных камбал придавила килем наша усталая подлодка?

Сухо щёлкнул, захрипел «Каштан», выводя из состояния легкой задумчивости:

— По местам стоять, приготовиться к снаряжению РДУ!

Сейчас нам остается только освежить регенерацией воздух и всё — команде отбой. Можно будет спать хоть до самого утра. Теперь-то уж точно никто не побеспокоит!

Здесь я вновь хочу поумничать и несколько просветить любознательного читателя. Объяснить ему, например, из чего на подводной лодке делается кислород, что такое регенерация и зачем её тоннами загружают на борт перед выходом в море. Братья-подводники и те, которые всё знают, могут пока пойти перекурить. Тех же моих читателей, с которыми мы некоторое время назад спасали беднягу Арнольда, ломали голову над тем, куда девать лишние кувалды, чтобы подводная лодка могла всплыть, и благополучно освоили таким образом теоретические аспекты подводного плавания, приглашаю смело следовать за мной. Они уже знают, что ничему плохому я не научу, поэтому вполне могут надеяться, что вновь почерпнут для себя что-нибудь полезное.

Начнем, как обычно, с примитивной теории, тем более что мы уже имели возможность убедиться, что на флоте без неё и шагу ступить нельзя. Наберёмся терпения и немного порассуждаем.

Известно, что человек, как и любое другое животное, имеет потребность дышать. При этом из атмосферы он потребляет кислород, возвращая назад углекислый газ. Всё это хорошо до тех пор, пока человек не оказывается в замкнутом пространстве. Тут-то и начинаются проблемы. Даже если никогда не кормить моряков гороховым супом и напрочь законопатить им определённые выходные отверстия, то рано или поздно всё равно возникнет настоятельная необходимость освежить воздух. И что тогда делать? Форточку-то не откроешь! Можно, конечно, запустить вентилятор, но, скажу честно, большого смысла в этом нет. Было бы несколько проще, если бы у отдельных человеческих особей потребности дышать не было совершенно: в этом случае служить на подводный флот отправляли бы исключительно их, но так как дышать хотят все, приходится изобретать разные ухищрения для обеспечения жизнедеятельности организмов в замкнутом пространстве.

Вот наконец и пришла пора сформулировать главный вопрос: где на подводной лодке брать кислород и куда девать скапливающийся углекислый газ и прочие малоприятные миазмы? Если тут что-нибудь не придумать, то через пару суток нахождения под водой перед глазами у моряков начнут бегать чертики, а на третьи сутки некому станет этих чертиков ловить.

Но нашлись умные головы и придумали некое химическое соединение, которое поглощает избыток углекислого газа из атмосферы отсека, а взамен выделяет кислород. Как называется это чудо-вещество по-научному, я не знаю, на подводном флоте его называют просто — регенерация.

Внешне регенерация выглядит как желтоватые рыхлые пластины прямоугольной формы сантиметров по тридцать длиной. Так как вещество, из которого они состоят, очень агрессивно и чрезвычайно опасно в пожарном отношении, для всеобщей безопасности эти пластины в брикетах по тридцать штук запаивают в герметичные цинковые банки, которые и хранятся в каждом отсеке в немалом количестве про запас. Если несколько таких пластин достать и поместить в специальную металлическую коробку с прорезями для доступа воздуха (РДУ называется), то начнётся химический процесс. Пластины нагреются и, потребляя углекислый газ, примутся выделять кислород. Через некоторое время, когда активное вещество пластин выработается, их заменяют на новые. И так до тех пор, пока запасы регенерации не кончатся. Вещь, безусловно, удобная, не требующая дополнительных сложных устройств и не расходующая электроэнергию. При плавании в северных широтах снаряжённые РДУшки полезны ещё и тем, что исправно выделяют в отсек дополнительное тепло и находиться с ними рядом весьма комфортно. В тропиках же — наоборот, от них стараются держаться подальше.

Надо сказать, что используют регенерацию только в подводном положении, по приказанию командира и строго после объявления учебной тревоги. Никто не имеет права просто так, лишь из-за того, что в отсеке стало трудно дышать, вскрыть коробку, вынуть пластины и вставить их в пазы РДУ. Как я уже говорил, вещество это чрезвычайно агрессивно. Достаточно небольшому количеству солярки, машинного масла или чего-то жирного попасть на пластину, как она тут же вспыхивает и, искрясь, как бенгальский огонь, горит ослепительно белым пламенем. Попадание воды хоть и не вызывает возгорания, но ведет к неконтролируемому выделению кислорода, что также весьма опасно.

Пожар с участием регенерации — это самое страшное, что может произойти на подводной лодке. Бурно выделяя кислород, регенерация активно поддерживает горение. При роковом стечении обстоятельств замкнутое пространство отсека в считанные секунды может превратиться в доменную печь. В этом случае от живых существ вряд ли останется хотя бы горстка пепла. Но это ещё не всё. Так как температура горения с участием регенерации чрезвычайно высока, в случае пожара однозначно выгорят сальники забортной арматуры, произойдет разгерметизация корпуса, и в отсек хлынет морская вода. И всё — считай приплыли! Если такая неприятность произойдет, даже SOS подать не получится!

Чтобы исключить опасность подобного развития событий и чтобы чья-то халатность или преступная небрежность не могли стать причиной гибели подводной лодки, вскрытие банок с регенерацией и снаряжение ей РДУ находится под особым контролем. Как я уже говорил, перед тем, как эти манипуляции производить, однозначно объявляется учебная тревога. Во всех отсеках берутся на изготовку средства пожаротушения. Пластины из банок извлекаются с величайшей осторожностью, а тот, кому доверено это делать, предварительно надевает специальные резиновые перчатки.

С соблюдением всех вышеперечисленных предосторожностей благополучно снарядили РДУ. Чистым и свежим, как в альпийских горах, воздух, конечно же, не стал, но дышать стало легче. Голова немного прояснилась, и в ней даже зашевелились кое-какие отвлечённые мысли. Оглядевшись по сторонам, я со свойственной мне мечтательностью принимаюсь воображать:

— Эх, как жалко, что на подводной лодке нет иллюминаторов! Одним глазком бы взглянуть, что творится вокруг! Хотя какой в этом толк? И так всё ясно: ночь, кромешная тьма. На такой глубине и днём-то ничего не видно! Даже в самый яркий полдень солнце пробивается под воду максимум до ста метров. Но всё же интересно! Как там? Что происходит?

Воображение рисует призрачные картины. Всего в нескольких сантиметрах от меня, за прохладным железом борта — морское дно, на которое никогда не ступала нога человека. Среди песчаной пустыни редкие пучки чахлых водорослей безуспешно из последних сил тянутся к свету. Таинственные обитатели глубины рыщут туда-сюда, занятые своими делами. Может быть, именно в эту минуту гигантский спрут опутывает щупальцами корпус нашей субмарины или коварная рыба-пила примеривается, чтобы такого себе оттяпать.

И словно в подтверждение моих мыслей в корме раздался звук, похожий на лёгкое царапанье, а затем вполне отчётливо что-то хрустнуло и неприятно заскреблось!

— Ну вот, растравил больное воображение! Теперь всю ночь буду прислушиваться, да ещё и кошмар какой приснится!

Звук в корме прекратился, но через минуту повторился где-то наверху, прямо у меня над головой: дробное постукивание, поскрипывание и хорошо различимое сухое царапанье.

— Тьфу ты! Точно нервы пора лечить! — бормочу я под нос и прямо-таки физически, всей поверхностью тела начинаю ощущать, как чудовищное давление сжимает со всех сторон корпус нашего подводного дома. Я уже слышу шумы, которых реально не существует, а от неожиданного коечного поскрипа по соседству начинает бешено колотиться сердце. Почему-то сразу же пропало желание думать о том, что происходит снаружи. После этой мысленной вылазки за пределы прочного корпуса мне и здесь, в тесном отсеке подводной лодки, кажется уже достаточно уютно.

— А что ещё надо? Светло, сухо! Сейчас часов шесть сладко посплю, а утром разбудят, накормят! Красота!

Но тут, нарушив умиротворенный ход моих мыслей, над головой что-то опять хрустнуло, затем сухо прошелестело, поскреблось и… обиженно пискнуло!

— Тьфу ты! Да это же крысы! — наконец-то доходит до меня.

Я стучу костяшками пальцев по трубопроводу судовой вентиляции, проходящему прямо у меня над головой, и потревоженная стая шумно прокатывается по трубе. С писком, топоча, как лошади, крысы разбегаются по её ответвлениям и закоулкам. Ещё с минуту в разных частях отсека слышится приглушённый шелест, хруст и суетливое шебуршание. Но вот всё утихло, милые домашние животные разбрелись по своим углам и, видимо, окончательно отошли ко сну. Тут и я успокаиваюсь. Меня уже не тревожит ни страшный спрут за бортом, ни коварная рыба-пила, ни наружное давление в одиннадцать полновесных атмосфер, ни прочие абстрактные опасности. В голову наконец-то приходит здравая и абсолютно своевременная мысль: так как моя койка в кают-компании, несомненно, занята кем-то из пассажиров, остаток ночи мне придётся провести здесь, в седьмом, поэтому уже давно пора задуматься о ночлеге. Через несколько минут будет снята тревога, отсек наполнится его постоянными обитателями, и найти себе достойную лежанку станет не так-то просто.

Недолго думая, я занимаю самое блатное место — по правому борту на втором ярусе, прямо возле «Каштана», в метре от прохладных труб торпедных аппаратов и, не раздеваясь, заваливаюсь поверх одеяла.

Когда после отбоя тревоги в отсек ввалилась разнузданная ватага и принялась шумно укладываться, я уже почти абстрагировался от действительности и до затухающего сознания доходили лишь невнятные обрывки каких-то фраз. Хозяин лежанки, а им оказался Фёдор Самокатов, мой торпедист и лидер местной шайки годков, был неприятно изумлён, обнаружив, что его место так вероломно занято, но не решился меня тревожить. Что-то пробурчав под нос, он тут же занял место на другой койке, переместив кого-то рангом пониже. Самокатов прекрасно помнил историю, произошедшую некоторое время тому назад, которая начисто отбила у него всякое желание вступать в пререкания с начальством. А было это так…

48

Педагогическая поэма

Около года тому назад, считая от времени описываемых событий, я был совсем ещё молодым офицером, и как в такой ситуации водится, на каждом шагу мне приходилось отстаивать свой авторитет. Данная проблема неминуемо встает перед каждым офицером-выпускником, попадающим служить в подразделения, где есть личный состав. Тут теория безжалостно сталкивается с практикой. На место абстрактного личного состава, о возможности встречи с которым нас заботливо предупреждали училищные преподаватели, приходят реальные матросы: жалкие, зашуганные караси, нахальные, прибуревшие годки и важные, до предела исполненные чувством собственного достоинства дембеля.

Прибыв после первого лейтенантского отпуска в экипаж, как положено, при параде и с кортиком, представившись по всей форме командиру, молодой офицер тут же с радостью узнает, что какие-то неизвестные родители уже успели доверить ему самое дорогое, что у них есть, — своих сыновей. С этой минуты приходится становиться для них всем: мамой, папой, дедушкой, бабушкой, любимой учительницей, а если надо, то и участковым инспектором. Хорошо, если фамилии вверенных тебе бойцов окажутся вполне уставными: Иванов, Петров, Сидоров или что-нибудь в этом роде. Ничего страшного, если среди подчиненных окажется, скажем, Аралекян, Нахалович, Кумпельбакский или даже Цукерман на худой конец. Несколько хуже, если это будет, скажем, Исраилмагилов, к тому же Насралло Хабибуллаевич, но в конце концов и это можно пережить. Я ничего не имею против наших бывших соотечественников из солнечных среднеазиатских республик, но считаю, что на подводный флот брать их не следовало. Единственное, что с горем пополам успевали они освоить за три года службы, — русский язык. На изучение специальности, заведования и всего остального сложнейшего хозяйства подводной лодки времени у них, как правило, не оставалось. Справедливости ради должен заметить, что это не касается представителей Казахстана. Большинство матросов, призванных оттуда, отлично владели русским языком, быстро осваивали технику, и никаких проблем с ними не возникало.

В такой вот ситуации, когда все пятнадцать союзных республик исправно поставляли на флот своих представителей, личный состав приходилось принимать в полном объёме и, как говорится, любить и жаловать. Любить и жаловать молодого лейтенанта, новоявленного их начальника, никто особо не спешил. Таким образом, становление молодого офицера происходило подчас в условиях, близких к экстремальным. Надо ли говорить, что вся его дальнейшая военно-морская судьба, карьера и комфортность службы напрямую зависели от того, как вольётся лейтенант в воинский коллектив, завоюет ли авторитет и уважение сослуживцев.

Замечу, что влиться в офицерский коллектив обычно большого труда не составляет, особенно если ты не полный идиот, не лентяй и не жлоб. Если по прибытии в экипаж ты хорошо проставился (т. е. накрыл стол), своевременно сдал все зачёты на самостоятельное управление заведованием и наравне со всеми офицерами начал тащить лямку — вахты, дежурства, наряды, — то всё, ты уже свой.

С матросами, понятно, сложнее. Это абсолютно другие люди, у них совершенно иной менталитет, свои взгляды на службу и на своё место в ней. В отличие от офицеров, они оказались здесь не по доброй воле. За свою нелёгкую жизнь на подводной лодке они не имеют ни денег, ни льгот, ни других реальных благ. Они просто отдают Родине какой-то абстрактный, лично им неизвестный долг. И, естественно, в большинстве случаев делают это нехотя, спустя рукава, единственно ради того, чтобы от них отвязались.

