Сигерт Патурссон

От Фарер до Сибири

© Перевод, оформление. Паулсен, 2019

Предисловие переводчика[1]

Автор книги «От Фарер до Сибири» Сигерт Олуф Патурссон родился в 1869 году на Фарерских островах в поселке Чирчубёвур (Kirkjubøur). Родина Патурссона – небольшой архипелаг из восемнадцати живописных островов, затерянных в самом сердце Северной Атлантики в треугольнике между Исландией, Норвегией и Шотландией.

Жители архипелага – фарерцы – являются потомками викингов из Западной Норвегии, начавших заселять острова в IX веке н. э. Фарерские острова до прихода викингов были практически безлюдными, не считая редких поселений ирландских монахов-отшельников. С XI века Фарерами владели норвежские короли, а с 1380 года после заключения Кальмарской унии острова вместе с Норвегией отошли к Дании. Фареры долгое время были датской колонией, но в 1948 году им была предоставлена широкая автономия в составе Королевства Дании, разрешено иметь собственное правительство, парламент, законы, бюджет. В отличие от Дании Фарерские острова не входят в Евросоюз и Шенгенскую зону. Местные СМИ вещают на фарерском языке (прямом потомке языка викингов), на нем же ведется обучение в школах. Однако Фареры не самостоятельны во внешней политике, обороне и сфере юстиции и получают от датской метрополии ежегодную субсидию в размере 3–4 % местного валового внутреннего продукта[2].

Изолированность Фарерских островов, бедность природы и непростые климатические условия делают их далеко не самым пригодным для проживания местом. Благодаря морскому климату зимы там мягкие, однако нередки ураганы, а прохладным летом обычны дожди и туманы. Из-за обилия осадков, сильных ветров и отсутствия бо́льшую часть года солнца сельскохозяйственные культуры на островах почти не выращиваются; гораздо шире распространено животноводство – разведение овец (по одной из версий, «фарерские» означает «овечьи»). Но основное и практически единственное богатство местного населения – морские ресурсы; все фарерцы (по крайней мере, мужчины) – прирожденные рыболовы и мореплаватели.

В таких почти спартанских условиях и появился на свет Сигерт Патурссон. Впрочем, он происходил из влиятельной, по местным меркам, семьи, которая владела самой большой фермой на островах. Его прадедом был Поул Поульсен Нольсё, прославившийся под именем Нёльсойар-Подл (Nólsoyar-Páll), – видный литератор, предприниматель и, конечно же, рыболов. Родная деревня Патурссона в Средние века считалась столицей Фарер, о чем напоминает расположенное там недостроенное здание собора Св. Магнуса (хотя столичный статус уже давно перешел к находящемуся в нескольких километрах от Чирчубёвура городу Торсхавну). Благодаря всем этим обстоятельствам, а также полученному в семье воспитанию практически все дети четы Патурссонов, включая Сигерта, стали известными людьми. Больше всего прославился старший брат Йоуаннес, писатель и поэт, лидер национального движения за независимость Фарер, создатель и поныне существующих Партии самоуправления (Sjálvstýrisflokkurin) и Народной партии (Fólkaflokkurin). Сестра Хелене активно боролась за права женщин, стала первой женщиной-писателем и публицистом, писавшим на фарерском. Еще один брат – Сверре – видный писатель, поэт, журналист, а самый младший из братьев – Гасет – был первым ученым- ботаником и создателем агрономической науки на Фарерах.

Сигерт Патурссон сначала обучался на дому, потом начал посещать школу в Торсхавне. Отец с семилетнего возраста учил его гимнастике и стрельбе, а также манерам высшего общества, включая столовый этикет и бальные танцы. Эти познания позже очень пригодилось Патурссону при светском общении в крупных сибирских городах, где ему удалось снискать популярность (гл. XVIII – описание устроенного сургутской знатью роскошного приема в честь Патурссона как «земляка императрицы», то есть датчанки Марии Федоровны, жены Александра III). Помимо родного фарерского Патурссон также мог изъясняться на английском (разговор с ссыльным поляком, гл. XXV), немецком (с молодыми дамами в Тобольске, гл. IV) и французском (с сербкой-гадалкой, гл. XX), а благодаря датскому, которым владели и владеют все образованные фарерцы, он мог также понимать шведский (гл. I) и норвежский (возможно, это был родной язык капитана судна «Мар8 гарита» Миккельсена). И, разумеется, юный Сигерт умел то, что умели все фарерские мужчины вне зависимости от своего социального статуса, – пасти овец, ловить рыбу, охотиться, плавать на лодке по бурным волнам Северной Атлантики.

Таким образом, Патурссон физически, психологически и практически был прекрасно подготовлен для того, чтобы путешествовать по просторам Крайнего Севера.

И случай не заставил себя ждать. Между 1887 и 1889 годами Патурссон познакомился с работавшим в Торсхавне шведским инженером, у которого он увидел книгу о Сибири. Прочитав ее, юный романтик «заболел» этим краем, прямо называя его в своей книге «землей будущего».

В итоге Патурссон отправился в путешествие в Сибирь, которое иначе как крайне рискованным назвать нельзя. Несколько раз лишь чудо спасало его от верной гибели. Однако его юношеский энтузиазм, дух авантюризма, а также фарерская закалка, сноровка и упорство всегда помогали ему брать верх над попадавшимися на его пути бесчисленными трудностями и препятствиями.

Благодаря Патурссону мы обладаем ценнейшими описаниями быта как коренных народов Сибири (ненцев, хантов, эвенков и др.), так и проживающих там русских. Специалистам могут быть интересны детальные описания рельефа, климата, флоры и фауны районов Сибири, где побывал наш автор.

Патурссон, судя по всему, был первым фарерцем, выучившим русский язык. И уж точно единственным уроженцем Фарер и одним из немногих иностранцев, освоивших ненецкий язык и, вероятно, в какой-то степени – наречия соседних самодийских народов, а также хантов.

Возможно, читателю не всегда понравится юношеский максимализм Патурссона, проявлявшийся, в частности, в его отношении к обычаям местных жителей. Воспитанный в духе позитивизма науки XIX века, фаререц без особого уважения относился к языческим верованиям сибирских аборигенов, порой открыто выражая свою неприязнь к ним и доводя дело до конфликтных ситуаций. Тем не менее, когда нашему герою представилась возможность присутствовать на церемонии жертвоприношения язычников, исследователь в нем моментально победил моралиста и он, невзирая на 65-градусный мороз, отправился наблюдать за этим обрядом и даже участвовать в нем (гл. XV).

Далеко не все, о чем Сигерт Патурссон пишет в своей книге, мы можем принять на веру. Ошибочны его утверждения о том, что в амурском регионе водятся львы, а в степях Южной Сибири и нынешнего Казахстана – яки, которые на самом деле обитают лишь в высокогорных регионах (гл. XXIX). Сибирских комаров и мошек Патурссон на протяжении всей книги называет ядовитыми, что сильно преувеличено. В последней главе автор излагает фантастическую версию происхождения Ермака и завоевания им Сибири, основанную, как можно предположить, на народных легендах или «популярной истории». Не будучи хорошо знакомым с географией Украины, автор называет Запорожье островом.

Местами Патурссон непоследователен в изложении. Например, в главе XV он начинает рассказывать о своей остановке на острове Ямбург, но потом его мысль прерывается и он переходит к рассказу о коренных народах Сибири. Возможно, именно из-за этого фрагмент «Сила воображения в одиночестве полярной ночи», обозначенный в подзаголовке главы XV, так и не был написан автором. В главе XXIII автор, описывая русскую свадьбу, упоминает, что стол ломился от закусок, среди которых было и мясо, но, когда речь заходит о главных блюдах, он пишет, что русские даже на свадьбах едят «непритязательную» еду – поэтому, мол, мяса на столе не увидишь. В главе XXVII, рассказывая о рыбаках, ранее сидевших в тюрьме, он утверждает, что никто из них не родился в Сибири, а в следующих строках говорит, что один из них все-таки рожден именно там.

Очевидно, подобные несостыковки объясняются тем, что книга создавалась на основе многочисленных путевых заметок автора, накопившихся за шесть лет поездки, и автор не до конца сумел подчистить и унифицировать текст, – это, впрочем, никоим образом не умаляет его достоинств.

Книга была написана и впервые издана на датском языке, который до середины ХХ века был основным письменным языком фарерцев. Однако в одном месте (гл. ХХ) автор не удержался и употребил в кавычках фарерское слово tinganaest (совр. tinganest), означающее «гостинец», – видимо, не найдя подходящего датского аналога. В главе VII он упоминает фарерское название игры в ниточки – krágefótur (совр. krákufótur), дав лишь буквальный перевод на датский («нога вороны»), хотя в датском языке эта игра называется по- другому (kattens vugge, то есть «кошачья колыбель»).

Свои путевые заметки Патурссон опубликовал в двенадцати частях в 1900–1901 годах. В 1901 году они были выпущены единым томом под названием «Сибирь в наши дни» (Sibirien i vore dage). Датский издатель настоял на замене имени Сигерт (Sigert) на созвучное ему, но более распространенное Сигурд (Sigurd), считая, что это прибавит популярности книге доселе неизвестного молодого фарерского автора.

Несмотря на настоящий бум арктических экспедиций, охвативший мир в конце XIX – начале XX века, Сигерту Патурссону не суждено было превратиться в настоящего полярного исследователя, хотя у него и были все предпо10 сылки к этому. Однако путешествовать он не прекратил. После возвращения из России в 1895 году он посетил ряд других стран, в том числе Монголию и Египет. Впоследствии опять бывал в России, на этот раз предпочтя морозному северу теплый юг: в 1911 году на русском языке была издана его книга «Курорты Кавказа; Кавказские Минеральные Воды», а в 1912 году – «Курорты Крыма». В обоих случаях автор фигурировал под именем Сигурд О. Патурссон и Киркюбе, где последние два слова (í Kirkjubø, то есть в Чирчубёвуре) относились к его малой родине, которую фарерцы нередко отмечают в своих причудливых фамилиях.

Книга «От Фарер до Сибири» будет интересна специалистам по истории, этнографии, географии, уралистике и другим дисциплинам. Для жителей Сибири она будет познавательна как описание жизни и быта их недавних предков, живших почти 130 лет назад. Не менее интересна она и для обычного читателя, ищущего в книге не скучных информационных выкладок, а приключений – их в произведении Патурссона тоже представлено с избытком, причем не выдуманных, а пережитых им самим в реальности. И, наконец, выход этого произведения будет приятным подарком как россиянам, интересующимся Фарерами, так и друзьям России с Фарерских островов.

А. С. Мельников

Хронология путешествия Сигерта Патурссона

Июнь 1889 – май 1890: начало путешествия (Фарерские острова – Шотландия – Швеция – Финляндия – Санкт-Петербург – Москва – Самара – Уфа – Екатеринбург – Тюмень)

Май – август 1890: Тюмень – Тобольск – Самарово – Обдорск – Обская губа – Тазовская губа

Август – октябрь 1890: проживание на острове Находка в Тазовской губе

Ноябрь 1890 – январь 1891: Нейве-Сале – Южный Таз

Январь – февраль 1891: попытка достичь Новой Земли. Возвращение на Южный Таз

Февраль – май 1891: Гыданская губа – полуостров Таймыр – возвращение на Южный Таз

Лето 1891: Тазовская губа

Осень 1891: полуостров Ямал

Ноябрь 1891 – январь 1892: Сургут, Тундрена. Отъезд в Тобольск

Февраль 1892: Тобольск

Февраль 1892 – июнь 1893: Тюмень

Февраль 1893 – поездка в Ирбит на ярмарку

Июнь 1893: Тюмень – Тобольск – Самарово – Тундрена – Сургут – Томск

Лето 1893 – март 1895: Томск и окрестности

Март – май 1895: Томск – Барнаул – Бийск – Барнаул – Томск

Июль 1895: Томск – Мариинск – Ачинск – Енисейск – Красноярск – Иркутск

Июль – сентябрь 1895: Иркутск – Ангара – Енисейск – Туруханск – Гольчиха – Енисейский залив

Сентябрь – ноябрь1895: Енисейский залив – Северный Ледовитый океан – остров Белый – остров Вайгач – остров Вардё (Норвегия) – Тромсё – Олесунн – Ньюкасл (Великобритания) – Лондон – Копенгаген – Фарерские острова

Сигерт О. Патурссон (1869–1931)

Глава I

Из Фарер в Россию

Прощание с Фарерами. – Курс на Торсхавн. – В Шотландии. – Любопытные датчане. – Путешествую по Швеции. – Разговариваю в Емтланде по-фарерски. – Изучение русского языка в Стокгольме. – Проблемы с таможней в Санкт-Петербурге. – Москва. Башня Ивана Великого. – Из Москвы в Самару, а затем в Уфу

Это случилось погожим июньским утром 1889 года. Я в последний раз поцеловал семью и друзей, окончательно с ними попрощавшись. После этого я отправился на пароме до Торсхавна[3], где должен был сесть на почтовое судно. Величественная фарерская природа казалось мне красивее, чем когда-либо ранее. На черных, как уголь, горах, возвышавшихся над зеленой равниной, где находился мой дом, золотое сияние солнца встречалось с каплями воды, которые делали цвет скал еще чернее. Подобно тому как сверкает и светится дорогая шкура черной лисы, когда шевелятся ее отдельные волоски, или как сияют драгоценные камни в оправе, так в это утреннее время светила и сияла обрывистая гора над пещерой Сверрахола[4]. Море блестело как зеркало, цветы распустили свои лепестки, через фьорд слышались крики куликов, из выси небесной синевы доносились песни жаворонков, а над морем крупными стаями пролетали кайры.

Мое восемнадцатилетнее сердце застучало необычным образом, когда в глубине души зародилось новое, ранее неведомое чувство – тоска по дому как неотъемлемая часть любви к родине.

Но мне нужно было отправляться в путь. И когда пароход «Тюра» после полудня поднял якорь, я, опираясь на поручни, двенадцать раз взмахнул платком, окончательно прощаясь с множеством лодок, на которых были знакомые лица, только что проводившие меня на судно.

В полночь наши скалистые спутники – Фарерские острова – исчезли за горизонтом. На борту было четыреста исландских эмигрантов, заполонивших весь трюм, среди них – женщина, которая прыгнула за борт. Причиной была ее крайняя нужда. Но через двенадцать минут женщину подняли на палубу и привели в чувство. Она не пошла ко дну лишь благодаря своим плотным юбкам. Другая женщина- эмигрант увеличила число пассажиров, родив мальчика.

После двух дней плавания мы приплыли в Лит[5]. Я отправился на кэбе в Эдинбург. Под предлогом того, что было воскресенье, извозчик за пятнадцатиминутную поездку взял с меня шесть шиллингов. Воскресенье в Шотландии – официальный выходной: с утра люди идут в церковь, во второй половине дня читают «Отче наш» дома или гуляют в парках и садах. По воскресеньям никто не занимается спортом, а в домах жителей, особенно интеллигенции, как правило, царит праздничная атмосфера и покой. Домашнее фортепьяно обычно стоит закрытым, в лучшем случае кто-то может сыграть псалом или хорал. Пивным заведениям разрешено продавать спиртное только приезжим.

Я провел несколько замечательных дней в этом живописном горном шотландском городе, красоту которого отмечают все туристы. На главной улице Принсес-стрит по левую руку можно увидеть открывающийся красивый вид на находящуюся в центре города крепость, где когда-то сидела в заключении королева Шотландии неудачливая Мария Стюарт. В центре города можно прогуляться мимо парков и скульптур, справа от которых стоят красивые дома и строения с множеством ювелирных магазинов, где в витринах сверкают драгоценности и где также можно увидеть выделанную голову шотландского барана с большими изогнутыми рогами, усыпанными золотом и серебром. Особо приятное впечатление оставляют стройные и крепкие мужчины, многие из которых ходят по улицам в красивых, разноцветных национальных костюмах горцев, а некоторые – в военных мундирах. Представители образованных слоев населения здесь очень вежливы, просты и всегда готовы прийти на помощь, поэтому поездка в Англию всегда будет вспоминаться с радостью. После восьмидневной остановки в Шотландии я направился с пароходом «Торса» через норвежский Кристиансанн в Копенгаген, где, однако, пробыл совсем недолго. Жители города мне очень досаждали: как только я показывался на улицах в фарерском национальном костюме, меня тут же окружали и начинали наперебой задавать вопросы. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как переправиться через пролив в Мальмё. Шведы оказались менее любопытными. По железной дороге я приехал на вокзал Спаррехольм, а оттуда – в Вальхаллу, дачный поселок в провинции Сёдерманланд. Я познакомился с семьями дворян, священников, купцов и землевладельцев, на протяжении нескольких месяцев пользуясь шведским гостеприимством. Несмотря на посещение балов, светских раутов и т. п., я не забывал поддерживать отношения с лесниками и любящими охоту джентльменами, с которыми я много раз удачно сходил в походы. В конце лета того года я покинул Вальхаллу и отправился в шведскую провинцию Норрланд. Там в области Емтланд разговаривают на разновидности древнескандинавского языка, который мне очень сильно напомнил мой родной фарерский.

Было забавно вступать в беседу с пожилыми емтландцами: они говорили на своем языке, я – на фарерском, и разговор проходил без каких-либо проблем. Я охотился на лосей, зайцев, куропаток, вепрей и уток, переплывал на лодке озеро Миклеваттен, где проживает Змей Мидгарда[6], а под конец съездил в путешествие к лопарям[7] в горах Сюльтоппар у норвежской границы. Бодрящим холодным осенним утром я отправился в путь к Сюльтоппар с сыном приютившего меня хозяина, который был кандидатом теологии. Мы прошли через чащу располагавшегося по соседству леса и некоторое время следовали вдоль реки Эно, после чего вышли на одиноко стоящий хутор, где взяли лодку, чтобы продолжить свой путь по реке. Пропутешествовав на лодке достаточно много времени, мы пристали к берегу и пошли пешком через леса и горы. В сумерках мы вышли на широкое плато в тундровых районах Швеции. Там мы наткнулись на три «палатки», то есть чума, увидеть которые мы и стремились. Их обитатели встретили нас очень радушно. Мы подкрепились своим походным провиантом с кофе, которым нас угостили лопари, а ночь проспали на мягких дубленых оленьих шкурах. Утром хозяйка, пышущая здоровьем и хорошо сложенная полноватая женщина, угостила нас олениной, от которой я – по непривычке – отказался, вежливо попросив прощения. Впоследствии мне пришлось таким же образом пересиливать себя, когда я пробовал первый кусок сырого мяса и сырой рыбы, которыми меня в Сибири угощали юраки-самоеды[8]. Посещение лопарей оказалось для меня очень интересным опытом. Эти гостеприимные люди были к нам настроены очень дружелюбно и совершенно не хотели брать с нас денег, которые мы, прощаясь, положили на поднос с кофе. Мы покинули эти конусообразные жилища, покрытые берестой и дерном, где, как бы то ни было, было приятно находиться внутри. Снаружи в березовых зарослях везде были развешаны куски свежей оленины. У широкой горной реки, путь которой пролегал по каменистому руслу, был построен сарай для хранения пушнины и еды. Снаружи играли красивые и пышущие здоровьем дети лопарей – они вносили оживление в жизнь стойбища, радостно крича, когда мы шли мимо них по направлению к Сюльтоппар под чистым и прохладным небом высокогорья. Когда мы наконец добрались до одного из самых высоких пиков этих гор и поочередно посмотрели на Норвегию и Швецию, солнце зашло за горизонт, а вечерний багрянец распространил умиротворенность на обе страны, чьи жители еще не научились понимать друг друга[9].

Я вернулся из Емтланда в Вальхаллу, а оттуда поехал в Стокгольм, где в течение месяца изучал русский язык.

В январе 1890 года я сел на пароход «Экспресс», который довез меня до Хангё[10] в Финляндии. Далее путь следовал по железной дороге через Санкт-Петербург, Москву и Самару в Уфу, а оттуда на санях через Урал к сказочной земле – Сибири.

В Санкт-Петербурге у меня было много хлопот с полицией и таможней, так как они конфисковали у меня ружья и долго их не отдавали. После того как я целую неделю мотался с нанятым мною переводчиком между таможенным и полицейским участками, мне в конечном счете удалось заплатить достаточно большую пошлину и получить обратно свое охотничье снаряжение с другим багажом. Это упростило решение вопроса о получении в паспортном бюро для иностранцев столь необходимого мне разрешения на проезд в Россию.

Когда я наконец смог покинуть грандиозный град Петра Великого с его широкими улицами и великолепными дворцами, где я задержался больше нужного, я направился в Москву, будучи одновременно и рассерженным, и радостным. Когда я приехал в город колоколов (говорят, что их в Москве около семи сотен), в связи с религиозным праздником повсюду был слышен их звон. Из-за этого я толком не смог отдохнуть, что мне очень хотелось сделать после всех мытарств в Санкт-Петербурге. Сразу по приезде я посетил датского консула, профессора, полномочного посланника Тора Ланге. Этот любезный и гостеприимный представитель Дании уделил мне все свое внимание. За те три дня, что я гостил у консула и его необыкновенно приветливой жены, у меня появилась прекрасная возможность осмотреть город. Московский Кремль (крепость) вполне стоит того, чтобы его посетить. Вход туда пролегает через тройную арку. Сверху над одной из арок находится барельеф Святой девы, проходя мимо которого следует снимать головной убор. Знаменитый колокол – тот самый, что упал с башни Ивана Великого[11] и который так стремятся увидеть все приезжие, – лежит на земле. Он настолько широкий, что внутри него вполне могут танцевать вальс три-четыре пары. От края колокола откололся небольшой кусок, поэтому люди могут заходить внутрь как через обычный дверной проем. Внутри колокол насчитывает шесть локтей[12] в высоту. С внутренней стороны вала лежит несколько заржавелых пушек. Дома в Кремле, как и практически везде в остальной части Москвы, красивы, построены из красного песчаника и имеют железные крыши, окрашенные в зеленый или синий цвет. При солнечном свете город, если на него смотреть с колокольни Ивана Великого, необычайно красив – золотые купола и крыши домов сверкают и сияют на солнце, оживляя этот кипящий жизнью город, который одновременно принадлежит и Азии, и Европе.

В Самаре я погостил у одного видного датского агронома и консультанта в области сельского хозяйства. Мы прогулялись по льду Волги, на берегу которой стоит город. Когда я приехал в Уфу, там был открыт рынок, из-за чего наблюдалось большое оживление. Я завершил подготовку своего снаряжения и в дополнение к тому, что у меня имелось, добыл енотовый и бараний тулупы, а также валяные шерстяные сапоги[13] – теперь я был достаточно хорошо экипирован для трехдневной поездки на санях через Урал в Екатеринбург.

Глава II

О неизведанной Сибири

Пересечение Урала. – С Сибиряковым. – Земля будущего. – Пасхальное шествие

Прошло много времени, прежде чем я сумел объяснить управляющему станции в Уфе, что мне были нужны извозчик и три лошади (тройка). В конечном счете он понял, что я от него хотел. В повозку были запряжены три борзых коня, которым так хотелось пуститься вскачь, что их едва сдерживали три могучих крестьянина, пока все не было готово. В то время когда запрягали коней, я сидел в комнате писаря и наслаждался русским чаем из самовара. После этого я вышел во двор и уселся в упряжку на солому, покрытую подушками и мехами. Крестьяне вывели коней, и мы помчались вперед. Мы неслись по ровной дороге, вниз и вверх по склонам, через покрытые льдом реки. На самых крутых подъемах мне больше всего хотелось попросить извозчика снизить скорость, но вместо этого раздавались удары плетью с дружелюбными и в то же время бешеными криками: «Лусатейма! Ай, голубчик!», и мы неслись на восток без остановок, пока не сделали первый привал в сорока верстах (около шести миль)[14] от Уфы.

За те три дня и три ночи, что я ехал через Урал до Екатеринбурга, дорога была однообразной, путешествовать одному было скучно. Мы ехали днем и ночью, останавливаясь только для смены лошадей. Холодный пейзаж, который мы проезжали, был пустынным и безжизненным. Я видел между деревьями двух отвратительно каркающих воронов – но больше никакой живности. Периодически нам попадались крестьяне. Когда они слишком мешкали, уводя своих коней в снег глубиной с локоть, чтобы мы могли проехать по узкой дорожке, извозчик хлестал их плетью по спине или лицу. Сочувствие, которое я испытывал по отношению к этим так несправедливо пострадавшим людям, не уменьшало их боль.

Утром третьего дня после отъезда извозчик сказал: «Вот Урал!» Перед нами предстали низкие холмы и гряды, которые, извиваясь, сменяли друг друга и вскоре остались позади. Вдали, к северо-западу от Обдорска[15], горы Урала весьма красивы, на них обитают многочисленные дикие козы и другие животные.

На одной из остановок на Урале я волей случая познакомился с Сибиряковым[16], известным сибирским купцом и активным сторонником развития морского сообщения в Северной Сибири, с которым мы выпили несколько стаканов чая, пока меняли лошадей. У купца были венские булочки из Екатеринбурга, а у меня – чай из Самары. Я получил от Сибирякова адреса целого ряда жителей Сибири, которые впоследствии принесли мне большую пользу. Приехав в Екатеринбург, я остановился в одной из трех крупнейших гостиниц в городе, но номера в ней были настолько переполнены прусаками (так русские обычно называют тараканов), что мне было не по себе.

В наши дни еще встречаются люди с ошибочными представлениями о Сибири. Но, несмотря на свою плохую репутацию, эта земля, надеюсь, постепенно станет известной с лучшей стороны и превратится в страну будущего, причем не только для русских, но и для нас, скандинавов.

Сибирь, превышающая по размерам треть площади всей Азии, может быть разделена на три пояса: Северную Сибирь с тундрой, Центральную Сибирь с тайгой и Южную Сибирь, которая охватывает степи. Приведенная формула не исключает и другое деление: большая сибирская низина к западу от реки Енисей и сибирское высокогорье к востоку от нее. Самая высокая гора в Восточной Сибири насчитывает 11 000 футов[17]. Там во многих местах можно встретить прекраснейшие пейзажи и виды. Крупная восточносибирская река Амур (600 миль) протекает по обширной равнине, которая по своей плодородности может сравниться с прериями Америки. Сибирские реки прекрасно подходят для судоходства и разбросаны по всей территории этой земли. Только по одной Оби с ее притоками нынче плавает триста пароходов, как грузовых, так и пассажирских. Потратив большие средства, властям удалось соединить каналом Обь и Енисей[18] в середине течения. Вместе с открытием Центрально-Сибирской железной дороги это сыграло большую роль в росте поездок и общем прогрессе всей территории. В 1896 году было так много переселенцев, желавших переехать в Сибирь, что новая железная дорога плохо справлялась с транспортировкой всего этого потока пассажиров. Летом 1896 года в Сибирь переехало 172 тыс. русских. В основном они селились в привлекательном амурском регионе, куда приезжали как колонисты. Каждый поселенец безвозмездно получал от российских властей достаточно большой участок для сельскохозяйственной деятельности. Скорее всего, там, где в этом году еще находятся лес и луга, в следующем году, как по мановению волшебной палочки, вырастут новые деревянные избы. А если приехать туда спустя еще один год, можно будет увидеть, что земля возделана и везде красуются зеленые поля. Неурожайных годов там практически не бывает – сибиряки собирают не один урожай. Сибирская земля необычайно плодородна. Там, где климат этому благоприятствует – на 62° с. ш., – выращиваются все зерновые культуры. В Южной Сибири с учетом количества населения выращивается больше зерна, чем в какой-либо другой стране; при этом землю возделывают очень примитивными методами и ее практически никогда не удобряют навозом. Сибиряки, чтобы избавиться от навоза, обычно его сжигают. Сибирь производит около 100 млн пудов зерна ежегодно (1 пуд составляет около 33 датских фунтов)[19], из них как минимум 20 млн пудов идет на экспорт. Земля богата природными ресурсами, которые весьма важны для современной промышленности. Промышленных предприятий в Сибири пока не очень много, около одной тысячи, наиболее значимые: водочные, черепичные и спичечные заводы, пивоварни, мыльное, стеклянное, фарфоровое производство и др. Маслобоен в Сибири пока еще мало, большинство жителей этого региона даже не знают, из чего делается сыр. Однако именно для этой отрасли там существуют прекрасные условия: обширные поля, почти бесплатная земля, на которой можно держать множество коров. Разведение скотины ведется неразумным способом: коровы пасутся под открытым небом практически круглый год, как летом, так и зимой, в том числе в сильные морозы. В Сибири еще толком нет нормальных хлевов, а коровы живут впроголодь, и о них никто не заботится. Как часто мне приходилось жалеть коров на улицах сибирских поселков в 30–40-градусный мороз, когда они, испачканные грязью и нечистотами, стояли и дрожали, понурив головы!

В Сибири большие запасы металлов, во многих местах моют золото, особенно в северо-восточном регионе. В 1893 году было добыто: 1776 пудов золота, 480 пудов серебра, 9800 пудов свинца, 13 298 пудов меди, 241 720 пудов железа, 185 996 пудов колчедана, 437 782 пуда каменного угля, 1 753 087 пудов соли. В горах Урала и Алтая в изобилии встречаются всевозможные драгоценные камни (алмазы, рубины и т. д.). В некоторых местах есть большие залежи графита, огнеупорной каолиновой глины, извести, гранита, мрамора, красного песчаника и др.

На огромных лесных просторах Центральной Сибири обитает множество видов съедобных птиц и зверей, а реки, заводи и озера изобилуют рыбой ценных пород.

Из-за необъятных размеров Сибири (она простирается на 40 градусов широты и более чем на 140 градусов долготы) не удивительно, что в разных ее частях существуют различные климатические условия. На юге Сибири летом жара достигает 40 °R в тени[20]. Зима здесь длится около пяти месяцев и очень морозна. В Центральной Сибири летом также случается жара – люди в такое время надевают только тонкую вышиванку или рубашку с легким сюртуком. Однако зима в этом районе сурова и длится около 5–6 месяцев. В Северной Сибири 8–8,5 месяцев лежит снежный покров и на реках лежит лед, а в лето, длящееся 3–4 месяца, далеко не каждый год случается жара. И тем не менее, однажды в Заполярье в районе Тазовской губы я зафиксировал более 20 градусов в тени в течение трех дней подряд. В остальные же дни того лета температура не превышала 10–15 градусов. Вода в заливах севера Сибири иногда, хотя и не больше трех недель, может иметь температуру 10–18 градусов.

В Сибири расположено немало крупных городов – например, Томск и Иркутск («Париж Востока», место проживания владельцев золотых приисков в Восточной Сибири), в каждом из этих городов проживает около 40 тыс. жителей. Можно также перечислить города с 10–20 тыс. жителей: Тюмень, Тобольск, Омск, Барнаул, Бийск, Семипалатинск, Красноярск, Енисейск, Минусинск, Владивосток, Кяхта, Чита, Нижнеудинск и др. Самые северные поселки – Якутск, Колымск, Сургут, Берёзов, Обдорск, Туруханск. Северная Сибирь мало заселена, русские вытесняют коренных жителей на север. Большинство коренных народов ведут кочевой образ жизни. В Северной Сибири живут несколько крупных народов: буряты, тунгусы[21], гольды[22], гиляки[23] и т. д. В Южной Сибири живут богатые кочевые народы – киргизы[24] и др. Среди них встречаются люди, которые обладают стадами коров, овец и лошадей в 20 тыс. голов. Огромные пространства остаются незаселенными. В Центральной Сибири находится крупнейший в мире массив леса периметром несколько сотен миль.

Наиболее важные отрасли хозяйства в Сибири – горное дело, выращивание зерновых культур, торговля, промышленность, разведение скота, рыболовство, охота, добыча бивней мамонта. Каждый год на продажу поступают большие объемы мамонтовой кости с Новосибирских островов и из северо-восточных районов Сибири.

В последние годы, после того как многие министры и сам наследник трона пропутешествовали по этой земле и ознакомились с условиями на местах, было сделано многое для распространения просвещения. В городах были открыты школы-интернаты, две сельскохозяйственные академии, технические училища, начали читаться публичные лекции и т. д. В Томске открыт университет (медицинский факультет), где работают сорок профессоров и учатся несколько сотен студентов. Сюда приезжают на учебу студенты из самых западных районов европейской части России. Учиться в сибирском университете намного дешевле, чем на западе России, хотя это, естественно, не облегчает жизнь руководству этого учебного заведения. Старшее поколение бедноты и горожан среди русских сибиряков едва умеет читать и писать, однако нынче уже не редкость, когда молодежь умеет и то и другое. Горделивый аристократический дух царит здесь в высших слоях общества, а молодые дамы хорошо осведомлены о последних новинках парижской моды. В крупнейших городах Сибири далеко не редкость встретить людей, катающихся на велосипедах, – как правило, мужчин, так как сибирские амазонки пока еще относятся к велосипедам с предубеждением. В магазинах можно купить как товары первой необходимости, так и предметы роскоши. Все цены здесь ниже, чем на Фарерах. Пищевые продукты местного изготовления недороги: например, фунт мяса стоит всего 3–7 эре[25]. То же самое можно сказать и о других продовольственных товарах, за исключением рыбы, которая временами, особенно в пост, дорожает в городах, хотя в остальной части Сибири ее можно приобрести почти за бесценок.

По мере развития транспортных коммуникаций между отдельными районами Сибири, а также улучшения сообщения с окружающим миром растут промышленное производство и экспорт, что начинает отражаться на ценах. Зимой многие продовольственные товары продаются на базарах в замороженном виде, даже молоко и яйца. При этом не следует покупать брикеты с замороженным молоком, так как его легко подделать.

Во время остановки в Екатеринбурге у меня появилась возможность увидеть, как сибиряки отмечают Масленицу. Когда начинается этот праздник, православным русским приходится отказываться от мясных блюд, а популярные у них щи (капуста)[26] можно есть не ранее утра в день Пасхи. Яйца и молочные продукты все же разрешены на период всей Масленицы. Обычной едой в эти дни являются блины из овсяной муки, которые съедают сразу после приготовления. Их ставят горячими на кухонный стол с полной миской растопленного масла, в которое присутствующие окунают блины. Русские обычно не пьют молоко в пост, вместо этого они его настаивают и дают ему прокиснуть. Для ускорения квашения они наливают молоко в узкие высокие глиняные кувшины и ставят их в печь, предназначенную для варки и выпечки. Сырную массу кладут в бочки, из чего получается народное блюдо, разновидность сыра со специями и изюмом, который они едят на Пасху. Сметану они взбивают в очень примитивных маслобойках, масло растапливается и таким образом теряет весь вкус. Его используют для выпечки, но никогда не употребляют в качестве намазки на хлеб, который они едят только с чаем, русским национальным напитком.

Во время Масленицы по пятницам, субботам и воскресеньям все высыпают на улицу и катаются на санях. Их на улицах многие сотни, самых разных типов, как простецкие, так и элегантные, запряженные небольшими сибирскими лошадьми чистой и смешанной породы. Чтобы движение не останавливалось, все, кто едет в одном направлении, используют одну сторону улицы, а те, кто едет в противоположном направлении, следуют по другой стороне. На лицах всех людей светятся радость и крепкое здоровье. Светлая улыбка на обветренных щеках женщин в шубах вызывает радость у любого, кто на них смотрит. Часто женщины сами ведут повозки вместо своих спутников, которые сидят рядом. На Масленицу народ также развлекается тем, что катается на коньках по льду.

Глава III

В Западной Сибири

Горное дело и промышленность в Екатеринбурге и окрестностях. – В сибирском поместье. – Батраки с зарплатой в 50 эре без питания. – Условия содержания коров. – Почему коровы сибирского помещика давали мало молока. – Поцелуй утром в Пасху. – Фаререц в роли пахаря в Сибири. – На охоте. – Лабиринты кротов. – В театре Тобольска. – По тюменской грязи

В настоящее время в окрестностях Екатеринбурга, с восточной стороны Урала, активно развивается горное дело – здесь находится множество фабрик, перерабатывающих заводов, серебряных, золотых и платиновых приисков, плавильных и литейных заводов, где из железа и меди изготовляются листы и бруски. Неподалеку от Екатеринбурга находятся Уральские горы, известные своими богатыми залежами ценных и полезных минералов. В самом городе находится множество гравировальных мастерских, где производятся прекраснейшие произведения искусства. Из блоков ясписа[27] и мрамора вырезаются столешницы, капители, вазы и всевозможные строительные декоративные элементы. В других мастерских гравируются камеи и инталии по образцам античных произведений. Проживающие в городе англичане основали несколько крупных механических заводов, а немец построил небольшую маслобойню. Из Екатеринбурга я отправился по железной дороге в Тюмень, где у меня была рекомендация (от Сибирякова) к фирме «Братья Уордроппер»[28]. После нескольких дней приятного времяпрепровождения в этом городе, где кипела бурная деятельность, я отправился в крупное поместье, находившееся в нескольких милях от города, – им заведовал богатый русский из Москвы г-н Памфиловой[29], который был женат на дочери г-на Уордроппера. К поместью относилась большая территория с лесами и лугами. Помещик был готов безвозмездно передать мне столько земли для возделывания, сколько я бы захотел. Предложение было очень заманчивым, но я на тот момент пока еще не задумывался о том, чтобы осесть на земле и заняться сельским хозяйством. Неподалеку от поместья находилась бедная деревенька с двенадцатью ветхими избушками, где жили крестьяне и работники поместья. Их жалованье составляло лишь 25 копеек (50 эре) в день без питания. У нас на Фарерах никому бы и в голову не пришло работать за такую низкую плату, но сибирский крестьянин нетребователен, может целый день обходиться чаем и сухарями, а если придется, полдня – самодельными папиросами.

Для возделывания своих полей у г-на Памфилового были достаточно современные сельскохозяйственные инструменты. Тем не менее он не обладал необходимым опытом их использования; культивирование осуществлялось достаточно устаревшим способом, хотя благодаря плодородию почвы и жаркому лету там выращивалось много различных зерновых культур, а также свекла, лен и картофель. От западных окрестностей Тюмени на восток до Томска простирается зона глубоких залежей чернозема, не имеющая четких контуров. Почва в этих местах необычайно плодородна, за исключением мест вблизи озер, где она закисляется и становится болотистой. Чем далее на север, тем больше чернозем сменяют глинистые и песчаные почвы, а погодные условия становятся все менее благоприятными для выращивания сельскохозяйственных культур.

Из поместья, где я наслаждался русским гостеприимством, я предпринимал короткие поездки по окрестностям, в том числе чтобы познакомиться со скотоводческим хозяйством местных крестьян. Здесь мне нередко приходилось испытывать разочарование. Когда я спрашивал крестьян о загонах для животных, в ответ мне говорили, что таких построек у них не имелось. Рогатый скот находился под открытым небом как летом, так и зимой, под снежными буранами и в лютые морозы. Кое-где коров на ночь загоняли под крышу – в совершенно темное, холодное строение, где животные могли свободно перемещаться. Или же, что случалось чаще всего, коровы могли – если в этом было хоть какое утешение – укрываться под соломенной крышей, установленной на четырех столбах, которые были вбиты в землю на территории просторного двора, окружающего жилой дом. На этой соломенной крыше, не имеющей стен, всегда лежало какое-то количество корма (сено и солома).

К одной из стен дома был пристроен длинный низкий сарай с плоской крышей из веток или решеток. Этот сарай, также неотапливаемый и темный, был предназначен для лошадей хозяина, которых у местных крестьян обычно было по несколько штук. Сарай находился внутри ограды и мог занимать треть всего дворового пространства. В крупных западносибирских городах начали строить загоны для коров, более соответствующие современным требованиям, однако в сельской местности пока еще не просматривается никакого улучшения убогих условий содержания скота и ухода за ним. Крестьяне кормят коров исключительно сеном, но немногим более снисходительны к лошадям, которым иногда дают овес.

У Памфилового было около шестидесяти коров, которые зимой стояли в теплом, светлом, недавно построенном хлеву с подведенной к нему водой. Это был единственный настоящий хлев, который я увидел в сельской местности в Сибири. Днем коров всегда выгоняли наружу, даже при температуре –40 °R. Г-жа Памфиловая интересовалась у меня как у сына землевладельца, из-за чего ее коровы постоянно давали мало молока, несмотря на то что они были очень хорошей породы, и как могло так случиться, что коровы ее работников, которые содержались в намного худших условиях и получали более скудный корм, почти всегда находясь в холоде и под снежными буранами, давали намного больше молока и лучшего качества, чем у нее.

Я с самого начала столкнулся с тем, что ее скот подвергался необычайно жесткому и жестокому обращению. Нередко можно было наблюдать, как свободно гуляющие животные лихорадочно спешили к корыту с водой, чтобы удовлетворить жажду. Но только несчастные животные начинали пить, работники из хлева накидывались на них с палками и кнутами и, извергая на них проклятия, выгоняли со двора. Соответственно, вечером, когда было нужно ставить коров в хлев, их загоняли туда с руганью, пинками и ударами, как только они смели посмотреть с вожделением на воду. Коров здесь, как и по всей России, привязывали за рога. Не было смысла делать работникам предупреждение или замечание: если их увольняли и нанимали других, то те проявляли себя такими же жестокими, бесчеловечными и бесчувственными по отношению к животным, как и их предшественники. В целом работники и слуги в России не выказывают особого рвения относиться с уважением к кому бы то ни было или проявлять терпение.

В поместье была масляная фабрика (для выработки масла из бобовых) и механическая маслобойка. Маслобой-лифляндец делал там кисломолочный сыр и прекрасное столовое масло, которое продавалось в Тюмени по цене 1 крона за русский фунт (около 90 квинт[30]). Осадок от производства масла использовался для кормления телят. Крестьяне продавали свое молоко на маслобойню, сами же его практически никогда не пили, а также не ели масла или сыра.

Во время моего пребывания на «Фабрике у Черного ручья», как называлось это поместье, русские праздновали Пасху. На утро первого дня Пасхи, когда я уже был готов покинуть свою комнату, ко мне зашел управляющий помещика, хорошо сложенный, рослый темноволосый русский, который, к моему полному замешательству, обнял меня и поцеловал три раза, сначала в губы, потом в обе щеки, после чего поздравил меня: «Христос воскрес!» Мне полагалось ответить: «Воистину воскрес!»

Еще с раннего утра крестьяне по примеру управляющего уже были сильно навеселе. Целый день они досаждали хозяев поздравлениями, прекрасно зная, что нельзя было нарушать старый обычай и отказать им в полстакане водки за каждое поздравление. В поместье, естественно, не имелось недостатка в еде и питье.

Выехав из «Черного ручья», я отправился через Тюмень и Шадринск в Ялуторовск, где у меня появилась возможность попахать на поле. Земля была, как и везде в Западной Сибири, ровной и рассыпчатой, без единого камня, поэтому было одно удовольствие идти за примитивным плугом – «сохой», которую лошади долгое время могли тащить без остановки. Я также несколько раз съездил на охоту на рябчиков и глухарей, когда снег в лесу уже начал отступать. После того как тронулся лед, на реках и озерах появилось множество уток. Вдоль берегов многих рек и ручьев виднелись бесконечные норы и лабиринты кротов и крыс, поэтому земля иногда была такой изрытой, что охотник почти не мог сделать шага, не провалившись в землю.

3 мая 1890 года, пока дороги еще были в плохом состоянии, я отправился на повозке в Тобольск. Всю дорогу дул сильный ветер и шел ливень. На конном пароме мы переплыли реку Тобол. Повсюду была грязь и слякоть. По прошествии пяти дней я достиг цели, будучи весь забрызганный грязью. Однако прекрасная неделя, проведенная в Тобольске, вернула меня в наилучшее расположение духа. Помимо всего прочего я посетил пару аристократических балов и один раз сходил в театр. И хотя я мало что понял из диалогов, я хорошо развлекся. Декламации были очень реалистичными, а мимика и сюжет – непринужденными и естественными. После этого путь пролегал обратно в Тюмень. Там уже несколько дней с силой дул холодный восточный ветер, поэтому дороги подсохли и стали более пригодными для езды.

В Тюмени я поселился в свою прежнюю гостиницу «Щербакова» с ее уютными, тихими, но достаточно дорогими номерами (2–5 крон за ночь). Блюда были вкусными, а порции – большими, однако по сравнению с рыночными ценами – дорогими. К примеру, английский бифштекс стоил 60 копеек (120 эре), полбутылки пива – 25 эре, вино – 4–7 крон за бутылку. Улицы в Тюмени после сильных дождей 19 и 20 мая стали совершенно непроходимыми из- за грязи и слякоти. Однажды, когда я не мог добраться в гостиницу, я взял дрожки. На одной из улиц движение полностью остановилось, наша лошадь стояла по грудь в грязи, поэтому мне пришлось «бродом» добираться до тротуара. Галоши потерялись, штаны и полы пиджака были напрочь испачканы – в таком виде я и добрался до гостиницы. Я не покидал номера, пока не начала отступать распутица.

Глава IV

Плавание по Туре, Тоболу и Иртышу

Я оставляю Тюмень. – Большая скорость. – Утки и затопленные берега. – Татарские коневоды. – Русские и татарские деревни. – Прибытие в Тобольск. – Поп, проповедующий на речной барже, кричит мне, чтобы я снял шляпу. – Мой приезд в город и знакомство с двумя молодыми сибирскими дамами. – Выезд из Тобольска. – Спокойные дни. – Автор крадет уток. – Русские деревенские дома. – Русская непритязательность. – Чай и сахар. – Приезд в Самарово

Ночью выпало много снега. К 9 часам утра (10) 22 мая 1890 года белый ковер, покрывший город, уже сошел. Установилась ясная погода с небольшим западным ветром. Я выехал из Тюмени на принадлежащей фирме Уордроппер торговой шлюпке «Маргарита» (капитан – Миккельсен), которую отбуксировали в Тобольск при помощи парохода «Север». «Маргарита», грузоподъемность которой составляет 100 тонн, должна была отправиться в низовье реки [Оби] на север в Обскую губу, а оттуда в Тазовскую губу, где планировалось погрузить на борт пушнину и рыбу. Путь к маленькой реке Тура прошел быстро, так как из-за весеннего сезона течение было очень сильным. Везде, где были затоплены берега, между деревьями и кустами, торчащими из воды, можно было наблюдать уток различных пород.