В описываемые времена поздней горбачёвской вольницы и махрового, на государственном уровне провозглашённого пацифизма ситуация обострилась невероятно. Для поддержания на необходимой высоте дисциплины и, следовательно, боеготовности флота у офицеров практически не оставалось средств воздействия на подчинённый личный состав. Этого вопроса я уже вскользь касался в одной из начальных глав. Представления о высоком долге, о необходимости защиты Родины, о почётности этой обязанности были полностью дискредитированы. Бесполезно было апеллировать к таким понятиям, как сознательность, ответственность, патриотизм. Неожиданно всё перевернулось с ног на голову. Недавние враги стали лучшими друзьями. Ценности, до сей поры казавшиеся незыблемыми и вечными, вдруг перестали котироваться совсем. Всё вокруг стало зыбко, лживо и насквозь пропитано цинизмом. Буквально за пару лет молодёжи вдолбили в голову мысль, что на нас никто не собирается нападать, что армия и флот не нужны, и, следовательно, что занимаемся мы тут всякой хернёй. В таких условиях для поддержания в экипаже дисциплины на должном уровне от офицера требовалось только одно: иметь у матросов непререкаемый авторитет. Как завоевать его, каждый решал сам. Кто-то с головой кидался в грех панибратства. Кто-то, ломая копья, пёр вперед, ни на миллиметр не отступая от устава. Пришлось и мне выбирать свой путь.

Первый вариант я отмёл сразу же, решительно и бесповоротно. Пример Макса, нашего начальника РТС[30], не вдохновил меня совсем. Будучи по характеру человеком добрым и мягким, Макс не сумел жёстко и решительно дистанцироваться от личного состава. Более того, он не смог придумать ничего лучшего, кроме как, знакомясь с подчинёнными, поздороваться с каждым матросом за руку и представиться просто и без прикрас — «Максим». Этим он подписал себе приговор. Не смертный, разумеется, но достаточно суровый. Моментально раскусив молодого офицера, бойцы принялись грамотно манипулировать им в угоду себе. Иначе как «Макс» никто из матросов его уже не называл, понятно, что и обращались демонстративно на «ты». Надо ли говорить, что потребовать и приказать Макс ничего уже не мог, а мог только смиренно просить. При этом он совершенно не был уверен, что его просьба когда-нибудь будет выполнена.

Я выбрал второй путь, хоть и был он тернистым и трудным. Случилось так, что буквально с первых часов пребывания на подводной лодке мне пришлось ощутить на себе явно недружелюбное отношение со стороны матросов. Неприкрытая враждебность личного состава, как потом обнаружилось, была вызвана несколькими причинами. Одна из них (и основная) состояла в том, что мой предшественник, лейтенант Лупов, по недоразумению попав на подводную лодку, особенно не утруждал себя. Бойцы хоть и не называли его по имени и демонстративно не тыкали, как Максу, но в остальном положение их было схожим. Прослужив командиром торпедной группы чуть больше года, Лупов, имея связи в управлении кадров флота, благополучно перевёлся на береговую должность и постарался, как страшный сон, забыть всё, что было связано с подводной лодкой. И всё было бы ничего, если б не одно «но». За время такого «руководства» подчинённые успели привыкнуть к нетребовательности своего начальника, к его вечно расслабленному состоянию, наплевательскому отношению ко всему и вся, и такое положение дел их вполне устраивало.

Именно поэтому в представлении годков и дембелей, являющих собой вторую, хотя и не официальную, но вполне реальную власть на корабле, молодой лейтенант, прослуживший без году неделю, не должен был делать резких движений, качать права и всё такое. По их мнению, такому пока ещё полуофицеру следует молчаливо принять неписаные правила жизни замкнутого коллектива, заведённый иерархами седьмого отсека порядок, сложившийся задолго до его появления на корабле. Одним словом, мне отводилась незавидная роль статиста, согласно которой я должен был со стороны наблюдать, как шайка забуревших годков на каждом шагу нарушает корабельный распорядок, как шпыняет и терроризирует беспомощных карасей, и молить Бога, чтобы мне самому при случае не досталось.

В этой обстановке неприкрытой враждебности, когда круглосуточно и непрерывно каждый твой шаг под прицелом десятков внимательных глаз, когда любой промах тут же тщательно анализируется, приходится постоянно быть начеку. Но этого мало. Так как моей целью являлось не просто соблюсти паритет по принципу «моя хата с краю», а взять под контроль это отбившееся от рук стадо, необходимо было настроиться на жёсткую и непримиримую борьбу.

Не будучи профессиональным психологом, я подсознательно почувствовал, как правильно себя вести. Я понимал, что в сложившейся ситуации любая оплошность или незнание чего-либо по специальности или устройству корабля рано или поздно будут мне глумливо предъявлены, а любое нарушение, допущенное лично мной сознательно или нет, однозначно будет воспринято бойцами как сигнал: можете нарушать сами. Чтобы не дать недругам ни единого повода для торжества, пришлось загодя лишить их любого шанса ткнуть меня при случае носом. Для этого необходимо было во всём стать лучше их, ибо лишь тот имеет право требовать по полной программе, кто сам соответствует тому, что собирается требовать.

Как следует из практики, обширные знания, приобретённые лейтенантом за пять лет обучения в военно-морском училище, на флоте могут пригодиться только в двух случаях: первый — когда возникает необходимость провести политзанятие, второй — когда, изогнув интегралом кусок проволоки, приходится выковыривать из шхер куски ветоши и прочей дряни. Настоящие знания, которые действительно необходимы и с которыми офицеру приходится нести нелёгкую морскую службу, приобретаются непосредственно на корабле. Откровенно скажу, что приобрести их мне оказалось не так-то сложно: командир позаботился и в меру сил помог. Он запретил мне сход на берег до тех пор, пока не сдам ему лично все зачёты по устройству подводной лодки. А так как мы находились в заводе, то одного месяца, который я безвылазно провёл в прочном корпусе, вполне хватило, чтобы собственными руками прощупать её всю буквально до винтика и на пузе пролезть туда, куда, возможно, с самой постройки не ступала нога человека.

За это время времени я достал механика просьбами рассказать и показать, что и как устроено. Я выучил наизусть все инструкции, все правила, все статьи корабельного устава и все технические руководства, которые должны были знать я и мои подчинённые. В итоге мне удалось основательно освоить все матросские специальности на корабле. Я собственноручно мог запустить дизеля и заменить любого моториста, самостоятельно откачать воду из отсеков и выполнить любые действия трюмного машиниста, произвести необходимые электрические переключения и замеры, а при необходимости в одиночку погрузиться и всплыть и вообще — действовать за весь экипаж.

Таким образом, я стал лучшим мотористом, лучшим трюмным, лучшим электриком и, естественно, лучшим торпедистом. Понятно, что, совершив этот «подвиг», я и чувствовать себя стал гораздо увереннее. Откровенно сказать, ничего сверхъестественного в подобных успехах нет, любой нормальный корабельный офицер в течение года все эти науки без труда осваивает. У меня же просто сроки были жёстче, пришлось попотеть и в них уложиться. Но самое главное — обвинения в некомпетентности мне теперь не грозили. К тому времени я имел уже определённый заработанный кровью и потом авторитет. Монотонная ежедневная работа по отвоёвыванию жизненного пространства принесла свои плоды. Кто-то из годков стал меня побаиваться, кто-то был мне обязан, кто-то попросту предпочитал не связываться, решив, очевидно, отложить выяснение отношений на потом. Таким образом, морально подготовив себя к окончательному захвату власти, я ждал лишь повода, чтобы схлестнуться в схватке с этой забуревшей шайкой и наконец-то показать всем, кто в доме хозяин. Ждать пришлось недолго, случай представился месяца через полтора, когда подводная лодка уже вышла из ремонта.

За очередное прегрешение — бойцы в самоволке нажрались и попались в городе патрулю, а перед этим ещё и двое карасей, получив от годков по морде, подались в бега — комбриг объявил нам оргпериод и сослал, как это практикуется, в море на якорь. Логика здесь простая: не можете на берегу удержать в узде своё стадо, воспитывайте его вдали от берега, когда ничего не мешает и не отвлекает. Боритесь там хоть круглосуточно с пьянством, дедовщиной и прочими безобразиями. В свободное же время крепите воинскую дисциплину, изучайте инструкции, скоблите и драйте подводную лодку и таким образом повышайте ее боеготовность.

Делать нечего, приказ есть приказ, загрузились со всем скарбом на лодку, проверили, что никого не забыли, смотали швартовы и потихоньку отчалили. Кое-как растолкав льдины, отошли задним ходом от пирса и привязались к бочке метрах в трёхстах от берега.

С самого начала дело пошло не совсем гладко. Когда швартовались к бочке, боцман, чтобы принять конец, ловко на неё запрыгнул, но поскользнулся на обледенелом железе и, выписывая конвульсивные пируэты, пытаясь задержаться, упал в ледяную воду. Сразу тонуть он не стал, так как был в полной зимней экипировке: в непромокаемых дутых штанах, кожаной куртке-канадке, шапке-ушанке и в прорезиненных валенках. Быстро промокнуть, критически отяжелеть и пойти ко дну в таком одеянии не так-то просто. Боцмана подстерегала другая опасность: в узкой щели между бочкой и массивным корпусом подводной лодки, по инерции продолжавшей двигаться, его неминуемо должно было раздавить. Видя такое дело, боцман изо всех сил заколотил по ледяному крошеву руками и ногами, безуспешно пытаясь выскользнуть из суживающейся щели. Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут живо отреагировал мостик. Словно летающая тарелка, завертелось и рванулось вниз красно-белое кольцо спасательного круга. Метнувший его, видимо, успел хорошо прицелиться. Круг попал боцману прямо в голову! Что-то звучно треснуло, и не сразу было понятно, что это — голова или круг. Отскочив от боцмана, спасательный круг плюхнулся в воду и тут же… утонул. Обращаю внимание моего уважаемого читателя, что утонул не боцман, чего как бы и следовало ожидать, а именно спасательный круг! Боцман, как ни странно, остался на плаву, но перестал двигаться.

Все оцепенели. В эти секунды не потеряли самообладания лишь я — командир швартовой партии, находящийся на палубе, и, понятное дело, сам командир. Чтобы не раздавить бездыханное тело боцмана в лепёшку, командир громко крикнул вниз: «Полный назад!» и ещё что-то добавил — не очень печатное — для быстроты исполнения, разумеется. Я же схватил багор, вонзил крюк в боцмана и, подцепив за канадку, быстро протянул вдоль борта, выводя из опасной зоны. Тут подбежали ещё люди, стали мне помогать и через несколько секунд мокрого боцмана вытянули на палубу. Когда с чемоданчиком в руке появился доктор Сёма, боцман уже пришёл в себя, требовал для сугреву стакан спирта и почём зря крыл кого-то последними словами. И кого бы вы подумали? Правильно, меня! Я провинился тем, что порвал багром его почти новую канадку. Похоже, что сейчас он был расстроен только этим.

Тут некоторые из моих любознательных читателей могут задаться вопросом: «А почему, собственно, утонул спасательный круг, а не боцман?». Поначалу и меня заинтересовал этот вопрос. Он совершенно прояснился, лишь когда я взял в руки второй, он же и последний оставшийся у нас на борту спасательный круг. Из чего он был сделан, я так и не докопался, так как под многолетними наслоениями краски материал данного изделия не просматривался совершенно, но по весу можно было предположить, что из чистейшего чугуния.

Между тем жизнь на подводной лодке идёт своим чередом. Банда непуганых годков ещё не подозревает, какой малоприятный сюрприз приготовила им судьба в виде неказистого, но не по годам наглого и деятельного лейтенанта. В моём присутствии они ведут себя вполне прилично. По тревоге без напоминания делают всё, что положено. Нареканий почти нет. Правда, караси летают по среднему проходу туда-сюда: «Сделай то, принеси это!», но никто их не бьёт и не заставляет делать что-нибудь из ряда вон выходящее. Таким образом, внешне всё выглядит вполне благопристойно: все при делах, всё тихо и культурно. Ко мне обращаются подчёркнуто вежливо, несколько даже церемонно, но за этим сквозит плохо скрываемая ирония: мы-то, мол, знаем, кто в доме хозяин. «Ну, знайте, знайте!» — посмеиваюсь я и веду себя, как будто ничего не замечаю.

Вот двое авторитетных годков завели непринуждённый разговор. Один красочно живописует другому, как на гражданке мочил кадетов (это они офицеров так называют). Другой тут же подхватывает тему и вспоминает, как в прошлом году «полчаса мочился в центральном посту с помощником». К разговору присоединяются ещё несколько человек, и тема у всех одна: как задолбали офицеры. Я прекрасно понимаю, кому адресован этот посыл. Говорят хотя и между собой, но так, чтобы я мог хорошо слышать.

Вот раздаётся деланно хриплый, под Высоцкого, голос Самокатова, признанного нашего «пахана». Надо сказать, что кличка его — Федя Камаз — вполне соответствовала образу. Чем-то неуловимым — грубыми чертами лица, габаритами, сверкающей фиксой во рту, манерой шумно передвигаться, кряжистостью и коренастостью, а также своей неподражаемой стоеросовой прямолинейностью — Самокатов сильно напоминал сей достойный автомобиль.

Федя начал просто и без прикрас:

— А я вот на гражданке в три секунды один трех кадетов вырубил!

— Да ты чо! Это ты как? — все с уважением смотрят на Самокатова, одобрительно кивают, приготовившись внимательно слушать. Бросив косой взгляд в мою сторону, Камаз прикинул, насколько хорошо мне будет слышен его рассказ. Прибавив на всякий случай на полтона громкости, он заговорил подчёркнуто развязно, растягивая и коверкая слова. По его мнению, именно так должны были говорить авторитетные уголовники. Самокатов так сипел и хрипел, так надрывался, что со стороны могло показаться, что он из последних сил тужится в туалете.

— Ну чо? Иду я, значит, со своей тёлкой по пришпекту. Навстречу трое. Суки! Смотрю, бля-ааа… — кадеты! Один, сучара, на мою чувиху пялится. Я ему: «Ты чо, сука, пялишься?» А он, сука, лыбится! Ну ты бля, прикинь?! Я им: «Шааа!!!» Они ноль внимания! Я — бац! Бац! Двое лежат. Третий на меня… Ну ты прикинь! Урод! Я ему бац в рыло! Тоже вырубился! — Федя бросает на меня красноречивый взгляд. Все вокруг глядят на него с подобострастным обожанием.

— Я если чо — второй раз не бью! С одного удара вырубаю! Меня лучше не трогать! Я этого не люблю! — входит в раж Самокатов. — Если ко мне хорошо, и я тоже! Если по-другому — сразу в рыло! Я такой! У меня удар — тонна! Да я, если что…

Видимо, для закрепления произведенного на слушателей эффекта Федя встаёт и, как заправский боксер, начинает ожесточённо боксировать с тенью. Нанося воображаемому противнику сокрушительные удары, он то и дело восклицает:

— Ха! Ша! На! Хрясь!

Возможно, этим он рассчитывал окончательно меня деморализовать и привести в душевный трепет. Но его усилия оказались напрасными. Не обращая внимания на Федины телодвижения, я встаю и, двигаясь по среднему проходу мимо, слегка его отстраняю.

— Самокатов! Ты что это тут размахался? Мельницу изображаешь? Ну-ка подвинься, пройти дай!

Озадаченный ли таким игнорированием, или просто перестаравшись, потеряв равновесие, Самокатов со всего маху попадает кулаком по боковине железной койки. Раздается характерный костяной звук, да такой звонкий, что мне самому становится больно.

— Её-ёё!! П-шшш… П-ссс… Ууу-ххх… — шумно начал надуваться и сдуваться Камаз. Судорожно схватившись за запястье отбитой кисти здоровой рукой, он в течение ещё нескольких минут издавал некие странные звуки, целиком состоящие из шипящих. Он то приседал, то вставал, то сгибался пополам, то выпрямлялся. По всему было видно, что ему действительно больно. В конце концов обессиленный Камаз сел на койку, ещё несколько раз шумно выдохнул и принялся осматривать свой содранный до мяса и уже основательно припухший кулак. Слава богу, кость оказалась цела, но тыльная сторона ладони была глубоко поранена. Видимо, не врал Самокатов, нахваливая свой коронный удар. Достав аптечку, я наложил ему на рану стерильный тампон и отправил во второй отсек к доктору.

Позволю себе выделить несколько строк для характеристики столь замечательной человеческой особи, которой являлся Самокатов. Не знаю, удалось ли в своё время Феде хлебнуть тюремной баланды, но внешне он изо всех сил старался соответствовать избранному для себя образу. На плечах и на груди его синели, тесня друг друга, какие-то немыслимые татуировки. Наряду с адмиралтейским якорем, обвитым огрызком цепи, и подводной лодкой на фоне восходящего, похожего на чью-то небритую физиономию, солнца, что ещё как-то можно было объяснить, там находилось и нечто совершенно непонятное. Кособокая русалка с непомерно развитыми грудями, протягивающая руки к черепу с лавровым венком на макушке, оскаленная пасть тигра, голова сфинкса, усечённая пирамида, «всевидящее око» и ещё какие-то каббалистические знаки. Была там даже американская статуя Свободы почти в натуральную величину.

Всё это убранство придавало Самокатову необыкновенную самоуверенность и давало право считать себя едва ли не наместником Дона Корлеоне в нашем экипаже. Пытаясь соответствовать избранному статусу, он день и ночь ломал комедию, стараясь во всем походить то ли на американских гангстеров, то ли народных наших урок. Для этого он хитро щурил глаза, презрительно кривил губы, говорил сиплым придушенным голосом и где надо и не надо вставлял старательно заученные лагерные обороты. Любимым его занятием было тиранить молодых и всех тех, кого не боялся, а также сочинять про себя легенды. В основном это были рассказы про то, как он кого-то «с одного удара вырубил». С чего бы и на какую тему ни начинался его рассказ, он неизменно заканчивался этим. Таков был Федя Камаз. С первого взгляда можно было подумать, что ублюдок это конченый, но, как потом выяснилось, человеком он оказался в общем-то неплохим.

Вечером после ужина всех офицеров корабля собрал в кают-компании командир. Настроение у меня было немного подавленное. И не потому, что боцман на меня смертельно обиделся, не из-за выкрутасов Самокатова и даже не из-за утонувшего спасательного круга, а главным образом потому, что до Нового года оставалась ровно неделя, и было совсем не много шансов встретить его в человеческих условиях, дома. Подобные опасения разделяли и все остальные офицеры корабля, поэтому их душевное состояние мало чем отличалось от моего. Невозмутимым оставался лишь командир. Особо спешить ему было некуда: на берегу холостяцкая общага, все личные вещи тут же, под боком — в каюте. На полке шеренга непрочитанных книг, под диваном непочатая канистра спирта. Что ещё интеллигентному человеку для счастья надо?

Месяц назад командир развёлся с женой и как благородный человек оставил ей и двум своим дочерям двухкомнатную квартиру. Причины развода досконально никому не были известны, но прошла информация, что некоторое время тому назад до жены наконец-то дошли слухи о его романтических похождениях. Был небольшой междусобойчик с выносом чемоданов. Недели две командир провёл на корабле, но потом вроде бы всё устаканилось. За это время было вымолено прощение, и чемоданы вновь переместились на свое законное место. Возможно, что и до сих пор существовала бы эта крепкая советская семья, если бы не одно обстоятельство. В отместку или просто так оно получилась, но жена устроила командиру неприятный сюрприз.

Придя как-то не вовремя домой (ещё целую неделю должен был находиться в море), командир застал свою супругу в койке, и притом не одну, а в обществе неизвестного ему гражданина. Банальная в общем-то ситуация! Каждый день на необъятных просторах нашей Родины случаются сотни подобных происшествий. При этом все обманутые мужья поступают с небольшими вариациями до безобразия однообразно и примитивно. Кто-то буянит, бьёт по физиономии ни в чём не повинного гражданина, который виноват-то, по сути, только в том, что, как и любой нормальный мужик, просто не смог отказать женщине. Кто-то в дополнение к этому до полусмерти молотит ещё и жену. В итоге — море крови, слёз, соплей и прежде срока расшатанные нервы.

Очутившись в подобной незавидной для мужчины роли, наш командир поступил хладнокровно и на редкость благоразумно. Будучи человеком крутого нрава и недюжинной физической силы, он даже пальцем никого не тронул. Да что там «не тронул» — грубого слова никому не сказал! Возможно, к тому времени жена и семейная жизнь с ней настолько ему опостылели, что случившееся он воспринял как шанс, как подарок судьбы. А может быть, он просто трезво рассудил и всё взвесил, на что, конечно, в подобной ситуации способен далеко не каждый обманутый муж. Может быть, и жена ему была дорога, и душе было невыносимо больно, но он вовремя сообразил, что если начнёт всё крушить и даст волю кулакам, то дело может кончиться смертоубийством.

Ни слова не говоря, командир хлопнул дверью и ушёл в чёрную ночь. Придя на лодку, он закрылся в каюте и не выходил оттуда трое суток. Когда кончился спирт, он помылся, побрился, надухарился одеколоном и, не откладывая дела в долгий ящик, пошел подавать на развод. Дома командир больше не появился и жену ни разу не видел. За чемоданом и книгами послал замполита.

Такие вот малоприятные обстоятельства и явились причиной того, что нашему командиру некуда было спешить под Новый год, и то, где и с кем встречать этот самый домашний праздник, уже не представлялось особо важным.

Дождавшись, когда прибывшие офицеры компактно разместятся в кают-компании, командир обратился к нам с небольшой речью. Привожу её сокращённый вариант, по возможности адаптированный для восприятия наиболее интеллигентной частью моих читателей.

Начал командир с несколько неожиданного вопроса:

— Вы, товарищи офицеры, каким местом думаете?

— Как вы докатились до такой жизни? — продолжил он после небольшой паузы.

Подождав ещё немного и не получив никакого ответа, он вновь обратился к притихшей аудитории:

— Если бы вы думали головой, товарищи офицеры, до вас бы уже давно дошло, почему мы здесь оказались и что сейчас надо делать. Ты вот, штурман, что об этом можешь сказать? Почему твои люди водку жрут и в самоволки шляются?

Штурман делает глубокий вздох и неопределенно разводит руками.

— А ты, мех, что голову повесил? Где твои Костылёв и Колбасев? Что это они ни с того ни с сего вдруг в бега решили податься?

Вновь не дождавшись ответа, командир продолжает спокойно и рассудительно:

— Вот и я говорю, товарищи офицеры, что личный состав надо воспитывать. В узде его надо держать, пока он окончательно вам на шею не сел и ноги не свесил. Полгода в заводе, понятное дело, — расслабились, забурели. Теперь всё! Гайки будем закручивать. А то взяли моду: водку пьянствовать и дисциплину дебоширить! Пора брать коня за… эти… ну да, за рога. Вот и командование навстречу нам пошло, сами видите. Условия для работы создает: на якорь, подальше от берега… Чтобы ничего не мешало…

Тут не помню кто, кажется Макс, задал командиру единственно волнующий его и вроде бы совершенно невинный вопрос:

— Товарищ командир, а когда нас к пирсу поставят? — и тут же об этом пожалел.

Командир недоумённо на него посмотрел, обвёл присутствующих холодным тяжёлым взглядом и, словно не было никакого вопроса, резко и жёстко заговорил:

— Драть надо его, разлюбезный ваш личный состав, день и ночь, дральника своего не жалея! В ежовых рукавицах трепыхаться они у вас должны! От страха в руках ваших заботливых должны обделываться! Двадцать четыре часа под присмотром, ни секунды свободной! Вот чем вы должны заниматься, товарищи офицеры. А смотреть на меня бараньими глазами и доставать дебильными вопросами «сколько мы тут простоим» и «когда нас к пирсу поставят» не надо. Не поможет! То, что мы сейчас находимся здесь — целиком заслуга ваших оболтусов. Если вас не задолбало, что из-за каких-то уродов нас дрючат, как пионеров, то с меня довольно. Или вы зае@ёте их насмерть, или я зае@у вас! Третьего не дано! Советую принять это к сведению, товарищи офицеры. Поймите раз и навсегда: честный ребёнок любит не маму с папой, а конфеты и пирожные. Честный матрос хочет не служить, а балду пинать и в самоволки шляться. Поэтому к службе его надо принуждать.

Командир на несколько секунд умолк, вновь обвел присутствующих пристальным, но уже чуть ироничным взглядом, достал из нагрудного кармана записную книжку, полистал её, глянул на часы, сделал какую-то запись, криво ухмыльнулся, отложил книжку в сторону и уже спокойно, буднично и деловито продолжил:

— Так вот… сегодня у нас двадцать четвёртое декабря, время — девятнадцать тридцать. Прямо сейчас и начнём… Командирам боевых частей ровно в двадцать ноль-ноль предоставить планы мероприятий по проведению организационного периода в своих подразделениях. Пока на неделю, а там посмотрим. Старшему помощнику — планы общекорабельных работ и учений. Ни одной свободной минуты от подъёма до отбоя! Личный состав должен постоянно пребывать в состоянии эмоциональной вздрюченности…

— Товарищ командир! А на ночь учения надо расписывать? — горя желанием приступить к делу по полной программе и немедленно, поинтересовался старпом.

— Нет! Ночь пока оставим для отдыха, но днём так всех зае@ать, чтобы на всякую дурь сил не оставалось. И запомните, товарищи офицеры, на будущее: гуманизм и человечность в вопросах поддержания воинской дисциплины — вещи преступные уже по самому определению. Чтобы у матросов не возникало дурных мыслей — молодых там погонять, морды друг другу набить, ещё как-нибудь поразвлечься, — они должны быть постоянно заняты! Пусть лучше пайолы зубной щеткой до блеска начищают, устав от корки до корки наизусть учат, чем без толку будут шляться.

Тут командир обратился персонально ко мне:

— А ты, минёр, давай в седьмой перебирайся. Командир отсека, нечего тебе в кают-компании прохлаждаться. Занимай лучшую койку, бери эту свору за горло, и чтобы круглосуточно всё под контролем… Если возникнут проблемы, сразу ко мне!

На этом экстренное совещание у командира закончилось. Офицеры разбрелись по своим норам сочинять планы мероприятий один страшнее другого. На мою долю, таким образом, выпала самая ответственная задача — разворошить осиное гнездо. Седьмой отсек, как я уже говорил, на подводных лодках нашего типа был жилой. В нём отсутствовали сколь-нибудь значительные и габаритные механизмы, поэтому на ночь собиралась большая часть личного состава корабля. Там-то и предстояло мне обосноваться и жить в самой гуще народа безвылазно.

49

Битва за койку

Должен заметить, что против народа я ничего не имею. Кому-то может показаться, что я, как профессор Преображенский из «Собачьего сердца», не люблю пролетариат, в данном случае матросов, но это не совсем так. Вернее так, но не совсем. Я всегда готов разделить с народом и стол, и кров, а если надо, то и тяжести и лишения. Ничего страшного в этом нет. Даже наоборот. С чисто практической точки зрения в седьмом отсеке жить гораздо комфортнее, чем в кают-компании. Хотя бы потому, что теплее. Но если говорить откровенно, то матросов я действительно не люблю, вернее не любил. Зато полюбил сейчас, после многих лет нахождения в запасе. Особенно нравится мне смотреть на них по телевизору и наблюдать, как стройными рядами, печатая шаг, маршируют они мимо трибун во время всенародных праздников. Если же матрос находится рядом, то я его, в общем-то, тоже люблю, но, как говорил классик, странною любовью, только тогда, когда матрос спит либо когда молчит и занят делом. И не надо меня за это осуждать, тут я совершенно не виноват. Жизнь сделала меня таким чёрствым и разборчивым в проявлениях чувств.