Рядом с татарским городком с мечетью, находящимся на левом берегу в тридцати верстах от Тюмени, можно было с палубы видеть татар в пестрых одеждах, носящихся взад-вперед по широкой поляне на великолепных чистокровных конях. Это были коневоды, проводившие состязания. На зеленых лугах у городов паслись стада рогатого скота и отары овец. Изредка виднелись вспаханные поля, однако бóльшая часть невозделанных земель, поросших пышной травой, предназначалась для использования в качестве пастбищ. Ландшафт выглядел идиллически. На затопленной паводком территории росли ивы, липы, осины и березы, далее выше на сухом месте в глубине зеленых полей в густых лесах вокруг деревень стоят ели, сосны и кедры. Большая часть домов была покрашена, чаще всего в белый и зеленый цвета, у отдельных домов были балконы или веранды, украшенные орнаментом фронтоны и завитые резные наличники зеленого цвета, что выглядело очень красочно. Во многих поселках над домами возвышался высокий шпиль с позолоченным куполом или минарет мечети с позолоченным полумесяцем. Мы плыли по реке так близко к правому берегу, что вполне можно было допрыгнуть до суши. Когда мы шли мимо населенных пунктов, редкое зрелище проплывающего судна привлекало людей к реке. К вечеру подул прохладный юго-восточный бриз. Сегодня утром в 5 часов в Тюмени было 0,5°, в 8 часов – 6°, в 2 часа – 10° и в 9 часов вечера – 4° (R).

Вечером 23 мая 1890 года мы приплыли к старому историческому городу Тобольск. Когда мы пришвартовались к причалу, по обе стороны нашего судна плавали льдины самых разных размеров. По пути мы задержались на двенадцать часов для пополнения запасов топлива и взяли с собой крупную речную баржу, которую «Север» должен был отбуксировать по Иртышу в Семипалатинск, где предполагалось загрузить ее пшеницей для дальнейшей доставки в Тюмень.

«Маргарита» простояла в Тобольске десять дней. 30 мая оттуда должна была отправиться в Обдорск первая рыбная баржа, которую в связи с этим вместе с ее экипажем благословлял священник. На этом торжественном событии присутствовало много людей. Люди стояли без головного убора, крестились и кланялись перед иконами святых и хоругвями, которые были принесены на баржу. Там проповедовал поп, на котором была белая ряса, достигавшая затылка, и черная ермолка[31]. Вдруг поп остановился и прокричал: «Эй, барин, шапку сними!» Поскольку я был в неведении, что это было обращено ко мне, я промешкал и не снял свою турецкую шапку. На этом священник повторил свое требование еще громче. Я сдвинул головной убор на затылок и пошагал по направлению к городу.

По дороге к базару я заметил двух прекрасных молодых дам аристократической внешности, на лице которых было написано любопытство. Поправив криво сидевшую на мне шапку, я вознамерился поприветствовать дам и представиться. Ведь в чужой стране обязательно должно случиться какое-то приключение! Поскольку дамы стояли у торговой лавки, не выказывая намерения торговаться, а вместо этого искоса глядели в сторону, где я стоял, чтобы рассмотреть подержанные товары старьевщика, я подошел к ним и поприветствовал, почтительно извинившись за беспокойство. Я ожидал быть встреченным рассерженным взглядом, однако этого не случилось. Весьма льстивым голосом обе дамы, дочери ссыльных русских бояр, сообщили мне на немецком языке, что для них было большим удовольствием поприветствовать добродушного иноземца такой редкой национальности, как фарерская. После нескольких неуверенных фраз и багрянца на щеках у обеих сторон эта необычная встреча закончилась тем, что две юные прекрасные дамы дали мне свои адреса и пригласили меня домой на ужин при условии получения родительского согласия. Я с ними вежливо распрощался и, необычайно довольный, вернулся на борт судна, чтобы найти капитана и рассказать ему о случившемся со мной забавном приключении. Это было в полдень, солнце улыбалось, посылая свои теплые лучи на дышащую весной землю. На другой стороне реки находился затопленный кустарник, вокруг которого плавало бесчисленное множество черных и серых уток. Сверху слышалось кукование кукушки. Я одолжил лодку и поплыл на другую сторону реки, чтобы приятно провести день в охоте и речной прогулке, а затем вечером в прекрасном настроении духа пойти на ужин к прекрасным дамам.

Вернувшись на судно после полудня, я встретил г-на Знаменского, высокопоставленного городского чиновника, правую руку губернатора. Во время моей первой остановки в Тобольске я уже его приветствовал. Я с ним переписывался еще до отъезда из Швеции.

В 18.30, одевшись в элегантный новенький фарерский национальный костюм, я отправился в город во исполнение приглашения. Две изящные дамы собрались со своими семьями в назначенном доме, и было бы излишним говорить, что встречен я был очень любезно и гостеприимно. Там было в изобилии все, что свойственно цивилизованной светской жизни. Поздно вечером я опять пришел на судно. В моей голове еще звучали веселые песни, исполненные юной красавицей под аккомпанемент фортепьяно, что позволяло мне не обращать внимания на неудобную, жесткую койку, в которую я лег спать.

Я провел в этом городе три дня. Было тяжело на сердце и грустно, когда настал час расставания с милым Тобольском. Благодаря моему веселому лицу и простому нраву у меня там появилось много друзей.

В крестьянской избе

Накануне отплытия, после того как на борт были подняты последние товары и провиант, а также наняты караваны для рыбного промысла на станциях (караваны – люди с сомнительным прошлым, из низов)[32], к нам с визитом пришли исправник[33] (в Сибири – самое высокое должностное лицо после губернатора) и городской врач. Они совместно проверили провиант, ради чего врач подверг экипаж и караванов досмотру – если кто-то страдал какой-либо формой инфекции, его надлежало снять с борта.

3 июня, в очень погожий день, мы отшвартовались и с приспущенными парусами пошли по течению. Севернее от города над рекой на высоте приблизительно 500 футов возвышался крутой обрыв, к северу он снижался. У большой деревни в четверти мили от города ширина реки была небольшой. По обрыву ходили люди, занятые каким-то делом. С палубы шлюпки до них доносились песни и музыка. Матросы и караваны были достаточно пьяны и крайне веселы. В первый день капитан не мог и заикаться о дисциплине – команде разрешили пить и делать на палубе все, что заблагорассудится. На судне не было ни одного трезвого человека кроме меня и юноши, стоявшего у штурвала. Но на следующий день о пиршестве уже никто и не вспоминал, почти все были трезвы, и большинство тех, кому было чем заняться, уже были погружены в деятельность: некоторые из караванов скрепляли бочки, в которых на рыбных станциях должна была солиться рыба, другие приводили в порядок сети и лески.

У матросов забот было меньше. Погода была спокойной, поэтому от парусов не было никакого проку.

День оставался хорошим и безветренным. Поскольку судно шло исключительно за счет силы течения, у меня часто была возможность выплывать на своем каноэ к затопленным паводком кустарникам или приставать к берегу и идти на охоту. Судно тем временем продолжало свой путь на север, но за несколько часов я его всегда догонял. Благодаря моей охоте экипаж снабжался свежей птицей. Но тут я должен признать, что, когда я натыкался на диких уток, которые вели безнадежную борьбу за жизнь в силках, установленных русскими охотниками на пологих песчаных островках, я обычно прекращал страдания птиц и, как правило, прибирал эту добычу к рукам.

Мы прошли множество деревень, которые были окружены ровными зелеными вспаханными полями. В ряде мест мы бросали якорь. Я, естественно, тоже сходил на берег. Дома были сделаны из круглых бревен (бревенчатые избы), которые ни снаружи, ни изнутри не были обшиты досками или панелями. Обычно внутри них была одна или две комнаты, гостиная и кухня. В гостиной на расстоянии ¾ локтя от потолка находилась антресоль, которая зачастую расположена у входа, так что входящий должен нагибаться, пока он не дойдёт до центра комнаты. Такая антресоль (полати) также есть в норвежских избах, где она может использоваться как спальное место. В сибирской деревенской избе нередко можно услышать реплики, идущие как бы ниоткуда, – их произносят люди, которые лежат и отдыхают на таких полатях, где температура заметно выше, чем внизу. На полати можно забраться по узкой лестнице, которую, когда она не используется, прикрепляют к стене. Лишь в немногих домах есть кровати. Русские предпочитают лежать на теплых полатях, на печи или просто располагаться на полу, на который, как правило, предварительно кладут овечью шкуру или какие-нибудь куски материи. Люди обычно идут спать полураздетыми. Если в избе есть кровать, она ночью, как правило, стоит пустой, а днем на ней хранятся ковры, шкуры и материи, которые используются для настила на полу.

Гостиная не очень велика. Утварь состоит из нескольких простеньких стульев, тяжелого прямоугольного стола из сосны, пары сундуков и ткацкого станка. Маленькие окна украшены красивыми ухоженными домашними растениями в горшках. Так же как и в некоторых удаленных деревнях в Вестланне на западе Норвегии, детские колыбели вешают на высокий гибкий шест, толстый конец которого упирается в потолок. Если несильно потянуть за веревку, привязанную к колыбели, та благодаря гибкости шеста начинает двигаться вверх и вниз. Колыбель висит на высоте нескольких локтей от пола; ее покачивания усыпляют ребенка. Это оказывает гораздо менее вредное влияние на его душевное состояние, чем в случае обычных колыбелей, стоящих на полу. Старательные домохозяйки ткут грубое полотно для верхней одежды мужчин и серо- коричневое сукно для мужских зипунов – своего рода верхней куртки. Разведение льна, которое здесь широко распространено, так или иначе создает женщинам очень много работы.

Непритязательность русских хорошо известна. В деревнях у Оби люди кормятся почти исключительно чаем, хлебом и огурцами, солеными или свежими. В одном из домов, куда я нанес визит, я купил у хозяйки несколько куриных яиц, которые она мне сварила и подала с сухим черным хлебом домашнего приготовления. Масло или другие добавки к хлебу там не существуют в принципе. К яйцам я получил плохо заваренный листовой чай. Домочадцы сели за стол со мной. Внутрь зашло несколько односельчан, которые приветствовали сидящих: «Здравствуйте! С чаем, с сахаром!» Среди простого народа обычно принято говорить «приятного аппетита!». Если вы встретили человека за обедом, то тогда надо говорить: «Хлеб и соль!» или «Приятного кушанья!».

После примерно двухнедельного плавания мы достигли грузового порта Самарово[34] у места слияния Иртыша с Обью, не испытав потребности в использовании парусов, потому что все это время был полный штиль.

Глава V

На реке Обь

Самарово, город диких гусей и откормленных телят. – Вниз по Оби. – Окна из телячьих желудков. – Рыбные баржи. – Земля для туристов. – Малая Обь и Большая Обь. – Вид на самый северный пик Урала. – Приезд в Обдорск. – Охота на рябчиков в тундре. – Северные птицы и ласточки. – Опасности посещений сибирских паровых бань. – Остякский идол. – На рыболовной станции. – Охота на болоте. – Турухтан. – Черные лисята. – Солнце днем и ночью. – Прогулка на лодке. – Жаркое из лебедя

В Самарове живут 500 человек. Это охотники, чье главное занятие весной – добыча гусей. Для охоты используются манки, каждый из которых помогает поймать от 5 до 10 птиц. Мы причалили к берегу у деревни. Кок сошел на сушу для пополнения провианта, принеся по пути обратно свежее молоко, несколько тушек гусей по 30 копеек за штуку, а также откормленного теленка, стоившего 80 копеек (160 эре). На широте Самарова заканчивается зона культивирования зерновых культур, поэтому здесь выращивают капусту и другие овощи, свеклу, картофель, а также траву. Почва вокруг города очень глинистая и песчаная. После шестичасовой остановки мы поплыли дальше. Это было 13 июня 1890 года. Погода была прохладной, дул северо-западный ветер, а во второй половине дня выпал мокрый снег. В нескольких верстах от Самарова нас догнала лодка-плоскодонка, в которой гребли двое мужчин, а третий на корме управлял ходом при помощи весла. Лодка шла по направлению к нам и остановилась у правого борта. Из люка в передней части сводчатой надстройки посреди лодки показалась голова священника, который поднялся на судно и сообщил, что следовал по пути из Тобольска в Обдорск, но очень устал от дороги, и поинтересовался, не могли бы мы взять его со спутниками на борт до Обдорска. Г-н Миккельсен тут же ответил отказом на его просьбу, так как каюта была слишком мала, чтобы вместить трех человек. Опечаленному священнику поэтому пришлось покинуть судно. Я почувствовал к нему жалость, но в любом случае он бы добрался до места назначения быстрее, чем мы.

Во время дрейфа (паруса постоянно были приспущены) мы проследовали мимо множества остякских[35] юрт (деревень), состоявших из нескольких десятков избушек (низкие, неприглядные бревенчатые дома). Во многих из этих домов в окна было вставлено маленькое стекло или телячий желудок, растянутый на деревянной раме. Остяки, постоянно проживающие в районе Оби, почти все крещеные – в некоторых деревнях мы видели небольшие часовни.

15 июня мы находились на 64° с. ш., ночи уже начали становиться белыми. В течение нескольких недель мы с нетерпением ждали того момента, когда солнце будет светить целые сутки. Мы проходили мимо множества барж, пришвартовавшихся у пологих песчаных берегов, где занимаются рыбным промыслом, бросая невод. Первая рыбная баржа находилась неподалеку, к северу от Самарова.

Левый берег Оби по большей части низкий и часто затапливается, тогда как на правом много высоких обрывов или живописных песчаных отмелей, за которыми следуют луга, как правило, находящиеся рядом с русскими, вогульскими[36] или остякскими деревнями. Местные жители летом ловят рыбу, а также в разные времена года охотятся на лосей, медведей, белок, лисиц и др. Во многих деревнях, которые я посетил, на стенах домов сушились растянутые лосиные шкуры. По обе стороны реки – густые леса, практически непроходимые даже для охотников. Путешественникам, интересующимся охотой и рыбалкой, можно порекомендовать совершить поездку в северные районы Сибири, где можно поохотиться на тюленей и дельфинов, а затем осенью южнее – на медведей, лосей, куропаток, уток и т. д., имеющихся в изобилии в сибирских лесах и озерах.

В 300 верстах к югу от Обдорска Обь разделяется на два рукава. Наконец-то подул попутный ветер, мы проплыли через естественный канал из более крупного и более широкого рукава в более узкий, называемый Малой Обью. В устье этого узкого рукава находилось остяцкое становье, состоявшее из трех чумов. В ста верстах далее к северу рукава соединялись в одно русло, усеянное множеством островков самых разных размеров. Местами на берегах виднелись куски льда, а в ложбинах у берега – сугробы. На северо-западе пред нами предстало величественное зрелище Уральских гор. Погода стояла ясная, благодаря чему отчетливо были видны контуры покрытых снегом вершин на фоне чистого синего неба.

19 июня мы оказались в 75 верстах к югу от Обдорска, где из-за тумана нам пришлось причалить к берегу. На следующий день опять установилась ясная погода. Мы проплыли еще какое-то расстояние, а после обеда встали, найдя укрытие от ветра рядом с одним из островков в паре верст от Обдорска.

Судно не было видно с суши – капитан совершенно не хотел, чтобы его посетили представители местных властей, не желая иметь с ними никаких дел.

Иногда бывает трудно вести дела с полицией и таможней. Я с капитаном и двумя матросами направился к суше на лодке. В маленьком отдаленном городке Обдорск находится много красивых домов, а также деревянная церковь. Во время нашего прибытия там как раз велась работа по возведению большой и красивой каменной церкви. Руководителя строительных работ, немца, выписали из Лифляндии. В Обдорске живет много богатых купцов, их деревянные дома с внешней стороны нередко украшены орнаментами.

Мы посетили нескольких купцов – нас угощали наилучшим образом. В Обдорске обитают различные аборигенные народы – остяки, вогулы и юраки (юраки-самоеды). Их землянки, шалаши из еловых веток и чумы находятся неподалеку от берега на окраине города. Мы увидели много представителей местных народов на улицах, гулявших в задвинутых на затылок капюшонах, пришитых к меховым курткам. Когда мы покинули город на лодке, пред нами предстал прекрасный вид, где в вечернем багрянце над другими зданиями возвышалась красивая обсерватория.

На берегу, где еще оставалась узкая полоска снега, уже прыгала пара вестников лета – красногрудых певцов[37]. Ночью мы подняли якорь и поплыли дальше. В 60 верстах к северу от Обдорска мы его опять опустили по течению в самой реке, чтобы сгрузить соль для небольшой рыболовной станции. Я доплыл до берега на своем каноэ и произвел рекогносцировку местности по направлению к тундре. Пейзаж там был слегка холмистый, во многих местах виднелись небольшие рощи лиственниц. Везде были кудахтающие и радующиеся весне куропатки – как меж деревьев, так и на равнине, покрытой вереском и мхом. Повсюду лежали остатки разорванных и съеденных птиц – судя по всему, это сделали охотничьи соколы, которых я видел в большом количестве, или песцы.

Из северных видов птиц в окрестностях станции были представлены орланы, несколько видов соколов, сорока (один экземпляр), различные мелкие птицы, морские петушки, морские ласточки, клуши, гагары, нырки, утки, гуси и лебеди. В верхней части реки Обь в нескольких сотнях верст к югу от Обдорска мы видели бесчисленные стаи ласточек. В высоких обрывистых берегах они роют норы, в глубине которых устраивают гнезда. У противоположного берега кружились не менее многочисленные стаи этих птичек, напоминая рой пернатых на птичьих базарах в фарерских скалах.

На станции, где мы сгружали соль, была типичная русско- сибирская паровая баня. Капитан, я и матросы воспользовались возможностью помыться. Когда лили кипящую воду на раскаленные камни вокруг очага, пар в помещении становился необычайно горячим. Мне пришлось лечь на пол, потому что я не мог находиться в вертикальном положении. В то же время один из русских лежал сверху под потолком на скамье и хлестал себя веником (охапка веток березы с листьями). Другой продолжал лить воду на очаг, и когда я опять встал, пар стал таким жарким, мучительным и давящим, что я был вынужден броситься к двери, чтобы вырваться оттуда. Но дверь была закрыта. Тело горело, в глазах начало темнеть, когда мне из последних сил посчастливилось выдавить дверь. Снаружи стояли заговорщики во главе с г-ном капитаном и хохотали. Это выглядело почти как дурная шутка. Хотя в целом это не повредило хорошим отношениям между мной и экипажем во главе с капитаном. Они признали, что переборщили, и поэтому я решил не держать на них зла. Я никак не мог понять, каким образом русские, которые были в бане вместе со мной, могли выдерживать эту страшную жару. Сейчас, после того как я многократно побывал в сибирских банях, у меня выработалась привычка, сделавшая меня более сильным и стойким. Однако даже у сибиряков в их примитивных банных заведениях дело иногда принимает плохой оборот. По причине слишком высокого жара, а часто из-за угарного газа, когда слишком рано закрывают тягу в дымовой трубе, люди нередко падают в обморок, зарабатывают сильную мигрень или даже погибают, если их вовремя не вытаскивают наружу.

Русский рыбак имел в своем подчинении нескольких остяков, чей чум стоял на берегу у станции. Когда я после полудня проплыл на лодке мимо берега, я увидел истукана, замотанного в ткани, а также несколько других необычных предметов, лежавших на берегу. Я привязал лодку к берегу и подошел к тому месту, чтобы получше их рассмотреть. Среди этих предметов были три красиво выделанные серебряные тарелки с надписью «Альберт Виктория», на четвертой тарелке была надпись по-шведски. Чуть поодаль я нашел три большие изогнутые сабли, половник из серебра и обычный деревянный бочонок. В тряпках, в которые был завернут идол, лежало почти 60 рублей серебром – что это означало, я узнал позже. У чумов я встретил пару аборигенов и предложил им хорошую сумму за истукана со всеми принадлежностями. Как и ожидалось, последовал решительный отказ – аборигены выглядели очень неуступчивыми и оскорбленными. Вечером мы с капитаном пришли в гости к русскому, который угостил нас водкой, черным хлебом, сырой осетриной и икрой. Когда мы вернулись к берегу, я хотел показать г-ну Миккельсену истукана, но его к тому времени уже унесли. Аборигены наверняка подозревали меня в злом умысле, из-за чего забрали все предметы. Летом следующего года я услышал, что все эти предметы украли русские, после того как нашли там 60 рублей.

Утром 25 июня мы подняли якорь. Ветер был сильным, на реке было достаточно большое волнение. Многие караваны заболели морской болезнью. В течение дня мы прошли 67° с. ш. Здесь и там на берегу виднелись чумы остяков. 26 июня мы бросили якорь у рыбацкого местечка, состоявшего из восьми чумов. В одном из них жил русский из Обдорска со своей семьей. В этом месте выловили очень много рыбы, благодаря чему «Маргарита» облегчилась на несколько пудов соли. Станция лишь немного возвышалась над водой. Территория вокруг чумов, стоявших группой, была затоплена. Там можно было охотиться на уток и лебедей. В непосредственной близости к чумам целый день между собой бились турухтаны. Некоторые из них заканчивали жизненный путь в силках из конского волоса, установленных рыбаками. У одного остяка было четыре черных лисенка, за которых он просил 600 крон (300 рублей). До торга дело не дошло, хотя я хорошо видел, что у капитана Миккельсена было желание приобрести и выкормить этих прекрасных редких зверьков.

27 июня мы покинули станцию. Погода была очень хорошей, солнце светило и днем и ночью. 30 июня мы прибыли ко второй станции Уордропперов, которая находилась в самой губе примерно в 250 верстах к северу от Обдорска. Там остались 12 караванов, которые должны были в течение лета ловить муксуна неводом. «Маргарита» два дня простояла у причала для разгрузки соли, рыболовных снастей и провианта.

Я сел в свое любимое каноэ и направился по глубокой, узкой и спокойной речке, которая впадала в губу. Через полчаса я подплыл к маленькому озерцу, изобиловавшему утками. Берега были низкими, но сухими. В направлении тундры протянулись пышные зеленые луга. Я поплыл обратно. На этом живописном берегу у губы, где расположена станция, состоявшая из группы низких зданий – жилого дома, амбара и сараев для соления рыбы и временного хранения, – длинными рядами лежали или сидели дикие гуси, в то время как стаи лебедей, гогоча, искали пищу на соседнем озере. Повсюду царил чарующий покой, действуя как почти непреодолимое и завораживающее приглашение продлить пребывание в этом месте. Я не решался вмешиваться и вносить беспокойство. Лишь на следующий день, когда мы должны были отплывать, я сделал выстрел, который неизбежно вызвал ужас и отчаяние в стаях пернатых. С криками и хорошо слышимым шумом крыльев они поднялись в воздух. Два лебедя и два гуся остались на песке. На следующий день наш умелый кок приготовил одного из лебедей, в жареном виде подав его на стол каюты. Однако от русских, которые не ели лебединое мясо, мне пришлось услышать, что я грешник.

Глава VI

В Обской губе

На мели. – Полуночная охота. – Сбор растений. – Как обходить низководные места. – На второй рыболовной станции г-на Уордроппера на Оби. – Начало нашествия комаров. – Экскурсия в тундру. – Я – мародер. – Посещение аборигенов. – На новой станции. – Тропическая жара. – Люди, комары, лебеди и мелкие птицы. – Длительный шторм. – 31 час без еды. – Кок с черепами покойников. – Судно, потерпевшее крушение. – Медвежьи следы. – Первые тюлени и дельфины. – Ледовые препятствия. – Множество тюленей. – На 72° с. ш. – Возвращение на юг. – Множество дельфинов

Примерно в 250 верстах к северу от Обдорска Обь расширяется, образуя губу, где в начале идет мелководье глубиной не более 10–15 футов, а в некоторых местах максимум 7–8 футов или даже меньше, испещренное островками самых разных размеров. 1 июля после разгрузки снаряжения, необходимого для обеспечения остающихся двенадцати человек, мы покинули станцию под свежим северо-восточным бризом. Мы прошли совсем немного, когда судно натолкнулось дном на илистую банку[38]. Лишь на третий день, после того как мы облегчили судно, вывезя несколько сот мешков с мукой на ближайший участок суши, при помощи лебедки и верпанкера[39] нам удалось сойти с мели. Во время плавания на носу всегда стоит человек, измеряющий глубину дна при помощи шеста с отметками длиной в фут. Он информирует рулевого, и, если вода внезапно начинает убывать, тут же сбавляется скорость. Однако в случае с парусным судном нельзя совсем исключить вероятность посадки на мель, особенно там, где дно неровное.

В 10 часов вечера я подплыл к берегу, чтобы настрелять уток для завтрашнего обеда. Перейдя через широкую, но ровную и низкую полосу суши, изрезанную маленькими, почти что недвижимыми ручьями, я подошел к крякающим повсюду уткам, которые при этом были пугливы, не подпуская к себе на расстояние выстрела, вероятно, по причине начавшегося сезона высиживания птенцов и смены оперения. На песчаном, заросшем травой пологом островке, куда я не без труда прошел вброд между маленькими, тесно стоящими кочками, расположилась стая клуш. На верхушке покрытой травой кочки я нашел еще больше гнезд с коричневыми яйцами в крапинку. Владельцы гнезд – маленькие, скрытные, кивающие головой песочники. Молчаливый перелет чаек, тихий всплеск взлетающих уток также внесли свой вклад в общее впечатление полуночного спокойствия и тишины в не тронутой человеком природе.

Когда я добрался до судна, был уже час ночи. На следующий день, лишь только судно подняло якорь, я вернулся на лодке обратно на берег для сбора трав. От цветущих кустиков повсюду шел очень приятный и сильный аромат, и, поскольку комары только лишь появились, эта поездка с целью пополнения моих коллекций стала такой же интересной и богатой впечатлениями, как и все предыдущие.

7 июля мы прибыли к другой летней станции, основанной г-ном Уордроппером несколько лет назад на правом (восточном) берегу Обской губы, мимо которого мы постоянно шли, приближаясь или удаляясь в зависимости от того, насколько это позволял уровень воды. Сегодня мы плыли со средней скоростью 13 верст в час, иногда по мелководью. Вдали от берега глубина нередко не превышала 2 футов. Мы часто должны были выплывать на шлюпке и выбирать путь, где была достаточная глубина. Хотя нам приходилось считаться с тем, что на карте Обского бассейна неточно были обозначены градусы широты, обозначения уровня воды были выполнены вполне корректно.

Дул сильный ветер, из-за чего в губе начались достаточно большие и высокие волны. При такой погоде было опасно приближаться к берегу на мелководье. Нам пришлось бросить якорь на некотором расстоянии от станции. Ветер не утихал на протяжении четырех суток, в течение которых «Маргарита» стояла на приколе. Разгрузка муки и соли шла очень медленно. Высаженные на берег караваны во главе с приказчиком незамедлительно занялись подготовкой к рыбному промыслу.

Станция, состоявшая из двух небольших деревянных домов, построенных из сплавного леса, была создана восемь лет назад, то есть в то время, когда г-н Уордроппер начал осваивать Северную Сибирь и арендовать у аборигенов участки земли в заливах для организации рыбного промысла и бартерной торговли. Приказчики рыболовной станции в течение сезона ведут обмен с аборигенами, так что и рыболовство, и бартер приносят хороший доход. На второй станции г-на Уордроппера в Обской губе мы опять встретили юраков-самоедов, которые сразу же были наняты, как и в предыдущие годы, приказчиком. Вознаграждение за двухмесячную работу на рыбном промысле составляло лишь два пуда муки. Аборигены также ловят рыбу для английской фирмы и русских, которые занимаются промыслом в низовьях реки на условии, что те оставляют себе треть улова за использование невода и сетей.

Станция расположена на широкой живописной песчаной отмели, которую сменяет покрытая пышной травой равнина, а далее на возвышении начинается тундра.

С этого времени начали причинять серьезное беспокойство полчища комаров. Для непривычного человека они представляют опасность, так как в состоянии доставать свою добычу даже сквозь толстый слой одежды. Если тереть лицо и руки после бесконечных комариных укусов, появляются белые волдыри, подобные тем, которые образуются от ожога, в том числе от ядовитого растения, а лицо и руки распухают.

Несмотря на нашествие этих насекомых, я отправился в длительную поездку по тундре. Неподалеку от станции находилось множество небольших озер с низкими равнинными островками, куда можно было добраться вброд. По озерам плавали утки, а на островках располагались колонии чаек. Поскольку чайка в Сибири питается преимущественно мышами, естественно, что никто из русских не интересовался их яйцами. Я нашел гнезда ржанок, гагар и овсянок: везде из яиц скоро должны были вылупиться птенцы.

Пройдя небольшое расстояние по тундре, я увидел небольшие заросли лиственниц, самая высокая из которых достигала 30 футов. В низинной части тундры разлились ручьи, чьи берега покрыты густыми кустарниками ивы, карликовой березы, ольхи и смородины. На возвышенных участках я обнаружил множество могильников аборигенов. Умерших заворачивали в меховые одежды и клали на землю, вокруг них возводились тяжелые коробы из сплавного леса. В целях защиты от хищников и для того, чтобы удерживать такой гроб на месте, по его бокам ставилось по два кола, которые возвышались над ним, а сверху соединялись попарно крепкими поперечными досками.

Могила на севере Сибири. На заднем плане – принадлежности умершего: лук, лодка, стрелы, котел, сани

Я подошел к могильнику, где стояло четыре гроба. С большим трудом мне удалось отодрать одну доску, под которой я увидел полуразложившийся труп. На меховых одеждах, в которые был завернут покойник, лежало несколько латунных пуговиц, которые я забрал себе на память о своем походе в тундру. Вокруг гробов лежали опрокинутые, частично развалившиеся сани, луки, стрелы, железные бочонки, котелки из чугуна и другие предметы, принадлежавшие умершим. Плотно прибив оторванную доску на прежнее место, я удалился от этого не самого приятного места.

В это позднее тихое ночное время кудахтанье куропаток звучало как необычный раскатистый смех, а может быть, и как шум костей. В других обстоятельствах мне это показалось бы тем, чем это и являлось в действительности, – выражением радости от счастливой семейной жизни и прекрасного солнечного лета в тундре. Но я видел птиц, сидевших на гробах, а караваны мне рассказывали, как они пытались пробраться к трупам и с охотой их склевывали, когда для этого представлялась возможность. В унылом настроении я покинул тундру и отправился по направлению к станции, в то время как солнце начало садиться.

Комары меня одолевали со всех сторон. Когда утром я добрался до судна, мое лицо и руки были все покрыты волдырями.

Накануне отплытия от станции на борт поднялись юраки-самоеды. Каждый из них получил по стакану водки. Их психологическая неполноценность вкупе с отсутствием привычки к крепким напиткам приводила к тому, что они быстро пьянели, некоторые из них отупевали и становились вялыми, другие же – горделивыми и вспыльчивыми. Они по-разному выражали свою благодарность, когда после обеда им приказывали возвращаться на берег: падали на колени и посылали нам воздушные поцелуи руками. Некоторые из аборигенов говорили по-русски. Это были люди, которые раньше работали на станциях г-на Уордроппера.

В те дни, когда судно стояло на якоре вдали от станции, было поймано много хорошей и ценной рыбы, особенно осетров.

13 июля мы подняли якорь и поплыли дальше. День был особенно теплым. Температура воды в бухте повысилась аж до 18°. Термометр показывал в 8 ч. 17°, в 1 ч. 27°, (на солнце 32°), в 2 ч. 21°, в 9 ч. 21 °R. Мы шли по достаточно слабому течению, был мертвый штиль. В 40 верстах к северу от второй станции мы опять бросили якорь у живописной песчаной отмели, где приказчик и шестеро остававшихся на берегу караванов должны были соорудить новую рыболовную станцию. Сразу после остановки на борт пришли аборигены. Некоторые из них носили на груди крест по примеру русских – они, должно быть, тоже были крещеными. Большинство пришедших несли с собой по одной-две пушной шкуре, которые они предлагали для продажи. Пребывание на третьей станции продлилось несколько дней. Погода была необычайно хорошей, в воздухе царила практически тропическая жара. Температура воды была около 18 °R. На берегу чуть поодаль от воды в песке находились обширные заросли кустарника, покрытого белыми цветками, источавшими очень приятный аромат. Но на берегу нам не представилась возможность спокойно насладиться красотой природы: еще не доплыв до суши, мы были атакованы безжалостно жалящими ядовитыми комарами, которые тучами окружили нас, словно клубы пыли. Живописный пейзаж из-за нашествия насекомых превратился в настоящий ад. Я натянул свою фарерскую шапку до ушей и надел волосяную сетку на лицо, что немного помогло мне защититься от комаров. Но они знали, как проделать себе дорогу до вожделенной крови через эти препятствия, к тому же было очень душно и неприятно ходить с шапкой и сетью, покрывавшей нос и рот.

Станции была окружена пышной растительностью, травой и цветами, от которых шел сладкий опьяняющий запах. За двумя юракскими чумами рядом с тем местом на берегу, где караваны с прибывшим плотником сразу занялись возведением маленькой хижины, находились два красивых сверкающих на солнце озера, обрамленных высокими песчаными берегами, где множество лебединых пар благодарили судьбу за идиллическую тишину и красоту, которой они наслаждались. В кустарнике и между лиственницами, растущими поблизости, слышались радостные звуки камышевки и желтых жаворонков – они пели о прекрасном синем небе Северной Сибири, о коротком, но богатом лете на этой земле, выражая радость и удовлетворение, благо на них не нападали ядовитые комары.

На станции один мастеровитый русский за короткий срок соорудил из местных материалов печь, которую можно было использовать в самых разных целях. Но хлеб, который он выпекал, а также тесто для него, замешанное под открытым небом, оказались приправленными комарами и ядовитыми мушками, на что, впрочем, русские не обращали особого внимания. Они говорили, что хлеб от этого станет еще более «питательным», поскольку множество комаров заканчивало свою грешную жизнь в хлебном корыте. Я испытывал определенное удовлетворение, видя, как мои мучители исчезали в ржаном тесте. На второй станции капитан приказал местному повару испечь партию хлеба, которую потом на лодке нужно было перевезти на третью станцию. Как говорилось выше, расстояние между этими станциями составляло 40 верст. 16 июля боцман и два матроса отправились за хлебом – с ними поехал и я.

После обеда начался сильный дождь, дело шло к шторму. После того как мы прошли около восьми верст, ветер стал таким сильным, что нам пришлось взять риф на парус[40] на рее. Дул сильный встречный ветер, из-за чего мы продвигались на небольшой скорости, курсируя против течения. Наконец начался шторм и сильное волнение. Мы опять взяли риф на парус, и я был бы рад вернуться обратно на судно. Но так как все русские хотели как можно скорее укрыться на суше, лодка заплыла прямо на берег. Она наткнулась на песчаную отмель, тут же наполнилась водой и опрокинулась. Наполовину плывя, наполовину идя через прибой, мы добрались до песчаного берега. Лодка была предоставлена своей судьбе, а мы тем временем, промокнув до нитки, побрели к краю широкого обрыва у края отмели. Здесь были небольшие заросли полярной ивы и карликовой березы, и нам с большим трудом удалось при помощи спичек, которые я всегда носил в герметичном капсюле, разжечь костер. Но поскольку дерево было мокрое и лил дождь, не доставляло никакого удовольствия находиться у костра. Шел сильный дым, притом что сам огонь был очень слабым, и даже к позднему вечеру нам не удалось высушить свои одежды. Мы проголодались, но уйти оттуда не представлялось возможным. Шторм еще более усилился, и поскольку он шел в западном направлении и теперь бушевал на берегу, волны стали такими высокими, что нельзя было подобраться к лодке, чей якорь плотно зацепился за песчаную отмель, и вытащить ее на сушу. Вдали мы могли видеть судно, когда оно поднималось над волнами.

В 8.30 мы улеглись спать, после того как перенесли костер и выкопали лежанку в теплой золе. Однако это была холодная ночь, и нам мало удалось поспать. Дождь не переставал лить, а наши тонкие, мокрые одежды не согревали. Если кто-то из нас просыпался, он тут же подбавлял жару в огонь, подкидывая туда веток.

Следующим утром непогода еще продолжалась, но после обеда шторм начал ослабевать. Нам удалось вытащить лодку на сушу – она была наполовину заполнена песком и получила некоторые повреждения например, два верхних помостка по правому борту были расколоты, парус разорван, а мачта сломана. Погода была еще слишком плохой, поэтому русские пока не собирались возвращаться на судно. Тем временем мы уже не на шутку проголодались. Накануне я во время плавания заметил на возвышенности в тундре чум. В случае, если бы мы до него добрались, то, вероятно, смогли бы получить от аборигенов что-нибудь поесть; поэтому было решено, что я с одним из матросов отправлюсь на поиски этого чума.

Мы покинули лагерь в 7 ч. вечера и пошли через тундру неуверенной, пошатывающейся походкой. Прошел 31 час после того, как мы поели, и наша радость была безграничной, когда по прошествии нескольких часов мы увидели неподалеку уходящий в небо столб дыма. Перспектива добраться до еды придала нам сил, и вскоре мы подошли к чуму. Аборигены только что закололи олененка.

Они дали нам немного мяса и сушеной рыбы в обмен на обещание принести им с судна муки. Аборигены не говорили по-русски, но при помощи мимики и жестов, а также показывая на стоящий в заливе корабль, который оттуда можно было разглядеть, нам удалось прийти к взаимопониманию. Поздно вечером мы вернулись к ожидавшим нас двум русским. Они сразу накинулись на принесенную сушеную рыбу – свою часть мы уже съели по дороге. Следующую ночь мы провели так же, как и первую.

На следующий день погода стала такой хорошей, что мы уже начали подумывать, как нам покинуть это вынужденное и негостеприимное место. Повреждения на лодке были заделаны, насколько это было возможно, после чего русские при помощи тонкого шеста, к нижней части которого была привязана веревка, начали искать в глубине, где перевернулась лодка, длинную цепь, служившую балластом, однако ничего не нашли.

Наконец во второй половине дня мы отплыли и без каких-либо неприятностей, обессиленные, мокрые и изможденные, к вечеру добрались до судна.

Нам повезло, что мы успели это сделать, потому как на следующий день шторм возобновился с новой силой. Дождь хлестал изо всей мочи. Ветер, который с утра дул с юга, переменил направление на юго-западное, достигнув ураганной силы. Перед полуночью «Маргарита», стоявшая на двух якорях, начала передвигаться в сторону берега, несмотря на то что якоря сидели в дне очень крепко. Но волнение было настолько сильным, а волны обрушивались на палубу с такой энергией, что судно начало крениться и чуть не легло набок. Для того чтобы удержаться на своем месте в каюте, мне пришлось привязать себя к стене. Кок и трое из четырех матросов лежали с приступом морской болезни.

На следующий день, 21 июля, шторм и волнение начали утихатъ. Вечером весь экипаж судна отъехал от судна на шлюпке. В двух верстах к югу от станции мы причалили к берегу, который был весь забит сплавным лесом. Мы совершили короткую прогулку в тундру, где нас встречал освежающий аромат вереска и других кустарников и цветов. Во мху и зарослях вереска семенила ржанка. Ее флейта смешивалась с дудкой зуйки, а нырки с озер добавляли бас. Везде виднелись соколы. На обрыве, где я и матросы были вынуждены остановиться, я нашел их гнезда с маленькими белыми оперившимися птенчиками. Взрослые птицы жалостно кричали и шумели, «выстреливая» в меня, когда я приближался к их птенцам в гнездах. В тундре капитан дал указание открыть несколько старых гробов, откуда были взяты черепа, представлявшие френологический интерес. Кок трясся во время ограбления могильников, но был, тем не менее, вынужден смириться с тем, что придется унести с собой два оскалившихся черепа. На пути обратно к кораблю мы зашли на лодке в новую, третью станцию, чтобы взять там два десятка буханок хлеба, которые выпекли для нас.

Вечером 23 июля мы подняли якоря и в прекрасную погоду поплыли дальше на север. На 68° с. ш. у устья губы мы обнаружили у берега остатки корпуса судна. Как я потом узнал, потерпевший крушение корабль десять лет назад использовался в научных, гидрографических и картографических экспедициях в Обском бассейне, а потом был куплен русским купцом, который переоборудовал его для использования в бартерной торговле. Этот человек, самолично руководивший судном, не обладал достаточным мореходным опытом, и однажды в непогоду судно выкинуло на берег, где оно потерпело крушение, потеряв бóльшую часть груза – ткани, муку, чай, табак, кремневые ружья, порох, свинец и т. д. Мы бросили якорь и вышли на берег, чтобы осмотреть судно. На берегу лежали наполовину утопленные в песке цепи, якоря и тросы, а сам корабль, бывший на вид красивым и хорошо сделанным, стоял на киле в песке в 50 саженях от воды. С судна уже были сняты такелаж и каюты, или же их уничтожили аборигены. К моей печали капитан дал указание прорубить два больших отверстия в судне, которое было наполнено водой. Когда вода сошла, на дне трюма нашлась небольшая пушка, несколько цепей и железных лотов. Чуть поодаль на берегу лежали груды прогнивших одежд, которые везлись на продажу. На пути к избушке, которую построили и использовали потерпевшие крушение, делавшие попытки спустить судно на воду до тех пор, пока их не отвезли юраки (юраки-самоеды) в Обдорск, мы нашли свежие следы медведей, для которых густые заросли ивы и березы служили хорошим укрытием. Пробыв на суше несколько часов, мы вернулись на лодке, загруженной доверху, на наше судно.

Малороссы

Вогулы

Плывя к нашему судну, мы увидели первых тюленей. Вечером подняли якорь, и благодаря небольшому южному бризу «Маргарита» направилась на север. В следующие два дня мы имели дело со встречным ветром либо штилем. 28 июля мы впервые увидели черного дельфина. 29 июля погода – так же как и несколько следующих дней – была хорошей и теплой. В полдень мы обнаружили большое количество дрейфующего льда, который, как мы предположили, шел из бухты Преображения[41] к югу устья Тазовской губы или из оной. Льдины быстро нагромождались друг на друга, отрезая нам путь, поэтому мы опустили якорь в самой бухте на глубину 20 футов. Постепенно надо льдом появился туман, формируя в некоторых направлениях сплошную завесу. Лишь в зените было чистое небо. Полуденное солнце осветило округлые легкие белые облака тумана, которые у горизонта поднимались со всех сторон, чтобы сойтись в центре неба и закрыть собой солнце, что у них, однако, не совсем получалось. Вот так из неба и облаков, воды и льда образовалась прекраснейшая фата-моргана с материком, горами, светящимися самыми разнообразными цветами, и долинами с ярко сверкающими озерами. Внезапно картина преобразилась, и лед, вода, туман и облака начали сменять друг друга самым невероятным образом. Невозможно было постичь то, что происходило перед тобой. В 10 ч. вечера снова подул восточный ветер. Температура заметно падала: в 8 ч. утра 10°, в 2 ч. дня 8°, в 9 ч. вечера 9°.

Мы два дня простояли на якоре на одном и том же месте. 1 августа в России был праздник, по поводу которого особенно радовались матросы. На судне были большие запасы спиртного, кроме того, у двух матросов с собой тоже было немного водки, которая, наверное, предназначалась прежде всего для аборигенов – охотников на пушного зверя. Под веселые звуки тамбурина, на котором играл наш жизнерадостный шеф-повар, знакомый с этим специфическим инструментом, на палубе начались танцы до упаду.

1 августа губа была весь день покрыта туманом. На следующее утро туман стал рассеиваться, и нам показалось, что лед за форштевнем пришел в движение. После полудня мы подняли якорь, но смогли пробыть на ходу лишь несколько часов, пока не увидели плотный лед, тянущийся к северу, из-за чего мы опять остановились. Надо льдом сохранялся туман, но в остальном погода была хорошей и спокойной, небо в зените оставалось чистым, а солнце посылало свои лучи на наше судно. Мы опустили якорь, на этот раз на глубину 25 футов, приблизительно в полуверсте от кромки льда. Повсюду можно было увидеть тюленей – они кучно лежали на льду и загорали. Куда ни посмотри, мы видели их черные головы, торчащие из воды. Тюлени в больших количествах кружили вокруг судна и даже вели себя настолько уверенно, что ловили кусочки хлеба и отбросы пищи, которые мы им кидали. Периодически кто-то из них запрыгивал на якорь, который висел у ватерлинии, но тогда этим беднягам, как правило, приходилось расплачиваться жизнью за большое доверие и незнание опасных и кровожадных человеческих существ. Я подстрелил множество тюленей из дробовика, и можно себе представить дистанцию до них, если было слышно, как раскалывались их черепа. После полудня 3 августа, когда обнаружилось, что лед начал рассеиваться, мы подняли якорь. Утром следующего дня, измерив высоту солнца над горизонтом, мы определили, что достигли 72° с. ш. Вместе с тем заметно увеличилась и глубина. На этом мы повернули назад, встретив лед, который быстро двигался на север. Бесчисленное множество дельфинов – белых, пестрых, синих и черных – резвилось в губе, неутомимо охотясь за пищей. Тем временем большинство дельфинов последовало на север вместе с льдинами, куда также поплыли и груды сплавного леса.

Наличие дельфинов и малых китов различных видов в Обской губе еще до полного ухода льда можно объяснить следующим образом. После того как лед вдоль сибирского берега между Обью и Беринговым проливом[42] или Югорским Шаром начинает давать трещины, в движение приходят его большие массы; соответственно, дельфины, направляющиеся на восток или запад, получают возможность проплывать между льдинами. Тюлени, по всей вероятности, зимуют в губе, благо они могут даже в самый суровый мороз поддерживать лунки во льду, чтобы через них дышать.

Глава VII

В Тазовской губе

Летняя жизнь. – Гроза. – Шторм. – Трудности с проходом Обской и Тазовской губ. – Прибытие в Мунго Юрибей[43], Нейве-сале[44] (где река Пур впадает в Тазовскую губу). – Пруды с рыбой. – Эксплуатация аборигенов. – Визит аборигенов на «Маргариту». – Я веду переговоры о покупке жены и целую юную аборигенку. – На медвежьей охоте. – Борцовское состязание. – Игры детей аборигенов. – Отплытие из Нейве-сале. – Я застрелил еще одного медведя. – Расставание с судном

4августа в 5 ч. утра мы подошли к устью Тазовской губы. Ночь была восхитительно красивой, просто мечта! Судно не спеша скользило по блестящей воде. В полной тишине можно было услышать скрежет якорной цепи. На поверхности воды играли миллионы рыбешек, и на них с беззвучным взмахом крыльев бросались стаи полярных морских ласточек и клуш. А наверху в небе клуш высматривали короткохвостые поморники черной окраски с белыми пятнами на груди. Они не владели искусством рыбной ловли, но лучше всего умели отбирать добычу у других птиц, хватая ее в воздухе, когда атакованные ими жертвы выпускали ее из клюва. Мелкие птички приветствовали наше прибытие в Тазовскую губу, расположившись на такелаже. Капитан поймал одну из них шапкой на палубе. По мере того как солнце поднималось на небе, начала устанавливаться тропическая жара. Команда ходила в одних рубахах, да и в них было жарко. Для охлаждения перегретых тел многие из нас снимали рубашки, окунали их в воду и опять надевали. Температура воды была 20°, а на палубе (в тени) 28°.