В оправдание должен заявить, что мой негатив распространяется далеко не на всех военнослужащих срочной службы, прошедших в своё время через армейское и флотское горнило, а только на ту, слава богу, небольшую их часть, имя которым разгильдяи, лодыри, маменькины сыночки и прочие недоделанные дегенераты. Как я уже сказал, лихие времена горбачёвской вольницы и ельцинского безвластия подняли на поверхность и разбудили в людях не самые лучшие качества, присущие нашему народу. Армия и флот у нас, как известно, плоть от плоти народной, поэтому вполне естественно, что часть этой накипи хлынула и туда. Так вот, мое негативное отношение распространяется только на эту часть: на ленивых, тупых, беспомощных и безответственных матросов, коих у нас в экипаже было, если не подавляющее, но всё же меньшинство.

Я абсолютно уверен, что в составе нынешнего Российского ВМФ таких моряков нет и служить на флот сейчас идут исключительно смышлёные и ответственные парни. Каждому такому матросу я готов крепко пожать руку и по окончании службы тут же наградить всех орденом «За заслуги перед Отечеством», если, конечно, это было бы в моей компетенции. А маменькины сынки, больные, ленивые и прочие никчёмные хитрецы пусть покупают за родительские деньги справки и остаются на гражданке бить баклуши и пить по подъездам пиво. Но они сами себя наказывают. Не получив того бесценного жизненного опыта, который может дать только военная служба, они частенько пасуют перед трудностями и в результате оказываются не у дел.

Но вернёмся к повествованию. Как и следовало ожидать, идея командира водворить меня на постоянное местожительства в седьмой отсек пришлась не по душе некоторым из его обитателей. Да оно и понятно: у них там свой изолированный мирок, свои шестёрки, паханы и авторитеты — тюремная камера в чистом виде со всеми её неписаными законами. Поэтому реакцию общественности на моё неожиданное появление нетрудно было предугадать. Стоит ли говорить, что она была крайне негативной. Ещё бы! Хоть и лейтенант, но всё же офицер и начальник! Кому понравится, если он круглосуточно будет рядом? При нём не разгуляешься, не заставишь карася робу или носки себе постирать и кричать перед сном, сколько дней осталось до приказа, не устроишь захватывающих состязаний по отжиманию в упоре лёжа, когда годки соревнуются, чей карась окажется выносливее, даже в ухо от души не заедешь проигравшему, на которого сделал ставку. Чем теперь на досуге заняться? Какие развлечения придумывать? Тоска зелёная!

Вполне естественным поэтому оказалось желание господ старослужащих любыми способами от меня избавиться. Не бойтесь, уважаемые читатели. Хотя и были это отъявленные головорезы, идея отпилить мне ночью голову и заявить потом, что я сделал это сам, слава богу, у них не возникла. Разработанный план был не такой кровожадный, но достаточно коварный, изощрённый и, надо отдать им должное, довольно-таки остроумный.

Тем временем, не подозревая, что в отношении меня вынашиваются коварные замыслы, и наивно надеясь на радушный приём, я направился в седьмой отсек, прихватив кое-какое своё барахлишко. Моё появление вызвало всплеск суетливой активности. Не успел я притворить за собой кругляшку двери, как все койки, расположенные в три яруса вдоль узкого прохода, оказались занятыми. Оставалась свободной одна, нижняя, застеленная вытертым грязно-зелёного цвета одеялом и с асфальтово-серой подушкой, брошенной поверх него.

Я сел, от души радуясь, что так просто, без скандала и «кровопролития» завладел персональной лежанкой, и, не откладывая дела в долгий ящик, принялся заменять не совсем чистое постельное белье на новое и пока ещё белое. В идеале следовало бы поменять и матрац — до того он был грязный и засаленный, — но, к сожалению, запасного при себе не оказалось. В предчувствии долгожданного отдыха и от осознания столь трогательной заботы со стороны личного состава моё суровое лицо строгого начальника подобрело, я расслабился и даже начал напевать под нос. Песня эта была — знаменитый «Варяг», которая начиналась словами, знакомыми каждому военному моряку: «Наверх вы, товарищи, все по местам!». Возможно, такую подробность можно было и опустить, но события предстоящей ночи сделали эти строки весьма актуальными.

Пока же, занимаясь обустройством на новом месте, я думал только о хорошем: о том, как растянусь сейчас во всю длину шконки, как сладко и безмятежно буду на ней спать аж до самого утра. И я мог с полным основанием на это надеяться, потому как помнил, что командир запретил старпому проводить ночные учения.

Но не тут-то было! Откуда ни возьмись объявился хозяин облюбованной мной кровати. Кто это был? А кто бы вы подумали? Грозный Федя Камаз-Самокатов? Никак нет, не угадали! Им оказался самый зачуханный и забитый карась нашего экипажа — Витя Парнягин.

До призыва Витя обучался на философском факультете Уральского государственного университета и на флот попал в результате чудовищной врачебной ошибки. На медицинской комиссии, смущаясь и краснея, он честно признался, что у него энурез и плоскостопие. Но суровые майоры и подполковники медицинской службы сказали: «Ничего — за немцев будешь!» и отправили служить на флот на три года.

О том, какие унижения и издевательства приходилось бедняге испытывать на службе, одному Богу было известно. Хотя к тому времени усилиями доктора Сёмы уже практически решился вопрос о его скорейшем комиссовании и отправке на гражданку, но приказ пока ещё не был подписан, Парнягин оставался в экипаже и продолжал терпеливо переносить все «прелести» своего униженного положения. Его-то, бессловесного и забитого, годки решили сделать орудием в борьбе со мной и принудили стать тупым исполнителем их воли. Понятно, будь эта койка действительно Парнягина, я бы и сам ни за что на неё не лег.

Вот такой-то жалкий хозяин и возник передо мной в тот момент, когда я уже собрался ложиться. С отчаянностью обреченного он кинулся защищать «свою» койку. В исступлении бедняга хватался за одеяло, рвал из моих рук подушку. Казалось, он готов был умереть смертью храбрых, но не уступить ни пяди вверенного ему пространства. В его глазах, полных слёз и отчаяния, читалась такая боль, такая мольба ко мне: «Уступи!», что я невольно опешил. Годки возлежали на своих местах и с интересом наблюдали за происходящим. Они были явно довольны тем, как пылко и самозабвенно Парнягин реализовывал их хитроумный план.

Но вот бедняга упал на кровать, вцепился в неё что есть мочи и затих, судорожно всхлипывая. В страхе зажмурившись, он ожидал, когда я начну стаскивать его за ноги или бить. Конечно же, я не стал делать ни того ни другого. Мне уже стало ясно, какая роль в этом спектакле ему была уготована. Хитроумный план организаторов шоу успешно реализовывался. Кровать была отвоёвана, а мне оставалось только раскланяться и по возможности с достоинством уйти.

Я стоял посередине отсека растерянный, под издевательскими взглядами десятков глаз и напряжённо соображал, что же предпринять. Находись передо мной не забитый карась, а оборзевший дембель или годок, долго думать бы не пришлось, но как повести себя в сложившейся ситуации, я не знал. Стремительно бежали секунды, меня бросало то в жар, то в холод. От того, что я сейчас предприму, зависело моё положение в этом преступном сообществе на всю оставшуюся жизнь. Просто развернуться и уйти уже было нельзя. Поступив так, я проявлю недопустимую слабость — публично признаю поражение. Получив такой подарок, мои противники не успокоятся. Очень скоро последуют новые провокации и попытки подорвать мой авторитет.

Есть выражение «солдат ребёнка не обидит». Так же и любой нормальный офицер никогда не обидит и не притеснит жалкого карася. Наоборот, первые полгода офицерам приходится чуть ли не за ручку водить молодое пополнение, старательно оберегая его от тесных контактов со старослужащими. Именно поэтому, разрабатывая свой коварный план, наши доморощенные «авторитеты» были абсолютно уверены в том, что не смогу я обидеть карася, согнав его с персональной койки, то есть своими руками явить пример махровой дедовщины.

Хоть и был я тогда молодой и неопытный, но какое-то третье чувство подсказало мне, что надо делать. Видя, как быстро подавляет старпом ростки недопустимого в воинском коллективе свободомыслия, как мастерски закрывает он рот самым отъявленным горлопанам, я кое-чему успел у него научиться. В ситуации, когда приходится в одиночку противостоять организованной толпе, самое главное — решительно и быстро вывести из строя её главаря, деморализовать его, а лучше дискредитировать. Поэтому я принял единственно верное решение: наехать на главного режиссёра и художественного руководителя устроенного спектакля, на самого Самокатова.

В нервозной атмосфере отсека явно чувствовалось приближение грозы. В угрюмом молчании под прицелом двух десятков заинтересованных глаз я направился в тот угол, где в окружении прихлебателей возлежал на самой блатной койке Камаз. Демонстративно не замечая меня, он продолжал рассказывать о своих подвигах. Я прервал его в самый ответственный момент, на излюбленнейшей фразе:

— И тут я ему бац в рыло!!!

Не громко, но по возможности решительно и твёрдо я объявил, что с сегодняшнего дня жить буду в седьмом отсеке, что спать буду на его, Самокатова, койке, что сейчас уйду, но через пять минут вернусь, и койка должна быть свободной от него и прочей дряни.

Такая постановка вопроса, казалось, Самокатова не сильно смутила. Он криво ухмыльнулся и, нагло глядя мне в глаза, принялся объяснять, что свободных мест нет и не предвидится, что у офицеров во втором отсеке есть своя четырёхместная каюта и даже целая кают-компания, где, по его глубокому убеждению, они и должны спать. Дальше слушать я не стал, оборвал на полуслове пространные рассуждения и сказал, что не его собачье дело указывать офицерам, где им спать и что делать. А если он в чем-то сомневается, то я сегодня же рассею все его сомнения как по этому вопросу, так и по ряду других. В заключение я добавил:

— Да, ещё! Койка, на которой сейчас лежит Парнягин, остаётся за ним. Он её законно заслужил, пусть пользуется. И не дай Бог какая-нибудь сволочь его оттуда сгонит!

Ровно через пять минут я вошёл в отсек с новым комплектом разового белья. Первый, как мы понимаем, остался в качестве боевого трофея бедняге Парнягину. Как и предполагалось, никто не поспешил к моему приходу подсуетиться. Все койки вновь оказались занятыми, и уже был погашен свет. На месте Самокатова сладко посапывал, изображая безмятежный сон, другой карась — Паша Великов. Я нисколько этому не удивился, так как нечто подобное и ожидал увидеть. Самого Самокатова поблизости не наблюдалось. Одно радовало — Парнягина никто не тронул, он спал на отвоёванной койке, спал как белый человек, на чистом белье, раздевшись, даже носки снял, под подушку положил.

Синеватым пятном на носовой переборке бледнел фонарь ночного освещения. В мягком свете едва различался уходящий в глубину отсека узкий проход с тремя ярусами протянувшихся вдоль него коек. Со всех сторон слышались сонные вздохи, несвязное бормотание и прочие звуки, свидетельствующие о крепком и здоровом сне расположившихся на этих койках людей. Может быть, я и поверил бы в то, что все они действительно крепко спят, если б пять минут назад собственными глазами не наблюдал царившее здесь всеобщее оживление. Тщательно срежиссированный спектакль достиг кульминации и требовал логического завершения. Мне по отведённой роли оставалось только развести руками и на цыпочках, никого не тревожа, убраться восвояси. Что ж, можно сделать и так. Никто не осудит. Даже наоборот. Все останутся очень даже довольными. Все ли? Ну разумеется! Кроме разве что меня и десятка зашуганных карасей, которые в случае моего позорного отступления останутся в полной власти распоясавшихся балбесов.

Ни секунды не мешкая, я врубил свет и диким голосом заорал:

— Подъём!!! Личному составу отсека построение на верхней палубе! Форма одежды зимняя. Живее! Все надеваем ватники, шапки и бегом наверх! Пошевеливаемся!

Такого поворота событий, похоже, никто не ожидал. Не скажу, чтобы бойцы тут же подскочили и принялись суетливо одеваться, но на всех без исключения лицах читались явное недоумение и растерянность. Когда в отсеке появились командир и старпом, заранее предупрежденные о принятом мной решении провести сегодняшнюю ночь в строевых занятиях с личным составом на палубе, койки мгновенно опустели, и всех, даже самых нерасторопных, как ветром выдуло из отсека.

50

Смотр строя и песни

Было решено начать подготовку к строевому смотру, который по плану оргпериода должен был произойти ещё только через месяц. Один из номеров программы подобного мероприятия — выступления экипажа корабля на смотре строя и песни. Выглядит это так. Словно во времена пионерской юности, все семьдесят пять человек экипажа подводной лодки в едином строю проходят, чеканя шаг, мимо трибуны, на которой стоит грозный комбриг. Если по какой-то причине ему не нравится прохождение, ногу, скажем, кто-то невысоко поднимает, в асфальт впечатывает недостаточно звучно, экипаж заворачивается на добавочный круг. И так до тех пор, пока комбригу всё понравится. Следующим элементом шоу обычно бывает прохождение с песней. Здесь тоже одним проходом не отделаешься.

Наверху было темно, промозгло и ветрено. Кормовой якорный огонь, дрожа, отражался на чернильно-чёрной измятой воде и тусклым желтоватым светом растекался по горбатой поверхности палубы. Очутившись под открытым небом, под вымороженными и, казалось, закристаллизовавшимися звёздами, я тут же пожалел, что не успел одеться как следует. Ещё одни нижние штаны и дополнительная пара шерстяных носков совершенно бы не помешали! Едва ступив ногами на остывшее железо, я почувствовал, как сквозь тонкие подошвы остроносых офицерских ботинок в меня проник и стал разливаться по всему организму леденящий могильный холод. Колючий мороз обжигал лицо и открытые участки кожи. Я зябко поёжился, содрогнулся всем телом и едва успел покрепче сжать зубы буквально за миллисекунду до того, как окружающие услышали бы их дробный костяной стук.

Репетицию строевого смотра начал сам командир. Он тут же отправил вниз всех карасей и тех, кто, по его мнению, особо не нуждался в дополнительных строевых занятиях на свежем воздухе. Оставшуюся присмиревшую братию в количестве восьми человек командир построил в шеренгу, скомандовал «Смирно!» и так и оставил стоять навытяжку.

Затем он произнес небольшую, минут на сорок, речь о крайней важности для личного состава флота (особенно подводного) строевой подготовки, сделав особый упор на ту практическую пользу, которая извлекается всеми категориями военнослужащих и гражданских лиц от умения двигаться строем и с песней.

— По-настоящему дисциплинированный матрос, — вещал командир, — это такой матрос, который даже среди ночи встанет, чтобы походить строевым шагом! А если он не будет уверен, что сам сможет проснуться, то обязательно попросит дежурного, чтобы тот его вовремя разбудил!

Командир окинул взглядом строй, словно надеялся найти в ряду вытянувшихся по стойке «смирно» сизых от инея моряков хотя бы одного такого по-настоящему дисциплинированного матроса и, не найдя, очевидно, разочарованно завершил:

— Вы же, разгильдяи, вечно особого приглашения ждёте…

Дальше командир вскользь коснулся вопроса семьи и школы. Он отметил, что школа, безусловно, вносит свой весомый вклад в процесс катастрофического ухудшения качества призывного контингента. Он тут же высказал предположение, что отработку движения строевым шагом и с песней в составе подразделения и в одиночку, равно как с оружием и без, было бы вполне оправданно начинать ещё в младшей группе детского сада. А строевую подготовку наравне с математикой сделать полноценным предметом школьной программы с первого класса.

— Если вам в школе разрешали побеситься на переменах, то всё, баста! На флоте этому пришёл конец! — решительно и жёстко подытожил командир эту часть своей весьма содержательной речи.

В заключение он доверительно сообщил присутствующим, что человек, не умеющий ходить строевым шагом, лично для него не представляет никакой ценности, и будь его воля, он бы таких топил без суда и следствия прямо на краю пирса.

Затем командир собственноручно показывал по разделениям элементы строевого шага: как надо тянуть носок, на какую высоту должна подниматься нога, как правильно она должна опускаться. Потом для закрепления навыков, громыхая по железу, несколько раз сам прошёл строевым шагом.

Окончив теоретическую часть, командир наконец-то скомандовал «вольно» и приступил к части практической. Перестроив слушателей в колонну по двое, он принялся гонять их строем по палубе взад-вперед от рубки к корме и обратно. Он так громко кричал незаменимые в подобной ситуации «р-раз, р-раз, р-раз, два, три! Кругом, ма-арш! Твёрже шаг!», что я испугался, как бы он не потревожил мирный сон почивающих на берегу ни в чём не повинных граждан. Чтобы не отрываться от народа и окончательно не отморозить ноги, я громыхал ботинками по стылому железу палубы вместе со всеми.

Так прошёл ещё час. В два часа ночи командира сменил старпом, а в четыре наступила и моя очередь продолжать строевые занятия. Ног к этому времени я уже не чувствовал совершенно, но, собственноручно заварив кашу, я был обязан довести дело до логического конца. Оставшись на палубе один на один со своими противниками, находящимися, как и я теперь, в последней стадии оледенения, я собрал в кулак остатки силы и воли и обратился к ним с небольшой речью, не с такой пространной, как командир, но вполне конкретной. Для начала, как и положено, в духе времени, я спросил вполне демократично:

— Ну, что будем делать, уважаемые товарищи старослужащие? Спать пойдём или ещё немножко походим? — и, не дожидаясь ответа, сразу же продолжил — Я так думаю, что лучше походим…

Раздались возмущенные крики:

— Спать идём! Сколько можно! Мы не лоси топать тут всю ночь… Это издевательство!!!

Спешить было некуда. Не прерывая волеизлияния, я с минуту подождал, когда все замолчат. Выждав ещё минуту в полной тишине, я негромко, но достаточно твёрдо заговорил:

— Все высказались? Если нет, я ещё подожду… Не надо? Ну, тогда слушать сюда. Митинги тут устраивать бесполезно! Сейчас будете делать только то, что скажу я. И ничего больше! А если хоть одна сука без разрешения откроет рот, долбить палубу будете до самого рассвета! Если покажется мало — и завтра тут встретимся, и послезавтра, и вообще… сколько понадобится! Вопросы есть? Разрешаю задать только один. Кто? Ну, давай, Самокатов…

Самокатов не заставил себя долго ждать. Смачно хлюпнув носом, браво утершись рукавом ватника, он торопливо заговорил, причём совершенно нормально, без своих идиотских вывертов, правда, по-прежнему хрипло, но причину этого уже вполне можно было объяснить — промерз до глубины души и, естественно, охрип.

— Товарищ лейтенант! Давайте пойдём вниз… А? — начал он проникновенно, почти заискивающе, безуспешно пытаясь в темноте заглянуть мне в глаза.

Не уловив реакции на столь заманчивое предложение, он с удвоенными усилиями принялся совращать меня, растекаясь елеем, как змей-искуситель:

— Ну что нам здесь торчать? Товарищ лейтенант! Командир и старпом уже спят… Зачем нам тут сопли морозить? Нам и так уже всё понятно… Вопросов нет… Всё будет нормально… У меня вон вообще рука травмирована… Могу застудить… Такой дубак!!! Бррр! Товарищ лейтенант, будьте человеком!!! Давайте сейчас потихоньку вниз. Там тепло. И спать уже давно надо. Меньше трех часов до подъёма осталось… Товарищ лейтенант! А? Вы же сами замерзли… Да?

— Нет! — резко оборвал я. — Мы остаёмся здесь и сейчас будем разучивать строевую песню. Песня называется…

Взрыв негодования не позволил мне закончить. Вновь послышались истерические крики, оскорбления, угрозы. Но так же быстро, как прогорает вспыхнувшая солома, угасла и эта последняя вспышка неповиновения. Вновь дождавшись тишины, как ни в чём не бывало я заговорил ровным и бесстрастным голосом:

— Я предупреждал: если кто-то без моего разрешения откроет рот — занятия продолжатся до подъёма. Поэтому нравится вам это или нет, но до семи утра никто вниз не уйдёт. Это я вам гарантирую и не советую меня испытывать. Более того… Если я ещё раз услышу какие-то неформальные возгласы, выражения недовольства и прочие проявления плюрализма, то и следующую ночь от заката до рассвета мы в полном составе проведём здесь. Всем понятно?

На палубе воцарилось угрюмое молчание. Было слышно, как в ограждении рубки завывает ветер и на противоположной стороне залива на тральщике звякает, раскачиваемая ветром, рында. Было полпятого утра, но спать совсем не хотелось.

— Песня, которую мы сейчас будем маршировать, называется «Варяг», — нарушил я затянувшееся молчание. — Все слышали? Отлично! Приступаем к репетиции! Самокатов, запевай! На месте, шаго-ом… арш! Ну что ты молчишь? Слова забыл? Всем слушать сюда!

Следуя принципу «делай, как я», старательно прокашлявшись и прочистив горло, я приступил к исполнению песни, что называется, вживую. Ожесточенно маршируя на месте, колотя отмороженными ногами по звенящей палубе, я выкрикивал охрипшим голосом в безмолвную темноту ночи знакомые, прочувствованные поколениями русских моряков слова:

— Наверх вы, това-арищи, все-е по места-ам

Последний парад наступа-а-ет,

Врагу не сдаё-отся наш гордый «Варяг»,

Пощады никто-о-о не жела-а-а-ет.

Закончив, я предложил спеть «Варяга» всем вместе и к своему ужасу обнаружил, что большая часть нашего творческого коллектива не знает слов этой знаменитой песни!

Ещё полчаса ушло на разучивание. Потом часа полтора — на спевку. В итоге только в начале седьмого утра мы смогли предъявиться старпому. Но чтобы получить у него зачёт и пойти вниз греться, пришлось ещё немало потрудиться. Наш старпом считал себя большим знатоком музыки. Целых два года из вереницы в общем-то счастливых лет его детства были безнадёжно испорчены музыкальной школой по классу фортепиано, куда родители, не спросив, записали его и гоняли из-под палки. Этого было вполне достаточно, чтобы старпом возненавидел всякую самодеятельность, особенно ему не нравилось, когда рядом поют, да ещё и фальшиво. В результате для получения у старпома зачёта нам пришлось маршировать «Варяга» не менее двадцати раз. Первое исполнение ему не понравилось, потому — что тихо, второе — потому что слишком громко, третье — шагали не в такт, четвёртое — пели не в той тональности и т. п.

— Твёрже шаг! Выше ногу! Почему зад не поёт! — время от времени покрикивал старпом.

В конце концов нежный музыкальный слух Горыныча был удовлетворен исполнением. Довольный, мурлыкая «Варяга» под нос, он спустился вниз. За ним двинулись было и участники нашего творческого коллектива, но грозным окриком я буквально пригвоздил их к месту:

— Стоять!!! До подъёма ещё полчаса. Продолжаем хождение с песней!

Никто не проронил ни звука, все бессловесно повиновались, и только горящие ненавистью глаза говорили о том, что совсем не добрые мысли роятся в их головах. Строевые занятия продолжались. Железо гудело под ногами. Маршируя на месте, мы выкрикивали в стылую темноту ненавистные слова «Варяга». Репетиция закончилась, только когда снизу донесся сигнал: «Команде вставать!», и то не сразу. Услышав сигнал, люди снова было ринулись в направлении рубки, но я вновь остановил их окриком:

— Стоять! Кто разрешал покинуть палубу? Вы не знаете, что на военной службе всё делается по команде?

— Отделение! — крикнул я так, что окончательно сорвал голос и, сделав внушительную паузу, сипло завершил: — В одну шеренгу становись! Равняйсь! Смирно!

Надо ли говорить, что данные команды были выполнены совершенно, как того требует устав — беспрекословно, точно и в срок.

— Благодарю за службу! — просипел я из последних сил.

На этом можно было бы и закончить ночь, отпустить личный состав вниз и самому пойти греться, но обязательное в таких случаях «Служим Советскому Союзу!», прозвучавшее в ответ на мою благодарность, оказалось каким-то очень уж вялым и жидким. Пришлось немного потренироваться и тут. И лишь только когда громогласный отзыв загремел в полную силу молодецких легких и неудержимо прокатился во все концы просыпающейся бухты, я скомандовал:

— Вольно! Разойдись…

Ополоумевшие от осознания наконец-то наступившей свободы, мои подопечные ринулись в ограждение рубки, создав ввиду узости прохода небольшую свалку, затем по трапу вниз, отдавливая друг другу руки и наступая на головы.

Наставшее утро и весь последующий день прошли у меня в непрекращающейся борьбе со сном и с невыспавшимся личным составом. Я зорко следил, чтобы никто из них ни на секунду не смог прикорнуть на шконке или куда-нибудь зашхериться. Надо ли говорить, что и сам я, проведя бессонную ночь, тоже ни разу не позволил себе расслабиться. Выполняя пожелание командира, я обеспечил своим подчиненным фронт работ до самого отбоя, и когда пришло время отходить ко сну, койка Самокатова, на которую, как мы помним, я ещё накануне положил глаз, оказалась абсолютно свободной.

Укладываясь и натягивая на голову колючее одеяло, я поймал себя на мысли, что после прошедшей ночи, перипетий сегодняшнего дня и всех моих педагогических ухищрений было бы совершенно не лишним надеть на ночь каску, бронежилет и выставить у койки персонального караульного. Но эта весьма своевременная и здравая мысль ненадолго задержалась в усталом мозгу. Уже через секунду перед глазами поплыли разноцветные пятна, и меня увлёк, закружил какой-то безумный искрящийся водоворот. Я услышал далёкие, эхом отзывающиеся голоса:

— Строевые занятия — это основа основ…

— Раз! Раз! Раз, два, три… Выше ногу! Песню — запе-евай!

— Драть их надо… дральника своего не жалея…

— Идет, сука, пялится, а я ему бац в рыло…

— Убивать надо тех, кто устав после обеда не читает…

— Врагу не сдаё-отся наш гордый «Варяг»…!

И поверх всего этого чей-то зловещий шепот:

— Где ножовка?

— Да вот же!

— Давай сюда! Я буду пилить, а ты держи голову!

И тут слабеющее сознание окончательно покинуло меня.

— Отпилили всё-таки! — была последняя промелькнувшая в голове мысль.

51

Последний бой, или Попытка реванша

Проснувшись утром, открыв глаза и увидев тускло мерцающий плафон над головой, я тут же догадался, что жив. Первым делом я потрогал шею и голову, потом всё остальное. Все части туловища оказались на месте. Правда, я совершенно не чувствовал ног — за прошедшие сутки они так и не отогрелись.