Матросы не решались плавать в губе из боязни быть атакованными тюленями и дельфинами. Поэтому я оказался единственным, кто позволил себе такое удовольствие.

Днем мы дремали, а вечером начался небольшой северный бриз, в связи с чем мы немедленно снялись с якоря и подняли паруса.

5 августа небо было пасмурным, с низкой облачностью, вдали слышались раскаты грома. Солнце зашло за горизонт в 9.30, но ночью было еще достаточно светло, поэтому в полночь можно было еще читать и писать.

6 августа была неустойчивая погода с переменчивым ветром. Мы пробирались через губу, медленно двигаясь вперед в условиях сильной качки. В ночь на 7 августа была отличная погода. В полдень с северо-запада пришел шторм. Мы находились на мелководье, поэтому пришлось бросить якорь. Вдали мы увидели остров Ямбург, лежащий посередине губы. Вокруг острова дно было очень мелкое, 3–5 футов. Мы отправили лодку с экипажем, чтобы изучить один из двух находящихся там фарватеров глубиной 7–9 футов.

После непростого, в условиях штормовой погоды, замера глубины шестом с черными и белыми делениями мы наконец-то нашли достаточно глубокий фарватер, который при этом оказался очень узким. В качестве вех – как на время поездки в верховья, так и обратно – на воде на достаточном расстоянии друг от друга были расставлены бакены. Они были сделаны из трех досок, прибитых друг к другу в форме треугольника. В каждом его углу находилось отверстие, куда просовывалась гибкая ветка ивы. Ветви, на кончике которых были листья, сгибались по направлению друг к другу и сверху связывались в один узел.

Эти практичные, хоть и примитивные навигационные знаки были закреплены при помощи камней и лыковой веревки.

7 августа во второй половине дня ветер ослабел, в связи с чем «Маргарита», используя из парусов лишь фок, направилась точно по заданному пути. Вскоре мы прошли самые опасные участки и вечером обогнули мыс Ямсале, находящийся всего в 40 верстах от рыбной станции г-на Уордроппера в Тазе.

В ночь на 8 августа был шторм и темнота. День начался дождем и северным ветром. Волны были высокие, поэтому мы не решились отправиться в путь и целый день простояли на месте, болтаясь на якоре. В Тазовской и Обской губах трудно плавать из-за многочисленных илистых и песчаных банок – при попутном ветре редко когда можно идти вперед, расправив все паруса. Судно, на полной скорости наткнувшееся на илистую банку, снять с мели будет нелегко. Если судно село на мель при южном ветре, можно рассчитывать на возвращение на воду с северным ветром, когда в губу поступают новые водные массы с моря.

9 августа погода опять улучшилась. Все паруса были подняты, и в полдень мы подошли к станции Мунго Юрибей. Сразу же к нашему судну отправилось множество лодок. Впереди плыл русский приказчик со станции с двумя рыбаками. Мы преодолели одну версту по узкой реке Юрибей, где покрутились между низкими, покрытыми кустарником берегами, прежде чем дошли до станции. В одной неприглядной хижине было устроено пиршество, в котором, конечно же, участвовали все. На следующий день лодка доставила нас обратно на борт, и «Маргарита» направилась к главной станции Нейве-сале у устья реки Пур, впадающей в Тазовскую губу. Два дня спустя мы достигли цели. «Маргариту» отбуксировали на некоторое расстояние к устью Пура и пришвартовали у летней станции Нейве-сале. Как здесь, так и у Мунго Юрибей вылавливались и засаливались большие объемы осетра и рыб других видов.

У Тазовской бухты на 67° 15´ с. ш. в 1870 году находилась маленькая русская избушка, а в 40 верстах севернее – другая, построенная в 1860 году. До недавнего времени это были единственные жилые места на сотни миль вокруг, населенные русскими. В южной избушке жила семья из Туруханска, в северной – семья из Обдорска. Обе семьи уехали в такую даль в поисках удачи на краю земли и занимались рыболовством и бартером. Выменянная пушнина и отборные рыбные продукты (осетровая икра и рыбий клей) каждую осень, когда мороз и снег делают проходимыми водоемы и заболоченные просторы тундры, транспортировались на оленьих санях соответственно в Туруханск и Обдорск. Весной, до таяния снега, эти люди опять выезжали на север с новыми товарами – мукой, табаком, чаем, рыболовными снастями, железными ведрами и прочей мелочью – для бартера. На этих товарах наваривались многие сотни и даже тысячи процентов. О весах здесь никто и не задумывался. К примеру, за песцовую шкуру здесь могли дать несколько пригоршней муки, несколько листьев табака или латунных пуговиц, которые аборигены использовали для украшения своих кожаных ремней, отдавая русским ценнейшую рыбу и икру почти задаром. Аборигены, которые раньше совершенно не были знакомы с мукой, табаком и чаем, быстро привыкли к потреблению этих новых культурных продуктов и были рады, когда ими расплачивались за пушнину.

Но одним хорошим погожим днем в 1880 году в Тазовскую губу пришло небольшое парусное судно. Владельцем судна и одновременно его шкипером был немец Функ. В том же году он основал две станции: одну на острове Ямбург, другую – на том месте, где сейчас находится зимняя станция г-на Уордроппера. В первый год Функ провел блестящие сделки, рыбный промысел шел хорошо, а бартерная торговля велась с большой прибылью. Но после того как на следующий год потерпело крушение судно, направлявшееся из губы в Тобольск, в результате чего было утеряно много товаров, утонули два человека из команды и Тазовскую губу признали сложной для судоходства, Функ выставил свою компанию на продажу. Новый покупатель нашелся быстро: им стал энергичный англичанин Джекоб Уордроппер из Тюмени. 1890 год был девятым, когда фирма Уордроппера вела дела в Тазовской губе. За этот промежуток времени здесь были построены еще четыре станции, управляющие которых происходили из Нейве-сале, где они работали на английскую фирму. Они еще частично зависели от главной станции и осенью отправляли бóльшую часть своей рыбы и пушнины на зимнюю станцию в Нейве-сале.

В 1888 году купец из Сургута основал новую станцию на Йидингхёве, в 40 верстах к югу от Нейве-сале. Этой станцией управлял приказчик, который осенью перевозил на оленьих упряжках добытые продукты в Сургут.

Большая часть осетров, выловленных в течение лета рыбаками станции, а также аборигенами, которые рыбачат за свой счет, выпускается в небольшие пруды, где остается до осени. С наступлением холодов рыбу поднимают неводом. Рыба быстро замерзает, и ее в таком виде можно транспортировать и хранить всю зиму. Мороженая осетрина имеет гораздо бóльшую ценность, чем соленая. Рыба, которая погибает в ходе промысла в естественных водоемах, идет в пищу рыбакам.

На летней станции в Нейве-сале, которая состоит из одного небольшого деревянного дома и нескольких чумов и находится в миле от зимней станции, промысел ко времени нашего прибытия был уже почти закончен. В избе жили русские рыбаки и засольщики, а в чумах – остяки и юраки. Распорядитель станции проживал со своей супругой в небольшом шлюпе с убранной оснасткой, который много лет назад привезли из Тюмени.

Русские знали, как эксплуатировать аборигенов. Они приучили их к торговле с собой, постоянно держа их в кабале. В Нейве-сале аборигены не были постоянно нанятыми работниками. Но вся рыба, которую они вылавливали, уходила на станцию за старые долги или аренду неводов – аборигенам специально не давали их приобрести.

За аренду невода, который мог стоить от 10 до 30 рублей, они отдавали треть улова, хотя могли бы в течение лета зарабатывать на этом многие тысячи крон.

Пока мы стояли у Пура, нас ежедневно посещали аборигены, которые приплывали на своих каноэ с самых разных направлений и предлагали на продажу рыбу, пушнину и морошку. Последнюю мы, впрочем, чаще всего получали в подарок, но взамен ожидалось вознаграждение в виде печенья или чего-нибудь подобного. Из множества аборигенов, поднимавшихся на борт судна, мне особенно запомнились две юные девушки в красных тканых платьях – в противоположность остальным женщинам, одетым в меха. Помимо этого, у них были умытые лица, они носили беличьи воротники вокруг шеи, а платья были вышиты разноцветными стеклянными бусами и отделаны мохнатыми собачьими шкурками, которые выделялись своей белизной. У одной из них под обоими плечами было по колокольчику, которые трезвонили, как только она двигалась. Я узнал, что девушка с колокольчиками была на выданье, а ее подруга была свободной. При помощи остяка, говорившего по-русски, я попытался в шутку поторговаться с ее не очень далекой матерью о дочери (в Северной Сибири люди покупают себе жен), но старая женщина не выказала интереса к переговорам – если, конечно, переводчик не исказил мои или ее слова. Чтобы испытать, как неожиданная попытка сближения могла повлиять на девушку, когда она однажды утром пришла на борт в сопровождении других аборигенов, я подошел к ней и поцеловал в левую щеку. Наверное, мне не следовало это делать – позже я узнал, что аборигены поцелуем выражают только благодарность, – окружающие посмотрели друг на друга, и девушка, чье лицо покрылось румянцем, застенчиво отступила назад. Я, видимо, оскорбил ее чувство стыдливости, потому как снова она показалась лишь в тот день, когда мы покидали станцию, – я увидел ее среди группы аборигенов, стоявших на берегу.

Во время стоянки судна у станции я много раз ходил на охоту – либо один, либо с нанятыми аборигенами. Приказчик станции, живший на Йидингхёве, прислал мне сообщение с просьбой прийти и помочь ему избавиться от медведей, которые каждую ночь устраивали охоту на осетров в пруду. После дежурства в течение двух ночей я завалил одного из похитителей осетра. Но, судя по многим признакам, в округе хозяйничало еще множество других медведей. Я тем временем также должен был заниматься своей собственной охотой на готовых к отлету гусей и уток – первые водились крупными стаями на низких островках, у рек и озер, тогда как утки были в меньших количествах, – поэтому охота на медведей, которая проходила в 50 верстах от станции и отняла у меня четыре дня, была приостановлена.

В Нейве-сале люди были заняты разгрузкой и погрузкой. По вечерам, закончив работу, матросы обычно боролись с аборигенами на песчаном пляже. Среди аборигенов, которые, как правило, не очень сильны физически, нашелся один высокий, худой юноша, юрак-самоед, который постоянно побеждал самого сильного из наших матросов. Дети рыбаков-аборигенов между чумами играли в мяч и стреляли из лука. Мальчишки оказались необычайно ловкими стрелками – они могли попасть в стрелу, летящую над ними. Один выпускает в воздух стрелу, а другой, пока она еще находится в высоте, поражает ее своей стрелой. Но эти мальчишки плохо поступали, оттачивая свое искусство на еще толком не способных летать детенышах маленьких птиц, которых было множество вокруг станции. Я сошелся с этими красивыми, загорелыми мальчуганами и, когда предоставлялась возможность, принимал участие в их соревнованиях по стрельбе, хотя мне и не удалось стать хоть сколько-нибудь выдающимся лучником. На пальцах ребятишки могли демонстрировать различные фокусы с помощью нитки: их «хундье-хо» («нога куропатки») была полным аналогом фарерского «кракуфоутура» («ноги вороны»)[45]. Маленькая компания детей на станции состояла в основном из мальчиков. В ходе наших игр они относились друг к другу очень дружелюбно, и я ни разу не видел, чтобы они ссорились.

20 августа с рыбных станций юга Тазовской губы пришли крупные партии осетра и пушнины, которые тут же были перегружены на наше судно. На Нейве-сале помимо сушеной и соленой рыбы было принято 1000 беличьих и 4000 песцовых шкур, несколько росомашьих и горностаевых шкур, несколько тысяч оленьих шкур, порядка 20 тыс. заячьих шкур, а также икра, рыбий клей, осетровая ворвань, перо и пух.

21 августа мы наконец-то были готовы к отплытию, и в связи с полным штилем «Маргарита» была отбуксирована русскими и аборигенами на четырех лодках через узкий рукав реки в губу. Чуть позже подул попутный ветер, после чего лодки нас оставили, повернув обратно в Южный Таз либо в Нейве-сале. Большинство русских рыбаков г-на Уордроппера должны были вернуться домой на нашем судне. Оставшиеся на месте, а также четверо русских из Южного Таза попрощались с ними с некоторой грустью. С уходом судна цивилизация оставила их, и этим людям, живущим на расстоянии друг от друга, в наступающую на восемь-девять месяцев зиму наверняка будет недоставать общения с себе подобными.

Утром 22 августа мы прибыли к другой рыбной станции. Забрав оттуда улов, мы направились к Мунго Юрибею. Здесь я услышал, что опять появился медведь – не воровать рыбу, а посещать могильники аборигенов. Поскольку судно должно было несколько дней стоять на загрузке, я быстро приготовился к небольшой экспедиции в тундру, где, как нам сообщили, медведь совершал свои злодеяния. В санях, запряженных пятью оленями-самцами, я с аборигеном-юраком отправился вдаль от станции. Это была утомительная поездка, порой мы увязали в бездонных болотах, порой – в кустарниках и подлесках. Бедняги-олени смертельно устали, когда мы наконец доехали до места, где в два ряда стояло пять гробов. Это было вечером. Мы привязали оленей под прикрытием кустарника, после чего разбили лагерь в 40 локтях от развороченного гроба, на скорую руку соорудив из веток шалаш. Положившись на бдительность и остроту чувств моего спутника, я погрузился в сон. На рассвете я проснулся от того, что юрак дышал мне в ухо. По выражению его лица было понятно, что происходило что-то необычное. Я выглянул из хижины и увидел отчетливые очертания медведя между двумя гробами. Сразу же прозвучал выстрел. Когда дым от пороха рассеялся, мы увидели, что хищник лежит на земле. Мы выбежали и еще несколькими выстрелами в упор окончательно добили медведя. Все случилось очень быстро, но прошло еще много времени пока не прекратились непонятные мне слова похвалы, объектом которой я стал со стороны юрака. Он хлопал меня по плечу и выкрикивал: «Совво! Совво! Совво юро!» («Отлично! Прекрасно, друг!») Мы вместе сняли шкуру с нашего трофея, который оказался большой жирной медведицей. Когда мы вечером вернулись на станцию с лоснящейся бурой шкурой трупоедки, нам устроили роскошный прием. Но этот охотничий поход имел более серьезное значение: он помог мне реализовать идею, которую я вынашивал еще с моего прибытия в Таз. Я хотел остаться в Северной Сибири и насладиться покоем среди аборигенов. В Мунго Юрибее был юрак, неплохо говоривший по-русски. Он спросил меня, видимо, почти в шутку, не хотел ли я остаться там и заняться охотой – в этом случае он был готов показать мне места, где есть возможность и поохотиться, и порыбачить. Я поговорил с капитаном Миккельсеном, который сошел на берег с несколькими матросами для последней погрузки пуха и пушнины на борт. Он настойчиво пытался меня переубедить, советовал не обрекать себя на невзгоды, которые были неизбежно связаны с жизнью у аборигенов вдали от цивилизации. Как я буду переносить мороз? Но я как раз хотел испытать и мороз, и голод. Юрак в ответ на эту новость сказал, что, спрашивая у меня, хотел ли я у него пожить, он всего лишь шутил. Он не верил, что я могу пережить суровую зиму, и если я заболею, это не будет приятным известием ни для меня, ни для него. Матросы, узнав о чем шла речь, сказали, что они ни за что в жизни не рискнули бы проводить зиму в Северной Сибири, особенно с аборигенами в их чумах. Но чем больше доводов против я слышал, тем больше крепла моя решимость: я хотел остаться, чтобы терпеть все невзгоды и трудности, которые меня ожидали.

– Я останусь в Северной Сибири у аборигенов, – сказал я капитану.

– Хорошо, пожалуйста, как скажете, я не рассчитываю снова увидеть вас живым, – ответил он.

Таким образом, решение было принято. Я попрощался с возвращавшимися русскими, матросами и особенно с любезнейшим капитаном, чье рациональное мышление и сердечное отношение ко мне я высоко ценил во время нашего совместного плавания и общения. Я увидел, что все, кто был на судне, беспокоились за меня – мягко говоря, они считали меня слишком легкомысленным.

Меня сопроводили на борт судна, я в спешке написал письма на Фареры, а затем отчалил на одной из лодок аборигенов вместе со своими вещами. Судно же, пользуясь попутным ветром, подняло якорь.

Бесспорно, я почувствовал себя одиноким и покинутым, стоя на станции у Мунго Юрибея среди аборигенов, чей язык я не понимал, и наблюдая, как судно удалялось, пока окончательно не исчезло из виду. Я дал волю своим чувствам и, плача, пошагал в тундру, где утолил жажду сочной спелой морошкой.

Глава VIII

Длительное пребывание на необитаемом острове в Тазовской губе

Внешний вид острова Находка[46]. – Отшельническая жизнь. – Находка мертвецов. – Визит незнакомцев. – Отъезд с острова

Япока еще не собирался жить вместе с аборигенами, присмотрев для своего временного проживания необитаемый остров Находка в Тазовской губе. Среди юраков-самоедов был человек, с которым я мог изъясняться на ломаном русском. После длительных переговоров я нанял шестерых аборигенов, и они на большой плоскодонной лодке отвезти меня к вышеупомянутому острову, лежащему примерно посередине губы в 30 верстах от станции Мунго Юрибей.

Дело было в середине августа во второй половине дня. Аборигены высадили меня на остров площадью четыре квадратных мили, который должен был стать моим местом проживания в следующие несколько месяцев. Это была добровольная ссылка. Когда юраки принесли мои вещи на плоский песчаный берег на юго-западной стороне острова, куда мы причалили, они, получив согласно договоренности вознаграждение в русских рублях купюрами, повернули домой, попрощавшись со мной словами: «Локумбой, локумбой, савуйете!» («Прощай, всего наилучшего!»)

Моей первой мыслью было строительство хижины из сплавного леса, которого везде было в изобилии (он с весенними оттепелями поступает по рекам в губу, где его повсеместно водой выбрасывает на берег).

К моей большой радости я вскоре нашел недалеко от места прибытия старую полуразвалившуюся избушку, которая, как я позже выяснил, была построена двумя русскими, работавшими на немца Функа и занимавшимися здесь рыбным промыслом в летний период. Я занес вещи в избушку и, поскольку там было темновато, сел и задремал, прислонившись к стене. Вскоре я очнулся, достал спичечный коробок и зажег спичку. Снаружи в кромешной темноте лил дождь. Тем временем мое убежище было незавидным: дождь капал сквозь крышу, а холодный ветер дул через дверной проем. Вся изба, состоявшая из одного помещения, была всего лишь 5,5 фута в высоту, 8 футов в ширину и столько же в длину. Наконец-то закончилась ночь. Когда просветлело и погода нормализовалась, я сразу же начал приводить в порядок свою хижину, сгребая песок к стенам, делая дверь и т. п.

Западный и северный берега острова Находка представляют собой широкую песчаную отмель, местами покрытую пышной травянистой растительностью. Там, где заканчивается отмель, возвышается обрыв характерной формы высотой 150 футов. В ложбинах и на склонах растут ивы, вязы, карликовая береза и смородина. В середине острова находится цепь больших холмов, окруженная бугорками, низкими холмами, ложбинами, ручьями и болотами. С восточной стороны остров более низменный и переходит в заросли ив у залива. В центре острова, у холмов, в нескольких сотнях шагов на север от моей хижины находились три небольших озера.

На второй день после моего прибытия на остров я встал рано утром, побрился и принял туалет в заливе, где искупался в освежающей воде. После завтрака я соорудил из бревен плот и выплыл на некоторое расстояние в залив, чтобы установить сети. Погода была великолепной, под солнечными лучами начал рассеиваться туман. Поверхность воды в бухте блестела словно зеркало. Спустя час я проверил сети – к моей радости, в них оказалось много рыбы (осетр и еще две рыбы других видов). Я снова опустил сети в воду, подплыл к берегу, занес рыбу в хижину, освежевал ее и принял скудную трапезу. Потом вскинул одно из ружей на плечо и вышел произвести рекогносцировку местности на острове. С северной стороны от избушки находились упомянутые ранее озера, где плавали утки и гагары. Я подстрелил двух уток и спрятал их до моего возвращения домой в ивовых зарослях у берега озера. Идя вдоль холмов в северном направлении, я заметил в кустах множество зайцев, которых преследовали охотящиеся соколы, непрестанно кружась над ними в воздухе и высматривая их силуэты, чтобы атаковать сверху.

Мимо меня проскакал заяц, направлявшийся к прорехе в кустах, и тут же прямо перед моими глазами на него спикировал сокол. Я убил выстрелом хищника, но заяц остался на месте, не шевелясь. Я взял его в руки, погладил и убедился, что он не ранен, а просто парализован от страха. Когда я вернул его на землю, он пробежал небольшое расстояние, облизал свои лапы, повернулся и посмотрел на меня. Я убежден, что он был благодарен мне за спасение. В целом, зайцы на острове были такими терпеливыми, что я мог долго стоять и смотреть на них, пока они грызли кору и растения, не вызывая у них никакого беспокойства. После этого я направился к берегу, где постоял некоторое время рядом с «деревом бога». На острове есть всего лишь одно настоящее дерево, весьма красивая лиственница (высотой около 60 футов), освященная, очевидно, периодически заплывающими на остров аборигенами, которые поклоняются ей как богу. На ветвях дерева висели оленьи черепа, куски мехов, латунные кольца, рыбья шкура и несколько русских серебряных монет. От одиноко стоящей наряженной лиственницы я направился в глубь острова. По пути я наткнулся на могильник с двумя гробами. После утомительной прогулки через центральную часть острова ко второй половине дня я достиг восточного берега, где сделал привал, чтобы передохнуть. Окинув взором залив и пару островков на востоке, я вдруг увидел нечто, похожее на чум, возвышавшийся из затопленных водой кустов. Я перешел вброд к этому месту. И действительно, там на возвышении стоял чум, который, однако, был ободранным и обветшалым. Сделав прореху в его обшивке, я вошел вовнутрь, где меня ожидало неприятное зрелище. На полу лежали три полуразложившихся человеческих тела: мужчина, женщина и ребенок. Поблизости лежал скелет собаки. Судя по всему, эти аборигены погибли от голода. Я вброд вернулся обратно на берег. Охотничьим ножом я сделал из выброшенный на берег древесины примитивную лопату, при помощи которой мне удалось выкопать могилу в мягкой земле. После двух часов напряженной работы я посчитал, что могила достигла необходимого размера, чтобы вместить три тела. Но вытащить мертвых на сушу и положить их в могилу было задачей не из легких. Забросав могилу землей, я нацарапал на лопате надпись русскими буквами «Здесь лежат три аборигена» и воткнул ее черенком в землю. Уже почти стемнело, когда я отправился домой. Я не прошел и полпути, как установилась полная темнота – поэтому мне пришлось лечь на влажную землю, чтобы дождаться рассвета. Когда я проснулся ночью, насквозь промерзший, я решил опять встать и пойти, чтобы найти дорогу к хижине. Это мне в конце концов удалось. Не раздеваясь, я повалился на жесткий лежак. Писк мышей смешивался со стенанием ночного бриза в моей не очень-то непроницаемой хижине.

Это была ужасная ночь.

Я проснулся совершенно замерзший, а поскольку утро было достаточно прохладным, начал готовить чай в жестяной банке из- под пороха. К моему крайнему разочарованию выяснилось, что маленький котелок, который я намеревался использовать на острове, оказался забытым на станции Мунго Юрибей. Из продовольствия у меня было несколько фунтов баранок, немного муки, чая и сахара. Но ввиду того, что на острове было полно дичи и я взял с собой почти 2000 патронов и два ружья, я мог с уверенностью смотреть в будущее – и это не считая возможности ловить рыбу в бухте. На завтрак я пожарил перед хижиной на углях очень вкусного осетра, после чего отправился в залив проверить сети. Оттуда я пришел с весьма большим уловом, среди которого было три необычайно вкусных рыбины разных видов. В тот же вечер я пристрелил пять гусей.

Но моя постель в отшельничестве на острове не была мягкой, и я в конце пребывания там очень страдал от ночных холодов. На стоявших в хижине жестких нарах, сделанных из пла`вника, не было никакой подстилки, и для защиты от приближающихся ночных морозов (температура ночью стала опускаться до –12 °R) у меня были лишь мои меховые куртки, которыми я мог укрываться. Однако погода еще долгое время была хорошей, да и я постоянно был занят либо на острове, занимаясь ботаникой (там я собрал около 100 различных растений), охотясь на зайцев, лис, а особенно куропаток, коих там было в изобилии, лебедей, гусей, уток, либо рыбача в заливе. В конечном счете ямы, где я хранил запасы, были переполнены дичью. Но не было никого, с кем я мог бы делиться своим богатством. И когда я скучал по людям и испытывал меланхолию, играя фарерские мелодии на скрипке, которую я привез с собой, я пускался через остров собирать смородину, которая к моему удивлению и радости вызревала здесь на 70° с. ш. Одиночество под открытым небом оказывает полезное влияние на духовную жизнь человека – что-то есть в этом позитивное, необычайно красивое, переполняющее грудь. Тягостная тоска возносится высоко в синеву, к непонятному, неизвестному; человек становится кротким духом и преданно хвалит Всесущего Создателя.

И все-таки человек – социальное существо, и когда я пробыл на острове почти два месяца – а с наступлением октября снежные штормы начали вступать в свои права, из-за чего нельзя было ничем заниматься снаружи, – нахождение в четырех стенах холодной хижины становилось очень тягостным. Я предвкушал тот момент, когда залив покроется льдом и я смогу вступить в контакт с местными жителями, поскольку Питсери – русскоговорящий абориген – обещал забрать меня на санях, когда установится лед в бухте.

В утренний час я встал с топчана и через дырку в окне из рыбьей кожи увидел пуночек, жаворонков и пару клестов, окруживших зернышко, которое еще сохранилось в скудной траве, растущей в песке рядом с хижиной. Бóльшая часть этих птиц уже попала в мои силки, и я намеревался выйти, чтобы завладеть добычей, когда вдруг услышал, как кто-то скребется в дверь. Я осторожно выглянул и наткнулся на трех незнакомцев. Мимикой и жестами аборигены дали мне понять, что они хотели продать мне немного рыбьего клея и несколько птичьих шеек и что они были голодны. Для меня, естественно, было большой радостью накрыть для них стол со всем, что я мог предложить из своих запасов: птицу и рыбу, немного муки, чай и табак. Они попили чаю в банке из-под пороха, каждый из них получил еще по рогалику, за что они были настолько благодарны, что упали на колени, глубоко наклонившись и пытаясь поцеловать мои руки. Стопка коньяка привела каждого в веселое настроение. Когда они под вечер отправились восвояси, я их проводил грустным взглядом: я не мог понять их речь, но был убежден в том, что они были очень бедны, о чем говорили их оборванные, дырявые меховые одежды и худые фигуры. Возможно, что их ожидала голодная смерть, как это случилось с их соплеменниками на восточной стороне острова Находка. Увидев, куда они направили свое каноэ, я понял, что они были с невысоких островков к северо-востоку от Находки.

Уже стало серьезно холодать. Постепенно в заливе начал появляться лед. Было видно, как по тонкой корочке льда передвигались песцы и землеройки – первых я время от времени добывал на охоте. Когда лед стал достаточно толстым, чтобы выдержать меня на некотором расстоянии от берега, я бродил там целый день с ружьем, выискивая возможность послать пулю белому лису, направлявшемуся охотиться на мышей. Что мыши вообще могли делать на льду, я так и не понял. Соколы, клуши, гуси, лебеди и утки уже улетели; в лучшем случае можно было увидеть меланхолически кричащую гагару, парящую высоко в небе над зимним ковром на юго-западе. Куропатки собирались в большие стаи, тогда как пуночки и большие синицы кружили рядом с хижиной; последние – чтобы насытиться отходами моего домашнего хозяйства. Иногда внезапно могли начаться штормы со снежными буранами, которые кружились вокруг моего пристанища, – в этом случае слышалось завывание ветра в расщелине, а когда погода была настолько плохой, что снег и песок клубились, как будто на острове был пожар, я сидел в избушке и трясся от холода. После бурана погода нормализовывалась и становилось холоднее. Как-то раз красивым свежим зимним утром, сидя перед хижиной и жаря рыбу с зайчатиной на вертеле, я увидел вдали с противоположной стороны залива две темные точки. Через пару часов к моей хижине подъехал Питсери на двух санях. Обменявшись сердечными приветствиями, мы погрузили в сани мои вещи. Через два с небольшим часа мы прибыли к зимнему чуму Питсери на левом берегу Тазовской губы.

Прощай, остров Находка, я никогда не забуду дни, что провел у тебя.

Глава IX

Из Находки в Нейве-сале

Питсери и его жена. – Подледный сетевой лов. – Как есть сырую рыбу. – Зимняя станция Нейве-сале. – Каждодневный ужин из сырой рыбы. – Лютый мороз. – Охота на лыжах с ружьем. – Враги в природе. – Клиенты и торговля. – Интеллигентные аборигены. – Именины заведующей станцией. – Мой отъезд из Нейве-сале

Питсери жил одиноко в чуме со своей женой. Они были интересной парой: она – жизнерадостная и бойкая, несмотря на свой возраст (на мой взгляд, ей было около 60 лет, притом что сами аборигены своего возраста не знают), он – деятельный и энергичный охотник и рыбак (летом Питсери охотился с ружьем на дельфинов, которых он добывал в больших количествах). Когда лед в Тазовской губе был крепким, мы ежедневно выезжали на санях в залив для ловли рыбы сетями. Для этого во льду в ряд через каждые полсажени прорубались лунки. К шесту длиной в две сажени леской привязывались сети, после чего все это помещалось под воду. При помощи вилкообразной ветки шест перемещался между лунками, затем поднимался, а сеть затягивалась подо льдом.

Ветер мел по кристально чистой, сверкающей поверхности. Проверять сети – занятие не для теплолюбивых. Нужно быстро работать руками, когда сеть поднимается наверх; потом ее нужно как можно быстрее опускать обратно в воду, иначе на ячейках появятся ледяные корки толщиной с палец и будет трудно затащить их обратно через достаточно узкую лунку. Если руки теряли чувствительность и коченели, мы их прижимали к телу, чтобы к ним опять прилила кровь.

Сети проверялись несколько раз за день, а время ожидания убивалось поддержанием себя в тепле: мадам Питсери прыгала на одной ноге, смеялась и рассказывала остроумные шутки, которые я вскоре начал понимать и ценить, Питсери тренировался бросать лассо или что-то вырезал на захваченной с собой рукояти топора, сидя на санях, к которым были привязаны наши олени, а я демонстрировал свое умение кататься на коньках, которые для аборигенов выглядели необычным средством передвижения. Мы наловили значительное количество рыбы – это вызвало у аборигенов большую радость, они были довольны и пребывали в хорошем настроении. После этого они прямо на льду должны были насладиться своим халлё (сырой рыбой) до возвращения на материк: и мужчины, и женщины энергично счищали шкуру с жирной, лакомой рыбы, потом нарезали большие ломти, клали их в рот и, проводя ножом снизу вверх, отрезали по кусочку, который тут же глотали. Я опасался за носы аборигенов, которые они могли задеть ножом, но мои опасения были беспочвенными – их техника была совершенно безупречной. Прошло немного времени, и я сам освоил этот способ поедания рыбы. Больше времени у меня заняло привыкание к употреблению сырой холодной рыбы без соли или какой-нибудь приправы, однако потом я стал предпочитать ее любому другому блюду – могущественна сила привычки! Аборигены считают, что сырая пища не только придает силы, но и полезна.

Мы остались в Тазовской губе до середины ноября, когда Питсери отправился с чумом, женой и оленями на юг, а я некоторое время пожил на станции Нейве-сале, которую у устья реки Пур в Тазовской губе основали англичане из Тюмени.

Зимнее предприятие г-на Уордроппера, расположенное сразу за Полярным кругом, состояло из большого красивого бревенчатого дома, который служил зимним общежитием для рыбаков и управляющих, двух амбаров и одной бани. К одному из фронтонов жилого дома был пристроен магазин со складом. Просторный чердак служил местом хранения рыболовных снастей (лесок, сетей) и пушнины. Общежитие состояло из гостиной, жилой комнаты и кухни с достаточно высокими потолками. В большую просторную гостиную, которая обогревалась плохо работающим старым очагом, ежедневно заходили множество клиентов из числа аборигенов; они садились за длинный стол, куда выносили чай и сухари из черного хлеба вперемешку с мякиной. Хлеб пекла на кухне, примыкающей к прихожей, пожилая повар-остячка Аграфена. К магазину примыкала жилая комната, служившая спальней. Когда работа завершалась, а аборигены уходили восвояси, мы – лютси (то есть русские), как нас называли аборигены, – вечером собирались для непринужденного общения на кухне, поскольку находившаяся на кухне большая печь с плитой позволяла поддерживать тепло, пусть порой и неравномерно. Снаружи мог быть сильный мороз, в стенах с короткими промежутками раздавался такой треск, что человек, не знакомый с местными условиями, подскакивал вверх, полагая, что дом взрывается. В начале декабря в отдельные дни мороз достигал 51–52 °R (около 66 °C): это была самая низкая температура, которую я мог замерить своим термометром. К счастью, у нас было чем топить. К берегу весьма широкой реки Пур у Нейве-сале летом прибивает множество бревен. Для двух русских рыбаков, оставшихся на зимовку, основным занятием было колоть дрова, а также отвечать за водоснабжение дома и убирать по утрам лед, который за ночь образовывался в прорубях, и т. д. До 1 декабря мы также занимались на реке подледным сетевым ловом рыбы.

Еда, которой мы питались в Нейве-сале, была столь полезной и питательной, сколь и скудной. На завтрак в 8–9 ч. утра подавались пирожки (жареные пшеничные булочки овальной формы, наполненные мелко порезанным сочным мясом) в сливочном или осетровом масле, на обед (в 12.30–13 ч.) – рыбный пирог (изделие из пшеничного теста, наполненный целиковой рыбой или рыбным филе), вкусный суп из оленины с мелко порезанными кусочками мяса или уха, а также жареная или вареная рыба. В качестве раритета на обеденном столе всегда стоял заполненный солью и специями судок. Между 3 и 5 ч. дня мы пили чай с пшеничным хлебом, а в 9 ч. вечера был ужин, который каждый божий день за тот месяц, что я провел на станции, состоял исключительно из посоленной сырой мороженой рыбы с уксусом и черным хлебом. Людям обычно нравился именно последний прием пищи за день. Впрочем, нас было не так уж и много на станции: два рыбака, приказчик и распорядитель со своей супругой, помимо меня и толстой пожилой поварихи Аграфены.

Всегда за полчаса до ужина рыбу забирали с маленького шлюпа без мачты, на котором летом жил распорядитель и который лежал вмерзший в реку неподалеку от дома. Рыбу помещали на деревянные подставки над плитой на кухне или очагом в гостиной, и спустя полчаса ее уже можно было резать ножом. После принятия сырой рыбы можно было ставить самовар, но это делалось редко – желудок плохо воспринимал горячий чай после мороженой сырой рыбы. По воскресеньям и праздничным дням мы часто получали пшеничный хлеб со свежей икрой и – если кто-то этого хотел – стопкой водки. Другой пищи на станции не было. На Нейве-сале я коротал дни, охотясь на горностаев, куропаток и песцов. По утрам, когда еще светало, я часто находил большие стаи куропаток внизу у реки или кудахчущими на фронтонах дома или даже прямо перед дверью. Если нужно было покинуть район своего каждодневного пребывания, следовало взять лыжи и выходить, пока звезды еще светили ярко, поскольку двух- трехчасового дня было не достаточно. Обычно по утрам при лунном свете можно было встретить белого песца, крадущегося по льду реки или между виднеющимися над снегом ивняками и вынюхивающего зайцев или куропаток. Часто во время своих ночных прогулок песцы вступали в бой с полярными совами. Это были беспощадные битвы, нередко заканчивавшиеся летальным исходом, где чаще всего побеждал песец, съедая убитого врага с потрохами, оставляя лишь голову и когти как символ победы.

Торговое местечко Нейве-сале

Хорошо вернуться в дом с морозной ночи, сменить одежду, помыться – тогда простой ужин кажется особенно вкусным, а за столом ведется беспечная беседа.

Заметно оживляли обстановку на станции аборигены, приходившие торговаться. Днем их легкие сани, запряженные оленями, стояли в длинных очередях снаружи, пока они сами заполняли прихожую так, что яблоку негде было упасть. Самое оживленное время для торговли было в начале зимы. Торговля в основном велась на бартерной основе, хотя также использовались и наличные деньги. Самой мелкой монетой, которую признавали аборигены, был рубль – серебряную и медную мелочь как средство платежей они не использовали. Хотя одно-, трех- и пятирублевые купюры имеют разную форму и окраску, многие аборигены различали их с трудом. Абориген хитер и осторожен, когда он ведет торговлю. Пушнину они носят на груди под малицей (нижней меховой рубашкой), свободно нависающей на бедра и стянутой поясом. Когда нужно продавать шкуры, абориген втягивает руку в рукав в область груди и вытаскивает ее обратно со шкурой. Всегда поначалу показывается самая простая и дешевая шкура. Покупатель хочет увидеть весь товар сразу и иногда верит, что продавец ему все показал, и прощупывает меховую рубашку аборигена, чтобы в этом окончательно убедиться. Однако в конечном итоге может оказаться, что абориген решил сохранить несколько лучших шкур на груди под одеждой, чтобы продать их за максимальную цену. Самыми ценными шкурами считаются песцовые и оленьи, причем последние существуют трех сортов: наплый, как правило, темно-коричневый, с оленя-одногодки, – из такой шкуры делаются прекрасные мягчайшие меховые кофты, цена ее в Нейве-сале 5–6 крон; пьеска – красивая мягкая шкура с молодого олененка, которая ценится больше всего и стоит в Северной Сибири 2–3 кроны; а также белоснежные шкуры, которые очень редки и пользуются большим спросом. За шкуру взрослого оленя платят от 60 копеек (1 копейка = 1/100 рубля = 2 эре) до 2 рублей в зависимости от качества. Цена на шкуру взрослого песца в зависимости от спроса на нее на рынках в Лондоне и Санкт-Петербурге за прошедший год составляла от 2 до 16 крон. Из других видов шкур, которые аборигены приносили в Нейве-сале, можно упомянуть заячьи, беличьи, росомашьи и горностаевые. В моем присутствии была продана шкура черного песца, за которую заплатили 75 рублей наличными. Большинство аборигенов, приходящие торговать, одеваются в новые красивые меховые одежды, которые придают им величественный вид.

Когда сани останавливаются и абориген скидывает гусь (внешнюю меховую накидку) перед тем как войти на станцию, под ним оказывается длинный сине-зеленый халат, надетый на малицу и имеющий примерно одинаковую с ней длину. При этом снизу виднеется белая отделка из собачьей шкуры, что производит весьма солидное впечатление.

Во время моего пребывания на станции отмечался именинник[47] жены распорядителя. Госпожа Димитрич сама наливала нам «вино» (водку с бальзамом), потчуя пирогами и вареньем из морошки. На обед подавали осетра, пироги, пельмени, или перемени[48] (порубленное мясо со специями, замешанное в пшеничном тесте и заваренное в воде; один пельмень имеет такие большие размеры, что едва помещается в рот).

Жизнь в Нейве-сале в целом была достаточно однообразной. 20 декабря я отправился с русским Хлебиковым, приехавшим за покупками в Нейве-сале, к нему домой в Южный Таз.

Глава X

Маленькая рыбацкая хижина в Северной Сибири

Снежный шторм. – Прибытие в зимний дом Хлебикова. – На охоте с капканом и ружьем. – Охота на волков в леденящий мороз. – О каждодневной жизни в хижине. – Аборигены-убийцы. – Двое мужчин из малого рода. – Слухи о нападении тунгусов. – Незнакомые амбаты. – Решение принято

В 1860 году семья из Туруханска открыла станцию на 67° с. ш. в Тазовской губе, где и поселилась. Г-н Хлебиков, который раньше был приказчиком в Нейве-сале, женился на дочери умершего основателя этой торгово-рыболовной станции. Здесь он сейчас и проживает с супругой, тещей и двумя детьми.

Расстояние от Нейве-сале до дома Хлебикова составляло около 150 верст. Мы выехали со станции в страшный снежный буран с двумя проводниками-юраками. Обоз с трудом пробивался через мягкий глубокий снег. Не прошли мы и полпути, как опустилась ночь. Погода становилась все более жуткой, вокруг нас бушевал снежный шторм, а олени не могли идти. Проводники также отказывались ехать дальше из опасения заблудиться. Олени были выпряжены и привязаны к саням, пока мы делали углубления в снегу между большими сугробами, чтобы сделать убежище от бушующей непогоды для ночлега. Пролежав там несколько часов, почти целиком покрытый снегом и совершенно замерзший, я встал и увидел, что аборигены снова запрягают оленей. Еще мела метель, однако снегопад прекратился, а в небе светили звезды. После этого мы отправились дальше в путь. К ночи мы доехали до станции Мамеово зимовье, построенной в 1870 году русским Мамеовым и еще действующей. Там нас радушно приняли, а на следующий день перед обедом обоз продолжил свой путь к жилищу Хлебикова.

Скверная погода продолжалась еще несколько дней. 3 января 1891 года я в первый раз вышел на охоту. Погода была солнечная и ясная, было относительно тепло (–20 °R). Удалось добыть лишь несколько куропаток и ознакомиться с рельефом местности. Изба Хлебикова расположена на возвышенности, которая на северо- востоке переходит в тундровую равнину. С двух других сторон расположены более низинные участки, с маленьким озером и рекой, на берегах которой растут величественные сосны, березы и ольха, ива, лиственница и осина. За относительно узкой лесной полосой на другом берегу реки широко раскинулась тундра с небольшими рощицами лиственниц.

На следующий день я опять пошел на охоту со слугой-аборигеном Хлебикова, Ампой. Мы поставили несколько моих капканов на песца и зайца, а также проверили ловушки Ампы. Добычей стали один заяц и один песец. Здесь обитает много зайцев – белых, рыжих, черных, хотя последние встречаются достаточно редко. У реки мы заметили свежий след волка и, пойдя по нему, вышли в открытую тундру, где серый остановился под одиноко стоящей лиственницей. Завидев нас, он медленной трусцой удалился прочь.

6 января 1891 года (25 декабря 1890 года) у русских был первый день Рождества, который отмечали и Хлебиковы. Рано утром в рождественский день со стен в дальних уголках прихожей были сняты и протерты от пыли иконы святых. Теперь они висели на своем месте и блестели не только потому, что были приведены в порядок, но и из-за света восковых свечей, горящих по сторонам. Русские, которые перед крупными праздниками постятся целый месяц, сидят в сочельник в прихожей и ждут двенадцати часов, когда они могут насладиться скоромным (блюдами, запрещенными в пост), в котором они себе долго отказывали. Вот так мы и сидели в одинокой избе перед иконами с зажженными свечами и желали, чтобы время текло быстрее и мы вскоре смогли попробовать жареные ломти оленины и пирожки, ожидавшие нас в печи.

Рождественским утром хозяин помахал в гостиной, кухне и прихожей кадилом, после чего все домочадцы, куда помимо семьи Хлебикова входили мужчина и женщина, приехавшие на рыбный промысел в Тазе из Сургута, встали перед иконами. Г-н Хлебиков в роли священника зачитывал Евангелие, в то время как другие кланялись и крестились. Когда служба закончилась, все друг другу пожелали «С праздником!» и направились к столу. Завтрак состоял из пирога с олениной, белого хлеба (муку для того и другого специально хранили для праздничных оказий) и чая с сахаром. На обед у нас был суп, оленина с горчицей, а также пирог из мяса и ржаной муки. Северосибирская оленина не похожа на ту, которую можно купить в европейских городах, – она необычайно вкусна, сочна и мягка. На полдник мы пили семейный чай (листовой чай, в отличие от обычного, ненатурального прессованного кирпичного чая).

Вечером первого дня Рождества нас внезапно посетило оленье стадо Хлебикова, которое стерегла семья юраков-самоедов в тундре, причем одна из пришедших олених была покусана волками.

Чуть позже к дому подъехал сам оленевод, который рассказал нам, что волки убили двух оленей и ранили еще нескольких. Я уговорил Ампу сопроводить меня к месту, где произошло нападение на стадо. Была полночь, на небе мерцали две золотистые рождественские звезды. Через две мили мы подошли к чуму пастуха. Старый язычник тут же предложил провести нас к месту, где волки совершили свои злодеяния.

Вскоре мы стояли рядом с тушей одного из убитых и обглоданных оленей. Язычник пошел домой, а мы разбили в снегу лагерь на некотором расстоянии от жертвы. О, как же здесь холодно! Пока мои зубы стучали все отчетливее, а тело тряслось и дрожало, время медленно тянулось и совершенно никуда не спешило.

Слабое освещение с южной части неба предвещало наступление рассвета, и вдруг тело окутал поток тепла – издали послышался вой волков. Вскоре мы увидели, как два зверя подбежали трусцой к своей жертве. Не догадываясь о нашем присутствии, они подошли на расстояние выстрела – он сразу же и раздался из моего двуствольного ружья. Один из волков остался лежать на месте, другой же в спешке ретировался. Мы подошли к раненому волку, который катался в снегу. Пуля попала ему в левую лопатку, поэтому зверь не мог подняться на ноги. Его кровь с паром хлестала из раны, окрашивая белый снег. Как он в бессильном неистовстве оскаливал зубы, когда мы над ним стояли, какой ужасный, полный злобы огонь горел в его глазах, какой душераздирающий вой он издавал от боли и страха из-за того, что не мог уклониться от своих смертельных врагов! Я никогда не забуду его взгляд, полный мольбы, страха и ненависти, с которыми он смотрел на Ампу, когда тот своей пешней (грубо заточенный кусок железа с рукоятью для сверления лунок во льду) собирался положить конец его жизни. Спустя пятнадцать минут мы уже шли с его шкурой в сторону дома.