Вечером того же дня, не на шутку обеспокоенный, я обратился к Ломову на предмет исключения гангрены. Он внимательно меня выслушал, осмотрел ноги, поколол их иголкой и предложил… сделать клизму. Несмотря на страх пропустить гангрену и остаться без ног, я всё же отказался. Тогда он сказал:

— Щас! — и с головой нырнул в свой объёмистый сейф.

Погромыхав там немного, он вылез назад, держа в руках пузатую полуторалитровую бутыль с многообещающей наклейкой на борту в виде скалящегося черепа и с надписью под ним: «Салициловая кислота — Яд!». Не обращая внимания на моё в недоумении вытянувшееся лицо, Сёма плеснул в стакан граммов пятьдесят этой удивительно пахучей и что-то сильно напоминающей жидкости и, протянув мне, безапелляционно заявил:

— Пей!

Первой мыслью было, что дела мои настолько плохи, что Ломов, разуверившись помочь, решил облегчить мои страдания. Заметив некоторое замешательство, Сёма недовольно пробурчал:

— Ну, что тару задерживаешь? Давай пей быстрее, освобождай стакан!

И я выпил! А что оставалось делать? Жизнь без ног — это, сами понимаете, не жизнь. Но тут Ломов налил себе и тоже выпил! Салициловая кислота оказалась вполне съедобной и сильно напоминала разведённый медицинский спирт! Видя такое дело, я потребовал добавки. Сема не стал жадничать, и мы опрокинули ещё по полстакана. Потом открыли консерву — щука в томатном соусе, как сейчас помню. Закусили, зажевали воблой, и на душе полегчало. Порозовев лицом и придя в отличное расположение духа, Сёма проявил живейшее участие в моих делах.

— Ты, минёр, если что, в следующий раз меня на помощь зови, — говорил слегка заплетающимся языком Ломов. — Я их, сук, так за@бу, мало не покажется!

— Давай я сейчас за тебя в седьмой спать пойду? А ты тут оставайся! — предложил он.

Я сердечно поблагодарил Сёму за своевременно оказанную медицинскую помощь и сердобольное участие, но от последнего предложения вынужден был отказаться. Как вы понимаете, история противостояния с организованной преступной группой Камаза-Самокатова становилась уже делом принципа, и мне следовало собственноручно довести дело до конца.

Чтобы совершенно закрыть эту тему и с чистой совестью перейти к другим не менее занимательным страницам моего повествования, я прошу уважаемого читателя немного потерпеть и побыть со мной на протяжении ещё нескольких минут.

Не скажу, чтобы после достопамятного ночного бдения во всём сразу же наступил уставной порядок и в отношениях возникло полное взаимопонимание. Было ещё несколько попыток подкопаться под меня и технично выдавить из отсека. Сообразив, что лобовая атака успеха не принесёт, мои противники попробовали действовать исподтишка, но и тут у них ничего не получилось.

Выждав сутки, немного отдохнув и придя в себя, Самокатов предпринял ещё одну попытку вернуть утраченные позиции. На следующую ночь, дождавшись, когда я успокоюсь и покрепче засну, он направил ко мне своих исполнителей. Размотав шланг системы ВПЛ[31], они просунули под одеяло её диффузор-разбрызгиватель и врубили пену.

Я проснулся не сразу. Промелькнувший мимолетный сон вызвал ощущение какой-то необъяснимой тревоги, мне казалось, что я проваливаюсь в болото и со всех сторон ко мне подступает густая вонючая жижа. Я проснулся и открыл глаза, лишь когда пена уже заполнила всё пространство под одеялом, хлопьями стала вываливаться наружу и едкой лавой поползла на лицо. Первой мыслью было, что произошло что-то непоправимое. Я встрепенулся, задёргался, но тишина в отсеке и змеиное шипение диффузора под боком навели меня на мысль, что никакая это не авария, а подлые происки оппонентов, жаждущих взять реванш. Откинув тяжёлое, напитавшееся водой одеяло, облепленный пеной с ног до головы, я спрыгнул в средний проход. В полумраке ночного освещения перед моим взором предстало страшное зрелище. Койка, на которой я только что спал, походила на средних размеров облако. Таинственно искрясь и переливаясь, оно шевелилось, шипело и быстро увеличивалось в размерах.

Я выключил систему ВПЛ. Шипение и рост облака тут же прекратились. Откуда-то из темноты прорвался из последних сил сдерживаемый смешок, затем ещё кто-то не выдержал и тоже захлебнулся в прерывистых спазмах. Ни слова не говоря, я взял первое попавшееся полотенце, смахнул с лица хлопья пены и обтёр руки-ноги. Никакого раздражения, злости и растерянности я не испытывал. Было несколько обидно за такое к себе отношение, но я прекрасно понимал, что годки так просто не поступятся своими интересами, и факт моего водворения в седьмой отсек на постоянное место жительства не воспримут так смиренно, как этого хотелось бы мне. Поэтому подобный вариант развития событий я в принципе предвидел. Единственно, на что я досадовал, — это на тупость моих противников. Они не в состоянии были сообразить, что поставили меня в положение, из которого нет уже дороги назад, и все их попытки вернуть утраченные позиции совершенно бессмысленны.

Поняв, что и сегодняшняя ночь оказалась безнадёжно испорчена, я решил остаток её вновь посвятить воспитательной работе. От строевых занятий на палубе я сразу отказался, вовремя сообразив, что в промокшей до последней нитки одежде долго на морозе не протяну. На это, очевидно, и рассчитывали Самокатов и Ко, разрабатывая свой коварный план мести. Но они опять просчитались. Видно, не смотрели они наш известный патриотический фильм «Александр Невский» и не слышали произнесённые князем крылатые слова «кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет». Система ВПЛ и стала для них тем самым разящим мечом!

С истошным криком:

— Учебная тревога! Пожар в отсеке! Горят матрацы на койках по правому борту! — я на полную мощность врубил ВПЛ и принялся старательно поливать пеной все без разбора койки по правому борту. Затем я так же качественно пролил койки и по левому борту. Потом с криками: «Пожар! Спасайся, кто может!» стал бегать по отсеку и поливать всё и всех возникающих у меня на пути. Бачок пенообразователя был наполнен под завязку, воды тоже хватало, поэтому, прежде чем иссякли запасы пены, весь отсек был похож на огромный живой сугроб, внутри которого бродили, натыкаясь друг на друга, облепленные струпьями пены осовелые, потерянные, как зомби, тела.

Завалив таким образом сугробами весь отсек, отчего близость Нового года стала ощущаться гораздо острее, я как ни в чем не бывало намотал на барабан шланг ВПЛ, привёл систему пожаротушения в исходное состояние и занялся приведением в порядок своего спального места. Безмолвно, в гробовом молчании опасливо поглядывая по сторонам, народ последовал моему примеру. Через некоторое время сугробы начали таять, оседать, и по отсеку побежали полноводные весенние ручьи.

Уборка продолжалась до утра. Работали все, даже я и Самокатов. Честно говоря, было порой больно смотреть на дело рук своих: сморщенные, скукоженные, промокшие до последнего перышка подушки, флагами расцвечивания развешенные на просушку сырые наволочки и простыни… Одеяла и матрацы полностью просохли только к лету, когда появилась возможность высушить их на солнце, но после третьей бессонной ночи на такие мелочи, как мокрое одеяло и хлюпающий матрац, никто уже не обращал внимания.

Несмотря на некоторые бытовые неудобства, сорванный голос, отмороженные ноги и прочие малоприятные последствия глобального противостояния, результатами своей начальственно-педагогической деятельности я был в общем-то доволен. Реваншистских попыток по пересмотру итогов «битвы за койку» больше не предпринималось. Также ни у кого не возникало сомнений в правомочности существования воздвигнутого мной «нового мирового порядка».

Чуть позже, на берегу, когда появилась такая возможность, я имел с Самокатовым конфиденциальный разговор. Без обиняков я объяснил, что двухметровый рост и пудовые кулаки ему по жизни не сильно помогут, если не начнет наконец-то включать мозги. Пусть в армию берут здоровых, но спрашивают-то как с умных! Вот и в нашей ситуации придётся уяснить: чтобы жить спокойно и не доставлять проблем себе и окружающим, ему придётся либо меня убить, либо полностью подчиниться. Буквально на пальцах я ему объяснил, чем нам обоим не выгоден первый вариант и почему предпочтительней другой. Самокатов долго думал, взвешивал все «за» и «против» и к обоюдному удовлетворению сторон вынужден был остановиться на втором варианте.

Последние дни ссылки были особенно тяжки — морозы придавили за тридцать, в седьмом от влажности на подволоке впервые — даже на памяти старожилов — образовались сосульки. Если отсек долго не проветривать, становилось, конечно, теплее, но от недостатка кислорода все начинали, как рыбы, жадно хватать воздух, а кое у кого возникали даже галлюцинации. Не знаю, чем бы всё это закончилось, но Бог услышал молитвы комсомольцев, коммунистов и беспартийных, и скоро нас поставили к пирсу.

Сразу же после швартовки ко мне подошёл мой друг Гена Корячкин, дежурный с соседней подводной лодки, и участливо поинтересовался:

— Слушай, а что это у вас за концерт там был? Выхожу ночью на пирс покурить — понять ничего не могу. Песни кто-то горланит! Я сначала подумал, радио играет… Потом прислушался — там ещё и матом кричат, по радио вроде не должны. Ну, думаю, перепились на тридцать пятой все к чертям. А хорошо, блин, поёте!

52

«Час зачатья я помню неточно», или Почему нельзя полагаться на русский авось

На пирсе завывала вьюга. Острый пронизывающий ветер осыпал корпус подводной лодки снежной крупой. Свинцовая студенистая каша вяло покачивалась у борта, готовая в любое мгновение замёрзнуть. Серые сопки на другой стороне залива дрожали и кривились, подёрнутые сизой пеленой. Белые коробочки зданий, россыпью сбегающие по каменистым склонам, холодно поблёскивали зеркальцами окон в багровых лучах заходящего солнца. Вымерзший, выстуженный всеми ветрами город казался зябким и неуютным.

В такие моменты как-то не верится, что есть где-то тёплые страны, что есть, например Вьетнам, благодатная бухта Камрань, где сейчас тоже тридцать градусов, но только со знаком плюс. Что по морю там сейчас плавают не грязные льдины, а загорелые купальщики и купальщицы.

Должен сказать, что когда оказываешься во Вьетнаме, трудно поверить уже в обратное. Бывало, жаришься на построении на раскалённой палубе, перебирая пятками, как на сковородке, и не можешь себе представить, что в это же самое время где-то там, за пылающим горизонтом, другой офицер, тот же Гена Корячкин например, примерзает подошвами к стылому железу и выбивает зубами художественную дробь. А тут ещё дебильные вопросы к нашим предкам-первооткрывателям начинают возникать — почему они пошли первооткрывать не в ту сторону?

А если ещё поразмыслить, то вспоминаются совсем необъяснимые вещи. Непонятно, например, как умудрилась Россия, уже тогда мощнейшее из европейских государств, остаться совсем без заморских владений? И это в то время, когда Англия, Франция, Испания и Германия владели больше чем половиной мира! Понятно, что в тот момент, когда Пётр Первый прорубал окно в Европу, наиболее лакомые кусочки — тёплые страны и райские острова — были уже растащены на колонии теми, кто оказался пронырливее. Но оставалась масса не таких лакомых, но вполне приличных местечек, за которые потомки, грея сейчас бока под пальмой, сказали бы большое спасибо. И почему снова попёрлись в вечную мерзлоту, на Аляску например (которую потом всё равно, извиняюсь, просрали)? И это притом, что даже какие-то недоношенные Бельгия, Португалия, Голландия и даже микроскопический Люксембург умудрились приватизировать почти всю Африку, часть Азии и Латинской Америки! Голландцев, например, выперли из Индонезии (с нашей, кстати, помощью) вообще только в шестидесятых годах! В связи с этим так и остаётся загадкой, почему Лисянский и Крузенштерн, совершая первое кругосветное плавание, не водружали на открываемых землях российский флаг и не объявляли их нашими заморскими владениями? Также не совсем понятно, почему, когда, разбив Наполеона, наши войска вошли в Париж, то заморские владения Франции автоматически не стали российскими? В качестве военного трофея и в компенсацию за сожжённую Москву Россия могла бы присоединить к себе массу экзотических островов, которыми Франция, кстати, владеет до сих пор.

Ну ладно, предков лучше не трогать, пусть лежат себе спокойно и не переворачиваются в гробу. Мы лучше поговорим о другом. О том, например, что на флоте мелочей не бывает и извечная надежда на русский авось до добра никогда не доводит. И о том ещё, что правильно заполненная документация не только надёжно прикрывает зад в случае неожиданной проверки или какого-нибудь глобального «катаклизьма», но порой спасает и от неприятностей личного плана. На память мгновенно приходит история из моей курсантской юности. Замечу сразу, что история эта окажется по зубам только людям, имеющим за спиной хотя бы минимальное советское прошлое. Тем, кто не учился в советском вузе или хотя бы в школе, тут мало что будет понятно. Родившимся же после 1991 года советую вообще не напрягать мозги. Следующие пару страниц можете перекурить, пивка долбануть или в этом… как его… в гаджете поковыряться.

Вам же, уважаемым моим читателям из славного прошлого, позволю напомнить, что основными предметами в советских вузах считались тогда не физика, не высшая математика, не начертательная геометрия. И даже в узкоспециализированных институтах, готовящих химиков, астрономов, строителей и моряков, главными предметами были отнюдь не химия, не астрономия, не сопромат, не навигация, а история КПСС, научный коммунизм, марксистско-ленинская философия и политическая экономия. В связи с этим не буду долго объяснять, какое значение придавалось преподавателями этих наук вопросу изучения и конспектирования первоисточников классиков марксизма-ленинизма. В военном вузе требования оставались такими же, как и в гражданском, только жёстче, утрированнее, а порой и совсем были доведены до маразма.

Будучи по складу ума не физиком, а лириком, я по гуманитарным предметам особо не заморачивался. Чтобы сдать экзамен, скажем, по истории КПСС, мне ничего не надо было зубрить и записывать. Достаточно было один раз прочитать нужные главы учебника — и твёрдая пятёрка была обеспечена. Но существовал порядок, согласно которому каждый курсант обязан был иметь тетрадь конспектов первоисточников и каким бы ни был умным, без такой тетради до экзаменов не допускался. Вот и приходилось плодить макулатуру, бесцельно переписывая работы Маркса, Энгельса и Ленина. А с началом перестройки в эти ряды затесался ещё и Горбачёв.

Какое-то время я пыхтел, напрягал глаза, мучился. И благо, если бы своими трудами мог бы когда-то воспользоваться, но, имея отвратительный почерк, я свою писанину и сам-то не мог разобрать. Пришлось искать способы, как упростить себе жизнь. Где-то к средине первого курса я изобрёл оригинальную методику: старательно переписывал из первоисточника первую страницу, а потом писал всякую галиматью. Иногда, как чукча в чуме, что вижу, то пою, иногда какие-то свои мысли. Но в основном писал стихи, которые знал наизусть, тексты песен и всё, что приходило в голову. По новой методике на работу с первоисточниками уходило гораздо меньше времени. Моя тетрадь пухла от великих мыслей, как пузатый буржуин на пропагандистском плакате в Ленинской комнате, была уже самая толстая в роте, и меня даже начали ставить в пример.

Приближалась сессия. Я был абсолютно спокоен — допуск по всем предметам у меня уже лежал в кармане. Не за горами маячили каникулы и смена сурового казарменного режима на домашнее расслабленное бытие! Я уже составил план мероприятий, где расписал, какие новые фильмы посмотрю, к кому из друзей схожу в гости, где и перед какими красивыми девчонками покрасуюсь в морской форме. Пока я обо всём этом мечтал, в аудиторию вошел командир роты. Он частенько приходил к нам на занятия. Посидит, послушает минут десять, пройдёт вдоль рядов, посчитает по головам и отправится по своим командирским делам дальше. Вот и на этот раз командир посидел на задней парте, узнал что-то интересное из истории КПСС и собрался уже было на выход, но тут взгляд его упал на мою пухлую тетрадь. Он уважительно на меня посмотрел, бережно её взял и принялся не спеша перелистывать. Хоть и был я уверен, что почерк мой не разберёт никто, даже самый продвинутый дешифратор из ЦРУ, всё равно по спине забегали мурашки.

Сначала командир листал тетрадь аккуратно, можно даже сказать трепетно, словно это была оригинальная рукопись самого Карла Маркса или на худой конец Фридриха Энгельса. Но вот он стал листать резко, небрежно и, о ужас, подолгу мусолить страницы и вчитываться! Он несколько раз с интересом взглянул на меня, пару раз недоумённо почесал затылок. Пролистав тетрадь до конца, командир как-то нехорошо ухмыльнулся, небрежно сунул тетрадь в свою папку и, ни слова не говоря, удалился.

Лекция по истории КПСС продолжалась. Я попытался понять, о чём идёт речь, но не смог. Вернуться к мечтам об отпуске, который, как известно, был не за горами, тоже не получалось. Оставшиеся до окончания пары полчаса я судорожно гадал: исключат — не исключат и что будет.

Мои уважаемые читатели, особенно те, которые родом из «прекрасного далёка», хорошо понимают, что такие переживания были небеспочвенными. А если бы они ещё знали, что конкретно было написано в тетради, то гроша ломаного не поставили бы, коснись дело спора о возможности моего дальнейшего пребывания в училище. Год, конечно, был не 37-й, но то, что в тетради по марксизму-ленинизму вместо конспектов лекций и первоисточников классиков были помещены стихи антисоветчиков Высоцкого и Есенина, могло быть расценено ретивыми партократами как изощрённая идеологическая диверсия. В этом случае неминуемы были исключение и волчий билет на всю жизнь.

Сразу после занятий командир вызвал меня в канцелярию. Раскрыл наугад тетрадь и, с трудом разбирая каракули, принялся читать:

— Час зачатья я помню… неточно… значит… память моя однобока… но зачат я был… ночью порочной… и явился на свет… не до срока…

Недобро глянул, пролистнул несколько страниц и зачитал ещё:

— Сыпь, гармоника, скука… скука… гармонист пальцы льёт волной… пей со мною… паршивая сука… пей со мной…

Открыв на новом месте, он вновь попал на поэзию, на этот раз то была строфа из поэмы Луки Мудищева, которую я здесь даже боюсь приводить.

Командир перевернул ещё несколько страниц, и, о ужас, стал зачитывать характеристику, которую я ему как-то набросал. Характеристику, мягко говоря, необъективную. В некоторых местах потребовались уточнения. Например, командир поинтересовался, почему слова «Мудак» и «Дебил» применительно к нему я пишу с большой буквы, а «баран» и «осёл» — с маленькой.

— Ну и что это? — закончив читать, обратился командир, потрясая тетрадью перед моим носом.

Что тут можно было ответить? Как объяснить? Никак! Я попросил пистолет, чтобы застрелиться. Командир не дал. Сказал, что на такого дурака ему даже патрона жалко, да и не нужен ему лишний труп в подразделении.

Обильно посыпая голову пеплом, я принялся деятельно раскаиваться. Я сказал, что характеристика — это вообще не про него, а про однофамильца, что приведённые стихи есть золотой фонд нашей поэзии, что исправлюсь и больше не буду… Также сказал, что все необходимые первоисточники законспектирую в полном объёме и даже больше, чем требуется. Последнее заявление было, конечно, опрометчивым…

Поверил ли мне командир? Не знаю. Но тетрадь не попала в политотдел. И в училище я остался. Остался в прямом и переносном смысле. Все каникулы провёл в казарме, конспектируя труды классиков марксизма-ленинизма. Новые фильмы в кинотеатрах так и остались непосмотренными, а друзья и красивые девушки как-то обошлись без меня.

53

Новогодние приколы, или Грабли — наш русский бумеранг

К пирсу нас поставили 31 декабря перед обедом. Оказывается, есть ещё на флоте добрые начальники, которые заботятся о своих подчинённых и которым совсем не наплевать, где и как те будут встречать Новый год! Радости нашей не было предела. Штурман, освежив по блокноту пароли и явки, успел уже сбегать на проходную к телефону-автомату и обзвонить все варианты. Теперь его ждали в пяти местах в разных концах города одновременно, и надо было решать, как выкручиваться.

Молодые мичмана-холостяки, организовавшись, прикидывали, у кого соберутся в общаге и где столько выпивки взять. Механика эти проблемы не волновали, он сидел довольный в своей каюте, любовно поглаживал канистру со спиртом — с таким богатством для него сегодня были открыты все двери. Макс, начальник РТС, наш первогодок и молодожён, мысленно пребывал уже дома, под бочком у молодой жены и, находясь в полной готовности отчалить, трепетал в ожидании, когда старпом объявит новый состав суточного наряда.

Нет большего наказания для молодого женатого офицера, чем загреметь на вахту в новогоднюю ночь. Шанс у Макса был достаточно высок — один к трём, ровно такой же, как у Васи и у меня, так как только нам троим старпом оказывал высокую честь заступать дежурными по кораблю. Вася тоже был молодожён и тоже боялся, к тому же на днях к нему из Ленинграда приехала жена, и тоже молодая, причём всего лишь на неделю. Молодая жена — вещь, конечно, хорошая, но не бог весть какой дефицит. У многих такая есть. Имелась и у меня, и ничуть не хуже, чем у Васи и Макса, а может быть, даже и лучше. Но они боялись, старались лишний раз не попадаться старпому на глаза, а я, как храбрый зайчишка, спокойно ходил перед самым его носом, и всё мне было нипочём. Более того, утром за завтраком я смело вступил со старпомом в какой-то интеллектуальный спор и имел наглость в чём-то с ним не согласиться. В течение дня доставал каверзными вопросами, пару раз как бы случайно вместо «Сергей Гариевич» назвал Сергеем Горынычем и даже разок дерзко похохмил.

Категоричное заявление старпома, что никто из офицеров не уйдёт домой, пока не будут поданы планы мероприятий на праздничные дни и заполнены журналы ЖБП[32], мной было воспринято легкомысленно. Тут же демонстративно, буквально на колене, я накидал какую-то галиматью и с победным видом сдал ему самым первым. Как видите, страха во мне не было никакого.

Но не боялся я не потому, что такой смелый и дерзкий, а потому, что пребывал с утра в прекрасном расположении духа. Но что могло быть причиной прекрасного настроения у лейтенанта, который провёл две недели без берега и перед которым маячил реальный шанс остаться на борту ещё и на новогодние праздники? Скажу вам по секрету, что поводов для хорошего настроения у молодого лейтенанта, а тем более подводника, не бывает никогда, и тот факт, что у одного из них оно вдруг таковым оказалось, был просто вопиющий, и тут прослеживалась явная недоработка командования. Никоим образом не желая бросить тень на профессионализм своих непосредственных начальников, я тем не менее имею наглость утверждать, что настроение у меня действительно было хорошее, причём с самого утра и именно 31 декабря. Нравится это кому-то или нет!

Ладно, кончаю выпендриваться, прошу простить, пора объясниться. Настроение у меня было хорошим, потому что пребывал я в стопроцентной уверенности, что не загремлю на вахту и предстоящую новогоднюю ночь проведу дома с семьёй.

— Но как в этом можно быть уверенным молодому лейтенанту, а тем более подводнику? Что за легкомыслие! — в негодовании воскликнете вы.

— Можно! — отвечу я, — Но только в одном случае — если у вас День рождения!

Вот и я, будучи именинником, пребывал в железобетонной уверенности, что нерушимая флотская традиция не ставить именинника в дежурство ни при каких обстоятельствах и сегодня будет свято соблюдена.

Вася и Макс моего оптимизма не разделяли. Особенно после того, как осознали, что раз число кандидатов на повязку дежурного по кораблю катастрофически уменьшилось, то их шанс загреметь на вахту увеличился до критических пятидесяти процентов. Мне их было очень жаль, но не мог же я буром переть против незыблемых флотских традиций! Покорившись судьбе, смиренные и печальные, они ожидали развязки. Друзья, конечно, были рады за меня, но в глазах читалось сожаление, что я не родился чуть позже, хотя бы первого января. Честно говоря, в этом вопросе я был с ними полностью солидарен. В юности, когда я занимался самбо, эти два часа старого года, которые мама не могла потерпеть, доставляли мне некоторые неудобства. Участвуя в соревнованиях, мне приходилось выступать в возрастной категории на год-два старше, а родись я в новом году, то боролся бы с ровесниками и с теми, кто на год младше. В юности такая разница в возрасте имеет большое значение, потому как если ровесников я валял, как котят, то со старшими приходилось потрудиться.

После праздничного обеда с чествованием меня как именинника, с тортом и с традиционной чаркой, старпом объявил построение экипажа на пирсе. Ожидалось поздравление всего личного состава с наступающим Новым годом и долгожданное объявление суточного наряда. Но лично мне поздравлений уже хватало. После чествований в кают-компании и особенно после чарки настроение улучшилось многократно и уже не очень хотелось толкаться в строю. Хотелось побыстрее смыться домой. Хотя до наступления Нового года и оставалось достаточно времени, надо было успеть пробежаться по городу и купить подарки. Не терпелось окунуться в любимую с детства предновогоднюю суету, пройтись по праздничным магазинам, украшенным гирляндами и серебристой мишурой, потолкаться в толпе среди милых, добрых, спешащих по своим новогодним делам людей. Ещё в те далёкие времена я заметил, что в канун Нового года люди становились милее и добрее. Военные люди под Новый год тоже становились добрее, но не все…

После тёплой кают-компании наверху было стыло и неуютно. Съёжившись, втянув голову в плечи, пытаясь натянуть на уши задубевший воротник фуфайки, я стоял в первой шеренге, покачиваясь от резких порывов ветра. Справа меня подпирал Вася, слева Максим. Их шапки, натянутые по самое нехочу, были заиндевелые, носы — сизые. Доверившись судьбе, они уже бросили орел-решку и успокоились. Максим трепетал, нетерпеливо сучил ногами, как рысак на старте, готовясь по команде «разойдись» рвануть, чтобы только его и видели. Вася, смирившись с участью, надеялся дозвониться до жены в гостиницу, вызвать её и под покровом ночи провести на подводную лодку. Он очень переживал, как бы об этих планах не стало известно кому-нибудь из командования.

Ветер завывал, гонял, разметая по пирсу, кучки белой колючей крупы, вздымал её и стремительно кидал пригоршнями в лицо. Вдоль строя неспешно прохаживался старпом. Видимо, ему одному было не холодно. Вот уже полчаса он рассказывал нам о планах на новогодние праздники и никак не мог угомониться. Из всего следовало, что ничего хорошего в новом году ожидать не приходится. Уже вечером первого января часть экипажа заступала в камбузный наряд по базе, другая — в гарнизонный караул. Остальные оставшиеся в живых после встречи Нового года матросы и старшины поступали в распоряжение замполита и стройными рядами при параде отправлялись в Матросский клуб на концерт Ансамбля песни и пляски Краснознамённого Тихоокеанского флота.