В зимней станции Хлебикова время проходило веселей, чем на Нейве-сале. Я научился «пиликать» на своей скрипке несколько национальных русских танцевальных и песенных мелодий. Хлебиков и другой русский со своей женой обладали превосходными голосами. Когда темнота окутывала тундру и все домочадцы собирались в большой гостиной, сидя на скамье или стоя, мы развлекались, распевая вчетвером песни.

Танцевальные мелодии оказывали омолаживающее воздействие на пожилую мадам Байколову – она грациозно и легко двигалась, лицо ее сияло. Какая же сила заключена в вибрации струн!

Редко когда бывали дни, когда к нам не заходили аборигены. Я обычно играл для них. Они же, не зная никаких танцев, когда мы их приглашали, пытались им подражать: абориген кружится вокруг себя как волчок, описывая большой круг, размахивая в воздухе руками и усердно жестикулируя словно шаман, вошедший в экстаз; наконец он становился очень довольным – очевидно, у него сложилось самое высокое мнение о себе как танцоре.

Когда термометр днем показывал 20–30 градусов мороза, я выходил на охоту, но если температура была еще ниже, то заняться было нечем. Однажды к нам зашел юрак, который, по рассказам мадам Байколовой, умертвил целую семью из своего рода. Ссора c другим аборигеном по поводу каких-то оленей переросла в драку, где наш персонаж схватил топор и разрубил своего противника. Убийца ворвался в чум убитого и зарубил его жену с детьми. За это злодеяние убийца получил 18-месячное тюремное заключение. В целом, убийцы в Сибири осуждаются на слишком мягкие сроки. Как мне рассказывали, неподалеку от избы Хлебикова жил другой юрак, который убил своего родственника.

Эти истории убийств вызвали во мне отвращение, тем более что я как раз всерьез думал поселиться у аборигенов и делить с ними горе и радости.

Одним погожим январским днем к станции подъехала пара чужаков: два остяка из рода, насчитывающего лишь 200 человек и проживающего в окрестностях Южного Таза. У них был звериный, коварный облик и взгляд, вызывающий подозрение. Они не были абсолютно честными людьми: один из них, немного говорящий по- русски, отвел меня в сторону и предложил купить кипу беличьих шкур, которые он на самом деле задолжал г-ну Хлебикову. Остяк, говорящий по-русски, был смесью социалиста и анархиста, он относился к русским совсем не дружественно: по его мнению, богатых следовало беспощадно грабить, если они не хотели делиться с неимущими. Остяки расхваливали богатые охотничьи угодья в их краю. За скромное вознаграждение они предложили мне поехать с ними в землянку, где они жили, чтобы потом повозить меня по этим угодьям в их зимнем чуме столько, сколько мне заблагорассудится. Предложение было очень заманчивым, но, честно говоря, после того что я услышал ранее, я не осмелился его принять. Г-н Хлебиков самым серьезным образом отговаривал меня связываться с этими остяками. Он вообще считал, что те хотели ограбить меня и бросить на произвол судьбы в снежной пустыне, где я бы погиб от голода и холода. Вполне возможно, что не со всеми аборигенами севера Сибири стоит связываться. Тем не менее до сих пор я не встречал ничего, кроме доброжелательности и гостеприимства у тех аборигенов, с которыми я непосредственно сталкивался, – за исключением случая, когда я вознамерился приобрести истуканов и был разоблачен[49].

На обоих остяках была одежда, отличавшаяся от обычной северосибирской. Они были одеты в двойные меховые рубашки, мохнатые снаружи и изнутри, сшитые как юракские ягушки (женские меховые куртки, открытые спереди и застегнутые на кожаные уголки). Такая двойная рубашка покрывала все туловище до затылка. Штаны, также мохнатые изнутри и снаружи, были обвязаны поясом вокруг заправленной в них рубашки. Меховые сапоги были не так красивы и искусно выделаны, как у юраков.

Однажды на зимнюю станцию поступило сообщение, что на северо-запад пришло тунгусское племя и перебило тех немногих русских и юраков, что жили у Таза. Это сообщение вызвало большое беспокойство – вероятность нападения стала живо обсуждаться, и юраки выглядели подавленными. Были ли под этим слухом какие-либо основания, я так и не узнал – по крайней мере, до нас никакие враждебно настроенные тунгусы не добирались, хотя г-н Хлебиков рассказал, что за несколько лет до этого действительно были стычки между юраками-самоедами и тазовскими русскими.

Это случилось в непогоду темным зимним вечером. Навалило так много снега вокруг дома, что сугробы закрыли окна в гостиной. Мы сидели вокруг четырехугольного стола, пока молодая, красивая, хотя и не очень добродетельная супруга – ее единственная дочь, по слухам, была наполовину юраком – накрывала на стол ужин, который состоял из вкусной оленины с черным хлебом и супом. Тем временем две девочки, оставшиеся в прихожей, согревавшейся маленькой печкой, пришли и сообщили с испугом, что снаружи кто-то стоит и разговаривает. Примечательно, что девочки бегло говорили и по-русски, и по-юракски – учитывая, что они редко общались с детьми аборигенов. Мы встали и вышли в узкий коридор, отделяющий жилой дом от амбара. Там мы нашли двух покрытых снегом людей, приветствовавших нас на амбатском (амбато-самоедском) языке, который немного понимала только мадам Байколова. Амбаты[50] (собственно, самоеды) проживают к востоку от реки Енисей, севернее 69° с. ш. в центре полуострова Таймыр. Эти два человека пришли из района Гыданской бухты, где прожили много лет, охотясь на оленей и песцов. Каждые два года они обычно приезжали на юг в Обдорск, чтобы продать шкуры и кожи. В этот раз они решили съездить со своей пушниной в Туруханск. Узнав по пути о существовании станции Хлебикова, они решили заглянуть сюда в надежде получить у нас что-нибудь за свои товары. Одного звали Шармёд («Берущий табак»), другого – его работника – Токо. Спустя несколько часов они опять отправились в дорогу в пугающую темноту ночи.

На следующее утро, когда погода улучшилась, Шармёд опять приехал на станцию в сопровождении своей хорошо одетой жены, ехавшей на собственных санях. Они привезли множество шкур, за которые получили от Хлебикова муку, чай и табак, а также наличные деньги. Шармёд был могучего телосложения, коренастый, широкоплечий мужчина с добродушным лицом – я с ним тут же подружился. Его жена раньше проживала в Обдорске, где научилась немного говорить по-русски. С этими незнакомцами я договорился съездить до самой Новой Земли.

Глава XI

Опасное путешествие

Подготовка и отъезд. – Переезд через Тазовскую и Обскую губы. – На берегу Северного Ледовитого океана. – Посещение Белого острова. – Через Северный Ледовитый океан. – Большие переходы. – Переворот во льду. – Возвращение на материк. – Дождь и слякоть. – Мороз 52 °R. – Мое возвращение в Таз. – Встреча с Хлебиковым

12 января выдалось хлопотным днем в зимнем доме Хлебикова. Нужно было упаковать амуницию, провиант и инструменты, а также выпечь хлеб и сухари для долгой поездки. Когда Шармёд со своей женой, выполнявшей роль переводчика, на следующий день заехали за мной, все было готово. И вот я распрощался с местными представителями цивилизации. Г-н Хлебиков проводил меня на некоторое расстояние: если я решусь вернуться в Южный Таз, то он всегда будет рад меня принять. На этом мы распрощались, любезно поблагодарив друг друга за проведенное вместе время. Спустя час я уже сидел в чуме аборигенов – они приняли меня очень дружелюбно и предложили мне поесть с ними оленьих языков, которые сварили по поводу моего приезда. Нас всего было четыре человека: Шармёд, его жена, Токо и я. В тот же вечер мы разобрали чум и пустились в путь. В шесть саней были запряжены двенадцать оленей. Двое саней везли шесты и обивку для чумов, третьи перевозили муку, чай, хлеб, юрок (рыба, высушенная на ветру) и пойсом (жирная рыба, которую заготавливают в дыму чума над очагом), а также табак и меховые одежды. Хозяйка чума ехала на четвертых санях, над которыми был сделан полунавес из пушнины и красной материи; с ее стороны саней бежала пара белых собак с острыми мордами и пушистыми хвостами. Эти собаки были очень похожи на венгерских[51]. К саням жены также были привязаны две других собаки, которые, не жалея сил, тащили их вперед.

На пятых санях ехали мы с Токо, а на шестых, на которых также уместился мешок мороженой сельди для кормежки оленей, – Шар- мёд. В первые два дня мы двигались быстро, однако на третий нас задержал сильный буран, не дававший нам выйти из чума, который вечером мы поставили на северо-восточном берегу острова Находка. На следующий день погода была хорошая, и мы выехали рано. Вечером того же дня мы доехали до материка на восточной стороне Тазовской губы. В итоге поездка через губу заняла у нас два дня.

До нашего приезда к Белому острову мы всегда ставили чум на берегу, где олени могли найти для себя мох. Вечером шестого дня мы достигли Поворотного мыса, самой северной точки левого берега Тазовской губы. Расстояние отсюда до Белого острова, около 400 английских миль, мы надеялись одолеть за полмесяца. Холодными, ясными днями и поздними вечерами проходила наша поездка вдоль восточного берега Оби, иногда по суше, иногда по льду, если он был ровный, без бугорков и вспучиваний от случайных осенних оттепелей. Поехав через губу, где лед очень хороший, а затем вдоль левого берега Оби, на тринадцатый день после отъезда мы достигли северного берега Ямала. 26 января мы застрелили двух диких оленей. Вечером амбаты с большим аппетитом ели сырую оленину и пили кровь подстреленных животных. Было приятно вытянуть свои замерзшие конечности на оленьей шкуре, в то время как щепки ярко горели в железной плите в центре чума. В ходе поездки нам приходилось экономить топливо, а в этот раз мы сожгли его последние остатки. Однако Шармёд заверил меня, что на следующее утро мы найдем древесину на берегу моря. Я предложил амбату отправиться в пролив Югорский Шар, а оттуда через остров Вайгач и пролив Карские Ворота к Новой Земле. Но этот путь должен был стать гораздо более длинным, помимо того Шармёд утверждал, что проехать через Карские Ворота было невозможно, так как лед там был в постоянном движении. В проливе Маточкин Шар между двумя островами Новой Земли лед, как представлялось, целый год находится в движении как зимой, так и летом; поэтому, чтобы быстрее добраться до новых русских поселков, основанных ученым Носиловым[52], мы решили двигаться по направлению к северной части южного острова.

Мы легли спать поздно вечером. Огонь от щепок в конечном итоге погас, и в темном чуме стало по-настоящему холодно. При свете зажженной спички я увидел, что в 9 ч. термометр опустился до –48 °R. На следующее утро мы встали на рассвете, около 10 ч. На 73° с. ш. солнце находится за горизонтом 40 дней в году; самые короткие дни на самом севере Сибири можно сравнить с сумерками, и длятся они два-три часа. Долгие ночи, когда нет снегопада или бурана, освещаются луной, звездами или северным сиянием. Когда Шармёд запряг оленей, я с ним поехал на север, а Токо и жена Шармёда остались собирать из-под снега мох нашему небольшому стаду на время поездки через Северный Ледовитый океан. Спустя два часа мы достигли берега. На заснеженном холме, ограничивающем отмель, Шармёд показал на север и воскликнул: «Соря! Соря!» («Белый остров!») Поскольку все вокруг было белым-бело, очертания острова виднелись очень смутно. Ниже того места, где мы стояли, над снегом возвышался сплавной лес. Мы взяли с собой пару поленьев, возвращаясь к чуму по небольшой реке, название которой, по словам Шармёда, было Яде-удда («Река оленихи»). В прежние годы в этой реке, по словам аборигена, было много рыбы. Из принесенных поленьев мы разожгли огонь. Уже было темно, когда мы впервые в этот день поели. Пока котел (ведро из листового железа) висел над огнем и распространял по чуму приятный запах, мы лежали на лежанке в ожидании, когда мясо сварится, наслаждаясь окутывавшим нас теплом. Когда горит огонь, в чуме достаточно тепло – точнее, тепло спереди, тогда как спина может замерзнуть, если она не покрыта меховой одеждой. В непосредственной близости от костра очень высокая температура, но по краям чума почти такой же сильный мороз, как снаружи. Когда ужин готовился на большом огне, мужчины сидели, как правило, полуголые. Женщины в чуме всегда должны были быть полностью одеты.

28 января погода была тихой и ясной, однако сильный мороз не ослабевал. Шармёд уже был на ногах с 5 ч., разбудив всех нас. На ясном небе мерцали звезды. Мох, который накануне был собран из-под снега, был уложен на сани везде, где было место. В 7 ч. наш обоз отправился в дорогу. У нас всего было 28 оленей, в том числе несколько совсем молодых. В каждые сани, чтобы ехать быстрее, мы запрягли по три оленя.

У берега край льда немного поднялся; тем не менее мы проехали по нему без каких-либо сложностей. Местами были трещины, но такие узкие, что воды не было видно, и мы без какого-либо риска переезжали через них. Толщина льда при измерении составила порядка 5 локтей. На пути к Белому острову, где, как мы знали, был мох для оленей, лед был ровным и хорошим, разве что в отдельных местах лежали кучи снега. После нескольких часов быстрой езды мы приехали к юго-западному берегу острова и поставили в темноте чум. Олени были распряжены – те, кто не был в упряжи, постоянно следовали по пятам за санями, – и еда приготовлена сразу же, как был возведен чум. Для того чтобы приправить мясной суп, хозяйка[53] подмешала в него муку, кровь и кусочки нутряного сала. Суп оказался вкусным для моего, в последнее время ставшим непритязательным, вкуса. Мы рано легли спать и рано встали на утро следующего дня, 29 января, который был таким же морозным и ясным, как и предыдущий. До Новой Земли еще оставался отрезок порядка 450 верст, которые мы планировали, если лед будет хорошим, покрыть за 6–7 дней.

Мой проводник, выйдя утром позвать домой оленей, нашел на острове следы песцов и белых медведей. В 6 ч. мы покинули остров Белый. Лед, как и накануне, был ровным, ехать по нему было хорошо. Быстрой рысью мы передвигались через море, и вскоре Белый исчез из виду. На рассвете мы благополучно проехали через несколько трещин и небольших сугробов.

Когда мы сделали первую длительную остановку, было 12 ч. ночи, поездка составила таким образом 18 часов, и мы, судя по всему, проехали около 150 верст. Несколько незапряженных оленей были привязаны к саням, а самых послушных оставили свободными. Каждое животное получило небольшую порцию рыбы и мха. Сами мы поужинали сырым и жареным мясом с хлебом и чаем.

На следующее утро наше путешествие продолжилось. После полудня мы прошли между старым, вспученным льдом и трещинами, некоторые из которых были такие широкие, что нам приходилось их объезжать. Поздно вечером мы оказались в еще более сложных ледовых условиях, и, поскольку олени очень утомились, поездка на тот день закончилась. Тягловые олени были выпряжены из саней, поставлен чум и принесен корм. В течение дня мы проехали около 100 верст. Шармёд высказал предположение, что ледовая обстановка дальше будет становиться еще хуже. Его правота, к сожалению, на следующий день была полностью подтверждена.

День 1 февраля начался с темноты и тумана, термометр показывал всего лишь 18° мороза, хотя до этого во время нашей поездки температура была примерно от 30°до 40°. Амбат, который вышел покормить оленей, вернулся и сообщил, что многих из них он не смог найти. Когда рассвело, мы все вышли их искать, но при такой туманной погоде видимость была плохая. Тем временем все олени были найдены целыми и невредимыми – они нашли укрытие в ледяных торосах и сугробах. Вскоре стало ясно, что состояние льда было не лучшим: мы попали на старый, смерзшийся дрейфующий лед, где местами лежали большие льдины, взгромоздившиеся друг на друга. Неровности во вспученных ледовых массах усугублялись снегом и напоминали большие холмы.

Не в самом лучшем настроении мы возобновили путешествие и, несмотря на комбинации снежных и ледовых холмов по пути, продвигались достаточно быстро, хотя препятствия становились все более и более сложными. Вечером с наступлением темноты опустился туман, поэтому нам пришлось сделать остановку. Если все пойдет удачно, до Новой Земли можно будет доехать через пару дней. Для г-на Носилова у меня была прекрасная рекомендация от доблестного датского консула Тора Ланге в Москве. Г-н Носилов наверняка будет удивлен, узнав, каким образом мы добрались до острова, и восхищен нашей храбростью. На этом мои самодовольные размышления внезапно прервались! Внезапно мы услышали глубокий и глухой гул, который как будто поднимался из глубины, а с ним треск и шум. Не может быть: лед начинает ломаться! Звучит, как будто он взрывается в непосредственной близости от чума. Можно представить себе наш ужас этой глубокой темной ночью. Мы выбежали из чума, но не могли ничего увидеть в кромешной тьме, что еще больше увеличивало ужас от слышавшегося гула и треска. Что, если лед ночью пришел в движение и сделает невозможным как продвижение вперед, так и возвращение на материк?! Из-за темноты мы не могли ничего предпринять, поэтому пришлось ждать наступления дня.

Медленно тянулось время под неприятные звуки, доносившиеся ото льда и всю ночь не дававшие нам заснуть. Когда наконец-то наступило утро, мы увидели, что лед везде начал движение, льдины с треском и скрипом наскакивали друг на друга. Олени в ужасе собрались у чума. На наше счастье, еще был открыт путь на юг – если бы мы накануне вечером установили чум на полверсты дальше на север, то попали бы на дрейфующий лед. Разобрав чум настолько быстро, насколько это было возможно, мы запрягли оленей, положили все имущество на сани и, не теряя ни минуты, поехали в обратную сторону. Место нашего ночного лагеря уже начинало раскалываться – там, где только что стоял чум, образовались трещины. Неподалеку от нашего лагеря мы наткнулись на широкую щель во льду, которую нам удалось преодолеть лишь после очень сложного и долгого объезда. В трещине мы видели множество тюленей, но ни времени, ни желания охотиться не было. Спустя много часов нам удалось вернуться на твердый лед. Погода была туманной, сильный ветер хлестал нам в спину дождем и мокрым снегом. Вечером небо рассеялось, и столбик термометра, который прежде показывал –3°, начал снижаться. Вскоре на небе появились звезды и запылало северное сияние, раскинувшись во всех цветовых оттенках по небосводу. Мы продолжали путь до глубокой ночи, пока наконец не остановились, чтобы дать передохнуть нашим изможденным оленям. Оленьего корма осталось совсем немного, поэтому имело смысл поскорее отправляться дальше в путь, чтобы олени не погибли от голода.

3 февраля был очень сильный мороз, –53° (самая низкая температура, которую я мог измерить своим термометром). На нашу удачу, был штиль, иначе мы не смогли бы выехать утром. На следующий день после беспрестанной ночной езды мы увидели вдали остров Белый. Около полудня мы поставили чум на острове в том же месте, где и за шесть дней до этого. 5 февраля мы совершили переход по льду до полуострова Ямал. Не могло быть и речи, чтобы опять попытаться пересечь Северный Ледовитый океан и достичь Новой Земли, поэтому я решил вернуться в Таз, куда Шармёд был готов меня сопроводить. Во время поездки на юг с нами не случилось ничего, заслуживающего упоминания, поэтому я не буду задерживаться на ее описании.

Спустя 12 дней, 16 февраля, мы достигли Мунго Юрибея. Здесь я расстался с Токо, Шармёдом и его женой, послужившей мне хорошим переводчиком во время неудавшейся поездки, и заплатил за хлопоты, которые я им доставил. Шармёд был очень сдержанным, пожалев, что нам не удалось осуществить переход на Новую Землю. У Мунго Юрибея я нанял юрака-самоеда, на чей чум мы набрели, и попросил его отвезти меня в зимний дом Хлебикова, где я и оказался в ночь на 19 февраля. Поездка в общей сложности заняла 35 дней. Хоть она и закончилась неудачно, но совершенно не казалась потерянным временем, так как научила меня выдерживать невзгоды, приучила к жизни в чуме и позволила мне познакомиться с зимними условиями на Крайнем Севере.

Хлебиков принял меня очень радушно и в тот же день организовал небольшой праздник с полдником, а вечером – концерт и музыку с танцем «а-ля Таз».

Глава XII

Кочевая жизнь с идолопоклонниками в отдаленных местах

Я покидаю русский дом и уезжаю с юракской семьей в район Гыданской губы. – Охота на песцов. – Трескучий мороз. – Снежный буран. – Мы с Высико замерзаем. – Скудность дичи. – «Тунелатте». – Выезд для подготовки жертвенных животных. – У берегов реки Кедровая. – Охота на оленя. – На восток. – В землянке Малафея. – На восточном берегу Тазовской губы. – К реке Енисей. – На полуострове Таймыр. – У опоясанных лесом берегов реки Хета. – Языческий культ. – Первый день Пасхи. – Расставание с Войче и его семьей. – Возвращение в Таз с тунгусами

У Хлебикова я провел лишь несколько дней. С района Енисея в Таз прибыла деятельная семья охотников, с которыми я договорился о поездке в район Гыданской губы. Семья состояла из мужа Войче, его двух жен, двух дочерей, маленького сына и пожилого слуги Высико. Хлебиковы дали мне в дорогу небольшое количество хлеба, чай и муку, и затем Высико, немного знавший русский, после полудня отвез меня в чум, находившийся в миле от дома Хлебикова. Аборигены приняли меня радушно, сразу же предложив разделить с ними трапезу – сырого мороженого осетра. Уже на следующий день началась кочевая жизнь.

Мы в течение многих дней подряд ехали в северном направлении, обогнули Тазовскую губу, продолжили ехать по ее правому берегу, повернули на восток и остановились на 70° с. ш., 80° в. д., чтобы поохотиться на песца.

Мороз во время поездки был очень ощутимым, между 18 и 45 °R (22–56 °C). Было выставлено десять капканов. В первый день мы поймали пять песцов, но потом начался такой сильный мороз, что мы ничего не могли делать. Термометр показывал –52 °R. Поскольку на открытом пространстве дул сильный ветер, мы не могли выйти из чума, не получив ожог лица. Этот ужасный мороз сменился сильным бураном, который длился двое суток, из-за чего можно было задохнуться в метели, поэтому мы осмеливались выходить из нашего прибежища лишь на короткие мгновения. В чуме у нас тоже не все было идеально – сверху через дымоход сыпал снег, температура была –30°, было трудно поддерживать огонь из-за никудышного топлива, которое мы смогли с собой привезти. Везде, куда ни кинь взгляд, была лишь голая, покрытая снегом тундра.

Старику Высико приходилось множество раз подниматься ночью и зажигать небольшую лучину, чтобы согреться, так как он был не столь морозоустойчив, как остальные, а его меховые одежды могли бы быть получше. Особенно от холода доставалось его ногам. Хотя на мне было две пары теплых чулок из оленьего меха, мне тоже не удалось избежать промерзания ног. А кончик носа по ночам был чаще всего замерзшим словно льдинка. После окончания снежного шторма нам пришлось откапывать выход из чума от снега. Войче встал на лыжи и отправился проверять капканы – из десяти мы нашли семь, в двух из них была добыча.

После бурана нам лишь изредка удавалось увидеть песцов. Поэтому было решено повернуть на юг, чтобы заняться там охотой на оленей, хотя сезон охоты на них еще не наступил. Лучше всего охотиться на оленей в мае или июне, когда снег становится мягким и начинает таять – тогда под ногами охотника больше не раздается хруста снега, на который издалека реагируют эти пугливые животные. Северосибирский абориген весной часто может подстрелить за день пару оленей. Мясо дикого оленя в любое время года, как правило, очень жирное и вкусное. До конца мая его шкура красива и хорошего качества, но летом она блекнет, волоски изреживаются и становятся ломкими, легко выпадают или отламываются, на шкуре появляется много плешей, которые образуются из-за личинок слепней, живущих под ней.

Стойбище из чумов

Мы двигались на юг в течение девяти дней. Утром последнего дня была сносная погода, но термометр, столбик которого поднялся достаточно быстро, предвещал снегопад, а когда мы пустились в путь, он всего лишь стоял на отметке –18°. Тем не менее день оказался совершенно не теплым. Уже в полдень разбушевался сильный буран (снежный шторм), который поднимал снег в воздух и крутил его вокруг нас. Я с трудом мог держать глаза открытыми, даже когда поворачивался спиной к ветру. Было трудно дышать, еще более мучительно, чем под плотной маской, в которой ты протанцевал несколько часов, – ощущение было, как будто лицо очень плотно окутано сеткой в душный летний день. Олени шли, склонив головы. Войче ехал впереди обоза. Я попросил его остановиться, но он решил повременить, высматривая прикрытие для чума. Начало темнеть, на открытой, ровной снежной поверхности, на которую валил снег, ничего не было видно. Стало совершенно темно, когда мы наконец-то доехали до очень холмистой местности. Мы потратили огромные усилия, чтобы поставить чум. К моему удивлению, он выдерживал сильные порывы ветра. Было очень неприятно укрывать свое тело меховыми шкурами, мокрыми от растаявшего в теплом чуме снега, – ими накрываются ночью вместо спальных мешков, которые неизвестны к западу от Енисея. На следующий день мы выехали и продолжали путь, пока в полдень не доехали до реки, на берегах которой рос небольшой лес. На следующий день погода улучшилась. Я вышел с Высико на лыжах на поиски белок. Мы долго следовали по берегу реки в южном направлении. Старый услужливый юрак обстукивал своим топором приглянувшиеся ему высокие и тонкие стволы сосен, но пользы от этого не было никакой – не показалось ни единой белки. В снегу было полно следов зайцев и куропаток. Однако мы хотели поохотиться на белок, но поскольку так их и не увидели, то вернулись обратно в чум, не делая попыток охотиться на других животных. На следующий день, когда Войче выехал на охоту, ему посчастливилось подстрелить самца оленя. Я потерял терпение, но у меня не было никакого тунелатте («ружейной дощечки»), а без нее аборигены не могли и подумать, чтобы выходить на охоту. Рано утром следующего дня, пока звезды еще ярко светили на небе, мы с Высико отправились в лес, чтобы свалить там самое толстое дерево, которое смогли найти. Мы отрубили часть его корня и вытесали тунелатте, которое должно быть 1,25 дюйма в толщину и около 1 сажени в длину с широкой серединой и узкими концами. Эта доска используется для охоты на оленей. Когда охотник находит в открытой тундре оленя, он надевает пару ручных лыж, покрытых белой шкурой, и облепляет тунелатте снегом с лицевой стороны, которая полностью изрезана. Затем он ложится пластом на землю и двигается, держа перед собой эту дощечку, по направлению к добыче, которая ни о чем не подозревает и часто не обращает внимания на приближающийся белый предмет, что позволяет охотнику подойти на расстояние выстрела. Посередине тунелатте находится отверстие для дула. Сама дощечка достаточно высокая и может скрыть охотника, распластавшегося на земле, но для пущей гарантии он еще накидывает на себя белую шкуру.

Вечером тунелатте было окончательно готово. Но на следующий день был мороз 51 °R, ясная и солнечная погода, идти охотиться было слишком холодно. Тогда Войче предложил нам проехать некоторое расстояние в тундру и принести животных в жертву духам.

(12) 24 марта еще стояли морозы, поэтому на охоту мы так и не поехали. 25 марта Войче выехал один. Мы же с Высико отправились на санях, запряженными четырьмя оленями, на юг к Тидды-удда (река Кедровая), где мы надеялись найти белок, но нас опять ждало разочарование. У Кедровой мы увидели бурую росомаху, которую мне удалось подстрелить для разнообразия. Снег под кустами, которые местами окаймляли обширные заросли кедровника, а также росли вдоль речных проток, был покрыт многочисленными следами зайцев и куропаток. Между тонкими, высокими кедрами виднелось несколько достаточно больших погнутых елей. Летом это место с его лесом, изгибами реки, высокими склонами, гребнями и округлыми расселинами должно быть особенно привлекательным. Если бы не было такой беды, как комары, я желал бы провести здесь как-нибудь осенью в маленькой охотничьей хижине медовый месяц с красивой женой, увлекающейся охотой.

Когда стемнело и мы устали от беспрестанного катания на лыжах, мы с Высико вкопались в снег в месте, где стояли на привязи олени. В этом «куропаточьем гнезде» было относительно тепло, но когда мои ноги намокли, они неизбежно начали мерзнуть. На следующий день по возвращении в чум я серьезно обморозил лицо – между прочим, то же самое случается со многими аборигенами, чьи лица почти полностью покрыты красной коркой, которая появляется из-за обморожений. Вечером пошел снег, однако мои опасения, что Высико заблудится, оказались беспочвенными. В сумерках он вывел наши сани к чуму. По пути назад мы видели свежие следы диких оленей. У Тидды-удда из птиц помимо куропаток мы увидели синиц двух видов, дятлов и одного ворона.

(18) 30 марта. Не приняв никакой еды или питья – аборигены почти всегда выезжают утром из дому, «соблюдая пост», – мы отправились на оленью охоту: Войче на одних санях, мы с Высико – на других. Термометр показывал –33 °R. Мы продвигались вперед в разных направлениях по пустынной, открытой тундре, проезжая между зарослями лиственницы. Там, где в тундре встречались низкие округлые холмы, мы иногда задерживались, чтобы изучить местность, и забирались на одиноко стоящую лиственницу, откуда можно было лучше обозревать находящуюся поблизости равнину. После полудня Войче остановил свои сани, повернулся к нам и прошептал: «Илипче!» («Дикий олень!») Мы все сошли с саней, и в глубине тундры, куда указывал Войче, я увидел рога оленя, который отдыхал на снегу. Мы укрылись за близлежащим холмом. Облепив тунелатте снегом и установив его, Войче пополз по направлению к оленю. Он мог бы приблизиться на 500 шагов, но олень заметил движение дощечки. Несколько мгновений он пристально смотрел на этот белый предмет, а затем беспечно повернул голову в другую сторону. Юрак старался лежать спокойно, пока олень на него смотрел, а когда тот отвернулся, начал снова приближаться. Охотник подошел очень близко, когда олень, видимо, на всякий случай решил подняться и удалиться. Он встал на ноги, с наслаждением вытянул свое худое тело вверх и сделал два-три величественных шага, когда прозвучал выстрел. Но пуля не достигла цели – из-за ошибки в спусковом механизме выстрел произошел случайно. Олень, не теряя собственного достоинства, прискакал на то место, где прятался Войче, посмотрел на него и, прежде чем тот успел перезарядить ружье, отскочил в удивлении в сторону саней, где стояли мы с Высико. Потом он также заметил и нас и грациозно поскакал галопом прочь в тундру. Но уйти ему не удалось: прицельный выстрел из моей двустволки свалил его на землю. Оленя мы тут же разделали, аборигены с большим аппетитом утолили свой голод его теплым, парящимся мясом и кровью. Они налили в выпотрошенный желудок некоторую часть крови животного, которая собралась в грудной полости. После этого мы не торопясь поехали «домой». Но в сумерках мы увидели стадо из семи оленей, которые скакали к склону долины. Остановившись, мы с Войче поспешили к лиственнице на склоне, чтобы встретить оленей, когда они доскачут до места нашего нахождения. Мы еще не добежали до дерева, когда на холме на некотором расстоянии от склона показалась олениха. Она сразу же увидела Высико с нашими оленями и исчезла в мгновение в направлении откоса. Войче призвал меня начать стрелять, но, поскольку расстояние было слишком большим, не было никаких шансов поразить животное, по крайней мере эффективным способом. Тут же олениха показалась снова – чтобы удовлетворить свое любопытство – на том же месте, что и ранее. Судя по ее поведению, она уже была напугана и должна была исчезнуть снова, так же быстро, как и объявилась. Я, следуя совету юрака, вскидываю ружье на плечо и стреляю. Олениха стремительно ускакала прочь – мы увидели, как она со своими сородичами бежала вверх по другой стороне долины, и я, пристыженный, уже собирался пойти назад, когда Войче схватил меня за руку и вымолвил:

– Смотри, олениха падает.

Мы спустились в долину и поднялись по противоположному склону, где вокруг умирающей матери скакал обеспокоенный олененок. Войче хотел его пристрелить, и я дал ему свое ружье. Спустя мгновение олененок лежал рядом со своей матерью. В окровавленный снег, где мы разделывали оленей, было поставлено несколько песцовых капканов, после чего мы в темноте поехали домой с тяжело нагруженными санями.

(19) 31 марта немного грело солнце, однако температура в тени была –30°. В последующие дни начался буран, из-за чего охотничьи вылазки были прекращены. Не было никакой радости бесконечно сидеть в чуме постепенно увеличивающимися днями, голодать и мерзнуть. Огонь мы зажигали только по утрам, чтобы вскипятить чай, и вечером, когда готовили мясо. Всего мы добыли девять оленей, а также несколько песцов, после чего отправились в путь, держа курс на северо-восток.

После длинного и тягостного разговора, сильно затрудненного языковым недопониманием, Войче пообещал отвезти меня в район залива Енисейский, его родные края, а после этого – на полуостров Таймыр, а если возможно, то и к реке Пясина, где должен был жить один русский рыболов.

Снова начавшиеся снежные шторма и сильные морозы задержали наш выезд. Войче тогда решил попросить духов о помощи и принести им в жертву животных. Однако прошло еще несколько дней, прежде чем боги снизошли до выполнения его просьб. Пробыв в пути три дня, мы проехали по берегу Тазовской губы мимо полу- дома-полуземлянки, находившейся в небольшом лесу, преимущественно лиственничном. Наконец-то установилась хорошая погода, лунный свет озарял пейзаж, поэтому мы разбили лагерь только в полночь. Пока женщины и Высико возводили чум, Войче свозил меня обратно к землянке.

Было приятно спуститься через люк в крыше, сделанной из досок и веток, на которые был насыпан слой земли, в прямоугольное помещение, где было очень тепло – гораздо теплей, чем в нашей чуме. Помещение обогревалось огнем, разведенным в углу, где был построен дымоход, через который дым целиком уходил наружу. Прихожая с высоким потолком, где было светло благодаря двум ледяным окнам под крышей, имела глиняный пол площадью четыре квадратных сажени и была относительно свободна от дыма. Мы ожидали встретить жителей землянки спящими. Некоторые из них действительно спали на полу на подстилке из оленьей шкуры или на длинной скамье, стоявшей вдоль двух стен, но другие сидели на табуретках, вырубленных из деревянных поленьев, и бездельничали. В этом подземном жилище проживали 11 человек. Не было ни стульев, ни столов, их роль играли пол и нары. Когда мы появились, спящие люди повставали со своих мест. В ответ на мою просьбу дать что-нибудь попить – я уже мог понимать юракский, а Войче, хорошо знавший тазовский остякский (эти аборигены относились к остякскому роду), переводил – ответил староста жилища, назвавшийся Малофеем, что у них не было ни еды, ни питья. По свежим и полным лицам аборигенов было не похоже, что они голодают уже несколько дней – скорее казалось, что они, наоборот, живут в крайнем изобилии. Может быть, у них только что закончились их запасы. Значит, еды и питья там не было, но было топливо, и горящие щепки громко потрескивали в очаге. Многие из мужчин внутри были раздеты по пояс, тогда как у женщин были только голыми руки.

Помимо двух жен Малофея там были другие молодые женщины. С первого взгляда я заметил необычную красоту и симметричность черт лица одной из них. Кроме того, у нее были глаза шоколадного цвета, темные брови и ресницы, а рот и нос были изумительно пропорциональны по отношению к остальной части лица; даже мочки ушей имели на редкость красивую и правильную форму. После долгих уговоров мне разрешили рассмотреть их под кипой черных как уголь волос. Высокая стройная фигура, которая была лишь немножко полноватой, гармонировала с красивой головой.

Со своими двумя женами Малофей имел множество детишек. Остяки принадлежали к упоминавшемуся выше роду из 200 человек и жили в чумах из бересты, которые ставили на берегах рек, где они рыбачили. Когда весной, в мае и июне, снег таял, они покидали свои подземные жилища, а осенью, с началом снегопадов, возвращались к долгой восьмимесячной жизни в подземелье. По определенным причинам род держит мало оленей, у некоторых их нет вообще. Наоборот, остяки других родов в Тазовском районе, которые постоянно кочуют, часто содержат большие стада оленей.

Зимой оседлые остяки ловят для пропитания зайцев и куропаток. Часть летнего улова рыбы они, как правило, отвозят на лодке на ближайшую русскую станцию, хотя расстояние до станций может быть очень большим. С твердым намерением как-нибудь погостить у Малофея на обратном пути с Таймыра я с Войче вернулся в чум. Рано утром следующего дня мы отправились в дорогу. Проехав Тазовскую губу, мы вышли на другой берег к маленькому домику, в котором жил русский, ранее работавший на Нейве-сале. Он женился на молодой аборигенке, которая ему родила ребенка с шестью пальцами на каждой руке. Русских он не видел с прошлого лета, а аборигены очень редко проезжали мимо его избушки. Ввиду того что мои запасы муки и хлеба уже были на исходе, я попросил его об их пополнении. Его запасы тем временем полностью закончились, и он как раз собирался ехать в Нейве-сале с одной семьей аборигенов, чтобы привезти оттуда муку.

Чтобы до наступления ночи догнать Высико и наших женщин, которые поехали впереди в обозе, мы после одночасового пребывания в избушке отправились в дорогу и вскоре оказались в открытой тундре в том месте, где мы вечером ставили чум. Еще неделю мы продолжали свой путь, пока не доехали до Енисея и рыбацкого местечка Хантайска, лежащего на реке Хантайка. Наша поездка шла по бездорожью, нередко в лютую стужу, иногда в буран, но аборигены, особенно наш проводник Войче, раз за разом демонстрировали завидное упорство и изобретательность. На отрезке между Тазом и Енисеем нам попался всего лишь один чум. Я встретил радушный прием в хижине русского рыбака под Хантайском, однако обоз не мог слишком долго стоять снаружи, и вскоре я вернулся к саням. 12 апреля мы наткнулись на два чума долганов в 100 верстах к востоку от Енисея. Эти аборигены имели очень большое сходство с юраками. Как следовало из их рассказа, в нескольких днях езды на восток находилось большое стадо оленей. 14 апреля мы разбили лагерь на лесистом берегу реки Хета, откуда мы могли выезжать охотиться на оленей. Мы не имели возможности забивать оленей из нашего собственного стада, насчитывавшего всего 50 оленей, молодых и старых, и когда нам начинало недоставать мяса и крови, особенно после того, как закончились мои запасы муки и хлеба, мы были вынуждены активно приниматься за охоту. В последние дни наши женщины каждый вечер из соображений экономии смешивали горсть муки с кровью и заваривали с кусочками жира, из чего получался вкусный питательный суп. Когда мука закончилась, для всех нас, особенно для меня, это было потерей. Суп из крови и нутряного сала, а также вкусное мясо стали нашими единственными блюдами, хотя и всегда желанными.

Продолжались сильные морозы. Чтобы по возможности предотвратить холода и примириться с духами, Войче выставил на сани, освещенные слабым и блеклым солнцем, несколько божков (истуканов), которых женщины в свободное время украшали меховыми лоскутками и разноцветными кусочками ткани. К другим саням, над которыми был надстроен ящик, где хранились божки и их принадлежности, спереди была прикреплена окрашенная белой краской оленья голова, державшаяся во время движения в естественном положении, хотя в других случаях ее снимали. Эту голову, также представлявшую бога, на этот раз «покормили» ломтями сырого мяса молодого оленя, задушенного в качестве жертвы. Однако эти церемонии не возымели желаемого эффекта. Арканум («Великий Дух», означающий: «великая погода») на следующий день послал нам страшный снежный шторм, хоть и с чуть более высокой температурой. На следующий день снова была ясная солнечная погода и сильный мороз. Тем не менее мы выехали на охоту. Мы наткнулись на группу из семи оленей, которую преследовали целый день, не имея возможности приблизиться к ним на расстояние выстрела, поскольку звук саней в спокойную ясную погоду разносился по просторам на большие расстояния, а олени, очевидно, уже имели опыт ухода от преследователей и были пугливы. После этого было несколько дней с более теплой погодой, когда мы застрелили на охоте несколько оленей. Несколько раз моим проводником была старшая из дочерей Войче, которой было приблизительно 16–18 лет. Эта высокая стройная девушка как проводник казалась не менее опытной, чем старый и уже немного дряхлый слуга Высико.

23 апреля мы прибыли к поселку на Таймыре, называющемуся Авамское, где жил русский купец, происходивший из Дудинска[54] у реки Енисей. Разумеется, русский был мне очень рад. У него было мало товара, так как поездка между станцией и Дудинском была не только хлопотной, но и долгой. Тем временем у него хорошо шла торговля с долганами, тунгусами, амбатами и якутами. Амбаты – немногочисленное племя; собственно говоря, это самоеды, которых обычно можно встретить между рекой Хатанга и заливом Енисейский. Как и остяки в районе Нарыма у Оби, они не очень чистоплотны и некрасивы, с характерным плоским лицом с достаточно приплюснутым носом, немного выдающимися вперед скулами и низким лбом. Вблизи станции нам также попадалось несколько якутских и долганских семей, которые, как Малофей в Тазе, жили в землянках.

Поскольку зима заканчивалась, а я хотел провести лето на рыбной станции в Тазе, поездку на восток мне необходимо было завершать. Поэтому мы опять повернули назад. 1 мая (21 апреля), в первый день русской Пасхи, мы установили чум неподалеку от Хантайска, откуда мы с Высико съездили на станцию. Нас приняли с искренним радушием и гостеприимством. Русские жаловались, что они не могли предложить мне в такой большой праздник стопку водки, однако я им сказал, что это не имеет значения, покуда у них есть такие превосходные и редкие продукты, как белый хлеб, сгущенные и замороженные сливки, семейный чай и сахар. С небывалым удовольствием я провел первый день Пасхи и последующую ночь в теплой избе, свободной от гостей. Мне немного пришлось преодолевать себя, когда на следующее утро нужно было вставать с мягкой постели; со смешанными чувствами я облачался в меховые одежды и покидал этот гостеприимный дом, направляясь в снежные просторы при температуре ниже 30 градусов мороза.

Ранее мы с Войче договорились, что он при необходимости мог бы оставить меня у Енисея, если найдется другой абориген-проводник, который бы довез меня обратно до Таза. 3 мая нам попался чум тунгусов. Мы остановились и завели разговор с двумя молодыми людьми, которые сносно говорили по-русски. Поскольку они не заломили необоснованную цену за поездку, я не имел ничего против того, чтобы они меня отвезли, особенно с учетом того, что они оба выглядели очень добродушными и умными. Я, конечно, очень привязался к Войче и каждому из членов его семьи, и было жалко, когда они со мной прощались: «Манни юро локкумбой! Путтер чукано ани хандан, совво юро!» («Дорогой друг, прощай! Мы с тобой наверняка еще увидимся, дорогой друг!»)

4 мая я отправился в путь со своими новыми товарищами, и спустя девять дней при относительно хорошей погоде мы выехали на западный берег Тазовской губы у места, находившегося примерно в 100 верстах к югу от дома Хлебикова.

11 мая мы поставили чум неподалеку от землянки Малофея, и вечером один из тунгусов меня туда проводил. Мне доставило удовольствие обновить знакомство с королевой снежной пустыни, прекрасной остячкой. 12 мая я покинул чум тунгусов, а 13-го в добром здравии приехал на санях к зимнему дому Хлебикова.

Глава XIII

Небольшие поездки

Привезли водку. – Казак с новыми распоряжениями и любовницей. – Редкий вид песца. – В Йидингохёве и Нейве-сале. – Письма из дома. – Обратно к зимовью Хлебикова. – Посещение тундрового аристократа. – Без проводника. – Тяжелая поездка. – Я вынужден забить своих оленей. – Я ослеп. – В Нейве-сале. – Появление перелетных птиц. – Весна. – Первая охота на гусей и уток. – Первая рыба года. – Лед тронулся. – Поход в баню

Прибыв к Хлебикову, я обнаружил у него целое собрание русских – люди с зимовья Мамеова, из Нейве-сале, один новоприбывший рыбак из Сургута и казак из Туруханска. Последний сообщил, что был направлен по служебной необходимости улаживать условия аренды между аборигенами и русскими, взыскивать государственную подать и подбирать место для строительства зерновой лавки. Русские арендаторы станций и песчаных отмелей, откуда ведется рыбный промысел, обязаны отныне платить налоги наличными деньгами казакам, которые должны были выплачивать их в товарном эквиваленте, прежде всего муке, аборигенам, владевшим земельными участками. Хотя здешние огромные просторы являются общественным достоянием местных родов, некоторые аборигены объявили свои права на участки земли у водоемов.

В избе Хлебикова было очень весело, а мой неожиданный приезд только лишь добавил радости. Только что привезли бочки с водкой, а когда я достал из своих вещей скрипку, веселью не было конца. Казак играл на скрипке совсем недурно. После этого начался танец, несмотря на середину дня. Из женщин у нас были две молодые замужние русские женщины из зимовья Мамеова, супруга Хлебикова, а также юная брюнетка, которую казак привез из Туруханска, где оставил свою жену и детей. Веселье продолжалось до глубокой ночи, после чего каждый расположился на полу в гостиной или кухне, на печи или чердаке (полатях) – везде, где это было возможно.

На следующий день мы развезли по домам гостей, живших далеко, и с Хлебиковым поехали через Йидингохёве в Нейве-сале по ровной, широкой дороге, которую утрамбовали сани аборигенов, ездившие в последнее время по тундре в бесснежную погоду. К северу от нашего дома мы спугнули не то белого, не то скорее черного песца, которого мне удалось застрелить. Песец был абсолютно белый, за исключением черных как уголь ушей и ног. Ночью целое небо сверкало ярким, насыщенным электричеством, северным сиянием с самыми разнообразными нюансами оттенков.

В Йидингохёве с грузовым обозом поступили различные товары, включая водку, а на предприятие г-на Уордроппера прибыл новый управляющий, который к моей большой радости привез большое письмо из Европы. Прошел целый год с тех пор, как я получил весточку из дому, и я всегда с нетерпением спешил открыть как заказные письма, так и обычные, а также конверты с денежными переводами.

17 мая мы с Хлебиковым вернулись к нему домой, после чего я намеревался совершить несколько охотничьих походов в окрестностях до того момента, как тронется лед.

18 мая нас посетил зажиточный остяк по имени Восена, который недавно вернулся из поездки в Обдорск, куда ездил каждый год. Он объезжал округу, чтобы изъять у своих бедных соплеменников оленей, которых он им оставлял в пользование, уезжая на юг. Восена вел себя с определенной важностью как человек, который осознает свое влияние. Он пригласил меня к себе вечером, пообещав выслать за мной сани. Я спросил, не мог ли Хлебиков приехать со мной как переводчик, но он ничего не хотел об этом слышать. Мы разберемся на юракском языке, сказал он. После полудня перед домом стояла пара саней. Кучер попросил меня сесть в одни из них, и мы помчались галопом через реку, лес, а оттуда в тундру. Спустя полтора часа мы подъехали к двум чумам богача. В одной из них жил сам Восена со своей семьей, в другой – его работники, которые следили за большим оленьим стадом, составлявшим богатство Восены. Стадо насчитывало 5000 оленей, но примерно половина из них была передана его женатому сыну, который кочевал самостоятельно со своим чумом. У Восены наверняка было немало русских сторублевых купюр. Восена снизошел до того, чтобы выйти и самолично встретить меня. Мы зашли в чум, где мне указали на почетное место – верхнее справа от входа. Была подана сырая голова оленя, а также сырая мороженая рыба с текущей кровью. Для того чтобы кровь не замерзала при хранении, ее кладут в котел (как правило, ведро из листового железа) под железный противень в середине чума, над которым разжигают огонь. После сырых блюд мне предложили жирное и необычайно вкусное мясо и языки в зажаренном виде, но без соли, а потом чай с сахаром и кренделя из белого хлеба с густым растопленным маслом из Обдорска. Восена показал мне документ, диплом, который он получил от царского правительства через местные власти в Обдорске за решительность и твердость, проявленные им много лет назад, когда он преследовал и в конечном счете поймал орудовавшую в районе Обдорска банду, которая воровала оленей. В пачке визитных карточек, которыми владел этот интересный абориген, попались имена известных капитанов морских судов, которых он ранее встречал на берегу Северного Ледовитого океана.

Я остался в чуме на ночлег. Утром мне дали чай и два жареных языка олененка. После завтрака мы вышли наружу, чтобы осмотреть стадо. По свистку Восены прибежали олени, которые стояли ближе всего, а когда они немного рассеялись, можно было увидеть, что чумы со всех сторон окружены неисчислимым количеством этих животных. Казалось, что ты в зарослях живых кустов, поскольку именно их напоминали рога этих бесчисленных прекрасных оленей. При помощи лассо четыре оленя были заарканены и запряжены в сани. Я любезно попрощался с хозяином, и спустя мгновение прекрасные легкие сани сорвались с места, проезжая сквозь расступавшихся оленей. Спустя час я уже был дома у Хлебикова.

20 мая я отправился от Хлебикова на юг в легких санях, ведомых тремя оленями, для того чтобы по возможности встретить охотников на оленей, с которыми я хотел бы сходить в поход. У меня не было проводника, но я хотел научиться самостоятельно находить путь через снежные просторы. После двух дней быстрой езды – ночью я располагался на ночлег в снегу, привязав оленей длинной веревкой к саням, – я благополучно добрался до избы русского Ушакова, у которого я ранее гостил с Войче, когда мы ездили к Енисею. Там я встретил русского, только что приехавшего из Сургута с большим количеством водки, с которой он ездил по округе, меняя ее на шкуры песцов и других зверей. Русским было запрещено продавать водку аборигенам, но, насколько я понял, аборигены все-таки имели право торговать водкой между собой, и раз это не противоречило закону, то для русских тем более не составляло трудности обходить это предписание. Этот русский был женат на юракской женщине и жил в Тазе, хотя происходил с Нейве-сале.

Погода начала теплеть, снег таял на глазах. В середине дня, 23 мая, когда из-за солнца стало очень тепло, я услышал крик журавлей, а также увидел пару стай серых гусей, направлявшихся на юг.

К Ушакову приехали два тунгуса, которые хотели достать свинец. У него не было того, что им требовалось, и он отдал тунгусам кое-что из моих запасов. Тунгусы рассказали, что в двух днях езды на юг, где у них стоит чум, было полным-полно диких оленей, поэтому я решил присоединиться к ним, когда они поедут обратно. Мы провели в избе русского лишь несколько часов, поскольку олени проголодались, а поблизости для них не было мха. У тунгусов было по два оленя, запряженных в каждые сани, причем тунгусские олени намного крупнее и сильнее юракских, которые также чуть меньше остякских. Юрак продает своих лучших самцов оленей за 7 рублей, тогда как у тунгуса оленя часто покупают по 20 рублей. Общеизвестно, что тунгусы из южных районов Северной Сибири используют своих оленей для верховой езды, тогда как юракский олень вряд ли сможет провезти человека на хоть сколько-нибудь большое расстояние по бездорожью.

Когда мы с тунгусами выехали, погода была очень теплой, а на берегу реки виднелось множество проталин. Однако снег по дороге был очень глубоким и настолько мягким, что олени проваливались в него по грудь. Олени в моей упряжке в течение долгого путешествия недоедали, и теперь они, похоже, не могли продвигаться вперед, поскольку снег становился все более глубоким и мягким; мне пришлось повернуть обратно. Чем дальше дорога шла на юг, тем теплее становилось и тем сложнее было вернуться на север, так как весенняя талая погода делала езду на санях совершенно невозможной. Я доверил тунгусам мои продукты и амуницию – они обещали осенью расплатиться за них кожей и шкурами. Кстати, в ноябре тунгусы опять приехали к Ушакову, куда они должны были привезти платеж, о котором, однако, не обмолвились ни словом. Следующей зимой я отправился на юг и ничего больше об этих тунгусах не слышал. Они были оба крещеными и немного говорили по-русски. Они заверяли, что им никогда и в голову не придет обманывать людей, они это, мол, не умели делать. Возможно, у них была неудачная охота, поэтому они не смогли привезти обещанные шкуры. Между прочим, они рассказывали, что весной они нередко убивали ежедневно одного-двух оленей.

На этом мы простились с тунгусами крепким рукопожатием. Возвращение к Хлебикову оказалось нелегким. Дорога проходила через грязный лед, лежащий в многочисленных речных протоках и на холмах. Иногда мне нужно было подниматься на склоны речных долин, но нигде не было мха для оленей. Я, к сожалению, поступил совершенно бездумно, отдав тунгусам весь мой хлеб, которым я бы мог накормить оленей. Когда вечером следующего дня я с трудом пробирался по тундре, два оленя упали, и единственное, что оставалось сделать, это добить их ножом. Третий олень, который в поездке был в очень хорошей форме, упорно и мужественно переносил все невзгоды. Но для того, чтобы его как можно больше беречь, я через короткие промежутки времени надевал лыжи и шел рядом с санями. Дважды я отдыхал подолгу, ложась спать на сани или в снег. Когда я наконец доехал до зимовья Хлебикова, я был совершенно изможден. Из-за изменчивой погоды с солнцем, снегом, ветром, туманом и слякотью я промок до нитки, когда лежал в санях и спал. Недосыпы, а также весеннее солнце со слепящим эффектом снега отрицательно повлияли на мое здоровье. На следующий день после возвращения в теплую гостиную Хлебикова я совершенно ослеп, у меня были сильные глазные боли, я с трудом мог открыть глаза. Прошло много дней, прежде чем слепота прошла.

27 мая Хлебиков отвез меня в Нейве-сале. 28 мая у нас впервые прошел настоящий дождь. Еще 25 мая я впервые увидел уток, крупные гусиные стаи, а также медведя, покинувшего свою берлогу у Йидингохёве. 29 мая пришла метель и намела в Нейве-сале на окна большие сугробы. В течение дня приходилось неоднократно отгребать снег, чтобы внутри не было темно.

В конце концов пришла более весенняя погода. Потихоньку начали образовываться проталины во льду, покрывавшем реки и озера, регулярно стали появляться перелетные птицы. Прибыли большие стаи диких гусей. Они пролетали над определенными местами, чаще всего в полуночное время, а если был туман и унылая пасмурная погода, то они летели так близко к земле, что я за короткое время подстрелил их около двадцати штук. Утки садились везде, где есть вода, и по мере увеличения свободной ото льда воды мы могли на лодке охотиться на широконосок, синег, длиннохвостых уток, но особенно полярных уток и морянок. В первые дни июня аборигены уже могли протягивать свои сети между берегами реки и кромкой льда, где вода образовывала узкий проход. Их улов состоял прежде всего из щук, которых мы на станции с удовольствием ели, но которых здесь на севере никто летом не может увидеть собственными глазами, несмотря на все изобилие съедобных рыб, которые там водятся. К середине июня снег растаял практически везде, 23 июня (11 июня) окончательно освободились ото льда реки. (В 1889 году лед тронулся в Тазовской губе 29 июня, а в 1890-м – 24 июня.) Лед ломался на реках с сильным течением – было интересно за этим наблюдать. Льдины трескались, расшатывались в необузданном танце, сталкивались со звучным грохотом, переворачивались, вздымались вверх и нагромождались друг на друга, вращаясь и подвергаясь давлению со всех сторон. Это продолжалось несколько дней, однако должна была пройти неделя, прежде чем река окончательно освободилась ото льда. В то время как ледокол был еще в самом разгаре, а вода быстро поднималась, затапливая большие низинные пространства, я отправился в одолженной в Нейве-сале лодке, предназначенной для сетевого лова, с шестью аборигенами на юг Тазовской губы, чтобы исследовать несколько островков, где каждый год высиживают птенцов многочисленные лебеди, утки и гуси. Первая поездка была немного отложена из-за дрейфующего льда, пришедшего в бухту, но в остальном ей благоприятствовала отличная погода. Поездка оправдала ожидания, хотя мы не нашли столько яиц, сколько рассчитывали, так как приехали на эти острова на несколько дней ранее положенного.

Из Южного Таза аборигены отвезли меня на лодке на летнюю станцию Мунго Юрибей, куда мы прибыли одновременно с рыбаками с Нейве-сале, как только это позволила ледовая обстановка.

Глава ХIV

Ловля рыбы в Северной Сибири

Техника ловли осетра. – Рыболовные станции. – Доходы рыбаков. – Приход «Маргариты»

На зимней станции в Нейве-сале в последние дни все были заняты работой. Русские, приехавшие весной с обозами из Сургута, готовились к началу сезона. Теперь аборигены стали помогать рыбакам, рассредоточившись по нескольким построенным здесь станциям.

На каждой станции – максимум три-четыре рыбака, каждый из которых обслуживает свое судно и 60 лесок длиной приблизительно в 60 саженей. У каждого рыбака есть абориген, который гребет на своей легкой плоскодонной лодке, а сам он сидит сзади и управляет веслом. Лески называются самоловами и состоят из 60 очень острых и заточенных крючков без зазубрин, которые с поводком длиной в локоть привязываются к главной леске с промежутком в сажень. Вместо наживки к крючку лишь прикреплена маленькая цилиндрическая пробка на веревке из конского волоса длиной в четыре дюйма. Когда леска – чаще всего их связывают вместе по 10–20 штук – погружается в воду поперек течения, крючки принимают в воде наклонное положение. Таким образом осетр – на леску обычно ловят его, – который не слишком охотно кусает крючок с наживкой, плывя вверх или вниз по течению, намертво там застревает. Тут также ловят другую рыбу (сига), сетями и неводом.

На каждой рыболовной станции есть «засольщик» – либо русский, либо абориген, ему помогает абориген-филейщик. На станции работает приказчик, а также нередко женщина или мужчина-абориген, исполняющий обязанности повара. Жизнь тут очень скучная, а еда однообразная, состоящая в основном из рыбы и хлеба, но свежий, сырой, жареный или вареный осетр – блюда, из-за которых нам бы завидовал сам король. Свежая осетровая икра, а особенно осетрина, крайне вкусны. Помимо этого, здесь пьют горячий напиток, чай, который употребляют на станциях и вообще в Северной Сибири не самым лучшим образом: его закатывают в четырехугольные брикеты, преимущественно состоящие из перемолотого, ранее заваренного чая, земли и других составляющих, весом в пару фунтов.

Рыболовная станция

Лето на этих нескольких рыболовных станциях у речных заливов Северной Сибири приносит большой доход их хозяевам, поскольку здесь все время идет активный промысел. Сами рыбаки получают лишь незначительное вознаграждение за свою работу, не более 60 крон за все лето помимо 2 эре за каждый пуд (около 33 фунтов) выловленной ими рыбы, а также бесплатную еду и доставку на место работы. Чаем и сахаром они снабжают себя сами. Осенью в заливы рек из Северного Ледовитого океана приходят огромные массы сельди, но на станциях сезон уже закончен из-за завершившегося к тому времени промысла осетра, поэтому сельдь не становится объектом ловли. Когда река покрывается льдом, аборигены начинают ловить рыбу сетями. В последние годы подледным ловом при помощи самолова добывается в основном осетр.

В конце августа сюда из Тюмени пришло судно «Маргарита», которое привезло меня на север в прошлом году, – этого редкого вестника цивилизации приветствовали с особой радостью. Судно зашло на станции в Тазовской губе, приняло с берега пушнину, пух, перо и т. д., которые выменяли в течение зимы, разгрузило свои товары – чай, муку, табак и др., загрузило улов, приняло на борт бóльшую часть русских рыболовов и вернулось с полным трюмом ценных товаров обратно. По Оби ходят пароходы предприимчивых англичан для доставки улова с находящихся там станций на юг.

Двое-трое оставшихся русских были переведены на лодке на зимнюю станцию Нейве-сале до того, как замерз залив. Рыболовный промысел в разных северосибирских речных заливах ведется везде одним и тем же способом. Но на Енисее чаще используется не самолов, а обычная леска с червями в качестве наживки. На Оби для лова нередко также применяют вершу. Интересно, что в Енисее обитают те же самые виды рыб, что и в Оби, а также несколько дополнительных. Аналогично, в Лене живут те же виды рыб, что и в заливе Енисейский, и свои специфичные виды, не обитающие в Енисее.

Глава ХV

Особенности жизни на севере

На Харреланге. – Остров Ямбург. – Через лед на Тазовской губе с мешком муки на плечах. – Сила воображения в одиночестве полярной ночи. – К полуострову Ямал. – Сибирские народности. – Северосибирский чум. – Мужская зимняя одежда. – Жертвоприношение в тундре. – Стоимость жены. – Мораль. – Родители и дети. – Красивые девушки на оленьей охоте. – Умывание лица. – Закаленность, усердие и желание работать. – Суеверие. – Бедный юрак; я обкрадываю его богов, он защищает их перед русскими иконами. – Поучение и развлечение. – Честность. – Понимание религии. – В баню в штанах. – Девственная стыдливость. – Песни. – Походы в гости. – Образованный абориген предпочитает свободную жизнь в сибирской тундре пребыванию в Санкт-Петербурге. – Ежегодные ярмарки

Осень 1891 года я провел в нескольких милях к северу от Мунго Юрибея у Харреланга в семье аборигенов. Там было много дичи, особенно куропаток и уток, кроме того, у берегов залива водилась в изобилии сельдь, так что недостатка в приятном и полезном для здоровья времяпрепровождении на природе красивыми сентябрьскими днями не было. В то же время передо мной встал вопрос: правильно ли убивать ради удовольствия больше птиц и рыб, чем нам необходимо?

Сразу после того как Тазовская губа сковалась льдом, я поручил своему аборигену-хозяину отвезти меня на Ямбург, где, по слухам, должно было быть много песцов. Там я провел время – правда, всего лишь две недели – с еще бóльшими приключениями, чем на Находке. Моим местом жительства была землянка, которую я в первый после прибытия день вырыл в прибрежном холме. Оттуда я каждый день совершал походы по острову, по размеру и форме очень напоминавшему Находку, с моей прекрасной белой собачкой, которую мне продали аборигены. Собака мне очень пригодилась во время охоты – в некоторые дни я приносил домой до семи песцов. Мука у меня закончилась спустя неделю, но, поскольку я знал, что на летней станции Мунго Юрибей оставалось несколько пудов муки, я решил ранним утром прогуляться до залива с мешком, чтобы набрать себе немного ржаной муки для домашних целей. (Впоследствии распорядитель на Нейве-сале узнал, что я позволил себе вольность обыскать их небольшой склад.) Сказано – сделано: я перебрался через залив и на свое счастье нашел там запас муки, состоявший из двух больших мешков. Я наполнил свой мешок мукой и, взвалив его на спину, прошел пешком по льду 6 миль (40 верст) домой.

От острова Ямбург я зашел к юракской семье, которая проезжала мимо моей землянки, переправляясь через залив в конце октября в длительной поездке через Тазовский полуостров, Обскую губу и Ямал к Байдарацкой губе. По возвращении в Таз к ним присоединилась остякская семья, жившая в окрестностях реки Надым, которая впадает в Обскую губу. Это была последняя серьезная поездка, которую я предпринял с северосибирскими аборигенами, прежде чем отправиться на юг в более цивилизованные края. Поэтому я опишу этих детей природы более подробно.

В Сибири в общей сложности живут 5,5 млн человек, из них 1,5 млн аборигенов, составляющих, по моим предположениям, около сотни различных народностей, с еще большим количеством родов, на которые делятся все эти народы: например, остяки насчитывают 10–12 родов. Среди наиболее крупных сибирских народов следует упомянуть юраков, или юраков-самоедов, остяков, вогулов, тунгусов, бурятов, киргизов, татар, гольдов, гиляков, телеутов, якутов, кайвальев[55], долганов, амбатов, сойотов, чукчей, айнцев[56] (на Сахалине), камчадалов и многих других. Многие аборигенные языки весьма красивы на слух, особенно многочисленные языки остякских родов, которые, различаясь между собой, характеризуются удивительным благозвучием. В большинстве слов «Л» стоит рядом с дифтонгами и гласными, чаще всего «ö», что придает звучанию языка металлический оттенок и одновременно делает его забавным: слушать, к примеру, двух разговаривающих остяков из сосвенского рода будет крайне интересно.

Аборигенные народы, живущие в Центральной Сибири, как правило, ведут оседлый образ жизни, подвержены большому русскому влиянию, проживают преимущественно в избах, как и русские, держат коров, а некоторые также возделывают землю. Напротив, народы, живущие на севере, а также большинство народов с юга Сибири ведут кочевой образ жизни.

Наиболее многочисленны и распространены в Северной Сибири якуты и юраки.

Они живут в чумах: летом – из бересты, зимой – из меховых шкур. Некоторые якутские семьи непродолжительное время проживают в небольших полуземлянках. Зимний чум, как правило, имеет двадцать шесть локтей в длину и стоит на тонких шестах. Два из них скреплены вместе на расстоянии фута от своего верхнего конца – их поднимают первыми так, чтобы между нижними шестами прошло широкое основание чума. Небольшое место стыка сверху становится точкой опоры для следующих шестов. Остов покрывается двойным слоем меховых шкур, которые при помощи двух других шестов накидываются на них так, что одна лежит мехом наружу, а другая – внутрь. Обивка скрепляется при помощи веревки. В чум можно зайти, отодвинув край шкуры. С обеих сторон входа кладутся две широкие доски, за ними – спальное место, состоящее из сплетенных веток, положенных на снег, далее циновка из осоки, а сверху – дубленые оленьи шкуры. Главное спальное место у края чума устроено из мехов и спальных мешков, набитых перьями или пухом.

Посреди чума находится очаг, над которым на достаточной высоте ставят два поперечных шеста. На них висит котел, который можно поднимать, опускать или передвигать вперед-назад по усмотрению. Совместное проживание с северосибирскими аборигенами поначалу было для меня тяжелым испытанием: самым сложным было не столько привыкнуть к их образу жизни, их диете, состоящей из сырой рыбы и сырого мяса, сколько научиться выдерживать суровый зимний мороз. Жить в течение долгих месяцев в сибирскую зиму под открытым небом или в чуме, где почти всегда так же холодно, как и снаружи, не всегда приятно. Конечно, я обзавелся зимней одеждой жителей севера Сибири: двумя длинными меховыми рубашками (первая надевается меховой стороной внутрь, вторая – той же стороной наружу), к рукавам которых крепко пришиты меховые рукавицы, а к воротнику – меховая шапка; меховыми чулками, которые надеваются меховой стороной внутрь, и искусно сделанными меховыми сапогами, достигающими бедер.

Я быстро вжился в образ жизни аборигенов: рыбачил с ними, изучал управление оленями, чтобы стать таким же умелым в этом искусстве, как и они, присутствовал на их церемониях заклинания духов и жертвоприношениях, свадьбах, вывозе умерших в тундру и т. д. Я присутствовал на многих жертвоприношениях: в первый раз – когда жил в убежденной языческой семье, чьей главой был Войче.

Это было зимой в сильный мороз. Небосвод возвышался над тундрой, которая вдали незаметно сливалась с горизонтом. Зимний пейзаж был великолепен, освещенный поднявшимся над горизонтом солнцем, которое сверкало и искрилось на белом насте.

Я стою перед чумом с моим проводником. Одиночество в мертвой тишине окружающей нас природы прерывается, когда мы трогаемся в путь, – начинается хруст снега под ногами. Наши голоса разносятся далеко в холодном разреженном воздухе. На белой равнине наше оленье стадо ищет необходимую пищу, упорно соскребая снег своими широкими копытами.

– Слишком холодно, чтобы ехать охотиться на диких оленей, – говорит Войче, – но, поскольку уже давно мы не приносили жертву Аркануму, мы поедем в тундру и задушим в его честь откормленного олененка. Может быть, после этого боги смилостивятся над нами и дадут нам погоду потеплее, а также больше удачи на охоте, чем в последнее время.

Юрак отодвинул занавес чума в сторону, позвал старика Высико и своих двух дочерей-подростков и велел им подготовить сани с истуканами для поездки на жертвенное место. В сопровождении своего верного белого остроухого пса с пушистым хвостом он поехал на лыжах, чтобы позвать оленей и привести их к чуму.

Были приготовлены сани с богом-змеем и двое легких саней, после чего старый слуга с лассо отправился навстречу стаду, бегущему к чуму, чтобы заарканить несколько животных. Девушки впрягали их в сани сразу же, как те попадали в их руки: двух в сани с богом и по три – в легкие сани. Также был отобран молодой годовалый олень, его связали и разместили на легких санях, на которых поехал хозяин чума и его дочери. Я со стариком отправился на других легких санях, которые тащили на канате легкие сани с идолом.

У меня были некоторые сомнения насчет того, нужно ли мне было ехать с аборигенами, так как стоял страшный мороз: –51,5 °R (около –65 °C). Церемония жертвоприношения, естественно, выглядела неприятно, но, поскольку моим долгом было использовать все возможности для изучения обычаев аборигенов, я все-таки решился на эту поездку.

Мы ехали в спешке по ровной тундре. В миле от чума остановились неподалеку от речного склона. Мы сошли с саней, привязав оленей к их левой стороне, и положили жертву на снег. Войче взял с легких саней кремневое ружье, лук, песцовый капкан и голову дикого оленя, трижды пронес все это вокруг шеи олененка, одновременно бормоча какие-то заклинания. После этого одна задняя нога олененка была отделена от трех других ног, к ней привязали веревку, и одной из девушек приказали тянуть за нее. Одновременно с этим старик-слуга наложил на шею жертвы другую веревку, за которую начали тянуть двое мужчин. Юрак слабенько ударил топориком жертву по затылку, после чего посмотрел на небо и громко призвал Арканума. По воле случая над нашими головами пролетели два громко кричащих черных ворона. Все это произвело на меня очень неприятное впечатление. Через десять минут жертва испустила дух, и один из мужчин тут же сделал надрез в ее боку, снял шкуру, после чего все четыре язычника сели на корточках вокруг мяса, от которого шел пар, отрезали от него ломти, макали в кровь, собравшуюся в грудной полости, и ели с нескрываемым удовольствием. После того как они наелись сырого мяса, сердце, печень, язык и грудинка были помещены в принесенный котел со снегом, который повесили над разожженной кучей щепок. Когда мясо было сварено, его раздали всем присутствующим. Глава семейства протянул мне половину языка, которую я, конечно же, тут же употребил по назначению. От каждого вкусного куска вареного мяса отрезался ломоть, который клали перед богом-змеем, наряженным в цветные рубашки и меховые платки. Бог-змей был сделан из дерева в форме ужа, установлен горизонтально рядом с ящиком ритуальных саней, где хранились охотничьи трофеи, куски тканей, кольца и другие ценности, предназначенные для богов. Перед головой бога-змея был вылит мясной суп. На верхушке установленного рядом с ритуальными санями шеста длиной в пять локтей, который используется во время езды как хлыст либо как руль (когда применяется лишь одна пара вожжей), развевались цветные тряпки. Под конец церемонии освежеванный череп жертвы был также водружен на верхушку шеста. Грубое варварское издевательство над животным и отвратительная церемония, к сожалению, вызвали у меня неприязнь к этим аборигенам, которые в остальном были мужественными и честными людьми. Как оказалось, молодая жертва была беременной самкой. Старик- слуга достал плод, расчленил его и съел вдобавок к сырому и вареному мясу – это был десерт. Сначала он обглодал зародыша снаружи, потом его внутренности и, наконец, остальные части тела. То, что не мог съесть сразу, он взял с собой домой. Оставшееся от жертвы мясо вместе с желудком, который был вывернут и наполнен кровью, положили на легкие сани. После этого мы отправились домой, оставив окровавленный череп и бога-змея в забрызганном кровью снегу. Я размышлял над тем, какой награды мы будем удостоены после принесенных почестей. Это был холодный день. Дома в чуме, где не горит огонь в очаге, сидят в сумраке Войче, его две жены, мать, две дочери, а также старик-слуга, с неутолимым аппетитом доедающий остатки жертвенного животного. На следующий день Войче отправился забрать сани с богом домой.

Сибирские аборигены ведут полигамный образ жизни, хотя наличие дополнительных жен зависит от материального положения мужчины. Жена богатого человека стоит порой 500 оленей, 50 песцовых шкур помимо нескольких сотен рублей наличными. Жена бедного человека намного дешевле и обходится всего лишь в 5–10 оленей. Повсеместно случается, когда малоимущие или, реже, пожилые мужчины заключают сделку с отцом 4–5-летней девочки для того, чтобы получить его дочь в рассрочку, то есть жених обязуется на протяжении целого ряда лет платить отцу определенное количество оленей, прежде чем он получит себе девочку в качестве невесты. Но если этот мужчина не пунктуален в передаче оленей отцу, то он теряет право на девочку и не может возвратить уже уплаченных оленей. Семейная жизнь аборигена представляется нравственной и счастливой даже притом что у него много жен. Первая жена имеет несколько преимуществ перед остальными. Более высокая культура, которая приходит с проповедованием христианства и в целом относится к русским, оказывает печальное и даже вредное влияние на чистоту здешних обычаев. Рождение детей вне семейного сожительства происходит крайне редко или вообще никогда в родах, мало соприкасающимся с русскими, которым часто удается соблазнять жен аборигенов, после чего они оставляют своих мужей и переезжают к русским для сожительства. Отсутствие детей для аборигенов постыдно как для мужа, так и для жены. Грудных детей кладут в люльки из бересты, отделанные пушниной. С детьми обращаются с любовью и лаской, они являются гордостью и радостью родителей. А главная добродетель детей – почтение к своим родителям. Сибирские аборигены не лишены чувства опрятности и представления о красоте, однако существуют роды, которых можно назвать нечистоплотными. Но, как и в цивилизованном мире, неопрятность проистекает, как правило, от бедности: самые неопрятные люди встречаются среди самых нищих. К наиболее бедным относятся христианские остякские роды, живущие на самом юге, и именно они более всех разорены и эксплуатируются русскими. Зажиточные аборигены часто одеты в дорогие, красиво выделанные одежды из различных меховых шкур. У юношей и девушек есть два или три комплекта одежды: самый плохой и рваный носят летом, а два других, из которых один всегда изящно оторочен или сшит из разных шкур, подходят больше для зимнего времени, поездок на санях и полной ощущений жизни в это время года на Крайнем Севере. Многие мужчины и женщины из аборигенов весьма интеллигентные и статные. Преимущественно среди юраков в Северной, тунгусов в Центральной и киргизов – в Южной Сибири мне часто попадались хорошо сложенные, с красивыми лицами аборигены, к которым я, особенно когда речь шла о молодых женщинах, чувствовал особое притяжение.

Церемония жертвоприношения

Если я длительное время жил в чуме, где у хозяев была красивая юная дочь, естественно, мы сходились друг с другом и по мере того, как у нас росло взаимное доверие, становились настоящими друзьями. Нередко, когда у меня не было мужчины-проводника, я с одобрения родителей выезжал в охотничьи поездки с такой естественной, наивной, скромной, но впоследствии открытой и обаятельной девицей-красавицей, чье поведение и речь выдавали ее энергию, благочестие и совершенное знание всего, что связано с жизнью ее рода. Во время охотничьих привалов не было возможности принести на алтарь дружбы маленький знак в виде букета цветов, но в далекой от идиллии холодной тундре розовые щеки юной, благородной женщины были для меня подобны греющему солнечному лучу. Да будет слава смелой и дружелюбной дочери тундры!

Когда аборигены утром встают со своих шкур, они, как правило, сразу умываются. Процесс мытья очень прост и заключается в том, что берется немного талой воды, летом – обычной воды, ее льют на сложенные ладони, которые подносят к лицу и трут о него несколько раз. После приема пищи, когда, поев сырое мясо, абориген запачкает кровью нижнюю часть лица и руки, он вытирается орау, пучком тонких лоскутков бересты, счищенных с березовых поленьев. Проблему представляют паразиты, доставляющие аборигенам страдания. Периодически они предпринимают охоту на этих непрошеных гостей. Женщины кладут друг другу на полы одежды свои головы и тщательно осматривают волосы, одновременно используя острый инструмент и пальцы – глаза при этом тоже будут необходимы. Пойманная дичь берется на зуб и тут же уходит в пищеварительный тракт. Русские женщины в сибирских деревнях и городах ловят паразитов схожим образом.

Сибирские женщины-аборигены очень закаленные и проворные. Они могут сидеть при 50-градусном морозе в холодном полутемном чуме с голыми ногами и шить меховые одежды или одеяния для истуканов. Женщины – превосходные мастера в дублении кожи и выделке наибелейших, тончайших и мягчайших шкур. Мужчины, когда не охотятся, проводят время вне чума за починкой старых больших и легких саней (харрунго и хуррему) – последние легче и элегантнее, чем первые, – или изготовляют новые. Они умеют придавать красивый изгиб полозьям, нагревая их на костре и сгибая с помощью толстых веревок. Мужчины также могут вырезать из дерева домашнюю утварь – корыта и миски. Даже когда кто-то касулача-ет (переезжает), хозяин чума редко упускает возможность выполнять ту или иную работу. Тот, кто едет впереди на своих легких санях и прокладывает путь в снегу, опередив остальных, останавливается, берет топор, пару новых лыж и начинает в полном спокойствии отесывать их, пока его не догоняет обоз, идущий следом. Потом он опять едет вперед, и все повторяется.

Как и русские, сибирские народы очень суеверны. Когда я приехал с Находки на Нейве-сале – русские назвали Находку «островом Дьявола», – я как-то рассказал, что дьявол являлся мне темными ночами в символичном обличье: с козьими рогами, копытами и хвостом. После этого никто не смел выйти с зимней станции после наступления темноты. Мне не помогло признание, что это была шутка, – все равно люди продолжали испытывать величайший страх, боясь встретить в темноте черта.

Как-то раз во время пребывания на зимовье Хлебикова я, находясь на охоте, подъехал к чуму, где жил бедный юрак с двумя юными сыновьями. Между прочим, он раньше работал в летнее время на Нейве-сале и наверняка наловил рыбы на многие сотни крон, ведь он долгие годы работал на английском предприятии. Однако, несмотря на это, он был таким нищим, что у него не было даже нормального зимнего чума или пары оленей, на которых он мог бы переехать на другое место, чтобы выжить в длинную суровую зиму. Я содрогнулся, когда, подъехав поближе к его чуму, увидел, что он имел лишь один порванный и дырявый слой обшивки, который был сделан частично из бересты, частично из шкур, волосяной покров которых уже давно почти весь сошел на нет. Невероятно, что кому-то могло «посчастливиться» проводить морозную зиму в такой жалкой лачуге.

Перед чумом юрака стояла собака, которая спряталась, завидев меня. Я отодвинул обтрепанную завесу и зашел внутрь – но в чуме никого не было. На полу стояло множество фигурок, которые изображали богов, а в углу лежала связка мороженых куропаток. Очевидно, обитатели чума в данный момент охотились на куропаток.

В молодости мы все часто предрасположены к малым невинным шалостям: я взял некоторых истуканов и поставил их вверх ногами на котел и чугунный чайник, а также сунул себе в карман парочку для своей этнографической коллекции и на этом покинул чум.

Спустя два дня юрак пришел в гости к Хлебикову, к которому он часто заходил зимой для покупки небольшого количества муки и чая, составлявших его рацион. Он знал, что я помимо всего прочего собирал истуканов, и спросил, не я ли был в его чуме. Когда я ответил утвердительно, он мне сообщил, что я позволил себе безответственный поступок, забрав его богов. Их зло должно было перейти на него, вследствие чего он мог умереть по моей вине. Я же утверждал, что эти фигурки имели ценности не более чем поленья, используемые для кипячения его чая, но абориген указал на русские иконы в прихожей и изрек: «Русские ведь не бросают своих богов в огонь, разве мои боги не такие же хорошие, как и ваши?» Хлебиков стал защищать свои иконы и сказал, что это были изображения Богоматери, Христа и святого Николая, о которых абориген, естественно, не имел никакого понятия.

– Мой Арканум такой же хороший, как ваши боги, – заявил юрак. Он ушел домой в свой бедный чум, получив 20 пудов муки за пропавших истуканов.

Как-то раз, когда я жил у Войче и его семьи, я вернулся домой с охоты и положил недоуздок на женские сани. Ко мне вышел Высико, резким движением скинув недоуздок с саней и сообщил мне, что я совершил очень необдуманный поступок, который может иметь плохие последствия для всех нас. Вещи, которые используют мужчины, по крайней мере определенные из них, не должны соприкасаться с тем, что принадлежит женщинам. Для того чтобы искупить мой проступок, Высико вместе со старшей женой вынес из чума на железном подносе угли и поставил их под оскверненные сани, посыпая небольшие кусочки жира на головешки. После завершения окуривания поднос был внесен в чум, и Войче некоторое время держал его перед лицом каждого из взрослых, присутствовавших в чуме.

Пока мужчины, как обычно, рубили дрова, женщины заносили их внутрь и складывали слева от входа, где глава семейства и другие мужчины из чума, особенно молодые, спят или сидят, когда днем находятся дома.

Как-то рано утром, когда мы собирались на охоту, я захотел до отъезда попить чаю с черным хлебом, потому что погода была необычайно морозной. Я взял два полена с кучи и положил на поперечные шесты над очагом, на которые поставил кусок хлеба, чтобы он оттаял. Когда аборигены увидели, что я сделал, они категорически приказали мне убрать поленья, которые мгновенно были возвращены на прежнее место. Высико вышел и нарубил несколько новых поленьев, которые мне было предложено использовать взамен других, которые трогали женщины. Вот так я много раз ошибался, пока не выучил, что было разрешено, а что – нет, что было можно, а что – нельзя.

Жизнь в чуме далеко не всегда бессодержательна. По вечерам, когда чум едва освещен огнем от очага, старики развлекают более молодых членов семьи рассказами – порой очень наивными, – которые основаны на событиях и происшествиях повседневной жизни, пережитых рассказчиком самим или переданных ему другими родичами. Мой пожилой переводчик и проводник на охоте Высико был разносторонним человеком, который умел как рассказывать истории для юных дочерей и маленького сына Войче, так и делать волчки и другие игрушки, включая оленей и собак. Для того чтобы лучше припоминать истории, дети должны были повторять каждое предложение, по мере того как оно произносилось.

По отношению ко мне аборигены всегда вели себя крайне порядочно. Они никогда ничего не воровали из моих чемоданов с провиантом, амуницией и т. д. Ночью, когда я спал, из карманов моих штанов часто выпадали деньги (все другие европейские одежды, даже рубашки, я во время жизни в чуме не использовал), и женщины, которые прибирали постель по утрам, постоянно приносили мне эту мелочь со словами: «Юро путтер?» («Друг, это не твои?»)

Аборигены вели себя со мной очень дружественно и обращались ко мне искренне со словами: «Манне юро» («Мой друг»).

Северосибирские аборигены-христиане не очень хорошо знакомы с российским православным христианством. Во время моего посещения чума богатого остяка Восены, у которого было пять сыновей (Токо, Ерусо, Мьятсо, Сатоко, Серроко), из которых двое, судя по русским крестикам на шее, были крещеными, обычные русские иконы в рамках на подставке стояли рядом с собственными истуканами этой семьи. Указывая на икону святого Николая, одна из жен Восены спросила:

– Что это такое?

В ответ ей было сказано:

– Икона.

– Но что тогда вот это? – спросил я, указывая на другое изображение.

– Чуко общико, – было сказано в ответ. (То же самое, что и в предыдущем случае, то есть икона.)

У Восены в целом было очень много божков, некоторые из которых имели форму деревьев, обернутых в лоскутки меха, и т. п.

Несколько раз я ходил с молодыми людьми из разных родов в баню на Нейве-сале. По причине стыдливости они раздевались лишь по пояс. Они сидели в кожаных штанах на лавках бани, немного смущаясь моим отсутствием чувства приличия.

Аборигены севера Сибири не музыкальны. Когда я впервые услышал их песни, я подумал, что это был плач. Рыдание европейца и песни северосибирских аборигенов друг от друга не отличить.

Любимая песня юраков звучит следующим образом:

«Манни пирипше харвон, манни совво омгари дара.

Шарка и шар совво омгари, ма мьегана мье дара».

(«Я люблю девушку (пирипше), мне нравятся хорошие вещи. Водка и табак – хорошие вещи, мне нравится (нужно) посещать чум».)

Самое главное развлечение аборигенов в свободное время – ходить в гости из одного чума в другой. Во время принятия пищи – блюд из сырого мяса или рыбы – развязывается язык, веселятся и гости, и хозяева. Они могут болтать обо всем, что находится между небом и землей, что лежит в пределах их кругозора.

Во время походов с аборигенами на лодках они часто раздражали меня своей постоянной болтовней. Они гребут, как эскимосы, очень быстро, чтобы затем отдыхать на веслах, болтать и смеяться, пока лодка не потеряет скорость. Потом это повторяется. «Эгге, эгге, агалор, тарем, тарем, горатарем!»

После возвращения с полуострова Ямал я непродолжительное время пожил на Нейве-сале, чтобы подготовиться к возвращению на юг. В один из этих дней на Нейве-сале зашел интересный юрак, князь. Он учился в Санкт-Петербурге и мог читать и писать по-русски, а также немного говорить по-немецки, по-французски и по-шведски. Его хотели перевести в другой университет в столице, но ему наскучило такое времяпрепровождение – его тянуло обратно к своим людям, к дыму и холоду чумов, к кочевой жизни на пустынных, бескрайних снежных просторах.

В конце года многие сибирские аборигены, у которых есть олени, посещают российские городки на Крайнем Севере, где в декабре и январе проводятся ярмарки. Но самые бедные аборигены, которые летом живут за счет рыбной ловли, а зимой – охоты, остаются в своих краях. Если охота на куропаток и зайцев идет плохо, они часто страдают от голода и нужды.

На ярмарки издалека приезжает множество российских купцов, которые «охотятся» на продавцов, тогда как священники заманивают людей водкой, табаком и чаем, чтобы их крестить. Здесь заключаются соглашения и договоры, а также браки, оплачиваются и берутся кредиты. Со всех краев приезжают длинные обозы на санях, запряженных оленями или собаками, с продуктами на продажу. Обозы останавливаются в окрестностях города, где ставятся чумы. Каждое утро аборигены со своими главными женами и при полном параде выезжают на ярмарку, где люди торгуют, продают и жульничают. Водку, разливать которую и продавать строго запрещено, можно купить везде, почти в каждом доме, что играет большую роль или даже является необходимым условием завершения сделки при торговле. Пьют все: мужчины, женщины и дети. Водка затуманивает ум добродушных аборигенов и делает их неуправляемыми. Ради водки абориген отдает заработанные тяжким трудом гроши, ради водки он продает себя в рабство русским купцам и отказывается от веры своих отцов. При помощи водки недобросовестный купец может получить все шкуры аборигена и фактически его полностью ограбить.

Поэтому аборигены не всегда с легким настроением покидают беззаботную, веселую жизнь и распутство ярмарок, лишившись своих мехов и не получив взамен жизненно необходимых товаров: муки, чая, кренделей и табака. Около двадцати лет назад сибирские аборигены не знали ни муки, ни чая с табаком, но, попробовав их, в большинстве своем уже не могут обходиться без них.

Глава XVI

Шаманизм

Сибирские язычники и русские священники. – Иконы священников и идолы язычников. – Искусство колдовства. – Когда мертвые просыпаются

Сибирские аборигены, за исключением татар, киргизов, калмыков, части бурятов и некоторых других, являющихся либо мусульманами, либо буддистами, исповедуют шаманизм. Я допускаю, что из всех шаманистов треть крещена русскими священниками, но в большинстве случаев крещеные шаманисты возвращаются к вере своих отцов, несмотря на то что от них как крещеных людей следовало бы ожидать полного отказа от нее, и продолжают приносить жертвы старым идолам. Русские попы, чья обязанность – проповедовать Евангелие северосибирским язычникам, не годятся для такой важной деятельности, как служение духовным наставником. Русско-сибирского священника лучше всего характеризует его тяга к водке (русск. виски)[57] и другим сильным напиткам, и редко когда в Сибири можно встретить священника, который в той или иной степени не пристрастился бы к выпивке. Я часто был гостем у русских попов – они любезны и наливают обычную водку из графинов в стакан, выпивают сами и предлагают гостю, наливая до краев.

Если поп может объясниться с аборигенами, которых он «крестил», он им предписывает строго поститься в соответствующие периоды. Но именно по этой причине аборигены, у которых есть олени, чье мясо служит практически единственным средством выживания, отказываются креститься.

Лучше всего удается крещение бедняков – они часто продаются за фунт табака или пару стаканов водки. После церемонии крещения абориген получает икону, но, поскольку он, не имея никаких познаний о христианстве, не видит отличий между иконами святого Николая, Христа или Богоматери и своими истуканами (идолами), он приносит икону домой в чум и начинает поклоняться ей и приносить ей жертвы точно так же, как своим идолам. Нынешнее положение дел в религиозной сфере среди крещеных шаманистов выглядит как христианство, смешанное с аборигенной языческой верой. Пока проповедники Евангелия будут оставаться не очень квалифицированными, а их работа – проводиться бессовестным образом, слепо и без мысли об истинном духовном благе аборигенов, представления о религии будут оставаться искаженными.

Северная Сибирь испытывает крайне острый недостаток в священниках.

Некоторые северосибирские аборигены иногда получают возможность посещать русские часовни, которых немало установлено вдоль берегов протяженных рек и где раз в год бывает священник. Однако пользы в этом для аборигенов никакой: поп нудно читает на старинном славянском языке, в котором они не понимают ни слова.

Вернувшись домой с богослужения с иконами, аборигены заботятся о них, вставляя ломтики мяса или рыбу им в рот.

Русский синод должен был бы проинспектировать сложившуюся ситуацию и побудить священников к старанию, усердию и вере, увеличить их количество, улучшить их нередко тяжелое материальное положение – когда доброжелательные и смышленые аборигены соприкоснутся со здравой и истинной проповедью христианства, их обращение в эту веру займет не много времени.

Шаманизм настолько распространен в Северной Сибири, что его исповедуют даже живущие там русские, особенно в Якутской губернии – по крайней мере, в некоторой степени. Ввиду отсутствия священников и врачей, если кто-то заболевает, они посылают за шаманами аборигенов, чтобы получить их совет, испытать их колдовство или услышать гадания.

В зиму 1890/91 года, когда я предпринял свою первую длительную поездку с аборигенами, я часто имел возможность присутствовать на их колдовских церемониях. Каждый род имел своих шаманов (колдунов, лекарей), которыми чаще всего являются пожилые мужчины. Шаманов-женщин я встречал только у амбатов в южной части полуострова Таймыр. Когда кто-то из жителей северной Сибири хочет узнать будущее, он посылает за ближайшим шаманом, который всегда готов прислужить, особенно когда знает, что его ждет много ценных шкур в качестве вознаграждения за труды.

Как-то раз холодным заснеженным февральским утром я со своим местным проводником Высико возвращался домой с охоты на оленей по бездорожью заснеженной тундры. Подъехав к чуму, мы увидели, как его хозяин Войче поймал нескольких оленей-самцов и запряг в сани. Отвечая на мой вопрос, куда он собрался в столь поздний час, проводник ответил, что тот (Войче) едет за шаманом, который должен был посетить его заболевшую старшую жену. Войче уехал и вернулся вечером следующего дня с двумя незнакомыми мужчинами, которые ехали в других санях. Олени были распряжены из саней, и Войче, громко разговаривая с чужаками, уселся с ними в снег. Спустя некоторое время они вошли в чум. Один из незнакомцев был одет в меховые одежды, схожие с нашими, а другой, собственно шаман, был в мехах, на которых висели лоскутки ткани и меха. На нем также была длинная красная рубаха, увешанная самым невероятным способом латунными кольцами. Шамана посадили на почетное место в чуме (верхнее место справа от входа) и постелили ему на сиденье свежевыдубленную кожу, которую до этого еще не использовали. Рядом с шаманом сел другой незнакомец, его помощник.

Молодая жена Войче вышла из чума и направилась к стоявшим перед ним саням, где хранились различные запасы, вытащила оттуда сырую голову оленя, занесла в чум и поставила на низкий стол высотой в четыре дюйма перед сидящими на корточках гостями. Оленью голову съели с превеликим аппетитом. Когда с нее сдирали кожу, были также вынесены оленьи языки. Сытный ужин наконец закончился, после чего началось камлание. Для этого занятия у колдуна был бубен, представлявший собой широкую деревянную планку, согнутую в круг и обтянутую с одной стороны очищенной от волос оленьей шкурой. Когда нужно использовать бубен, его проносят над огнем, в результате чего шкура становится сухой и натянутой. К другой стороне бубна прикреплены на двух коротких ремешках миниатюрные изображения гагар и оленей из латуни или железа. Эти фигурки изображают, как дух шамана в сложных случаях отправляется в высшие сферы, чтобы встретить духов воздуха.