Будучи мысленно уже дома, я эту важную информацию пропускал мимо ушей. Согласно утвержденному графику, дежурным по кораблю я заступал лишь вечером 2 января и до того времени оставался абсолютно свободным. Глобальные планы командования на ближайшее будущее меня, таким образом, не волновали совсем. Вася с Максом напротив, внимали каждому слову Горыныча, пожирая его глазами и приоткрыв рот. А тот всё говорил, рубил, вколачивал, как гвозди, слова, ветер разносил их по пирсу, обрушивал на слушателей тяжеловесными глыбами. Строя радужные планы на предстоящие выходные, я пропускал всё мимо ушей.

Но вдруг что-то резануло мой слух. Одна глыба, видимо, достигла цели и весьма увесисто шибанула по темечку:

— …отчётный концерт художественной самодеятельности подразделения… вокальное трио в составе… весь вечер на манеже… музыкальное сопровождение и аккомпанемент…

Слова и формулировки были до боли знакомыми, в душе шевельнулось нехорошее предчувствие… Еще одна глыба настигла и припечатала меня окончательно:

— Танцевальный конкурс на лучшее исполнение матросского танца «Яблочко». Ответственный — командир торпедной группы… место проведения — казарма подразделения… время проведения — 31 декабря с девятнадцати до двадцати часов. Участники — личный состав боевой части три…

Тут я заметил, что старпом не просто говорит, а держит в руках суточные планы и зачитывает оттуда. В груди похолодело, подкосились ноги. Вася с Максом вовремя успели меня подхватить. Старпом продолжал рубить фразы. Глыбы сыпались уже камнепадом:

— Интеллектуальная викторина «Живи по уставу — завоюешь честь и славу»… дискуссия на тему «Индивидуальная строевая подготовка — основа боеготовности и полноценной жизни воинского коллектива»… время проведения… ответственный…

Я с ужасом смотрел на старпома, краем глаза отмечая, как вытягиваются физиономии стоящих в строю бойцов. Особенно сильное недоумение читалось на лицах представителей БЧ-3 и моих подопечных из седьмого отсека. Жар прошиб меня и добрую половину слушателей. Вряд ли кому-то из них уже было холодно…

Старпом невозмутимо продолжал:

— Конкурс на лучшее исполнение песни «Варяг». Девиз конкурса «Морскому сердцу песня дорога». Цель конкурса — выявить сильнейшего исполнителя. Время проведения — 31 декабря с 20–00 до 21–00. Ответственный — командир торпедной группы… исполнители — матросы Самокатов, Картабаев, Кумпельбакский, Пушков…

Старпом не договорил. В строю раздался неопределённый возглас, начинающийся с протяжной буквы «ё», и что-то грузно свалилось. Это упал в обморок Самокатов. Когда его привели в чувство и поставили в строй, старпом огласил список исполнителей до конца. Председателем и единственным участником жюри конкурса, как вы уже можете догадаться, опять значился я.

Но это было ещё не всё. После вышеуказанных мероприятий был запланирован конкурс чтецов-декламаторов. С двадцати одного часа и до отбоя личный состав боевой части три под моим руководством соревновался в художественном чтении общевоинских уставов. В выборе репертуара давалась полная свобода. Статьи можно было выбирать по своему усмотрению из тех, которые нравились больше всего.

Последним испытанием в этот чудесный день 31 декабря была тренировка по отбою личного состава и образцово-показательный отход всего подразделения ко сну. Тренировки начинались и заканчивались ровно в 23–00. После чего всякие хождения и разговоры прекращались. Ответственным за мероприятие на этот раз старпом назначил себя.

Утро первого января также не осталось без внимания. Ровно в 8-00 в ленинской комнате читалась весьма актуальная лекция «О вреде пьянства и алкоголизма». Исполнителем значился матрос Самокатов, о том, кто был ответственным, говорить, думаю, не имеет смысла. Старпом, остававшийся в новогоднюю ночь дежурным по соединению, пообещал тоже зайти послушать.

Последними запланированными на первый день нового года мероприятиями значились две дискуссии на злободневные темы: «Пить или не пить — вот в чём вопрос» и «Как питие определяет сознание». Победителю полагался приз в виде бутылки водки.

Когда старпом закончил чтение, я хотел было тоже брякнуться в обморок, но вспомнив, как бесцеремонно, накидав за шиворот снега, приводили в чувство Самокатова, поёжился и передумал.

После команды «разойдись» я пребывал в полной прострации. Замаячил реальный шанс провести новогоднюю ночь не дома и не за праздничным столом, чего, кстати, никогда ещё со мной не случалось. Проскрипев снегом, мимо прошёл старпом, подмигнул и спустился в лодку. Озадаченные Вася и Макс недоумённо поглядывали на меня. Но что сказать? Как признаться, что, исполнившись преступной самоуверенности, желая в очередной раз похохмить, я собственноручно выкопал себе яму.

Тут настала моя очередь со щенячьей преданностью глядеть старпому в глаза:

— Сергей Гариевич, — жалостливо канючил я, — ну день рождения же… гости ждут… стол накрыт…

— Минёр! Что ты от меня хочешь? — взгляд старпома выражает искреннее недоумение. — Корабельный план мероприятий утверждён командиром согласно поданным суточным планам по подразделениям… Ты планы подавал? Твой почерк? На вот… читай… Скажи ещё спасибо, что я не внёс марафонский забег в противогазах, показательные выступления моржей в полынье на торце пирса и соревнование по прыжкам в ширину, которое ты запланировал первого января на три часа ночи… Хотя… интересно было бы посмотреть… Да у тебя тут мероприятий на неделю хватит! Вот чемпионат по нанайской борьбе… на второе января… Не слышал что-то я о такой. Ты занимался ей, что ли? Так… что у тебя тут ещё… Ага, бег в мешках по пересечённой местности… подлёдное плавание с полной выкладкой… футбол на крыше Главного штаба… головами бледнолицых…

Старпом захлопнул журнал, покрутил его у меня перед носом и бросил на прикроватную тумбочку.

— Знаешь что, минёр?! Отстань! Я же тебя на вахту не поставил! Какие ко мне претензии? А то смотри — сейчас возьму и внесу всё это в план на следующую неделю… Я же тут ничего не придумывал. Ты сам всё написал. Повеселил, конечно, спасибо, но документ, оформленный в форму приказа и подписанный командиром, принимает уже силу закона. Будь добр теперь исполнять… Всё как запланировал!

Из каюты старпома я вышел уже успокоенным и смирившимся с неизбежностью. До первого мероприятия, которым, как мы помним, значился конкурс на лучшее исполнение матросского танца «Яблочко», оставалось ещё достаточно времени. Я решил, что успею сбегать домой, поздравить родных и вернуться, прихватив свой старый, ещё с музыкальной школы, баян. Почему-то я был уверен, что сегодня он мне очень может пригодиться.

Когда Самокатов и вся братия, с которой мы несколько дней назад самозабвенно маршировали по палубе под «Варяга», увидели меня с баяном, то ясно поняли, что весёлого Нового года им никак не миновать, а затаренная водка однозначно прокиснет.

На выразительный взгляд Самокатова я смог ответить только сакраментальным «надо Федя… Надо…».

54

Лирическое отступление и Послесловие

На этом, уважаемый мой читатель, я предлагаю прерваться и завершить первую часть книги. Прошу прощения, что на полуслове. Обещаю, что вторую долго ждать не придётся. Она уже практически готова, осталось немного подправить и отшлифовать.

Я решил разделить книгу на две части не потому, что жлоб и хочу вдвойне на вас навариться, а исключительно по причине технического характера. Представьте, какая получилась бы толщина, впихни я всё в один том! Оно, может, и не так страшно, бывают книги и потолще, но ведь как «редкая птица долетит до середины Днепра», так и редкий читатель в состоянии за один присест осилить 800 полновесных страниц. Моя же книга, как вам уже понятно, из разряда тех, от которых невозможно оторваться, поэтому я должен думать об удобстве и здоровье своих читателей. Нельзя же заставлять людей сутки напролёт сидеть над книгой, не давая им возможности ни попить, ни покушать, ни… это… ну то, что наоборот. Кроме того, и о детях надо позаботиться. Ведь когда книгу включат в школьную программу, вес среднестатистического портфеля может значительно увеличиться, чего я, конечно же, не могу допустить.

Кроме того, я всё же считаю, что нет ничего зазорного в том, что за свой труд человек хочет получить деньги. Известно, что дураки, работающие бесплатно, рано или поздно умнеют или умирают от голода. Поэтому прошу понять меня правильно. Бессонные ночи и все выходные напролёт на протяжении десяти лет должны же быть как-то вознаграждены? Да и напечатать книгу по нынешним временам стоит весьма недёшево. Вот и хочется не только покрыть затраты, но и что-то заработать, чтобы, не заботясь о дне насущном, засесть потом за написание новой книги.

Думаю, будет вполне уместно, если, пользуясь случаем, я здесь немного порекламирую вторую часть. Без ложной скромности скажу, что книга хороша и даже очень. Гораздо лучше той, которую вы сейчас держите в руках. Лучше хотя бы потому, что если на первой я тренировался, то вторую писала уже рука мастера. Оторваться от неё уж точно будет невозможно, а смеяться придётся аж в два с половиной раза чаще. Поэтому заранее готовьте попить, поесть, ну и памперсы, если что.

А вы, дорогие женщины, не дарите больше мужикам на 23 февраля одеколоны, носки, лосьоны и дезодоранты. Помните, что впереди 8 марта и вам за это могут отомстить. Не ломайте голову, выбирая подарок. Смело дарите мою книгу (лучше сразу оба тома) мужьям, любовникам, начальникам, подчинённым, всем существам мужского пола, которые когда-то держали в руках оружие и ещё не разучились читать. Вы увидите огонь благодарности в их глазах. И тут будет самое время попросить новую шубку, колечко, ну или ещё что-нибудь из предметов первой необходимости.

А теперь оторвались от дивана и бегом покупать вторую часть!

Примечания

1

Название системы внутренней общекорабельной трансляции.

2

Цистерна главного балласта.

3

Аварийно-спасательная служба.

4

Главный командный пункт.

5

Воздух высокого давления.

6

Регенерационная двухъярусная установка.

7

Военно-морская база.

8

Торпедо-техническая база.

9

Плавказарма.

10

Бухта Конюшкова в 50 милях от Владивостока.

11

Ядерный боеприпас.

12

Главный гребной электродвигатель.

13

Корабельный боевой расчёт.

14

Торпедопогрузочное устройство.

15

Руководство по борьбе за живучесть подводных лодок 1982 года.

16

Специалист-химик.

17

Антенна дальней радиосвязи.

18

Противодиверсионные силы и средства

19

Тропическая форма одежды, синие х/б куртка с короткими рукавами и шорты.

20

Дежурно-вахтенной службы.

21

Противолодочная оборона.

22

Большой противолодочный корабль.

23

Уравнительная цистерна.

24

Таз.

25

Специалист-химик, на подводной лодке обычно исполняет обязанности санитара и вестового.

26

Бутерброд из разрезанной вдоль целой буханки хлеба.

27

Международные правила предупреждения столкновения судов в редакции 1972 года.

28

Приборы дожигания водорода, служащие для нейтрализации выделяющегося из аккумуляторов взрывоопасного газа.

29

Лодочная объёмная химическая/

30

Радиотехническая служба.

31

Система пожаротушения воздушно-пенная лодочная

32

Журнал боевой подготовки.

Content

Юрий Крутских
Камрань, или Невыдуманные приключения подводников во Вьетнаме

От автора

1 Глубоководное погружение

2 Аварийное всплытие

3 Боевые потери

4 Глоток счастья, немного истории, и когда мичман может быть важнее адмирала

5 О великом и могучем и о том, как неожиданно могут пригодиться школьные знания

6 Романтика морских будней

7 Неравный бой, или Воспитательные манёвры

8 О дедовщине и не только

9 Некоторые особенности плавания в тропиках

10 Что такое хорошо и что такое плохо, или О том, как плохо иногда бывает хорошо

11 Пропавшая экспедиция

12 Между двумя безднами

13 Можно ли потеряться на подводной лодке

14 Преступление и наказание

15 Кульков, Штирлиц и беспредел на Красной площади

16 Страшный сон Василия Алибабаевича

17 Воспоминания и размышления

18 Доктор Сёма

19 Вова Рожкин и замполит

20 Ароматерапия и ностальгия

21 По следам найденного документа

22 На дне

23 Клад

24 Утраченные иллюзии

25 Кровавая бойня на исходе ночи

26 Нежданная исповедь, пуля в голове и тайна рокового взрыва

27 О том, что плохо ехать не всегда лучше, чем хорошо идти

28 Дежавю и неожиданное прозрение

29 Хмурое утро

30 Экологическая катастрофа и новые потери механика

31 Немного теории, или Как Арнольд пострадал за Архимеда

32 Погружение: взгляд изнутри

33 Погружение продолжается: новые заботы

34 Макароны по-флотски под соусом текущего момента

35 Стратегическое отступление

36 О штурмане и о том, как я едва не спас Саддама Хусейна

37 О том, как мальчик-мажор не стал дипломатом

38 Эксцессы брачные и не только, или Штурман зажигает

39 Таланты и поклонники

40 О том, что старый друг не всегда лучше новых двух, но и первый блин — не всегда комом

41 Сколько стоит демократия

42 Когда на Руси будет жить хорошо

43 Что такое «Человек» и что такое «человекообразное»

44 Фокусы с разоблачением и публичная порка

45 Отцы и дети

46 Сонное царство, конфуз боцмана и антисемитский демарш старпома

47 Ночь на грунте

48 Педагогическая поэма

49 Битва за койку

50 Смотр строя и песни

51 Последний бой, или Попытка реванша

52 «Час зачатья я помню неточно», или Почему нельзя полагаться на русский авось

53 Новогодние приколы, или Грабли — наш русский бумеранг

54 Лирическое отступление и Послесловие

Примечания