Шаман берет бубен в руку и протягивает его к очагу, в то время как домочадцы с благоговением садятся вокруг него, после чего начинается сама церемония. Шаман запевает, а остальные подтягивают: «Хей! хей! хей! Хой! хой! хой! Хей! хей! хей! Хой!» и т. д. в такт с размеренными глухими ударами в бубен. Спустя примерно пять минут наступает пауза. Шаман подбирает вступительные слова для призывания духов. Потом он снова берет бубен и проводит его над огнем, пока шкура не станет достаточно жесткой и упругой. Тогда шаман опять начинает с возрастающей силой бить в бубен, одновременно задавая поющим голосом вопросы духам.

Задачей помощника является повторение всего, что говорит колдун. Камлание длится, как правило, всю ночь напролет. Обращения к духам в конечном счете переходят в вой и рев, что наряду с мощным завыванием бурана слышится на большом расстоянии безмолвной и ясной ночью. Присутствовать при такой колдовской церемонии – занятие не из приятных. Постоянно меняющееся выражение на лукавом лице колдуна, которое, впрочем, бóльшую часть обряда было спрятано за бубном, создавало не самое лучшее впечатление о нем. Колдун, претендующий на роль священника, в реальности является плутом, который прилагает все усилия, чтобы одурачить своих суеверных собратьев. Во время камлания все его жилы были напряжены, пот лил по лицу. Иногда он вставал на ноги, помощник следовал его примеру, так что они оба прыгали в воздух, топали и скакали на месте, завывая, делая гримасы и жестикулируя – в такт со все убыстряющимися ударами в бубен. Шаман поднимал и опускал бубен, ударяя по нему изо всех сил. Можно было подумать, что два человека внезапно полностью лишились рассудка: они бросались лицом вниз на землю, снова вставали и выли во всю глотку. Ближе к утру колдун уже валился с ног – настолько он был измотан этим безумным спектаклем, который нередко завершается конвульсиями и пеной из носа и рта.

Малоприятная бессонная ночь наконец-то закончилась. Утром, когда шаман вышел из бессознательного состояния, в которое он впал на рассвете, он рассказал, какие ответы на его вопросы дали духи и что еще они поведали. Аборигены верили всему, что говорил шаман, и вручали ему дорогие подарки, чаще всего – меха. О больной женщине, которая лежала завернутая в меха на лежанке слева от входа, шаман говорил, что она придет в себя через короткое время. Если предсказание шамана не сбывалось, а аборигены начинали жаловаться, шаман всегда находил объяснение – он оправдывался тем, что духи посчитали нужным изменить свое решение после того, как находившийся на излечении абориген не соблюдал предписания шамана, необходимые для исполнения предсказания. А властная речь шамана для аборигена – истина в последней инстанции. К шаману обращаются для предсказания смерти людей и оленей, удачи в рыбалке и охоте и т. п. Сибирские «языческие роды» верят в хороших и плохих духов, самым могущественным из которых является Арканум, ему часто приносят в жертву животных. Деревянные, каменные, снежные и тряпичные божки являются своего рода воплощением духов подобно тому, как иконы святых играют аналогичную роль для католиков[58].

Многие из аборигенных сибирских родов верят в жизнь после смерти, тогда как другие считают, что со смертью все заканчивается. Главная характерная черта в вере северосибирских аборигенов, по-видимому, заключается в том, что умершие ходят по земле и, как невидимые тени, снова переживают свою прежнюю земную жизнь. Широко распространено мнение, что мертвым нужны инструменты и оружие, которыми они владели при жизни, – поэтому их часто помещают наоборот, то есть в перевернутом положении, рядом с надгробьями, поставленными над мертвецами, которых кладут на снег или землю. Тени умерших обладают силой, при помощи которой они могут делать остающимся в живых зло или добро.

Глава XVII

2000 верст в санях по заснеженной тундре

Снежные штормы и мороз. – Спутники в поездке. – Бодрящая езда на санях. – Печь, диван, чай и чтение романа. – Крест богов. – Черепа у реки Кедровой. – Тепло гостиной. – Сибирское гостеприимство

В самый разгар зимы приятнее ехать по северосибирской тундре в теплом купе поезда, чем в открытых санях. Расстояние от окрестностей Таза, откуда я выехал на юг, до Сургута составляло 2000 верст.

27 ноября я покинул зимнюю станцию Нейве-сале, где предварительно произвел приготовления к этой не очень простой поездке. В тот же вечер я пришел в чум моего проводника. На следующий день был буран, но мы, тем не менее, согнали оленей, нескольких поймали и запрягли в сани, после этого чум был разобран и поездка началась.

Снег мел нам в лицо, из-за чего оно становилось мокрым. Приходилось утыкаться лицом в меховой воротник, который намокал от дыхания. Если голову нужно было вернуть в нормальное положение, то замерзало лицо, особенно нос, что было еще хуже, а на воротнике начинали образовываться сосульки и кристаллы льда. Когда мы наконец разбили лагерь, я поспешил в чум, как только он был установлен, чтобы согреться у огня.

На следующий день снежный шторм стал еще мощнее: были такая метель и ветер, что мы ни на мгновение не могли выглянуть из чума. Существовала реальная опасность задохнуться в снежном буране. В тот день мы никуда не поехали. Следующие шесть дней погода была терпимой, хотя холодной и туманной. Было совсем непросто держать ноги в тепле, когда целый день сидишь в санях. Время от времени я сходил с саней и шел рядом с ними – кровь снова приходила в движение и в толстых меховых одеждах опять становилось тепло. Однако чем тебе теплее, когда ты садишься обратно в сани, тем быстрее можно замерзнуть. Северосибирские аборигены, которые сами по себе очень закалены, к примеру якуты в Восточной Сибири, не используют мешки для ног во время езды.

В первые дни после выезда мы проехали множество рек, на берегах которых из снега торчали ивы и лиственницы, а местами – одинокие березы. После этого дорога опять пошла через равнинную тундру, где в отдельных местах у дороги находились небольшие заросли лиственниц.

У меня по спине бегут холодные мурашки, когда я думаю о езде по тундре, открытой всем ветрам.

Погода стала ясной, мороз усилился, подул леденящий северо- восточный ветер. Небо над нами было светлое и ясное, но вид справа полностью заслоняли снежные облака, которые взметались от копыт оленей и полозьев саней, смешиваясь с теплым синеватым дыханием животных. По пути – ни единой кочки или куста, только мороз обжигает лоб, нос и щеки, из-за чего лицо превращается в единую обгоревшую корку, которая у аборигенов в течение зимы полностью облезает и заменяется новой кожей.

В утренний час, выйдя на рассвете на лыжах, чтобы согнать оленей, мы наткнулись на два чума. Наши олени смешались с оленями их жителей, но с помощью хозяев мы их тут же разделили. Владелец одного из чумов был моим старым знакомым, и, чтобы засвидетельствовать мне свою признательность за некоторые услуги, которые я ему ранее оказывал, он пригласил меня в гости к себе в чум. Молодой абориген, очень красивый и хорошо сложенный мужчина, незадолго до этого женился, причем они с женой перед свадьбой крестились. В их чуме на деревянной подставке стояла икона, к которой они, судя по всему, испытывали большое почтение. Рядом с иконой не было никаких языческих истуканов, что было совершенно нетипично для крещеных аборигенов.

Меня угостили весьма вкусным вареным оленьим языком и сырым мороженым осетром, а на прощание мы получили в дар экземпляр редкой и ценной шкуры черного песца. Мой молодой друг отвез меня к чуму проводника, где уже шла подготовка к отправлению. Два незнакомца грузили на сани рыбу и пушнину в Сургут для нескольких русских рыбаков из Тазовского района – ответственная и утомительная пересылка.

После того как мы преодолели примерно половину пути до Сургута, мы опять подобрали две семьи, которые направлялись на юг и тоже везли рыбу из Таза. Во все грузовые сани было запряжено по двое оленей-самцов, их груз составляли товары весом 10 пудов (335 датских фунтов). При доставке товаров из Таза в Сургут за одну загрузку платили 10 рублей за сани, в обратную же сторону – всего 6–7 рублей, так как аборигены в любом случае должны были ехать на север. Мы объединились с обитателями двух чумов и ехали в их компании в течение многих дней. Я об этом не пожалел – новые знакомые оказались очень интересными, доброжелательными и веселыми людьми, особенно запомнилась Арка-Высикоче («крупная пожилая женщина»), жившая в одном из чумов. Она всегда была довольна и радостна, с располагающей к себе улыбкой. Да, Арка-Высикоче была весьма любезной. Каждый вечер, поставив чумы, мы ходили друг к другу в гости. Дневная работа не была легкой ни для женщин, ни для мужчин. Женщинам надлежало разбирать чум, класть его составные части с инвентарем на сани, вечером – опять собирать чум, снова все приносить на свои места, запрягать и распрягать оленей, хотя мужчины в случае необходимости тоже помогали им в этом. Во время езды каждый – будь то женщина или мужчина – вел свои сани, по следам которых следовало четыре-пять других, если упряжка с недоуздком была привязана к саням спереди, благодаря чему образовывались небольшие обозы в 5–6 саней, где все ехали по одному и тому же следу. Завершив работу, мы вместе сидели вокруг живо потрескивающего огня в одном из чумов, и вели непринужденный разговор.

Здесь я должен сделать отступление и рассказать о том, как живется людям в далеких «жарких странах». Это будет интересно услышать жителям больших городов. В чуме, где хозяйничала Арка-Высикоче, ужин обычно состоял из сырого и вареного мяса с мороженым черным хлебом, который я припас с Нейве-сале и подарил этой веселой, дружелюбной старушке. Я не пожалел о своей щедрости, а аборигены были чрезвычайно признательны и внимательны по отношению ко мне.

Но все мои спутники рьяно поклонялись идолам или, точнее, духам. Во время поездки много раз проводились жертвоприношения во имя Арканума. При жертвоприношении, как и во время забоя, жертвенное животное всегда душат. Кровью обычно окропляют стволы деревьев, если таковые можно найти поблизости, или спины молодых оленей, которых ловят с этой целью, а потом отпускают.

Примерно в 1000 верстах от Сургута мы проехали мимо Тидды-удда (Кедровой реки). У дороги лежали бревна, на которых были выцарапаны русские имена, вероятно – рыбаков, на чью долю выпало проехать по дороге между Сургутом и Тазом. Я потратил целый час с топором и ножом, чтобы обратить внимание едущих мимо грамотных людей на то, что по этой дороге проезжал фаререц. В 200 верстах к югу протекала Березовская-речка, на берегах которой в землянках жило несколько семей остяков.

В окрестностях Березовской мы проехали мимо остякского чума, чьи хозяева раздобыли большое количество сильно разбавленного спирта из Сургута и теперь продавали эту водку обозам, проезжающим мимо. Поскольку мои проводники были трезвенниками – не все аборигены «пьют», – мы не порадовали того остяка своим визитом.

Вечером 21 декабря к нам зашел молодой юрак, который предложил довезти меня до Сургута за четыре дня, и я, конечно же, с радостью принял его предложение. Договорившись с моим прежним проводником о полагающемся вознаграждении за поездку и пересылку моих вещей, я отправился в путь с новым спутником. У каждого из нас были сани, запряженные четырьмя оленями-самцами.

В течение того дня мы ехали по занесенной снегом колее за идущими впереди обозами. Множество небольших бугорков и холмов сменяло друг друга, остроугольные изгибы между ними образовывали узкие проходы, по которым мы ехали, следуя всем поворотам дороги. Подстилка здесь была жесткой, олени мчались галопом, и на высокой скорости на узких тропах сани постоянно шли под большим наклоном, а на самых крутых поворотах они кренились, едва не касаясь земли. Чтобы избежать падения, необходима была определенная сноровка: нужно было бросаться вправо или влево в зависимости от того, какая сторона саней поднимается или опускается, а также упираться ногами.

Это была бодрящая поездка. Сани кренило, они вспахивали тонкий мягкий слой снега над жестким настом словно корабль, который идет по бурлящим волнам. В такт такой задорной езде я, конечно, напевал какую-то мелодию, которая еще крепко сидит в памяти, я потом напел ее русским – это был веселый марш.

Камлание

Крест богов

По пути мы догнали приказчика с Йидингохёве, который ехал с грузом мороженого осетра и икры. Русский устроился с комфортом. Он путешествовал со своей супругой в закрытых просторных санях, которые изнутри были подбиты мехом и согревались печью. Приказчик отдыхал без верхней одежды на диване, читал романы или сидел за круглым столиком с самоваром за кружкой чая, абсолютно счастливый и удовлетворенный. Когда мы поравнялись с этими закрытыми санями, в которые были запряжены трое оленей и которые ехали в середине обоза, на нас посмотрели из маленького окошка и окликнули. Обоз остановился, чтобы мы сошли с саней и зашли в это практичное транспортное средство – согреться и выпить не одну чашку чая. Прошло немного времени, и мы с проводником, одетые в толстые меховые одежды, начали покрываться потом. Я был бы рад поменяться местом с русским и снять с себя меховую куртку! Поблагодарив приказчика за гостеприимство и внимание, мы с ним попрощались и покинули его сани, выйдя из 30 градусов тепла в 40 градусов мороза. Сразу же после этого наши две пары саней помчались вперед, обгоняя обоз, который мы через несколько минут совсем потеряли из виду.

Однажды вечером мы поравнялись с юраком-самоедом, ехавшим на легких санях. Мы шли рядом какую-то часть пути, пока не доехали до большого деревянного креста, на котором стояло пять искусно выделанных идолов. Аборигены пожертвовали им несколько кусков мяса – одна пара истуканов стояла с открытым ртом, куда набили немного жира, – после чего они раскланялись перед истуканами, призвав меня сделать то же самое. Я не имел к этому никакого желания или интереса, наоборот, несмотря на протесты незнакомца-юрака, я лишил богов пары жертвенных даров, которые представляли собой изделия из латуни. Мой поступок был, по мнению аборигенов, очень «дерзкий и непристойный», и он, конечно же, не должен был остаться безнаказанным. Вырезав имя и дату на кресте, мы продолжили путь. Вскоре после этого незнакомец свернул на боковую дорогу, и далее мы пошли в одиночестве. В сумерках мы наткнулись на несколько веток, воткнутых в снег, и поехали в указываемом ими направлении. Несмотря на быстро наступившую темноту, мы, ориентируясь на лай собаки, который слышался в ответ на крики моего проводника, добрались до чума, где нас радушно приняли.

Пользуясь доброжелательностью аборигенов, мы получили свежих оленей, с которыми еще долго ехали в ночи. При вечернем освещении мы подъехали к большой реке, которая была окружена могучими кедрами, чьи красивые густые кроны, похожие на темные человеческие фигуры, возвышались на фоне усыпанного звездами неба. Тени деревьев на блестящем льду реки были похожи на призраков, а обстановка вокруг нас была тихой и спокойной, как в могиле, из-за чего меня невольно охватил ужас, пока мы ехали над берегом реки. После этого мы остановились на льду: по обеим сторонам стояли высокие темные деревья, в ветвях которых нечетко виднелись огромные массы блеклых оленьих черепов; на некоторых еще были куски мяса с кровью. Оставив оленей на льду, я пошел с проводником по его просьбе на противоположный берег. Помимо пней из снега торчало множество больших груд черепов. Мой проводник не собирался подкладывать к этим кучам череп или вешать что-либо аналогичное на ветки: вместо этого он пожертвовал у дерева, обвешанного черепами, лоскутками и разными побрякушками, большой комок варки – юракского деликатеса из жирных рыбьих ломтей, сваренных как единое целое. Варку едят как добавку к сушеной рыбе (юрок).

После того как юрак поклонился деревьям, мы вернулись обратно к саням. Проехав небольшое расстояние по льду, мы поднялись на берег между высокими прямоствольными деревьями и вскоре опять выехали в открытую тундру. Была прекрасная зимняя ночь, северное сияние вспыхивало по всему небу и посылало разноцветные лучи на блестящий сверкающий снег. Тысячи горящих звезд, а также бледноватый ярко-серебристый цвет луны делали освещение более ярким. Холмы, сопки, одинокие кусты и мы сами отбрасывали очень четкие тени.

Было очень поздно, и мы уже не могли видеть никаких примет или следов, по которым могли бы определить, что оказались рядом с каким-нибудь чумом. Мы решили остановиться и переночевать в снегу. Верные, выносливые олени, которые, к слову, с раннего утра постоянно находились в напряженном движении, были распряжены и привязаны длинной веревкой к саням. Они принялись неутомимо разгребать снег и есть уже мягкий белый мох. А я с проводником вырыл углубление в снегу, где мы подобно куропаткам в полулежащем положении провели остаток ночи.

На следующее утро, когда рассвело, мы снова отправились в путь. В послеобеденное время мы к нашей большой радости увидели первые очертания Сургута – это была верхушка купола единственной церкви города. Увидев ее, проводник остановил сани и трижды перекрестился. На самом деле юрак был крещеным – его доброты хватало, чтобы служить как русским богам, так и своим собственным.

В большом лесу, окружающем Сургут, мы по пути встретили много русских крестьян и лесорубов. Появление этих русских, а также мысль о скором приезде в достаточно большой и цивилизованный город привели меня в восторг. Мы наконец достигли цели. И я не разочаровался в своих надеждах и желаниях. Какое было беспредельное счастье войти в теплое помещение в городе после долгой собачей жизни в дыму и холоде чумов, и какой счастливый и довольный я был, когда, оттаяв и обогревшись, вскоре вместе с городской знатью сел за праздничный стол, ломившийся от яств. Не только переход к теплу от холода и трудных и утомительных поездок – хотя в них была своя прелесть, – но и человеческое общество, веселые праздники, а в первую очередь невероятное гостеприимство северосибирского города позволили мне начать высоко ценить жизнь – причем намного выше, чем когда-либо ранее.

Глава XVIII

Пребывание в городе Сургут и деревне Тундрена[59]

Посещение священника и купца. – Священник пьет слишком много водки. – Именины. – Визиты к высокопоставленным сановникам. – Рождество. – Навязчивые дети с поздравлениями. – Прекрасные маски. – Езда на санях в оленьей упряжке по улицам города. – Второй день Рождества. – В деревню Тундрена. – Охотничьи походы. – Земляк императрицы. – Русский Новый год. – Остяки. – Источники заработка. – Город, который посетили хищные звери. – Вечерки. – Обратно в Сургут. – Меня наградили сибиряки. – У бедной опрятной вдовы. – Крещение юрака. – Пир на обручении капитана Миккельсена

Во время моего пребывания в гостеприимном Сургуте в Северной Сибири я жил дома у человека, имевшего хороший доход с продуктов, которые ему давали его коровы и лошади. Я проживал вместе с рыбаком, приехавшим с севера Сибири, а также крупным торговцем-менялой и его женой-аборигенкой. В первый же день моего приезда в город я познакомился с одним из главных купцов и священником, который пришел навестить рыбака. Мы уселись вокруг круглого стола с белой скатертью, вкусной закуской (пирожки, икра, сырая осетрина и т. д.), хлебом и вином, нас обслуживали две юные дочери хозяина. Мы хорошо приложились к вину, особенно к сибирскому аперитиву, а когда гости должны были пойти домой, его преосвященству нужно было помочь подняться из-за стола и довести до саней.

На следующий день я вместе с торговцем, купцом и священником нанес ответный визит. Мы сначала зашли в наших северосибирских одеждах и красивых меховых сапогах в хорошо известный среди горожан магазин, где заказали цивильную одежду и другие вещи, без которых могли обходиться на севере, но в которых сейчас крайне нуждались, особенно после того, как я уже получил приглашения почти от половины жителей города.

Как только мы завершили наши заказы, нас привели в частную квартиру, где отмечались именины. Там было много незнакомых людей. Сначала я представился хозяйке дома, потом «земляк императрицы»[60] был представлен членам всех чиновничьих и купеческих семей, которые там находились. Домой с этого очень веселого праздника я пришел поздно вечером. На следующий день (когда у нас в Европе наступил Новый год[61]) была ясная безветренная погода, хотя и очень морозная (–44 °R). Нас посетил единственный врач в городе, который был евреем и, конечно же, говорил по-немецки. 2 января (21 декабря) я опять посетил пиршество у купца в связи с именинами одного из его юных родственников. В Сибири, как и в Швеции, празднуют не дни рождения, а именины. В 11 ч. утра именинник принимал поздравляющих. В 2 ч. начался обед, состоявший из множества весьма вкусных рыбных блюд (мясные блюда из-за поста были исключены). Во второй половине дня мы пили чай, а чуть позже из гостиной все убрали, несколько дам сели у фортепьяно, и вскоре полным ходом уже шел танец. Мне объяснили, что в этот раз впервые нарушили традиционный запрет на танец в пост; единственной причиной этого нарушения был я. В 1 ч. ушли последние гости, кроме коменданта города, торговца и меня – мы еще долго сидели с хозяевами за столом с вином и аппетитной закуской; мне представилась прекрасная возможность разучить красивые русские народные песни. Домой я пришел глубокой ночью: в моей записной книжке лежало 18 визитных карточек и приглашений.

На следующий день была ясная солнечная и безветренная погода, чуть более теплая, чем накануне. Нас посетили городской диакон, который не пил водки, полномочный представитель исправника и главный почтмейстер. Приглашений становилось все больше, и я, насколько было возможно, старался ответить на все. В целом можно сказать, что я стал объектом необычного внимания и гостеприимства.

Потом наступило Рождество. В рождественский день все встают в 2 ч. ночи, а в 3 ч. идут в церковь на утреннее богослужение. После возвращения из церкви русские пьют чай или рюмку водки с закуской. В каждом доме в течение всего праздника стоит стол, накрытый вином, ликерами и пирожками. В первой половине дня люди ходят по улицам города и поздравляют друг друга: «С праздником!» Некоторые выпивали по одной или несколько стопок в каждом доме, куда они заходили, а таких мест у них могло быть много – в конечном счете они становились такими пьяными, что толком уже не могли произнести поздравления.

Рождественские визиты я наносил в компании г-на Кузнецова, полномочного представителя исправника.

Рано утром к моему хозяину зашла группа мальчишек, которые посещали и бедные, и богатые дома, чтобы прочитать народные стихи или вирши собственного сочинения о Христе-ребенке, которые всегда заканчивались фразой: «Здравствуйте, хозяин с хозяйкою! С праздником!» Мальчиков могло быть двое, шестеро или более. Они вставали перед иконами и читали стихи, перебивая друг друга и, как правило, очень торопясь, чтобы поскорее получить вожделенные деньги, выскочить из этого дома и побежать в другой. Эти попрошайки в первый день Рождества зарабатывают в среднем 20 крон, в отдельных случаях сумма может достигать 100 крон. Мальчики, которые нас посещали в больших количествах, в своем рвении получить деньги часто забывали благодарить за подарки. Поскольку они почти все были детьми бедноты, которые таким вот образом навещают соседские дома, в этом нет ничего предосудительного; наоборот, следует, как бы то ни было, считать этот обычай похвальным, особенно ввиду того, что деньги всегда можно употребить разумным способом. По вечерам, после того как я возвращался из гостей, мне являлось целое множество прекрасных масок. Тут же можно было услышать, что под изящными турецкими, испанскими, греческими и др. национальными праздничными костюмами скрывались представители городской знати и аристократии.

Поскольку маски были очень радостные и не выказывали желания исчезнуть, я предложил послать за двумя музыкантами, живущими в городе, – скрипачом и гитарным виртуозом, что было воспринято с большой радостью. Вскоре после этого во всей гостиной шел бал, и лишь спустя несколько часов приглашенные к нам гости смогли вырваться на свободу.

На второй день рождественских празднеств я пошел на утреннюю службу со своим товарищем по квартире, торговцем Старковым. В церкви было огромное количество народа.

После обеда нам нанес визит один высокопоставленный сановник. Мы решили сообща предпринять санную поездку на оленях по улицам города. Олени были очень быстрыми, и поездка оказалась крайне увлекательной. Я ехал вместе с молодой и необычайно красивой дамой и г-ном Кузнецовым, с которым я поочередно держал вожжи и длинное красивое дышло длиной в три сажени. Вечером нас опять посетили маски.

На третий день Рождества я отправился на почтовых лошадях в деревню Тундрена, или Майора, как ее иногда тоже называют, находящуюся на берегу Оби в нескольких милях к югу от Сургута. Вокруг Майоры растет большой хвойный лес, где водится очень много дичи. Я предпринял несколько охотничьих походов в окрестностях деревни вместе с двумя энергичными и умелыми охотниками, один из которых в начале этой зимы словил 18 рыжих песцов.

В Тундрене я был объектом гостеприимства и большого внимания со стороны крестьян. «Маленький сын Дании должен сообщить своим землякам, что даже здесь, на севере, люди знают, каким благословением добродетельная императрица (Мария Федоровна) стала для российского царства».

11 января (30 декабря) был самый теплый день, который я пережил за долгое время. Термометр показывал всего лишь –7 °R, а солнце добавило из своего укрытия еще немного тепла.

Первый день русского Нового года начался при ясной и безветренной погоде. Мы по обыкновению сидели наверху и ждали 12 ч., чтобы попрощаться со старым годом, поприветствовать год новый и пожелать всем «нового счастья, новой удачи».

В рождественские дни в деревне останавливалось большое число остяков и юраков, трактир находился в перманентном осадном положении, нередко приходилось пополнять запасы водки, заказывая ее из Сургута. Но русские, естественно, тоже ее выпивали немало.

В окрестностях Сургута живут около 4000 остяков, которые составляют три прихода (коммуны) и делятся на три рода: пимские, салымские и балымские; каждый род имеет свой собственный язык.

Если остяки живут за счет охоты и рыболовства, то русские, проживающие в деревнях вокруг Сургута, занимаются разведением скота, а также выращиванием свеклы и картофеля.

Маленькие мохнатые лошади нарымской породы (Нарым находится у Оби к югу от Сургута), которые имеются у крестьян в большом количестве, достаточно нескладные и пузатые, однако в то же время выносливые и закаленные. Как и коровы, они весьма дородные, но зимой им мало чем есть поживиться. Овец тут разводят в очень небольших количествах, в основном для получения шерсти для домашних нужд. Здешние овцы напоминают породу «блекфейс», но размерами помельче. Здесь, как и в других местах Сибири, о животных заботятся очень плохо. Не в последнюю очередь из-за этого коровы дают крайне мало молока, причем оно очень жирное. Молоко хранится в маленьких черных глиняных кувшинах, не всегда имеющих керамическое покрытие, а масло для хранения растапливается и не засаливается.

В деревню Майора заходят медведи и волки. Прошлым летом медведи загрызли 50 коров и лошадей, а волки – множество овец. Охотникам на медведей было чем заняться. Лес тут находится в непосредственной близости от деревни.

Капитан Миккельсен прибыл в Майору 16 (4) января в качестве агента фирмы Уордроппера. Наша встреча была очень душевной. Для молодежи этой большой деревни он устроил вечерку (вечернее мероприятие с музыкой и танцами), которая прошла очень весело. Люди пели и танцевали, не жалея сил, также пили водку, причем женщины здесь ни в чем не уступали мужчинам: многие из них были очень веселыми, шаловливыми, а некоторые – и чрезмерно опьяненными. Я последовал с капитаном Миккельсеном в Сургут, где должен был провести еще несколько дней. Но мне пришлось дать обещание, что я вернусь, прежде чем поеду дальше на юг. В первый день перед отъездом я узнал, что от меня, собственно говоря, хотели: вечером в связи с моим успешным возвращением в цивилизацию из длительного путешествия на север Сибири городское купечество устроило в мою честь праздник, на который пришла вся местная знать. У входа в праздничный зал была установлена арка, обвитая цветами, и когда я через нее проходил в сопровождении городских вельмож, из уст сотен человек слышалось: «Многая лета представителю Дании в Сургуте, северному путешественнику, фарерцу С.П.!» Я был необычайно растроган этим неожиданным проявлением сургутского благородства и гостеприимства. Отвечать в качестве представителя Дании на лестные речи, произносившиеся во время праздничного ужина, на русском языке, который я знал так плохо, было нелегко. Праздник завершился балом, который длился до утра. На следующий день я попрощался со своими знакомыми. Поскольку дорога между городом и Тундреной была наезжена, мне разрешили проехаться по ней одному, дав послушных лошадей. С наступлением темноты я приехал в небольшую деревню, состоявшую из трех маленьких избушек, в одной из которых я и переночевал. Там было только одно помещение, служившее спальней, гостиной и кухней, но этот бедный дом был очень уютным. Пол и скамьи были выскоблены ножом и песком до белизны. Избушка обогревалась маленьким четырехугольным очагом из тонкого прокатного железа. Перед тем как я лег спать на пол, хозяйка избы, одинокая вдова, предложила мне хлеб с чаем и даже яйца с несоленым маслом.

Когда я приехал в Тундрену, специально вызванный из Сургута священник должен там был крестить юрака-самоеда. Крестным отцом был русский Алексей Никонорович, племянник Мамеова из зимовья на Тазе.

На полу прихожей частного дома, где должно было пройти крещение, находилась купель с водой, вокруг которой стояли священник, диакон, крестный и сам абориген, облаченный в длинный кафтан из грубого серого сукна. Священник обладал очень невыразительной, ни о чем не говорящей внешностью, его красное, худое лицо свидетельствовало о слабом характере, непричесанные растрепанные волосы спадали на плечи. Потрепанная, некогда черная ряса стала серо-коричневой от старости и изношенности. Поп зажег две маленькие восковые свечи, дав одну крестному, другую – юраку. Женщина через порог протянула кружку воды, которую поп вылил в купель, где он тут же помыл руки. Потом он взял бутылку с маслом для помазания аборигена. Масло в бутылке взболтали, потом налили немного в пробку. Поп помазал лоб и щеки юрака, произнося какие-то молитвы. Затем священник через крестного, который к тому же выступал переводчиком, попросил аборигена снять с себя кафтан и встать в купель, где непосредственно и произошло крещение, в ходе которого поп своей рукой черпал воду на его голову. Когда дрожащий юрак, по которому стекала вода – он впервые в жизни помылся, – сошел с купели, поп повесил ему на шею крест. Потом он взял материю темного цвета, помочил ее в купели и выжал над ногами, руками и лбом новокрещенного, после чего все – священник, диакон, крестный и абориген – прошлись вокруг купели, причем первые трое пели: «Да смилостивится над тобой Господь! Да смилостивится над тобой Господь!» Потом они остановились, и поп прочел молитву из книги, а затем протянул крестному и новокрещенному распятие, которое те поцеловали. Затем юраку дали одеть белую рубаху, и поп, состригая с его волос четыре локона – один со лба, два с ушей и один с затылка, – дал ему христианское имя, после чего крещение было завершено. Никакого предварительного обучения основам христианства, ничего кроме самого действа. Юрак ничего не понял в этой церемонии, однако получил в дар от крестного немного табака и новую рубашку (которую он никогда не будет стирать и, наверное, вскоре выбросит или же начнет использовать для украшения идолов).

Зимой в здешних северных деревнях мало чем можно заняться. Люди целый день сидят дома и бездельничают, а если что и делают, то занимаются этим лежа, устраиваясь удобно на печи или на полатях. В случае необходимости жена может выйти в поле набрать сено или в лес за хворостом. Некоторые занимаются подледным ловом или охотятся на лис и других зверей.

Капитан Миккельсен, вернувшись в Тундрену, перед своим отъездом организовал еще несколько вечерок. Среди молодых девушек он в последний вечер выбрал себе невесту. Когда он собирался с ней поехать на юг, всю деревню пригласили на помолвку. На праздник пришли много женщин, которые сначала напились, а потом начали неразборчиво и гнусаво петь свадебные песни. Содержание было такого свойства, что у них еще до произнесения слов от одной мысли об этом потекли горькие слезы. Также там играла музыка. После окончания пиршества в честь помолвки я покинул деревню и направился в Тобольск и Тюмень.

Глава XIX

Из деревни Тундрена в Тюмень

На первой станции. – Игры и песни остяков. – Проезжая дорога. – Спутники в поездке. – Сани переворачиваются. – Полынья в испарениях. – Управляющая станцией делает различие между пассажирами. – Почтение по отношению к «немцу». – «Ваш паспорт!» – В зале ожидания у губернатора Тобольска. – Город Тобольск. – В Тюмень. – Голод и отсутствие почтовых лошадей. – Ссыльный чиновник. – Через татарский город с мечетью

Поскольку мне не удалось раздобыть почтовых лошадей, я отправился на крестьянской лошади на ближайшую станцию. Г-н Миккельсен, который должен был нанести деловой визит на пароход, стоявший во льду в Обской губе, поехал со мной в другой повозке со своей будущей женой. Пока меняли лошадей, мы зашли к крестьянину и пробыли там больше запланированного: женщины в деревне знали девушку, с которой был обручен г-н Миккельсен, хотели ее поприветствовать и попрощаться с нею. Принесли водку, женщины начали петь как веселые, так и грустные песни. После каждой песни одна из женщин проносила чашку перед присутствующими мужчинами – больше всего ей дали мы с капитаном. Один богач, заработавший деньги на поставках топлива для сотен пароходов, которые летом ходят по губе, положил конец назойливому сбору денег, схватив чашу и метнув ее на пол, – она разбилась вдребезги.

Третьей станцией от Тундрены была деревня, население которой составляли исключительно остяки. Управляющий станцией был состоятельным человеком, у него оказались почтовые лошади. Он спел и сыграл нам на народном инструменте, который он называл лебедем, несколько остякских песен. Исполнение было далеко от виртуозного, но простые мелодии звучали красиво. На этом мы с г-ном Миккельсеном расстались.

Дорога была изъезженной, с ямами и буграми. Иногда она шла по неровному и потрескавшемуся льду реки или вдоль ее крутых ровных берегов. Поскольку колея, как правило, была очень узкой, коней во многих местах запрягали в прямую линию, одного за другим. По прошествии более чем половины пути к Тобольску в деревне Шабое[62] ко мне подсел русский агент, пообещав разделить со мной расходы на поездку. Никонор Иванович был – не без оснований – вечно беспокоящимся человеком. Несколько раз случалось то, чего он боялся. В первый раз быстро идущие сани перевернулись, и бедный Никонор Иванович на скорости вылетел с них на лед, где остался лежать, не шевеля ни единой частью тела. У него не было никаких повреждений, но он был настолько напуган, что лишь спустя полчаса мне удалось уговорить его снова сесть в сани. В следующий раз мы опрокинулись с менее печальными последствиями у места, где за несколько дней до этого перевернулась почтовая повозка, в результате чего погибли и почтовый курьер, и кучер.

На предпоследней станции перед Тобольском, представлявшей собой зажиточную татарскую деревню, дорога стала шире и лучше, поэтому лошадей можно было запрячь рядом друг с другом. Было видно, что мы находились не очень далеко от крупного города. Мы проехали мимо притока Оби, где вода к моему удивлению не была покрыта льдом на расстоянии около одной версты. От воды шел пар, очень хорошо видный там, где был толстый лед; мороз при этом был не очень сильным. На последней станции перед Тобольском мы вошли в красивый, хорошо обставленный дом. Дело было вечером, уже стемнело, хозяйка указала нам на свою уютную гостиную и пошла за свечами. Но, увидев при их свете мои великолепные мохнатые меховые одежды из Северной Сибири, она удостоила меня очень подозрительным взглядом и сказала, что было бы лучше нам пойти в другую комнату, которая оказалась помещением для прислуги. На просьбу дать что-нибудь поесть она ответила, что ей нечего было мне предложить.

– Что же вы сами едите? Как управляющая станцией разве вы не обязаны хотя бы вскипятить нам самовар? – спросил я.

На этом женщина вышла во двор, где, как мы увидели, она заговорила с кучером. Когда она вернулась, ее настроение поменялось – без сомнения, она узнала, что я был немцем (то есть иностранцем – всех иностранцев в Сибири называют немцами). И после этого нас угостили ужином в главной гостиной.

Я приехал в Тобольск 7 февраля (26 января) и поселился в частном доме. Несмотря на то что в Сургуте никто не спрашивал о моем паспорте и я еще не успел сменить одежду, ко мне подошел полицейский со словами: «Паспорт извольте!» Когда я покидал Фареры, полицмейстер выдал мне именем короля два паспорта, которые имели длительный срок действия и были завизированы российским консулом в Стокгольме. В паспортном отделе для иностранцев в Санкт-Петербурге мне выписали вкладыш к исходному паспорту и вычеркнули строчку «действителен на длительный срок». В результате, получив этот новый российский паспорт, я был должен каждые полгода показывать паспорта властям в местах пребывания до окончания срока его действия.

По естественным причинам мои паспорта, которые к тому же имели штемпель консула Дании в Москве, не обновлялись в течение более чем двух лет. Поскольку никто их не спрашивал в Сургуте, я их там никому и не показывал. Не желая платить штраф за просроченный паспорт, который, насколько я помню, за два года составлял около 300 крон, я протянул полицейскому новый паспорт («действительный на длительный срок»), частным образом полученный на Фарерах, с письменной рекомендацией, выданной консулом Тором Ланге. Полицейский удалился с документом.

На следующий день я получил предписание явиться в полицейский участок к приставу. Там меня известили, что я должен был обратиться к исправнику для возвращения моих документов. После обеда я зашел к исправнику – он попросил меня пройти с ним к губернатору, где должны были быть представлены мои документы. Элегантно одетый чиновник сел в экипаж и отправился к губернатору, за ним по пятам следовал конный полицейский с саблей. Я тем временем зашел в зал ожидания, где сидели или стояли крестьяне, несколько офицеров и другие, судя по всему, бедные люди обоих полов. Спустя некоторое время ко мне подошел губернатор с исправником.

– Здравствуйте! – сказал его превосходительство. – Вы куда едете?

– В Тюмень.

– Хорошо, – ответил на это губернатор, – будьте добры, нам совершенно не нужен ваш паспорт.

Я поклонился, в ответ на что мне протянули документы и любезно пожали правую руку. Тем временем в зал ожидания пришли несколько крестьян, они растерянно осматривались вокруг себя, пока не увидели иконы в углу, перед которыми перекрестились и тут же поклонились.

В Сибири далеко не уедешь, если твой паспорт не в порядке. Русские, происходящие из европейской части России, должны посылать свой паспорт домой для замены. Если паспорт потерялся в дороге или не пришел из-за чьей-то небрежности, его обладатель может оказаться в затруднительном положении и потерять право куда-либо выехать. В этом случае при обращении к местным властям чаще всего можно получить, хотя и не без труда, свидетельство о том, что паспорт выслан адресату. Однако такое свидетельство действительно лишь короткий промежуток времени и не дает разрешения на проезд, если у гражданина есть необходимость сменить место проживания. Почти во всех случаях паспорта должны заменяться каждые два года, что стоит 1 рубль и 20 копеек (2,40 эре). Помимо того, каждый раз, когда гражданин меняет место жительства, паспорт должен предъявляться соответствующим властям на подпись, за что взымается плата в 10 копеек. Паспортная система ежегодно дает государству доход в 100 млн рублей.

Тобольск представляет собой опрятный город с 20 000 жителей и множеством красивых церквей. Одна половина города находится на равнине под горой, другая – на горе; туда ведут крутые романтичные грунтовые улочки. Под горой на небольшой площади стоит множество пушек и относящихся к истории города памятников, оставшихся с того времени, когда казаки завоевывали Сибирь. В последние годы город в материальном отношении немного сдал, но когда он будет связан с Центрально-Сибирской железной дорогой, которая пролегает немного южнее, то опять должен воспрянуть. В городе находится крупная консервная фабрика, основанная в свое время датчанином, хотя нынче она принадлежит русским, у которых очень хорошо идут дела. Они, к примеру, экспортируют консервированную икру по всему миру.

12 февраля я покинул город, чтобы преодолеть 240 верст по пути к Тюмени. Я ехал по большей части на почтовых лошадях, но на многих станциях они были такими истощенными, что использовать их не представлялось возможным, из-за чего мне приходилось прибегать к помощи частных лиц. Множество раз возникали проблемы с проездом. В тот год был голод и неурожай, поэтому нужду испытывали не только животные, но и люди. Предпоследней станцией руководил сосланный финн, очень образованный человек. Я спросил его мнение о Сибири. Ему не нравилась эта земля, где люди только о том и думали, как ограбить и украсть. Я не хотел спрашивать его о том, в чем состоял его проступок, но из его рассказов можно было сделать вывод, что он раньше занимал очень важный военный пост. Для образованного и благородного светского человека должно быть особенно печально проводить свою жизнь в глухой сибирской деревне, где не было ни одного человека, с которым он мог бы общаться на равных.

Между Тюменью и Тобольском находятся десять почтовых станций. Дорога идет через вышеупомянутую татарскую деревню, которая очень красива и не лишена местного колорита. В деревне есть красивая мечеть с позолоченным шпилем и полумесяцем, декорированные крепкие избы и прямые улицы. Своим появлением эта деревня в основном обязана одному богатому татарину. В ней запрещено поселяться русским. На последней станции в качестве лошадей мне дали двух убогих кляч. Двух путешественников, которые появились прежде, чем я покинул станцию, известили о том, что для них не было лошадей, поскольку в деревне их не имелось как таковых – они были забиты на мясо, проданы или находились в плачевном состоянии из-за голода и отсутствия корма.

Можно себе представить, в каком настроении остались эти два путешественника. Если им не удастся найти лошадей прежде, чем два моих скелета вернутся и отдохнут, то им наверняка придется задержаться там на полсуток или около того.

Глава XX

Длительное пребывание в Тюмени и окрестностях

Датский часовщик г-н Маркуссен. – Торговый день на тюменском базаре. – Обоз. – Признаки весны в феврале. – Миллионы священных голубей. – Масленица, Чистый понедельник, пост. – Вождение повозки в марте. – Постановление полиции: не гулять с женщинами после 10 ч. вечера. – Хорошо иметь клинок в трости. – Пасха. – Пожар с иконами на чердаке. – Сторожа. – Похоронная процессия. – Панихида. – Татарский праздник. – Ночная встреча. – Тюменский театр. – Чай в сибирской беседке. – Охота на уток. – Татарское кладбище. – Дикие утки вьют гнезда в ветвях деревьев. – Вознесение. – Троица. – Новый поход на охоту. – На озере Карман. – Крупная добыча на охоте. – Насекомые и невыносимая жара. – Рыбацкий лагерь. – Как плавают русские сибиряки. – Народный праздник. – Тюменская ярмарка. – Ужасная эпидемия. – Меня убивает холера. – Посещение кладбища. – На пустыре для переселенцев в Тюмени. – Религиозные шествия. – Болгаро-сербский лагерь. – Прорицание сербки. – Осень и зима. – Преследования евреев. – Захватывающие кулачные бои. – Богослужение на льду Туры. – В Ирбит, трагикомический эпизод с ямщиком. – Ирбитская «ярмарка»

В Тюмени я снимал комнату у часовщика датчанина Маркуссена, который был на редкость услужливым и любезным человеком. Он был женат на красивой и горделивой дочери своего коллеги, от которого перенял фирму и в чьем большом двухэтажном доме он и проживал. Со своей супругой г-н Маркуссен – один из двух датчан, повстречавшихся мне за все мое многолетнее путешествие по Сибири – имел двух детей, которые в соответствии с российским законодательством должны были воспитываться в католицизме[63], хотя сам г-н Маркуссен был лютеранином, родившимся в России, всего лишь несколько раз съездившим в Данию, но чаще бывавшим в Швеции.

Я прожил в Тюмени и ее окрестностях около полутора лет. В один из первых дней после моего приезда в город я пошел на рынок – был торговый день – для того, чтобы осмотреться вокруг. В Тюмени две рыночных площади – одна поменьше, которая почти исключительно состоит из небольших деревянных лавок, и другая большая, открытая, с лавками и широкими пустырями, находящаяся на противоположном конце города. В торговые дни, которые случаются два раза в неделю, на большом рынке такое несметное движение, особенно по утрам, что пробиться туда почти невозможно. Дороги, ведущие к базару, под которым понимаются все отделения рынка, забиты телегами и повозками, а по краям все кишмя кишит пешеходами. Мы с трудом пробираемся вперед и поворачиваем направо, отъехав немного от дороги, где меньше толкотни. Здесь находятся два постоянных ряда лавок, продающих мясо и дичь, за ними идет множество грубо сделанных столов, как правило, без навеса, которые в обычные дни стоят пустые, а сейчас используются крестьянами, продающими домашнее мясо. По краям находятся небольшие лавки с фруктами и бакалеей, а также овощной рынок, который зимой малолюден, однако весной, наоборот, оживляется.

Мы идем по той же дороге назад и переходим ее. Слева множество рядов лавок с галантерейными, жестяными и ткацкими товарами, а между ними находится эпицентр базара – большая толкучка (от слова толковать – «разговаривать», «торговаться»). Неподалеку от деревянных лавок по обе стороны от широких проходов, которые тянутся между ними, продавцы расставляют на голой земле или на постеленной парусине свои разнообразные товары: мебель, кухонные принадлежности, серебряные изделия, а также антиквариат, фарфор, фаянс, ржавые замки, гвозди, бутылки, черепки, парные и непарные, залатанные и целые предметы одежды – в общем, всякую всячину. Внутри потока людей, двигающихся между этими рядами, продираются барахольщики, приторговывающие своим добром с руки. Здесь торгуются – нередко требуя тройную цену за товар – жульничают и воруют. По рынку снуют шайки воров, стремящихся что-нибудь украсть: пока двое или больше делают вид, что торгуются за какой-то товар, третий и четвертый, пользуясь случаем, крадут добычу и исчезают с ней.

С трудом мы пробились к другому концу толкучки – там также проходит проезжая дорога в сторону города. Здесь стоят в толстых овечьих тулупах упитанные мадамы, продающие соленую и мороженую рыбу, а прямо у дороги находятся открытые брезентовые палатки, где бедных сельчан завлекают сладостями и большими ящиками с пирожками, – ведь нельзя же вернуться домой с рынка без гостинца[64]. Мы перешли через дорогу. Здесь находятся харчевки[65] – примитивные крытые или полукрытые сараи, где на открытом пространстве стоят столы с навесами. Там продают национальные блюда: щи (капустный суп с говядиной) и уху с белым хлебом по цене 5–7 копеек за кусок. Здесь также пьют чай с пирожками и черным хлебом в неограниченных количествах. За харчевками расположен рынок, где продаются мука и крупы, а чуть дальше – рынок рогатого скота.

Насытившись и почувствовав усталость от кипучей атмосферы рынка, я отправился домой. По одной из улиц тащился большой обоз. В сани, нагруженные мешками муки и шкурами, были впряжены верблюды. На животных не было никаких намордников, но в ноздри вдеты кольца, к которым киргизские проводники привязали тонкие веревки, прикрепленные спереди к саням. Было очевидно, что животные хотели пить, потому что когда они шли, покачиваясь, они часто наклоняли голову, чтобы слизывать снег с дороги. Обоз пришел из Семипалатинска в Южной Сибири и должен был потом доставить в Тюмень муку, которую потом предполагалось отправить на ярмарку в Ирбите вместе со шкурами. Мука была очень желанным товаром, поскольку как в Тюмени, так и во многих других городах Центральной Сибири еще отчетливо ощущались последствия голода в Малороссии. Сибирь поставила голодающим российским провинциям так много зерна, что сама оказалась в затруднительном положении.

Сейчас конец февраля, и уже начали появляться первые признаки весны. Снег, который до сих пор был сухим и легким, к полудню становится мягким, мальчишки начинают делать снеговиков; в течение зимы они при помощи манков ловили щеглов, корольков и снегирей, а потом продавали их на рынке по 10–40 эре за штуку. С юга уже прилетели галки, которые по мере приближения весны начинают давать звучные концерты. Вечером они в большом количестве пролетают над шпилем церкви и так кричат, что их слышно по всему городу. В сибирских городах много пернатой дичи, в том числе зимой. На торговых площадях и в других местах собираются миллионы голубей, как прирученных, так и полудиких, – их там кормят. Голубей никто не трогает, даже умирающие с голоду, потому что они являются священными птицами, которых грех убивать. Однако зимой, когда спирт в термометре опускается очень низко, а ртуть превращается в лед, на открытых площадях или под коньками крыш можно увидеть замерзших окоченелых голубей и воробьев, прижавшихся друг к другу.

Потом пришла Масленица с гонками на санях и поеданием блинов, а за ней – Чистый понедельник, когда все открывают пост походом в баню. До Пасхи скромно живущее простонародье и бóльшая часть религиозных горожан живет на огурцах, овощах, картошке, пожаренных на постном масле (масло из бобовых), чае и сухом хлебе, изредка – также рыбе. Согласно традиции, от рыбы следует отказываться четыре дня в неделю.

В конце марта, когда немощеные улицы превращаются в жидкую кашу из снега и грязи, тюменцы начинают ездить в повозках. Повозки не самое удобное средство передвижения – у них нет никаких рессор и они состоят, как правило, из продолговатого плетеного короба, установленного на основание из длинных жердей, чьи концы прикреплены к двум доскам прямо над осями колес. Кучер сидит в передней части короба, пассажиры – в задней. В первые дни апреля обрушился снегопад, однако 5-го числа горожане опять начали ездить на повозках. В течение долгого времени проезд был затруднен грязью, слякотью и кучами лошадиного навоза, который сгребают в кучи, однако далеко не сразу вывозят.

В соответствии с постановлениями полиции Тюмени не разрешается передвигаться по улицам после 10 ч. вечера, особенно в компании с женщиной. Подобный запрет, разумеется, не мог исправить атмосферу необузданной безнравственности, которая характеризует города в этой стране. Поздно вечером не следует ходить по улицам одному, особенно если ты безоружен, при этом запрещено носить оружие и даже иметь при себе нож. Тем не менее, в этом случае я опять обманул власти, вспомнив фарерскую поговорку: «Всегда носи с собой нож, а иначе не проживешь», – как-то раз на Фарерах утонуло судно, единственной причиной чему было то, что никто из экипажа не имел при себе нож.

В Сибири не разрешается курить табак в общественных местах и на улицах. Это весьма похвальное предписание, которое выполняется почти всеми беспрекословно. Однажды майским вечером, направляясь домой от пристани, где я посетил капитана одного парохода, я прошел мимо двух оборванцев, один из которых сказал:

– Как же ты мог сделать такую глупость и не взяться за нож? Ты что, боишься использовать нож?!

Спустя пару дней я чуть не кончил плохо. Дело было таким же поздним, темным вечером, когда я решил полюбоваться ночным городом. На одной из главных улиц, освещаемой тусклым сонным светом керосиновых фонарей, было тихо и безлюдно. Вдруг я увидел, как меня окружают три подозрительных типа. Они подошли вплотную ко мне, внезапно в воздух взмыла рука с блеснувшим ножом и послышались слова угрозы: «Деньги или жизнь!» Но потребовалось лишь одно нажатие на пружину в рукоятке моей трости – и острый клинок с тремя лезвиями был направлен на напавшего бандита. Имея возможность свободно размахивать своим оружием, я смог отскочить в сторону и выбраться из окружения, после чего грабители исчезли в темноте. Вскоре я уже лежал целый и невредимый в постели.

Вечером 17 (5) апреля, в день Пасхи, был погожий ясный день и 4 градуса тепла. Когда часы пробили 12 ч. ночи, люди двинулись в церкви, в притворах которых они покупали восковые свечи. Звон и шелест денег смешивались со звуками проходившей службы. Народ собирался в большом помещении церкви, где в итоге становилось крайне тесно.

После службы, продолжавшейся 3,5 часа, люди начали возвращаться домой. Я покинул церковь с неким г-ном Максеевым, родственником супруги Маркуссена, имевшим русско-татарское происхождение.

Мы только пришли домой и начали наседать на ожидавшее нас множество напитков и закусок, когда раздавшийся громкий звон церковного колокола известил нас о том, что начался пожар. Мы выбежали на улицу и пошли на рыночную площадь. Стоявший там большой, недавно построенный трактир полыхал ярким пламенем. Ветер подул в сторону открытого пространства, где не было никакой опасности дальнейшего распространения огня, но на прилегающих домах стояли мужчины и женщины, освещенные мощным пламенем. Держа иконы, они поворачивались к звездному небу и молились о том, чтобы огонь их пощадил. Трактир сгорел до основания, на чем пожар и закончился.

На первый и второй день Пасхи на улицах можно было увидеть орущих пьяных людей, но никого из полиции. Изредка можно было встретить полицейского, но только в дневное время. В отдельных кварталах по ночам практически не было никакого обхода – их патрулировали гражданские дружинники, назначенные и оплачиваемые самими гражданами, – палками и трещотками они отпугивали злоумышленников, если те не лежали и не спали в дверных проемах. Согласно предписаниям церкви, службы должны были проходить в течение восьми дней после Пасхи, помимо этого в начале и конце дня звонили к хоралам. На четвертый день Пасхи никакого богослужения не проводилось. Как говорили люди, по причине того, что попы в предыдущие дни упились водкой.

10 апреля на льду небольшой реки, которая течет через город и впадает в Туру, выступила вода. На первый день Пасхи прилетели скворцы, а когда 20 апреля я вскинул на плечо ружье и пошел по лесам и лугам; в местах, где из-за таящего снега образовались пруды, мне удалось подстрелить первых диких уток. На самой Туре во льду стояло множество пароходов и барж. 28 (16) апреля начало активно светить солнце.

Во время пасхальной недели я стал свидетелем того, как человека несли в последний путь. Многолюдная похоронная процессия торжественно и тихо двигалась по улицам, все мужчины шли с непокрытой головой, а проходящие мимо почтительно отдавали честь усопшему, снимая головной убор, пока процессия шла мимо, или отходили на некоторое расстояние. Перед гробом несли крышку, которую к нему прибили у самой могилы, а также иконы и распятие – их потом клали на грудь покойнику перед тем как опустить гроб в землю.

26 апреля в часовнях и церквях города прошли панихиды. На кладбища приходили многочисленные группы людей, посещавшие могилы родственников.

Вскоре после русской Пасхи у татар начался пост, после которого приходит их главный праздник.

Согласно Корану, татары во время поста не имеют право есть между рассветом и закатом, и подавляющее большинство беспрекословно соблюдает это предписание.

Однажды, охотясь на уток, я плыл по течению Туры. Потом вышел на берег и пройдя через густые заросли ив и берез, где оглушительно галдела крупная колония грачей, обнаружил одиноко стоящую на краю леса небольшую татарскую деревушку. Там было четыре юрты с плоскими крышами, покрытыми землей или обмазанными глиной (без какой-либо покатости).

Я вошел в одну из юрт, где по моей просьбе мне дали попить молока, при этом татарка, прежде чем протянуть напиток, не забыла сказать, сколько это стоило. В целом, и она, и ее многочисленные дети, собравшиеся в хижине, не особо хорошо говорили по-русски. В татарском доме, как правило, нет ни столов, ни стульев. Люди едят, сидя на корточках, и спят на подставке высотой в пол-локтя, которая занимает переднюю половину пола. Более благополучные татары, у которых есть большие многокомнатные дома, обставляют одну-две комнаты на русский манер стульями, столами и т. п. – в основном для того, чтобы принимать там русских посетителей.

По пути домой, приближаясь к Тюмени, я в сумерках повстречал двух мужчин, которые меня остановили и спросили на ломаном русском, как пройти в татарскую деревню. Эти люди, оказавшиеся черкесами, были крепко сложены и выглядели не особенно доброжелательно. Но даже если у них и было что-то плохое на уме, я был готов отразить возможный толчок или удар. Получив необходимые сведения, они пожелали мне доброй ночи и пошли своей дорогой, я же не мог удержаться, чтобы не повернуться и не посмотреть на них. Они обладали всеми особенностями своей расы: загорелое лицо, четкие, тонкие, правильные черты лица, темные волосы и борода, черные брови, а также статная фигура. Черкесский национальный костюм состоит из длинного синего кафтана со множеством складок, блестящим серебряным футляром на груди и кинжалом на поясе вокруг талии, шаровар, заправленных в высокие лакированные сапоги со складками у щиколоток, которые еще более свободные, чем у русских, а на голове – шапка из матерчатой мерлушки (черной кучерявой шерсти тибетского ягненка[66]).

Первого мая Тюмень посетил русский кочевой театр – в городе еще нет сколько-нибудь постоянной труппы актеров, хотя театр имеется: большое кирпичное здание, в подвальном этаже которого крупнейшие оптовые торговцы мукой продают товары в розницу. Труппа пробыла в городе некоторое время, поставив, в частности, «Детей капитана Гранта». Публике очень понравились их представления, и поэтому наверняка она не обращала большого внимания на запахи сельди, керосина и т. п., которые доносились до лестницы, сидячих мест, ложи и партера.

19 мая мы впервые обедали под открытым небом в большом и красивом саду г-на Маркуссена. Отныне каждый день в обвитой плющом беседке, в окружении кустов крыжовника и смородины, накрывали белой скатертью стол с самоваром, из которого валил пар, и серебряными бокалами с позолотой из отшлифованного горного хрусталя.

Тюменское лето теплое, нередко термометр показывает 20 градусов в тени. 18 мая я впервые искупался в пруду за городом, температура воды там была 13 градусов, хотя в Туре вода холоднее.

20 мая я поехал на повозке в сопровождении одного русского на охоту на Андреевское озеро. По пути нам попался табун лошадей, которых конные пастухи-киргизы перегоняли из южносибирских степей. Недалеко от дороги находился лагерь, где было около 20 переселенцев, направлявшихся с Малороссии на юго-восток[67]. Вечером мы доехали до озера, сделали несколько выстрелов до наступления полной темноты, привязали лошадей к повозке, выставили манки в болото и в ожидании утренней зари расположились в одной из многих хижин, возведенных охотниками. Сумерки вскоре закончились, по небу распространился идущий с севера свет, начали появляться утки. С низкого полета, крякая, они садились у привязанных короткой веревкой деревянных подсадных уток, которые благодаря прохладному утреннему ветерку и натяжению веревки двигались по воде словно живые. Раздался «пиф-паф», утки взмыли вверх, подстреленные остались на месте, и в 4 ч. утра у меня уже было пять тушек: один гоголь, два чирка и две дикие утки. На другой стороне огромного озера выстрелы звучали один за другим. 21 мая у русских был праздничный день, поэтому везде было много охотников. Охотники в Сибири, как и во многих других странах, ходят на свой промысел по воскресеньям. После полудня я приплыл на каноэ без весел – я греб то руками, то отломанной от дерева веткой, которой я обзавелся на берегу неподалеку от татарской деревни, – к островку посреди озера. Там было много разных видов морских ласточек, уток же я не увидел. Вечером я прекратил охоту, привязал каноэ на том месте, где я его взял, и пошел пешком в татарскую деревню, где меня поджидал мой русский спутник, который особо не интересовался охотой, будучи, наоборот, заядлым рыбаком. Было решено, что мы переночуем в деревне, а я на следующий день продолжу охоту. Мы легли спать в одном из домов или, по крайней мере, хотели это сделать, но не смогли заснуть из-за нападений прожорливых постельных клопов. Моя повозка, которая была устлана сеном, вечером была поставлена в сад. С двумя незнакомыми охотниками, которые попросили разрешения пойти со мной, поскольку они тоже больше не могли оставаться в доме, я залез на нее. Но как только мы приготовились отойти ко сну, начался мощный ливень, и за одно мгновение мы промокли до нитки, из-за чего опять пришлось возвращаться в хижину. О сне и речи идти не могло.

На рассвете я прошелся в одиночестве с ружьем вдоль берега озера. Через полчаса я подошел к большому, поросшему травой вдававшемуся в озеро мысу с очень неровным рельефом. Там было татарское кладбище, не имевшее какой-либо ограды. Не было там и крестов с памятниками – все говорило о его неухоженности и заброшенности. Над большинством могил были установлены дольмены или тяжелые деревянные ящики, из-за чего это место очень напоминало могильники Северной Сибири. Я повернул оттуда налево и вошел в густую рощу с низкими зарослями ивы и ясеней. К моему большому удивлению, туда с деревьев, шумя крыльями, прилетело множество уток. Порыскав по ветвям, я нашел их гнезда, в которых лежали яйца. Затем я опять повернул направо, чтобы продолжить обход озера, однако вскоре мне преградила путь впадавшая в озеро широкая река с низкими берегами. По реке плыли лысухи и серощекие поганки. В итоге моя добыча состояла из тринадцати уток, одного ястреба, трех морских ласточек разных видов, одного кроншнепа, одного кулика-сорока, одной лысухи и одной скопы. Перед тем как поехать домой с моим русским, я зашел по делам в один из тех татарских домов, что были побогаче. Когда я вошел внутрь, на подставке лежала женщина и молилась. Она была так занята молитвой, что не обращала на меня внимания. Она держала в руке жемчужный венок, иногда сжимала подушечки указательных пальцев и наклоняла голову, из-за чего подставка начинала покачиваться. Женщина неоднократно поднималась на ноги и опять падала на колени. Казалось, что ее молитва никогда не закончится. Поэтому я пошел в другое место, где меня принял серьезный мужчина пожилого возраста, у которого я смог увидеть напечатанный Коран. В доме были две женщины, одетые в сарафаны ярких цветов, в серебряных браслетах и кольцах, а также со множеством серебряных монеток в косах.

Дорога домой в Тюмень, пролегавшая через лиственные и хвойные леса, проходила под перекликающийся щебет птиц.

Вознесение Христово отмечалось богослужением в церкви, однако магазины были открыты целый день и люди работали как в будни. 25 (13) мая была Троица. Уже на ее второй день были открыты все магазины, а после обеда все работали как в будний день.

Исторических достопримечательностей в Тюмени не имеется, но при этом есть большой красивый вокзал, который соединен с причалом, куда летом пристает множество пароходов. Однако у Тюмени есть своя история, поскольку город находится на том же месте, где последний независимый властитель татарский вождь Кучум основал свою богатую столицу-крепость Сибир. За пределами Тюмени находится большой огороженный романтично выглядящий лес с густо стоящими, темными деревьями и тенистыми тропинками, которые жители города ввиду отсутствия парков и садов несколько раз в году используют для народных праздников. Один из них проводится 27 мая и сопровождается музыкальными и любительскими театральными представлениями. Большой успех имел смешанный хор простых горожан, которые исполняли народные песни. Вечер закончился фейерверком и танцами в большом закрытом павильоне, куда обычно имела доступ только городская знать.

Хотя я постоянно проживал в Тюмени, я нередко совершал прогулки, один или в компании, пешком, на велосипеде, в седле или на повозке. Здесь есть превосходные возможности для охоты и рыбалки – ими можно заниматься где угодно и когда угодно, лишь бы было желание. Однажды в июне, собираясь на охоту на уток с моим постоянно нанятым проводником, тем же русским, который был со мной ранее, мы запрягли в телегу трех коней и проехали по узкой, виляющей малоезженной дороге. Был душный день, наши тела пеклись на солнце. На длинном переезде (дорога проходила преимущественно вдоль небольшой медленно текущей речушки) справа от нас мы увидели поля ржи и богатые поля овса, которые тянулись на милю вокруг, медленно и беззвучно покачиваясь под дуновением теплого солнечного бриза.

После этого мы въехали в густой рой комаров и ядовитых мух. Мы дернули вожжи и понеслись оттуда галопом. Повозка покачивалась на изгибах дороги, в ушах свистел ветер, и на этот раз чертовым насекомым пришлось остаться с носом. Но если мы снижали скорость, дела у нас опять были плохи. В конечном итоге мы остановились в 75 верстах от Тюмени, привязали лошадей рядом с большим болотом, а сами пошли пешком через него к большому озеру Карман, где и должна была состояться охота. Мы сняли сапоги и – марш! – так и пошли по зыбкой мягкой земле! После получаса утомительной ходьбы, устав, мы присели на небольшой бугорок рядом с ровным низким берегом озера. Внезапно нас напугала большая ядовитая змея, которая, шипя, проползла у нас между ног и направилась в сверкающую на солнце воду. Змея оказалась хорошей пловчихой, держала свою морду на поверхности воды, пока не нырнула в глубину. Мы без промедления опять надели чулки и сапоги. Далее мы пошли вдоль берега озера, пока не достигли летнего рыбацкого лагеря, состоявшего из трех небольших хижин, где один из рыбаков предоставил свое каноэ и самого себя в мое распоряжение. Я без промедления сел в лодку (а дело было красивой белой ночью), тогда как мой прежний проводник пошел в одну из хижин побаловать себя чаем. На воде можно было увидеть множество черных уток, робких, но достаточно пугливых, чтобы в них можно было выстрелить. В 10 ч. утра, когда каноэ уже практически не могло вынести всю добычу, мы пристали к поросшему лесом островку в середине озера, в миле от хижин. Я растянулся в тени высокого кедра, но тут же очнулся, обливаясь потом. Я услышал шуршание в ближайшем кусте, встал на ноги и увидел рыжую лису, поймавшую зубами рябчика и уползавшую прочь. К счастью, одно из моих ружей было рядом со мной, вслед рыжей понеслись выстрелы, и она тоже далеко не ушла. Семьи рыбаков при помощи сетей и ловушек ловят много карасей, которых они затем выпускают в огороженные заводи на глубине двух-трех саженей, пока не предоставляется возможность отвезти их на рынок в Тюмень. Вечером все женщины лагеря идут купаться, совершенно не стесняясь нашего присутствия. Все они очень хорошо плавают, иначе было бы неблагоразумным заходить в воду, поскольку уже в паре шагов от берега глубина составляет три локтя, а на дне, как правило, лежит мягкий ил. Вообще русские сибирячки прекрасные пловчихи. В Сибири люди плавают особым образом. Вытянутые руки поочередно поднимаются вверх из воды и разводятся в стороны, причем одна рука гребет назад через воду, а другая – идет вперед по воздуху. В итоге это придает пловцу очень большую скорость. Редко когда можно увидеть кого-либо, плавающего как лягушка, – наоборот, чаще всего плавают по образцу млекопитающих, т. е. с использованием передних конечностей. Плавая по-тюленьи, то есть на спине, умелые пловцы могут преодолевать большие расстояния.

Я провел у озера пару суток, а когда время высиживания птенцов было на исходе, я обратил свой охотничий интерес на крупных уток, о которых можно было подумать, что они планируют создавать семью лишь спустя год-два. Но в лагере и вокруг него было не очень приятно находиться из-за ядовитых комаров и других насекомых, а также жары. Термометр рыбаков в полдень на солнце показывал 48 °R, а в 12 ч. ночи – 18° тепла, то есть немного теплее, чем нужно. По пути домой нас безжалостно мучили маленькие кусающиеся мошки, и стояла такая гнетущая жара, что даже в повозке невозможно было насладиться столь необходимым мне сном.

Ежегодно 19 (7) июня в Тюмени на широком ровном поле на окраине города проводится большой народный праздник. В старые времена там, по-моему, был целебный источник, к которому шло множество людей, желавших выздороветь. На этой зеленой равнине, которая в обычное время пустует, все кишело людьми, которые двигались между палаток, стрельбищ и лавок скоморохов. Все вместе это производило впечатление веселой ярмарки или, скорее, напоминало датский развлекательный парк Дюрехавсбаккен[68].

24 (12) июня в Тюмени отмечалось открытие настоящей ярмарки, похожей, например, на то, что ежегодно проводится в Ирбите. Как говорят, рынок, который ежегодно должен был работать лишь один месяц, уже в первый год своего существования стал для купцов очень прибыльным. Там продавалось множество самых разнообразных товаров, как привозных, так и местного производства; среди первых был представлен большой ассортимент сельскохозяйственных инструментов и машин (что было в новинку).

В первые дни июля площади были переполнены спелыми ягодами: земляникой, крыжовником, черной и красной смородиной, а также капустой, бобами, огурцами и дынями. Приблизительно первого июля начался сенокос, а 14 июля можно было увидеть множество снопов сена на просторных полях в окрестностях города.

Примерно 20 июля Тюмень посетил один совершенно непрошеный гость – к сожалению, не было принято мер, чтобы этого не произошло. Гостя звали холера, и он изгнал многих горожан из их теплых, уютных домов в далекие выселки, пока городские власти различными запретами не остановили это добровольное бегство от смерти. На перекрестках улиц вывешивались печатные плакаты с рекомендациями, какую следует соблюдать диету, чтобы избежать цепкой хватки лап этого гостя.

Однако в Тюмени была питательная среда, откуда холера черпала пищу и энергию, чтобы с их помощью убивать одного за другим жителей города, как ей заблагорассудится. Это были кучи мусора как в самом городе, так и за его пределами, и удивительно, что никто, ни местные власти, ни кто-либо другой не придавал никакого значения этому фактору. Ужасная вонь из углубления в земле между основной частью города и его пригородом, городищем, куда почти ежедневно вывозился дурно пахнущий мусор самого разного рода, как пыль распространялась по всему городу и вследствие сильной летней жары спровоцировала ужасающую эпидемию, которая унесла жизни тысячей жителей Тюмени. Лишь когда летнюю жару сменила прохлада приближающейся осени, убийственная сила эпидемии спала, и выжившие смогли вздохнуть с облегчением. Город был огорожен, поэтому к мысли о смерти уже начали привыкать. Но, слава богу, ангел смерти обошел стороной двери дома г-на Маркуссена, хотя он побывал почти везде и во многих домах взял себе жертвы. Было очень опасно употреблять овощи и некипяченую воду или квас (русский национальный напиток кисловатого вкуса), после начала эпидемии было запрещено продавать на рынках эти продукты.

Однажды г-на Маркуссена навестил молодой красивый человек. – Я не боюсь холеры, – сказал он, – хотя я не ем огурцы, один маленький кусочек не сделает никакого вреда.

На следующий день он откусил от этого запретного плода, а спустя полчаса он уже был мертв. Кстати, в саду г-на Маркуссена помимо всего прочего росло множество вкусных сочных огурцов. Г-н Маркуссен и живший у него молодой дворянин русско-татарских кровей пошли со мной осмотреть огурцы, которые с каждым днем становились все крупнее и крупнее. Мы были немного гурманами, поэтому в один прекрасный день мы взяли огурец средних размеров и откусили от него. Для меня до сих пор остается загадкой, как мы могли так необдуманно поступить и поддаться искушению, но было так жалко отказаться от этого зеленого овоща, который прямо побуждал нас к безрассудству. Я почувствовал, как пережеванный кусок, словно вода, прошел вниз в пищевод, но сделанного уже было не вернуть, и теперь оставалось лишь сетовать на свое слабоволие, не устоявшее перед искушением! Я тут же был охвачен холерой, которая проявлялась в диких болях в животе, тошноте, головной боли и диарее. Мне очень повезло, что недалеко была общественная уборная, куда я вовремя добрался и где провел несколько часов, мечась между жизнью и смертью. Потом мне полегчало, и слава богу, что смерть не забрала меня с собой. На следующий день я полностью отошел, хотя почти не мог есть. Мой товарищ пережил примерно то же самое, его постигла болезнь, однако он тоже от нее отделался. Остаток лета мы были очень осторожны с тем, что мы ели, став более разборчивыми.

Однажды нас посетила прекрасная дама в возрасте. Она сказала, что опасность от эпидемии была бы меньше, если почаще находить прибежище в бутылке коньяка. Однако это было ошибочное мнение, которое она себе составила, так как на следующий день мы узнали, что она умерла от холеры. В нашем квартале люди умирали как мухи. В двух домах, принадлежавших г-ну Маркуссену и примыкавших к нашему, умерли три человека, и мы не исключали, что как минимум один из нас мог стать следующей жертвой.

Как-то раз, когда я пошел прогуляться по городу, я увидел человека, лежавшего в сточной канаве рядом с кабаком. Вокруг него стояли юноши, говорившие, что он умер, хотя он, скорее всего, просто был мертвецки пьян. На место прибыли два пожарника, которые забросили мужика на повозку, обмотали его в несколько циновок и увезли. Другой мужик, которого привезли на место захоронения, начал внезапно шевелиться и попросил пощады, «поскольку он не был пьян, а просто не мог встать».

– Нет, ты точно мертв, – сказал кучер, – доктор должен знать это лучше, чем ты. Лежи и не шевелись, скоро тебя закопают.

Как в Тюмени, так и в других городах, пораженных эпидемией, ходили ужасные слухи о людях, которых хоронили живьем. В любом случае, в отношении больных и раненых творилось много произвола. Хотя болезнь сама по себе не считалась заразной, тем не менее у населения развился страх к людям, больным ею, и вывозом трупов почти всегда занимались пожарные, в редких случаях – врач или фельдшер, которые были у больного в последние мгновения его жизни. Когда человека «увозили» без церемоний или процессии, часто без гроба, в дом приходили люди с карболовой кислотой, которую разбрызгивали и впрыскивали на пол, стены, мебель и кровати, в результате чего все приходило в негодность.

В конце июля, когда эпидемия холеры была в апогее, я сходил к одному из городских кладбищ. Там стояло много групп людей, закидывавших землей широкие и глубокие братские могилы; куда ни кинь взгляд, везде виднелись свежие насыпи земли. В морге у входа на кладбище стояло 18 сосновых гробов, крашеных и некрашеных, а между ними – завернутые в циновки или парусину трупы. Возвращаясь домой, я наткнулся на две пары носилок – первые несли четверо мужчин, за которыми одиноко шла женщина, а на других лежало положенное в гроб тело ребенка, и убитый горем отец нес их на плече. Этот мужчина, направляясь от находившегося неподалеку лагеря переселенцев, спросил меня, куда относят трупы. Я с ним прошелся обратно к моргу, показав ему дорогу. Могил было не видно, поэтому он поставил маленький гроб между другими и пошел обратно по направлению к лагерю.

В открытом поле в брезентовых палатках или вагонах, в громадном двухэтажном бараке или в возведенных комитетом по переселенцам медпунктах находились тысячи мужчин, женщин и детей, которые распрощались со своим родным домом в Малороссии и отправились искать счастья по эту сторону Урала, а именно на всеми восхваляемой амурской[69] земле. Здесь на большом пустыре, где каждое лето кипит жизнь, еще совсем недавно было уныло и пусто. Переселенцы приехали по железной дороге на поездах, откуда они сошли на перрон, находящийся в непосредственной близости к пустырю, хотя некоторые предпочли покрыть полностью расстояние от дома до пункта назначения в перегруженных повозках, запряженных своими собственными лошадьми. Ежедневно прибывали сотни обозов, и каждый день столько же человек покидали пустырь, направляясь на юг или восток, соответственно на пароходах или повозках. Подавляющее большинство переселенцев новая земля не разочаровала, хотя кое-кто вернулся обратно, не сумев реализовать свои мечты. Было очень много людей, у которых были слишком большие иллюзии насчет сибирского Эльдорадо. Золото и зерно не растут на деревьях, нельзя сразу стать богатым, особенно если ты не готов к тому, чтобы трудиться в новых условиях.

При этом русские ехали в Сибирь не как золотоискатели, а как колонисты, и государство, желавшее, чтобы эта земля была заселена, поощряло и поддерживало переселение беспроцентными ссудами, выделением бесплатных участков земли и множеством других способов, в результате чего те немногие, кто возвращался домой, жалуясь на разочарование, никоим образом не отпугивали новых желающих совершить переезд. Кроме того, те, кто еще мешкал дома, слышали так много хвалебных слов от разбогатевших переселенцев о красивом Востоке с лесами и лугами, рыбой, дичью и прекрасным климатом, что количество заинтересованных в переезде каждый год росло такими темпами, что ресурсов новой Центрально-Сибирской железной дороги, по которой перевозилось подавляющее большинство переселенцев, стало не хватать.

С переселенцами в Тюмень пришла и оживленная торговля лошадьми. Лошадей гнали большими табунами из степей Южной Сибири на рынок в Тюмени, где также сбывалось много краденых лошадей. Подделанные расписки о продаже, тайные соглашения, грубые разговоры на повышенных тонах, торг и сделки «по рукам» придавали неповторимый колорит сибирскому конному рынку. Торговцы лошадьми неплохо зарабатывали – переселенец, привыкший к высоким ценам дома и плохо умевший торговаться, быстро соглашался на условия продавца, когда перед ним была неплохая упряжка (лошадь и повозка часто продавались вместе), которая ему приходилась по душе. Также на переселенцах много зарабатывали торговцы мелочовкой, приезжавшие на пустырь со своими деревянными лавками.

Вот сидит семья и наслаждается обедом, принесенным из дому, – необычайно жирной и плотной свининой с черным хлебом; там же под парусиной лежит в последних судорогах больной холерой, оставленный своими родными; поблизости играют несколько детей, одетых в национальные костюмы, босоногих, в плетеных соломенных лаптях; чуть далее лежат вторая, третья и четвертая семьи, некоторые радостны и веселы, другие серьезны или грустны; сотни лошадей пасутся на просторах пустыря между бесчисленными группами людей. Общее впечатление от этой огромной бурлящей массы представляет собой причудливую смесь глубокого страха и романтики. Если вы просунете голову в дверной проем одного из находящихся там огромных бараков, вы увидите тот же диссонанс, ту же дисгармонию, те же терзающие противоречия: вот лежит больной, стонущий на койке, а рядом стоит молодая пара в добром здравии, доверительно беседующая между собой, чуть поодаль молодой юноша поет душевные песни с родины, играя на двухрядной гармони, так что по щекам женщин, слушающих его, стекают слезы. В углу раздаются звуки музыки, песен и веселых танцев на подмостках, там же вокруг самоваров сидят семьи и наслаждающиеся теплым чаем, другие люди молятся перед иконами, с которыми они ни за что не расстались бы и которыми они собираются украсить самые видные места в своих будущих домах. В больнице производят обход сестры Красного Креста, с любовью выполняющие свою работу, а в стоящих поблизости избах, где бедные переселенцы могут бесплатно получить тарелку щей или чай, сидят стар и млад за длинными деревянными столами.

Хотя в Сибири для переселенцев делается многое, местные сибиряки встречают их не очень радушно, особенно в городах. Бедные переселенцы доставляют неприятности горожанам попрошайничеством; вполне естественно также, что необычайно большой наплыв людей приводит к росту цен на все продукты питания. Я неоднократно посещал переселенцев на пустыре, подружившись с некоторыми семьями, которые там пробыли больше недели. Они всегда охотно рассказывали мне о своей прежней жизни, а также о своих надеждах и планах на будущее. Одна женщина очень удивлялась: раньше она читала о том, насколько Сибирь богата дикими животными, но она еще не увидела хотя бы лисы или зайца. Один красивый и смышленый мальчик 12 лет, видимо, путешествующий самостоятельно, с нетерпением ждал встречи со своим отцом, который хорошо устроился где-то к югу от Омска, а пара пожилых людей выражала свою радость скорой встречей с сыновьями, поселившимися в районе Амура и приславшими им денег на дорогу.

Во время эпидемии холеры часто можно было увидеть большие процессии, двигавшиеся по улицам или в ближайшие деревни и обратно. В некоторые дни по улицам города могло одновременно пройти множество погребальных шествий. Примыкающие улицы были огорожены, и все уличное движение остановлено. Впереди процессии шли священники, диаконы и их помощники с хоругвями и иконами, которые нередко были такими тяжелыми, что их должны были нести вчетвером. Сопровождающие шли от одной церкви или монастыря к другой, а те, кому не было места внутри, стояли снаружи до окончания службы. Иногда священники проводили службу прямо во время шествия по улице. Все, кто издали видел такие процессии, почтительно снимали головной убор и энергично крестились, повернувшись лицом к иконам. В начале августа эпидемия заметно пошла на спад, а начиная с середины того же месяца она уже практически сошла на нет. С учетом переселенцев в Тюмени от эпидемии умерло 4000 человек.

В начале августа наступил день именин царевны, которые отметили большим праздником, даже несмотря на то, что эпидемия еще не закончилась.

Лето 1892 года было очень жарким, однако часто случались ливни и грозы, поэтому фрукты уродились необычайно хорошего качества и в большом количестве. Сбор зерна был уже завершен к 1 августа – как сельчане, так и горожане радовались большому урожаю и благодарили за него Создателя. До того момента все лето был серьезный недостаток зерна, и единственный зерновой оптовик Тюмени, влиятельный богач, заработавший свой первый капитал в степях юга Сибири, платя киргизам за их товар фальшивыми серебряными монетами, в течение долгого времени выдавал муку в очень ограниченном объеме и маленькими порциями, но по крайне завышенной цене. А когда в конце лета пароходами привезли достаточное количество зерна из богатой Южной Сибири, наступило сытное время. Крестьяне и другие сельчане, которые, предвидя наступающую нужду, во время сбора урожая продали свои запасы по высокой цене, получили возможность достать в городе зерна для хлеба и посевов. Как-то раз в июле пошел слух, что некоторые из магазинов того капиталиста были охвачены пожаром. Слух оказался верным. Сгорели большие объемы зерна и муки, также в пламени погибло множество лошадей и коров купца. Слышались крики: «Это – кара Божья за то, что он весной не хотел продавать нам зерно, когда мы страдали от голода!» Все, до чего добрался огонь, сгорело дотла.

На все жаркое лето, охватившее Тюмень, мне предоставили красивую просторную мансарду над шиферной крышей дома. Долгое время в ней было слишком жарко спать, даже притом что и окно, и световой люк в крыше были открытыми по ночам, а я спал в костюме Адама сверху на одеяле. В конечном итоге я решил залезть на крышу и расположиться в углублении между одной из сторон крыши и пирамидообразным чердаком у кровельного желоба, в который я упирался ногами. Долгое время термометр показывал днем 40 °R на солнце, а в тени 25–31°. В то же короткое время, когда солнце уходило по ночам, воздух остывал не более чем до 16–18°. На крыше тело остывало очень быстро, поэтому вполне можно было укутаться в одеяло и заснуть. Однако из-за жары я нередко мог лечь или заснуть лишь после полуночи. Обычно я просыпался из-за еврея, который жил на другой стороне улицы, когда он начинал громким голосом читать свою утреннюю молитву. В его манере молиться было что-то фарисейское. Что утром, что вечером он открывал у себя окна, чтобы выкрикивать свои молитвы на весь квартал.

Русские в Сибири, особенно молодежь, нередко проводят ночь в жаркое время под открытым небом в повозке с сеном или соломой или в павильоне на городской площади; многие также спят с открытыми окнами. Преимущество сна на улице заключается в том, что таким образом можно избежать плохого спертого воздуха в доме, а нередко и клопов с навязчивыми вшами.

Летом сюда через Тюмень приехали много сербов, болгар и цыган. Они возвращались домой из Иркутска, где безрезультатно пытались устроиться к золотопромышленнику для работы на приисках на амурской земле.

Эти чужестранцы останавливались под Тюменью на разные сроки. Они разбивали палаточные лагеря на открытых пространствах, окруженных прилегающими к городу рощами. Я посещал этих людей множество раз. Одна сербка хорошо говорила по-французски и по-немецки, а некоторые мужчины немного знали русский. Один болгарин бывал в Тромсё, Архангельске и у устья Печоры, впадающей в Северный Ледовитый океан. Это были красивые, хорошо слаженные мужчины, эти сербы и болгары, в своих синих вязаных плотных рубахах или прочных темных матерчатых жилетах с пуговицами из чистого серебра, имеющих форму куриного яйца. С каштановыми или темными волосами, темными бровями и загорелым цветом лица они выглядели мужественно и храбро. У некоторых из стариков волосы были заплетены в косы, смотанные в узел на затылке. Женщины были одеты в синий сатин и носили длинные косы с висящими в них серебряными монетками. Эти люди часто бывали в городе, горожане относили им вещи на перепайку или починку. Свободное время они проводили в танцах под гармонь. Чем чаще я посещал их в брезентовых палатках, тем больше я к ним проникался. Вскоре я выучил множество их танцев и песен, а поскольку их девушки – как-то раз в лагере было около 50 сербов и болгар, таты[70] же расположили свой лагерь в другом месте – были очень красивыми, заглядывать в их горящие черные глаза и танцевать с ними было одно удовольствие. Но я остерегался подпадать под их чары. Женщина, знавшая французский, каждый день гадала мне по руке. Я отдал ей свой шелковый шарф, а также карманный платок из того же материала, который, между прочим, был дорогим моему сердцу подарком из Сёдерманланда[71]. Она заворачивала в платок стручки рожкового дерева, соль и сахар, которые я ей приносил помимо небольших сумм в рублях. Однако сербка решилась истолковать мне свое пророчество только в день, когда ее люди сняли палатки и я нанес им последний визит:

– Вас будут ненавидеть за вашу поверхностную, непостоянную и легкомысленную натуру, долгие тяжелые времена должны пронестись над вашей головой, пока вы не продемонстрируете, что будете достойны зависти. Вы будете какое-то время очаровывать молодых женщин, но не пробудете долгое время в весне юности, поскольку среди них вы найдете друга, которого нельзя будет потерять и который станет вашей силой. В конечном счете зависть обратится в лесть, и именно тогда вы найдете настоящих друзей. Ваше имя станет широко известным.

Большего узнать мне, к сожалению, не довелось.

К середине сентября в Тюмень татарам, торговавшим фруктами, привезли новую партию лимонов и яблок с Кавказа и Крыма, после чего несколько недель у нас была осенняя погода со слякотью и холодом (2–8°). Из-за грязи улицы становились все менее и менее проходимыми, сообщение с остальной частью страны почти прекратилось. Полмесяца до середины октября шел мокрый снег, но потом улицы, дороги, ручьи и реки опять стали проходимыми, и зима покрыла всю землю белым одеялом. После этого возобновилось транспортное сообщение как с ближайшими районами, так и с самыми отдаленными краями страны. С пришествием зимы началась новая жизнь, новые занятия. В город повалили крестьяне со своими продуктами, приходили и уходили обозы с мехами, чаем и европейскими товарами, рынки и базары сменили свой характерный облик, летние одежды уступили место валенкам и галошам из того же материала, толстым мехам и мохнатым бобровым шапкам. Там, где летом спокойные откормленные продавцы мяса обслуживали своих клиентов, можно было увидеть еще более толстую, укутанную в меха фигуру, которая раскалывала острым топором твердое как камень замороженное мясо. Масло, сало, молоко и рыбу тоже приходилось отделять друг от друга топором. На толкучке ходил замерзший барахольщик с мехами и валенками на руке вместо легкой летней одежды. Воркование голубей и чириканье воробьев слышалось в зависимости от падения или роста столбика термометра, окончательно вырождаясь в безнадежный тонкий писк, когда дни начинали основательно холодать.

22 (10) сентября у евреев был Новый год. Они молились три дня. Иудейская совместная молитва не особенно вдохновляет. Я посетил их на второй день Нового года, когда они собрались в доме раввина. С шапочкой на макушке они бросались вперед и вставали, в то время как из их глоток шел непрекращающийся поток молитв. Некоторые читали молитвы по книге, другие бормотали их по памяти. Была ужасная сумятица, и, что еще хуже, казалось, что это никогда не закончится. Я целый час терпел и слушал этих людей, а потом оттуда ретировался. Во время пребывания в Тюмени я, чтобы обогатить свой опыт, прожил неделю в еврейской семье и неделю – в татарской. Мой еврей-хозяин (он, кстати, был торговцем с базара) всегда вставал рано утром и, еще не умыв лица и рук, совершал часовую молитву на ходу, стоя, сидя или даже выполняя какую-нибудь работу. Прежде чем еврей начинал молиться, он надевал на голову ермолку, набрасывал на плечи клетчатую мантию, привязывал веревочкой на лоб шестиугольную деревянную пластину, предварительно ее поцеловав, засучивал рукава до плеч и обвязывал левую руку тонким длинным ремешком. В некоторые дни он обматывал ремешком с кисточкой талию, причем кисточка, конечно же, удостаивалась нежного сердечного поцелуя. На шабат евреям запрещается ездить, разжигать огонь, принимать деньги. Когда они в такой день все-таки хотят попить теплого чаю, они просят какого-нибудь доброжелательного русского «поставить им самовар», а если на шабат они хотят горячей еды, они предварительно готовят ее в пятницу и ставят ее в печь, которая держит тепло до следующего дня. Что же касается запрета на деньги, то беспрекословно следовать ему уже становится сложнее. Самый важный день на базаре – как раз суббота, а открывать магазины по русским воскресеньям не имело бы для евреев практического смысла, если бы это было разрешено. Поэтому они торгуют только по субботам, но некоторые просят клиентов класть деньги им в карман, благодаря чему они сразу не касаются денег. Крещеные евреи y своих прежних единоверцев популярностью не пользуются. Еврейка может выйти замуж за русского, только если она крещена. В целом случаи, когда еврейка выходит за русского или еврей женится на русской, редки. Как и татары, местное пестрое население всеми силами избегает смешения с русскими, и поэтому в городах они живут в собственных кварталах. Однако, как известно, русские, особенно российское правительство и власти, относятся к евреям далеко не с симпатией. В 1893 году произошло массовое изгнание евреев из Сибири, что вызвало у тех большое недовольство, ввергнув многих в нищету. Евреи собрали сотни подписей под обращения к царскому двору в Санкт-Петербурге о переносе срока вступления в силу приказов о выдворении, а в особых условиях – о разрешении остаться там, где жили. Им не удалось добиться каких-либо серьезных результатов – смягчение получили только ремесленники – во множестве случаев снаряженные к ним полицейские были настолько строги, что давали евреям всего лишь 24 часа после поступления приказа о выселении, из-за чего люди не успевали уладить дела в части уступки или продажи своего движимого и недвижимого имущества. Соответственно евреям не разрешалось менять место жительства или путешествовать, а дозволялось разве что оставаться в родных местах, где они были прописаны.

В Тюмени есть красивая синагога, завершить строительство которой и использовать евреям не разрешается.

Весьма популярной осенней забавой является сибирский бой (борьба). Взрослые и юноши отправляются на ровное поле, встают в две группы и накидываются друг на друга. Схватки часто бывают жестокими, выливающимися в кровавые драки, где человек идет на человека. Одна сторона иногда принимает решение отступить. Однако потом она внезапно останавливается, переходит в наступление и отгоняет противника назад. Таким образом мужчины могут перемещаться очень долгое время, пока стороны не потеряют интерес к уступкам и драка не станет неизбежной. Я множество раз участвовал в этой бессмысленной борьбе в рядах дерущихся, часто возвращаясь домой с синяком под глазом и окровавленным лицом, но никогда не жалел о своем участии в этом представлении, которое начиналось как игра и всегда заканчивалось жестокой дракой, привлекая тем самым много зрителей, не в последнюю очередь сотни молодых девушек. Обычно в кулачном бою с каждой стороны участвуют более ста человек, а ликующие и оживленные крики девушек, свидетельниц отваги своих избранников, не способствуют тому, чтобы бой становился менее жестким.

5 ноября мы смогли переехать реку Тура по льду, однако настоящая суровая сибирская зима началась лишь к середине декабря, когда температура опустилась до –40 °R. И в такой лютый мороз люди стоят целый день под открытым небом и продают на рынках свои товары, лишь ненадолго отлучаясь в ближайшую харчевню, чтобы согреться теплым чаем.

При приближении Рождества я съездил на «Фабрику у Черного ручья», чтобы провести праздничные дни в гостеприимной семье ее владельца. В неделю между Рождеством и Новым годом я вернулся в Тюмень, посетив балы и маскарады городской аристократии.

Пока мелкие лавки были открыты в первый день Нового года, который пришелся на будний день, день Богоявления отмечался как большой праздник Крещения (Представления Господа в храме). На льду Туры из блоков льда была сооружена кафедра, на которую принесли священный огонь и развевающиеся вымпелы с хоругвями. На возвышение вступил поп в рясе, появившийся в сопровождении процессии, в которой несли многочисленные иконы святых. Вокруг расположились тысячи людей. После службы поп прочел благословение над множеством снопов сена, которые были разбросаны по льду и воде реки. Любой желающий мог взять себе оттуда клок для своей лошади или коровы или наполнить освященной водой принесенную бутылку или чан, чтобы при возможности капнуть несколько капель в чай и выпить его за удачу и благословение, а также собственное здоровье. Люди заботились о том, чтобы этой воды хватало до следующего Крещения.

В середине февраля я съездил в Ирбит, чтобы провести несколько дней на тамошней знаменитой большой ярмарке, длящейся с 13 (1) февраля по 12 марта (28 февраля). Путь пролегал по железной дороге до станции Поклевская[72], оставшиеся 90 верст я проехал на санях. Приехав в Поклевскую, я тут же договорился с одним из многочисленных ямщиков, ожидавших пассажиров, о поездке к ближайшей перевалочной станции. Через мгновение я уже сидел в санях, и темной ночью мы отправились в путь. Отъехав более двух миль от станции, сани внезапно остановились, и ямщик повернулся ко мне, вымолвив дрожащим от ужаса голосом: «Я сумлеваюсь [сомневаюсь], барин!» У меня екнуло сердце, и я невольно схватился за револьвер, висевший на нагрудной цепи. Я вспомнил множество рассказов о дурной славе этой дороги, нападениях и убийствах на участке Поклевская – Ирбит, а теперь я так безрассудно оказался посреди ночи, положившись на первого попавшегося ямщика и поехав в путь без проводника. Не зная, было ли что-то плохое на уме у ямщика, или, может быть, он договорился с какими-нибудь бандитами, или он сам почуял неладное и на самом деле охвачен страхом, я, держа оружие наготове, спросил его, почему он остановился. В ответ я услышал лишь те же самые загадочные слова, которые он произносил в ужасе: «Я сумлеваюсь, сумлеваюсь». Я наставил на него револьвер, однако смысла в этом не было никакого, потому что как бы я ни хотел, чтобы он поехал дальше, было очень темно, а ямщик не мог ничего видеть на расстоянии двух-трех локтей, которое было между нами. Я попросил его незамедлительно отправляться в путь. Лошади дергали сани, однако ямщик не собирался двигаться с места. В напряженном ожидании того, что могло случиться, я грозил и умолял его ехать. Ничего не помогало, может быть, этот мужик внезапно сошел с ума? Несколько наводящих вопросов, которые он ранее задал мне, когда мы ехали от станции, только укрепили меня в моем предположении о том, что у него было что-то плохое на уме.

Но нужно было положить этому конец – ямщик все сидел на том же месте на козлах: я залез в сани и всерьез пригрозил ему, требуя немедленно трогаться и ехать вперед или назад или же отдать мне поводья. Не успел я досказать свои слова, как – раз, два, три – я плюхнулся в солому, лошади повернули налево и погнали галопом по дороге туда, откуда мы приехали. Мы перестали гнать лишь на подъезде к станции. Там мы встретили других пассажиров, которые ехали нам навстречу.

Когда кучер присоединился к другим, он тут же сообщил, что на него нашел дикий страх – я, мол, собирался его убить и завладеть его лошадьми. Не более чем за два дня до этого двое пассажиров убили кучера, забрали сани с лошадьми и съехали на боковую дорогу. Когда мы доехали до места, где произошло нападение, ямщика охватил страх, что его ожидала такая же участь.

В конечном итоге мы доехали до первой перевалочной станции, пускай и не так быстро, как могли бы, если бы мой ямщик не «сомневался». На следующий день я без приключений доехал до Ирбита. Как выяснилось, гостиницы в городе были переполнены постояльцами. После более чем часового блуждания я получил ночлег в частном доме, где с меня взяли 100 рублей (203 кроны) в месяц за комнату без питания. Поскольку я собирался провести в городе не более недели, цена на день была высчитана из расчета 3 рубля 50 копеек плюс 1 рубль на еду.

На ирбитскую ярмарку, как этот рынок называют по-сибирски, поступают товары как из Азии, так и из Европы. Здесь встречаются купцы и из-за границы, и из России. Общий оборот составляет приблизительно 150 млн крон. Купцы из Восточной Сибири приезжают, чтобы приобрести товары из европейской части России, которые, как только начинается судоходство на реках, перевозятся на восток в Томск или другой город пароходами, а далее – обозами. Новая железная дорога приведет к перевороту в существующем положении вещей в отношении как ярмарки в Ирбите, так и положения во многих других районах. На ярмарке можно сделать чрезвычайно выгодные покупки, в том числе не в последнюю очередь ценных и во всех отношениях превосходных кожаных и меховых изделий. Важнейшими сибирскими товарами, которые сразу приходят на ум, являются: множество видов шкур и мехов, соленая и мороженая рыба, икра, мороженые ягоды, кедровые орехи, мед, пенька, табак, масло, ковры и др. Ирбитский рынок немного утратил свое прежнее значение, после того как многие восточносибирские купцы предпочли получать товары из самой Москвы или Нижнего Новгорода или же напрямую с крупных фабрик в европейской части России.

Спустя семь дней я покинул этот небольшой суетливый городок с его красивыми кирпичными домами и отправился обратно в Тюмень. Говорят, что в то время, когда ярмарка не работает, Ирбит становится тихим и пустынным местом.

Глава XXI

Разрозненные сообщения о двухлетнем проживании в Томске и окрестностях

Из Тюмени в Томск. – Город Томск. – Монастыри. – Меня кладут в больницу в Томске. – В поместье скупой семьи. – В лесах Чулыма, богатых дичью. – Исследование медвежьей берлоги. – 25 рублей за берлогу. – Охота на волков. – Волчьи ловушки. – Князь Долгоруков. – Что может предложить сезон в Томске. – Богослужение на льду реки Томь. – Когда армянин должен был купить строительный участок. – Одна из обкраденных дач. – Фальшивый «объездной». – Поездки. – Захватывающая охота на конного вора-дворянина. – Дачная жизнь. – На идиллической Басандайке. – Датчанин. – В настоящем разбойничьем вертепе. – Я на волоске от удушения

20 июня я сел на пароход «Кормилец» и отправился на нем в Томск. Судно было переполнено людьми. Помимо обычных пассажиров 1-го, 2-го и 3-го классов на борту было 300 переселенцев. 21 июня мы прибыли в Тобольск, где пароход простоял два часа, а 23-го – в Самарово. Затем мы пошли против течения по Оби к деревне Тундрена, где взяли на борт топливо для машин и где меня узнали с моего предыдущего пребывания, тепло поприветствовав. Далее мы прошли Сургут, после чего река заметно расширилась, а ее берега стали значительно ниже. Сначала мы видели множество больших деревень к западу от Сургута, а затем начался отрезок в 500 верст, когда мы плыли мимо заброшенных или малолюдных поселков. Между Сургутом и Нарымом находится крупнейший на земле лесной массив, который спускается к реке. Порой мы могли пройти 30–50 верст, не увидев ничего, кроме пары одиноких хижин на берегу, окруженном лесами. В 200 верстах к востоку от Сургута мы заметили первые остякские и вогульские юрты и чумы. Более чем наполовину русифицированные аборигены шли и тянули невод по сухим, узким, но длинным песчаным отмелям. В 400 верстах от Сургута мы причалили к пристани Серакова для пополнения запасов топлива. Там стояли хижины русских и аборигенных дровосеков. Выше над ними находилась деревня, скрытая от пассажиров на палубе парохода. Не успели мы пришвартоваться к примитивному причалу, как появилось много женщин и детей, вставших на берегу с молоком в черных, как правило глиняных, кувшинах без керамического покрытия или туесах (сосудах цилиндрической формы из бересты), кислыми и сладкими сливками, яйцами, топленым и несоленым свежим маслом, черным хлебом, вареной и жареной уткой, вареным гусем, лесными ягодами, рыбой и другими национальными продуктами. Предполагалось, что пассажиры должны были осуществлять покупки, что они и принялись делать с большим рвением, в результате чего многие из женщин тут же распродали свой товар. Не только переселенцы и пассажиры третьего класса, которые имели доступ к камбузу для приготовления еды, но и многие пассажиры 1-го и 2-го классов сделали шикарные покупки. Обратившись в пассажирскую кухню или к стряпчему, пассажир может договориться, чтобы ему приготовили только что купленную им вкусную и свежую рыбу. По ту сторону Нарыма деревни стали попадаться чаще. Вечером 28-го числа мы приплыли к притоку Томи, от устья которого в Обской губе до города Томск всего 60 верст[73]. Прежде чем мы направились по устью этой речки, капитан подплыл к берегу на лодке и подошел к стоящей там избушке, чтобы по телефону получить сведения об уровне воды рядом с городом. Сразу с возобновлением навигации суда могут вставать в Томске на якорь, но, когда дело идет к середине лета, уровень воды в реке уже такой низкий, что пароходы с низкой осадкой могут дойти лишь до пристани Черемочная в пяти верстах от города. Когда мы остановились у этой пристани, нас встретил чиновник, который спросил у нас имена и цель поездки. Я сел в дрожки и спустя полчаса уже отдыхал в одной из трех крупнейших и самых комфортабельных гостиниц города – отеле «Европа».

В течение всей поездки из Тюмени в Томск нам сопутствовала прекрасная погода с температурой, нередко превышавшей 20° (в тени). Каждый день мы обгоняли множество буксирных пароходов, которые, шумя, спешили вперед с одной-четырьмя тяжело нагруженными баржами в кильватере. Время от времени наш легко идущий «Кормилец» догонял, окликая, тюремные суда, где бедолагам-заключенным, словно хищникам, приходилось плыть в Томск в набитой битком железной клетке. Для нас же время весело протекало в песнях, музыке и картах. Среди пассажиров как 1-го, так и 3-го классов было много игроков, которые ни днем ни ночью не могли покинуть карточные столы: те их не отпускали, какой бы великолепной ни была погода и какие бы красивые виды ни открывались перед нашим плывущим кораблем.

В Томске, который был основан в XVII веке и 25 лет назад был всего лишь неприметной деревней без единого кирпичного дома, сейчас много красивых зданий и более 40 000 жителей. Город является научным центром региона, соревнуясь с Иркутском, который многие считают столицей Сибири. Среди наиболее интересных публичных зданий в Томске можно упомянуть недавно построенный большой великолепный театр, оформленный с налетом роскоши. Его трудно не заметить, поскольку он возведен прямо над прекрасным новым собором, имеющим круглые сводчатые башни, шпиль и золотые купола. Над театром возвышается огромная и красивая клиника с анатомическим театром и др. Сзади клиники в лесу, который частично используется как парк, стоит в уединении молодой, но уже ставший известным университет Томска. Рядом с клиникой высится большое здание красного цвета – городская ратуша, а сразу за ней – небольшая красивая лютеранская церковь, выполненная в готическом стиле. Там по воскресеньям поочередно проходят богослужения на немецком, финском и латышском языках для не таких уж и малочисленных приходов. Томск имеет форму амфитеатра, и все вышеперечисленные здания находятся в наиболее красивой северной части города. Вверх от лютеранской церкви и ратуши по другую сторону дороги располагается единственный в городе публичный парк, большой и ухоженный, с павильонами и музыкальной сценой. Здесь в теплое время года гуляют люди из всех сословий общества, хотя тут и не увидишь оборванцев или хулиганов. В праздники приезжие будут удивлены, увидев нижние края белых рубашек, торчащие из-под пиджаков у некоторых гуляющих, и подумают, как будто происходит что-то непонятное. Но если знать местные обычаи, то выясняется, что это длинная вышитая сибирская национальная рубашка, которая, согласно обычаю, не должна быть слишком короткой. Сразу за Томском в немного холмистой местности расположен красивый тенистый сад с варьете и разнообразными летними развлечениями.

По городу протекает река, через которую проложены два современных каменных моста. В 1894 году в городе появились телефон и электрическое освещение. В Томске помимо русской и лютеранской церквей есть польская капелла, татарская мечеть с синагогой, библиотека, монастырские и иные гимназии, хотя и отсутствует музей. В университете, тем не менее, представлены различные красивые коллекции. В городе выходят две качественно издаваемые газеты: «Сибирский вестник» и «Томский листик».

Оба монастыря Томска – мужской и женский, – как и во многих других местах в стране, необычайно богаты, им принадлежат огромные территории и много денег, но самое худшее в них это то, что они всегда переполнены монахами и монашками. Нельзя пройтись по сибирскому городу и не встретить одного или больше монахов, просящих милостыню, которые толпятся с кошелями для милостыни на груди, чтобы собрать денег для их и так непомерно богатого учреждения. Русские всегда охотно подают монахам, одетым в рваное тряпье.

В Тюмени я видел зимой и летом как несколько монахов плелись по улице с голыми ногами. Было интересно наблюдать, как эти мускулистые, закаленные и привыкшие ко всему мужчины в своих простых серых рясах и с голыми ногами ходили в 40-градусный мороз – это лишь один из примеров того, что человек может преодолеть себя, приложив волю и силу. В стенах монастырей течет за некоторыми исключениями – хотя и очень небольшими – такая же мирская и легкомысленная жизнь, как и за его пределами. Многочисленным крупным русским монастырям с их властью и богатством, а также мертвыми сокровищами думающие русские должны чем раньше, тем лучше объявить войну, потому что они являются раковой опухолью для страны.

Спустя несколько недель после моего приезда в Томск я познакомился с молодым греком, с которым у нас вскоре установились дружеские отношения. Мы вместе совершили множество поездок и даже сходили в несколько пеших походов в окрестностях города. Один раз мы провели в лесу три дня, и после того, как мы, проспав все три ночи под открытым небом, промокали до нитки от дождя, я к своей немалой досаде, вернувшись в Томск, серьезно заболел.

Поначалу я не обращал на болезнь внимания – я чувствовал себя очень скверно, но продолжал ходить и гулять на улице, пока, наконец, не наступила активная стадия тифа. После того как я пролежал несколько дней дома, меня положили в городскую больницу. Я метался между жизнью и смертью двадцать дней, но потом начал выздоравливать, а через пару месяцев я уже выписался, хотя еще и полностью не восстановился.

Условия в сибирских больницах очень архаичные. Меня положили в общей палате, где не было вентиляции – наоборот, был опасный и крайне неприятный сквозняк, проходивший через открытые окна и двери. Не могло быть и речи о современной гигиене. Вплотную к главному зданию, которое находилось в достаточно большом и просторном саду, было пристроено несколько деревянных бараков, переполненных больными, чье положение было еще менее завидное, чем наше. Далеко не всем пациентам, лежавшим в бараках, удалось выйти оттуда живыми.

Ежедневно нас посещал врач, который был толковым человеком, однако его указания не всегда выполнялись. Если он спрашивал о причине того, почему не было закуплено какое-нибудь выписанное им лекарство, ему, как правило, отвечали, что не верили в необходимость его закупки, поскольку, мол, пациенту «уже полегчало». Сердобольные сестры, которые были достаточно молодыми красивыми женщинами, ухаживали за нами с нежностью и заботой, но весь обход наших палат происходил по заранее принятому графику и в определенные часы дня. Ночью за нами совершенно никто не наблюдал, и много раз посреди дня звучали нытье, жалобы и крики о помощи, на которые не реагировал никто из персонала. Одна девушка, которой поручили убирать постели и помогать пациентам, очень часто обращалась с нами жестоко, но от жалоб на нее никогда не было проку. Плата за лечение была очень низкой, всего 15 крон (7,5 рубля) за пациента. Однако еда, которой были вынуждены довольствоваться больные, идущие на поправку, была также более чем скудной. По утрам нам давали «чай» самого худшего качества, подделанный плиточный чай с сухарем из третьесортного старого черного хлеба. Сахар или сливки не выдавали. В 10 ч. нам давали кружку молока, которому обычно все были рады. По всей видимости, молоко выдавали кипяченым или, во всяком случае, пастеризованным и теплым, но, к сожалению, до нас оно часто доходило едва теплым, кислым и сырым, и поскольку мы, будучи голодными (а пациент, который был серьезно болен, но идет на поправку, имеет очень хороший аппетит), накидывались на него, нам могло стать плохо. На обед нам в оловянной тарелке давали суп, сваренный с небольшим куском сушеного мяса, и мы этот суп должны были выпить. Кусок мяса нам подавали, как правило, плавающим в бульоне, так что мы должны были испытывать удовольствие, ловя его пальцами, а затем пытаясь его разжевать. Нам никогда не выдавали вилок, ножей или ложек. В больнице можно было пережить множество неприятных сцен. Вместе со мной в палате было десять пациентов. Одного мужчину немного старше меня, который был болен неизлечимой болезнью, часто клали на операцию, в результате чего он испытывал ужасные боли, из-за которых часто вопил: «Боже, боже, за что ты меня так терзаешь, за что меня так мучаешь, теперь я сам буду себя мучить». Далее следовал поток грубейших и непристойнейших русских ругательных слов и выражений. Один из умирающих захотел причаститься. Когда поп ушел, дав ему хлеб, – говорят, что вино русские священники выпивают сами, – причащенный начал ругаться самыми грубыми и неприличными русскими ругательствами.

Для того чтобы поскорее обрести силы после тяжелой болезни, я пожил в сельской местности в заимке в 30 верстах от города. Заимка представляла собой достаточно большое поместье, с двухэтажными зданиями, обширными лугами и лесами. Она в свое время была построена богатым золотопромышленником, однако несколько лет назад продана по бросовой цене бывшему ректору реального училища в Томске. Новый хозяин был необычайно скупым человеком. Он в такой степени запустил уход за поместьем, что все пришло в упадок. Таким же, как он, были его жена и три дочери. На верхнем этаже главного строения жил единственный сын семьи – которому грозило остаться без наследства – с юной служанкой и их двумя детьми. Семья даже не пошевелила пальцем, чтобы закупить стекло для ламп, из-за чего почти все комнаты были черными от дыма.

Г-н NN нашел меня в Томске, где я в одной из городских газет разместил объявление следующего содержания: «Молодой человек, хороший собой и прекрасно воспитанный, приехавший из большой и хорошей семьи на нескольких одиноких островах в Атлантическом океане, желает пробыть два месяца для восстановления от болезни в поместье в сельской местности, где есть общество молодых людей, особенно красивых добропорядочных девушек, хорошие возможности для охоты и рыбалки, а также очень хорошая и здоровая пища, в первую очередь молоко, также не помешает и мед. Уважаемым заинтересованным особам просьба в течение 6 дней прислать ответ с пометой “Страх божий, любовь, страсть мира: желание жизни” в редакцию газеты». На мое объявление отреагировали пять крупных поместий, но, когда вышеупомянутый помещик явился ко мне лично и я узнал, что он помимо больших землевладений имел много денег как в западнороссийских, так и сибирских банках, а также у него было трое юных дочерей и много возможностей для охоты и рыбалки, я заключил, что с молоком, медом, моим любимым овсяным супом и другой здоровой пищей проблем у него тем более не будет.

В поместье мне было выделено несколько комнат, которые я приспособил для себя тем, что было под рукой. Жена хозяина была любезной женщиной, как сам глава семьи и его три дочери, однако их ни с чем не сравнимая мелочность и экономность убивали любую естественную радость и комфорт. Я вскоре достаточно близко сошелся с обоими супругами. Говоря об их старшей дочери, если бы было что-то привлекательное в ее нраве и внешности, я предпочел бы ее общество и по доброжелательным советам отца развлекал бы ее, сообщая таким образом через нее мои желания всей семье. Но эта дочь (ее было около 20 лет, то есть почти на два года меньше, чем мне) была очень замкнута и неприветлива, близорукая, с достаточно невыразительным выражением далеко не самого красивого лица. Я увидел, что, несмотря на ее симметричную высокую фигуру, испытать к ней симпатию было невозможно – в плане образа мыслей мы были совершенно не похожи. Полагаю, что эта несчастная девушка приняла свою близорукость слишком близко к сердцу. Другие две дочери в возрасте 12 и 14 лет имели типичную крестьянскую внешность: пухлые и круглые лица и фигуры соответственно. Они были старательными, им часто давали какую угодно работу – например, ухаживать за 30 коровами и 15 лошадьми, выезжать в поле чтобы косить траву и собирать сено, идти в лес за дровами и т. п. У помещика практически не было помощников в уборке урожая, даже не было постоянных поденщиков. Из постоянно нанятых работников были лишь мальчик-подросток и девушка, причем редко кто выдерживал у него больше, чем несколько недель, так как еда была скудной и в недостаточном количестве, а часть зарплаты под тем или иным предлогом не выплачивалась.

Однажды, когда я вернулся с охоты, у большой смотровой башни в центре двора мне повстречался мой хозяин. Башня была заброшена, быть в дозоре было некому, хотя соседние крестьяне и конокрады нередко штурмовали дощатый забор, уводя лошадей, бидоны с маслом и др. Помещик взял меня за руку и сказал:

– Давайте будем с вами хорошими друзьями, надеюсь, что никто из нас об этом не будет сожалеть. Я прогнал своего сына с его потаскухой, с которой он собирается обвенчаться по закону, и вот они перед отъездом ограбили меня, украв множество бидонов масла помимо многих других вещей. Не могли бы вы съездить в соседнюю деревню, где есть сельский полицейский (сотский) и попросить его немедленно прийти сюда, прежде чем они уедут?

Чтобы пойти навстречу этому чудаку, который, естественно, очень переживал из-за ситуации с сыном, но больше всего ради того, чтобы опробовать молодого и красивого полнокровного жеребца, на котором я еще не ездил, я согласился выполнить его поручение. Несколько часов спустя перед главным домом помещика разыгралась далеко не самая красивая сцена, которая, в конечном счете, окончилась мирно: багаж сына был досмотрен и он получил разрешение сохранить за собой множество «украденных» вещей – важных, и не очень. Сын отправился со своей возлюбленной в Томск, где я их вскоре встретил после возвращения в город. Дела у них шли неважно, и они тешили себя надеждой, что им когда-нибудь разрешат вернуться обратно, на что надеялась и мать: «А для кого все это хозяйство нужно?» Если я мог его получить – но не за счет других людей и без дочерей – я бы был очень благодарен.

Причуды помещика заключались, в частности, в том, что он не решался взваливать на себя больше работы, чем было необходимо для его домашнего хозяйства. В обширных лесах падали, нагромождаясь друг на друга, и гнили деревья, которые лежали и разлагались, притом что в Томске последней зимой цена на дрова была необычайно высокой, настолько несоразмерно высокой, что Московская губерния решила отправить почтой своим коллегам в Томск – разумеется, не без ироничного замечания – «ящик березовых дров в подарок».

Еда, которую мне давали в поместье, не совсем соответствовала моим требованиям. Молока я получал достаточно, но было очень мало меда, и в целом еда была достаточно скудной. Обычный обед состоял из щей (капустный суп с небольшим количеством мелко порезанной говядины) и каши на воде. Еду подавали на стол в глиняных кувшинах, в которых она и готовилась. Но я, конечно, мог охотиться, ездить верхом и рыбачить столько, сколько было душе угодно. Несколько раз в воскресные дни я совершил увлекательные конные прогулки с двумя юными дочерьми хозяина – старшая почти всегда была дома – не будучи слишком разговорчивыми, они зато были очень толковыми наездницами. Во время проживания в поместье я несколько раз был в городе в компании помещика или его дочерей. У них при себе всегда были заряженные револьверы, в чем был свой резон, так как живущие в округе люди явно демонстрировали враждебное отношение к помещику, которого посещали не только воры, но и грабители. В поместье хозяин, который, кстати, был иезуитом по вероисповеданию и презрительно относился к протестантизму, научил своих дочерей и меня заодно танцевать под музыку большого итальянского автоматического органа. Кроме того, мой хозяин прекрасно пел, равно как и его жена, – их любимой песней был «Соловей».

Когда я с ними попрощался, они очень жалели о моем отъезде, так как я им понравился и они были бы рады оставить меня на подольше.

Из Томска мне удалось – когда я уже полностью восстановился от болезни – уговорить одного хорошего охотника съездить со мной в поездку на берега реки Чулым, где расположены леса, славящиеся по всей Сибири обилием дичи. Прожив несколько недель в маленькой лесной деревушке, я со своим товарищем добыл 300 рябчиков и столько же белок, благодаря чему стало возможным покрыть этой добычей достаточно большие расходы, которые я понес из-за поездки на охоту. Накануне дня, когда я должен был отправиться обратно в Томск, пришли два охотника на белок и сообщили, что они нашли берлогу, где наверняка на зиму расположился медведь.

В ту же ночь я и еще шесть человек, а также столько же собак, вышли в лес. Стоял небольшой мороз, благодаря которому было легко идти по тропам. Поскольку у нас оказалось достаточно времени, ничего не нарушало нашего спокойствия. Существенным условием успеха нашего похода было выйти за пределы деревни прежде, чем ее жители поднимутся – попасться на глаза пожилой женщине или, что еще хуже, встретить ее на выходе было плохой приметой. Путь был долгим, русские курили свои папиросы (сигареты) и обсуждали открывавшиеся перед нами пейзажи, пока проводник на рассвете не остановился и не показал нам углубление в очень густом мелколесье из ивы и ясеней. Мы срубили пару деревьев, очистили их от ветвей, после чего двое охотников взвалили их на плечи. Следуя отметкам на деревьях, которые сделал человек, нашедший берлогу, мы преодолели еще милю ползком, короткими перебежками перешли через густой лес и оказались неподалеку от медвежьего жилища. Теперь все разговоры велись шепотом. Вскоре проводник одернул нас и показал небольшую темную дыру под перевернутым тяжелым корнем дерева, который порос мхом. Те два охотника, что несли стволы деревьев, чьи нижние, более толстые концы были заострены, осторожно подкрались с ними с обратной стороны берлоги, тогда как мы четверо, идя плечом к плечу, медленно приблизились с ружьями наготове к маленькой темной щели, которая, тем не менее, была прекрасно видна благодаря тонкому слою снега на земле. Мы находились всего лишь в нескольких саженях от берлоги, когда два охотника со стволами деревьев подошли к ней сзади и одновременно с большой силой вбили оба ствола крест-накрест, чтобы не допустить бегства медведя. Они стояли долго, изо всех сил держась за стволы, пока мы вчетвером были наготове при первом появлении морды медведя прижать ружье к щеке, которой оно и так почти касалось, и спустить курок. Самой напряженной была первая минута – но никакого медведя не появилось. Прошла вторая минута, третья и четвертая, и мое напряжение с задержанным дыханием начало ослабевать от ужасного разочарования. Но я посмотрел на своих товарищей, которые были далеки от того, чтобы опускать руки, и ко мне снова пришла искренняя охотничья радость, если еще не в большей мере. Тем не менее, по мере того, как проходили минуты, выражение их лиц также началось меняться, руки полностью расслабились, ружья были опущены, и те двое у берлоги недовольно выдернули два шеста из земли. После этого разочарование дало о себе знать уже в словах с оттенком сарказма, которые поначалу были обращены к двум проводникам, нашедшим берлогу и уговорившим всех нас отправиться в путь. Все это закончилось добродушным смехом, после чего мы, сконфуженные, отправились домой. Мы были совершенно уверены, что станем предметом множества насмешек в деревне. При более внимательном рассмотрении берлога оказалась следом старого русла ручья, притом что в лесу было много настоящих заброшенных берлог.

На следующий день я должен был покинуть моих товарищей в деревне. Но как только мой охотничий компаньон из Томска начал запрягать лошадей в повозку (часть добычи уже была вынесена во двор), во двор зашел старик, спросивший «немца», с которым ему было необходимо немедленно переговорить. Я понял, какое дело у него было ко мне: сообщение о находке медвежьей берлоги. Крестьяне с воодушевлением восприняли мое обещание заплатить 25 рублей за информацию о берлоге с медведем. Целую неделю этот старик каждодневно рыскал по бескрайним и диким лесным пространствам, чтобы получить обещанную премию, и вот сегодня в своем последнем походе в тайгу в поисках берлоги он наконец-то ее нашел.

Я ему тут же заплатил обещанную сумму за находку и пообещал дать еще три рубля, если шкура медведя в тот же день будет лежать у моих ног. Помимо старика я взял с собой только моего товарища-охотника, хотя более десятка человек предлагали свою помощь и даже были очень недовольны, что я хотел отправиться всего лишь с двумя проводниками. Спустя четыре часа после получения мною этого бесценного сообщения мы находились в одной из самых диких и неприступных чащоб, где и располагалась новая берлога с недавно отошедшим ко сну медведем. Тем временем медведь спал не очень крепко, поэтому на расстоянии двадцати шагов он почувствовал наше присутствие. Заметив приближающуюся опасность, он пустился в бегство. Но было слишком поздно, так как я уже взял его на мушку и одновременно со мной выстрелил мой молодой, умелый и красивый товарищ, чей выстрел оказался для медведя смертельным. Обе пули прошли через левый висок и вышли через затылок. Мы разделали зверя, принеся домой шкуру, старик с благодарностью получил три рубля, и под крики «ура!» трех добродушных жителей деревни мы уже ночью отправились на моей тройке в Томск. Из-за того, что нужно было давать лошадям отдохнуть в пути, мы добрались до города только лишь утром следующего дня. Мой кучер, у которого во время моего охотничьего похода не было других занятий в деревне, кроме как есть и спать, теперь был погружен в работу по сбыту рябчиков и белок. Рыночная цена за беличью шкуру в Томске составляла 12 коп., за медвежью шкуру платили от 5 до 100 руб., за выдру – 7–15 руб., за куницу – 49–75 коп., за шкуру горностая – 50 коп. (в 1893 году одна горностаевая шкура стоила 1,5–3 коп.).

В середине декабря я практически полностью прекратил заниматься различными видами охоты на курообразных. При глубоком снеге можно было отстреливать тетеревов, сидящих на деревьях, прямо с саней, запряженных дрессированными лошадьми и медленно подходящих к птицам на расстояние выстрела, пока охотник скрывается в одном из сооруженных на санях укрытии из веток. Среди охотников ходили рассказы о том, что в ряде деревень, находившихся на расстоянии 40–50 верст, бесчинствовали волчьи стаи. Поскольку на тот момент я лишь однажды имел удовольствие подстрелить волка и мне не хотелось возвращаться в Европу, не попробовав еще один раз сходить на волков, сразу же после появления этих слухов начались приготовления к охоте, которая, как предполагалось, должна была продлиться неделю. Я купил лошадей и сани, и со мной решились съездить два храбрых и опытных немолодых охотника.

Тихим морозным утром, когда все было готово, мы отправились к ближайшей «волчьей» деревне, до которой доехали к наступлению вечера. Поскольку было ясно, красиво светила луна и стояли морозы, а волков видели оба предыдущих дня, можно было ожидать, что они могли рыскать где-то поблизости. После небольшого отдыха мы решили той же ночью выдвинуться в лес. В дорогу мы взяли одномесячного поросенка, положив его в мешок и бросив его в сено в глубоких санях. Мы втроем расположились вокруг него. Крестьянин из деревни сел на место кучера и повез нас на ослепительно белую равнину, освещенную луной. Сначала мы ехали по деревенской дороге под хрюканье поросенка быстрой рысью, потом свернули с дороги на открытую равнину, где снег был менее жестким, из-за чего мы немного замедлили ход. На краю реденькой березовой рощицы мы увидели в снегу первые следы волка. К нашей радости они были совсем свежими и их было немного – насколько мы могли судить, от трех-четырех волков. Мы привязали маленький пучок сена к длинной тонкой веревке длиной 50 локтей, которую лошади, опять пришедшие в движение, тут же натянули, а поросенка в мешке, который до этого лежал спокойно, пока мы изучали волчьи следы, вытащили за уши и шлепнули. Он этого совсем не ожидал и начал жалобно визжать, как могут делать только поросята. Я не мог удержаться от смеха над этой комичной ситуацией, однако мои спутники держались сдержанно и с напряжением, смешанным со страхом, ожидая того, что вскоре должно было случиться. Кучер гнал лошадей, которые фыркали и рвались вперед изо всех сил, отбрасывая копытами лежащий на дороге твердый снег нам в лица, так что мы сидели как будто в метели, тогда как пучок сена прыгал в «кильватере». Вдруг у нас екнуло сердце, лошади фыркнули и покрылись пеной, их глаза засверкали – из леса раздался волчий вой. Кучер развернулся и на большой скорости помчался по снегу к протоптанной тропе, поросенок на мгновение замолчал, но, когда мы прямо у дороги увидели едва различимые темные очертания волков, опять его пнули, заставив завизжать. Мы галопом помчались к тропе. Было за полночь, луна как будто бы собрала весь свой бледный глянец, чтобы наилучшим образом освещать нам дорогу. Волки нас настигли, они уже бежали по дороге, мы могли их четко видеть, их было четыре, и они с жадностью бросались на пучок сена, который действительно был очень похож на то, что можно было себе представить: несчастного загнанного поросенка. Внезапно кучер остановил по сигналу тройку, и в тот же момент все ружья были обращены на преследователей, которые поняли: то счастье, что они искали, вполне могло находиться в самих санях, после чего они начали обегать пучок сена. На этом прозвучало три, четыре, пять выстрелов, и двое из волков, бежавших впереди, упали на бегу навзничь. Другие два, один из которых, по-видимому, был ранен, в испуге удрали через заснеженную равнину.

Когда мы подошли к подстреленным зверям, они лежали неподвижно с высунутыми языками. Мы положили их в сани, и под ликование вперемешку с визжанием поросенка лошади понесли сани обратно в деревню. На следующий день охотник на белок нашел мертвым одного из убежавших волков. Он доковылял до дерева, под которым и околел от полученных ран. В Центральной Сибири, где еще встречаются волки, их обычно ловят в ловушки, или волчьи ямы. В очень глубокую яму четырехугольной формы, лишь на половину прикрытую ветками и листьями, приносят овцу или поросенка. Волк неосмотрительно ступает на ненадежное покрытие и проваливается вниз, не будучи способным оттуда выбраться. В замешательстве и страхе он оставляет приманку нетронутой – еще неизвестно, кто из них двоих чувствует себя в большей опасности. Обычно охотники находят их в разных углах ямы.

Часть зимы 1893/94 года я прожил в Томске, это было в целом очень приятное и веселое время. Я познакомился c людьми из разных слоев общества, как с бродягами и обычными горожанами, так и с высокопоставленными чиновниками. Я был частым гостем в доме одного ссыльного князя. Влиятельный род Долгоруковых был со старых времен тесно связан с царским двором в Санкт- Петербурге, но, как и многие другие высокопоставленные дворяне, Долгоруковы – не совсем незаслуженно – были отправлены в ссылку в Сибирь. Долгоруков жил в Томске за счет литературного творчества, а также работал адвокатом. В 1895 году он издал подробный путеводитель по Центральной Сибири.

В Томске много возможностей развлечься – там были катки, русские горки, цирк, театр, клубы, проводились концерты, публичные лекции и т. д.

Поскольку длительное проживание в гостинице оказалось слишком дорогим, я снял пару комнат у обычной семьи горожан. Через несколько дней после того, как я въехал в их дом, старший член семьи, женщина, заболела и умерла. Когда она поняла, что ей осталось немного, она послала за священником, чтобы тот ее подготовил к смерти и отпустил ей грехи. В присутствии всех домочадцев, которые стояли с зажженными свечами и непокрытыми головами, попы совершили священный обряд, после которого больной, если она вопреки ожидаемому смогла бы выздороветь, было бы на всю оставшуюся жизнь запрещено есть мясные блюда любого вида и формы. За службу священники получили 12 крон. Днем и ночью над покойницей читались молитвы, у ее ложа горели свечи вплоть до дня похорон. В похоронной процессии люди шли с непокрытыми головами, невзирая на 40-градусный мороз, а чтобы не отморозить уши, те, кто был не очень закален, обвязывал их белым платком.

18 января было необычайно большое количество людей у реки Томь, где проходило богослужение, очень похожее на службу на реке Тура, описанную выше.

Погожим январским утром, когда я сидел дома и занимался своей коллекцией птичьих перьев, меня посетил молодой прилично одетый господин, представившийся как NN из Армении. Он попросил помочь сделать чучела двух редких птиц, которые ему достались волей случая.

– У меня нет птиц с собой, но я хотел бы попросить вашего разрешения показать их вам, – сказал незнакомец.

Поскольку он дал понять, что хотел бы присесть, я одобряюще кивнул в ответ. Осмотрев мои коллекции, он выразил удивление несколькими красивыми соболиными шкурами, рассказал мне о своем взгляде на Сибирь и ее население. По собственной инициативе он проинформировал меня о некоторых событиях на своем жизненном пути.

– Моя мать, – начал он, – послала меня в город с тремя тысячами рублей, которые я должен был положить в банк, – я тогда только прошел миропомазание. По пути в банк я встретил одного хорошего товарища, и мы решили исчезнуть с деньгами. После года скитаний по Кавказу, Персии и Турции деньги закончились, и мы были вынуждены написать домой. Тогда же мы вернулись домой, и нас встретили на удивление радушно. После нескольких лет, проведенных дома, я спросил у отца разрешения отправиться в путешествие в Сибирь. «Убей человека, – ответил он, – и ты туда попадешь очень скоро». Тем не менее я отправился в дорогу, и вот я нахожусь в Сибири, где уже провел много лет, однако мне не нравится ни эта земля, ни люди, живущие здесь, – это какой-то сброд, недавно у меня украли 600 рублей.

Армянин, покидая меня, попросил разрешения прийти на следующий день. Уже стемнело, и я как раз собирался уйти из дому, чтобы по своему обыкновению совершить вечернюю прогулку, когда появился вчерашний гость.

Я впустил его в дом.

– Вы собирались выйти из дому, хмм, наверное, я пришел не вовремя, но, если вы не сочтете за назойливость, я хотел бы испросить удовольствия вашего присутствия при сделке, которую я сейчас должен заключить. Речь идет о большом участке с несколькими домами, которые собираются снести, чтобы построить там новое, более современное здание.

Я последовал за армянином. Вскоре мы очутились перед площадкой, огороженной деревянным забором, и двумя старыми покосившимися деревянными домами.

– Именно это место, – сказал мой спутник, – я хочу купить. Ввиду того что оно находится на одной из главных улиц, а цена невысока, я полагаю, что вполне могу получить прибыль от сделки.

Один из домов, который снимал продавец кваса, находился на внешней стороне улицы в углу большой площади. Поскольку армянин настаивал на том, чтобы предложить мне стакан кваса, прежде чем он начнет заниматься сделкой, мы зашли внутрь. Продавец кваса был очень услужливым, надеясь получить у будущего хозяина разрешение жить в этом здании и платить за его аренду.

– Конечно, вы можете быть здесь до того момента, как тут все снесут, – заверил его армянин. – Кстати, в вашем магазине нет полбутылки столового вина и семги или какой-нибудь другой закуски?

Продавец вынес все, что у него было, разве что предусмотрительно отставил в сторону бутылку водки, откуда наливал в стаканы. – Итак, сколько мы вам должны? – спросил армянин.

– Один рубль пятьдесят копеек, – ответил продавец.

– Ладно, пускай будет два рубля.

На этом мы вышли на улицу – не заплатив.

Спустя несколько минут мы постучались к хозяйке второго дома. Нас встретила почтенная женщина со своей снохой. Темой разговора стала продажа домов – армянин как раз накануне посетил их и осмотрел участок с самими домами. Женщина сказала, что было бы хорошо, если уважаемый гость со своим другом присел в гостиной, тем временем как сноха вынесла бы самовар. Нас провели в просторную освещенную комнату и оставили наедине.

– Вы имеете дело с очень приятными людьми, – сказал я.

– О да, – ответил «друг», – мы совершенно определенно заключим хорошую сделку с этими женщинами.

В комнате на стене висел новый костюм. Прежде чем я пришел в себя от удивления, армянин снял брюки с костюма и исчез с ними в дверях. Вот тебе на! Впрочем, некоторые подозрения о солидности и правдивости этого странного незнакомца у меня появились уже утром, когда он сидел у меня. Но оказаться в компании с бывалым мошенником стало для меня шоком. Но вот он возвращается! Армянин вошел в комнату из кухни, где сидели женщины, вытащил что-то из-под пальто и показал мне:

– Смотрите, какие прекрасные брюки я сегодня купил, – сказал он.

– Да, они хороши, – ответил я.

– Ага, не правда ли? Но погодите, я сейчас вернусь.

Я и глазом не успел моргнуть, как он уже вернулся. Потом вошла молодая женщина и сказала, чтобы я пожаловал на кухню, где уже был готов чай. Я пошел на кухню, но сказал женщинам, что я не хочу чай, потому что вскоре пойду домой ужинать.

– Ваш «друг» ушел, я надеюсь, он вернется?

– Да, надеюсь.

Но время шло, а армянин так и не появлялся. Зачем это ему вообще – возвращаться? Следует ли мне рассказать или хотя бы попытаться объяснить, что я увидел? Было рискованно как рассказывать об этом, так и умалчивать. Пока я стоял и думал о моей крайне странной и совершенно неприятной ситуации, в дверях кухни появился армянин – к моему искреннему удивлению и даже радости.

– Аа, вот вы где, пожалуйста, садитесь и попейте с нами чаю, а мы тем временем поговорим о нашей сделке, – сказала хозяйка.

– Нет, там не мне, бедняку, подобает сидеть, – ответил армянин, – а моему иностранному другу.

Но армянин все-таки сел на главное место, а я уселся в конце стола у двери. Молодая женщина налила всем чаю.

– Итак, сколько вы хотите за участок с домами? – начал торг «спекулянт».

– Ну, 4000 рублей было бы достаточно, за эту сумму мы и хотим продать участок, – сказала хозяйка.

– Нет, это слишком много, я хочу дать вам половину. Где, кстати, ваши сыновья, вы не можете позвать кого-нибудь из них?

Да, это было возможно – женщина сама сходила за сыном. Вскоре к нам вошел высокий, культурный, прекрасно одетый молодой мужчина и представился сыном вдовы. Хозяйка предложила ему присоединиться к нашему чаепитию. Цена в конечном счете была снижена до 3500 рублей, однако армянин стоял на своем, не желая платить больше 2000.

– Ну продайте мне все это, вы увидите, какое прекрасное здание тут будет построено за короткое время, и тогда вы скажете: «Ах он сукин сын, армянин! Чего он только не делает!» – заявил он сыну.

– Нет, я не верю, у меня нет для этого оснований, – ответил сын, – но я сейчас занят, я надеюсь, вы сможете прийти к соглашению с моей матерью, а мне нужно вернуться на предприятие, откуда я пришел.

Сын вышел и позвал мать в коридор. Вскоре она вернулась обратно. Переговоры по сделке возобновились. Было похоже, что женщина собиралась еще снизить цену только в случае, если покупатель предложил бы что-то стоящее в обмен.

– Я даю 2000 рублей, больше у меня нет, так что вы будете решать, да или нет, – сказал армянин, – но мы ведь можем прийти в другой день, может, я тогда буду более склонен к тому, чтобы дать немного больше.

– Да, тогда приходите еще, может, мы с вами и договоримся.

Молодая сноха уже не участвовала в разговоре, а подливала всем чай и предлагала мед с печеньями. Я довольствовался тем, что выпил с ними пару стаканов чая.

– Да, лучше всего, если мы сейчас пойдем, а потом, наверное, увидимся опять, ну до свиданья! – сказал армянин.

– Прощайте! – сказали собеседницы.

Но я встал у двери и спросил молодую женщину, не хотела ли она войти в комнату и проверить, все ли там было в порядке. Женщины были удивлены, но после того, как я повторил свой призыв, сноха, смотревшая на нас с удивлением, взяла свечу и пошла в сопровождении хозяйки в гостиную. Армянин не двигался с места, но смотрел на меня взглядом, смысл которого было легко угадать. Прошло много времени, пока женщины не вернулись обратно. Да, они, конечно, обнаружили пропажу пары брюк.

– Верно, – ответил я, показывая на армянина, – мне показалось, что этот господин снял их со стены, когда вы проводили нас в гостиную.

Обе женщины были в шоке.

– Что такое происходит, разве мы не ведем дело с порядочными людьми? Где брюки моего мужа? – спросила молодая женщина, подойдя к армянину и посмотрев ему строго в глаза.

Тот сделал удивленное лицо и сказал:

– Я-то откуда знаю… ну, нам уже пора идти.

После чего он сделал несколько шагов по направлению к двери. – Было бы лучше, – сказал я, стоя в дверях и загораживая выход, – если бы мы задержались и разрешили эту ситуацию.

– Нет, ты не уйдешь, мой друг, – сказала сноха, – ты даешь две тысячи за дом, у тебя за душой две тысячи, а ну говори, где новые брюки моего мужа!

– Нет у меня никаких брюк! – ответил армянин.

– А ну отдай их. Дай-ка я посмотрю, не в них ли ты сейчас… и действительно, это они, чолдон (муж, олух) ты такой, это точно они – уж я-то знаю брюки моего мужа.

– Нет, – возразил армянин, который при этом держался очень спокойно, – это мои собственные брюки, которые я купил самолично за свои деньги.

Еврейка (молодая сноха была еврейкой) присела, закатала брюки над сапогами, армянин же стоял робко как барашек.

– Ты же одет в две пары брюк, мерзавец, снимай тут же верхние!

– Нет! Нет! Оставьте их!

– Матушка! (свекровь) Не могли бы вы пойти позвать объездного (русский в гражданской одежде, который в крупных сибирских городах верхом патрулирует улицы от заката до наступления следующего дня)?

Пожилая хозяйка вышла и вскоре вернулась с молодым человеком, который с помощью обеих женщин тут же связал армянина. Тот не оказывал никакого сопротивления. Его отвели в полицейский участок, а я пошел домой, не испытывая особой радости от того, что был вынужден обвинить в преступлении человека, с которым я находился рядом. Этого армянина я больше никогда не встречал, чего, естественно, и не желал.

В начале 1894 года я часто общался с торговавшей мехами еврейской семьей, которую за несколько лет до этого отправили в ссылку. Мой знакомый продавец пушнины купил поместье в окрестностях Томска и жил там круглый год, а в магазин, находившийся в центре города, его, супругу или двух их дочерей отвозили его быстрые и умные кони, раньше бывшие цирковыми. Меня приняли на проживание в их доме за умеренную плату. Но находившееся на отшибе поместье часто подвергалась взломам и кражам. Из-за того, что там, как правило, был ночной сторож, ущерб, который могли нанести воры, не бывал крупным. Однажды воры воспользовались возможностью увести одного коня, однако на следующий день он был найден в овраге в ближайшем лесу. Воры ничего не могли с ним поделать, поскольку он был своенравен и не подпускал к себе чужаков. Я иногда помогал с ночным дежурством по поместью. Было большим развлечением сидеть там с товарищем, заряжать револьверы и разговаривать, будучи одетым в толстые плотные меха. Когда мы хотели, чтобы нас сменили, мы шли звать сторожа, который благодаря нам мог немного подремать. Однажды, когда сторож болел, нас побеспокоили воры. Я отчетливо слышал, как они пытались вскрыть отмычкой замок. В тот же момент я вскочил на ноги, схватил револьвер и выскочил в одной рубашке, но в спешке налетел на большое оконное стекло, которое я просто не заметил. Осколки стекла порезали щеки, рядом с глазом позже образовался глубокий шрам, кровь хлестала по всему лицу, но я этого не заметил, распахнул дверь и выскочил во двор. Тем временем воры услышали звон стекла и ретировались, однако во дворе осталась стоять запряженной одна из наших лошадей. Несколько домочадцев, включая кучера, уже были на ногах. Лошадь распрягли и поставили в конюшню, в дверь врезали новый замок, сделали несколько выстрелов, после чего мы опять легли спать. Утром мы обнаружили свежие следы в снегу у ставен окна на нижнем этаже – по всей вероятности, воры, как и много раз прежде, пытались залезть оттуда в окно на верхнем этаже, чтобы таким образом пробраться в дом.

Как-то раз февральским вечером я ехал в поместье, возвращаясь из публичной бани. Внезапно передо мной на дороге к поместью, в те дни малопроезжей, появился всадник. Хотя здесь, на окраине города, еще не ввели освещение, благодаря свету от снега и звездного неба видимость была очень хорошая, даже можно было заметить объекты вдали. Всадник, вероятно, подъехал с боковой дороги – скорее всего, он меня поджидал. Он придерживал своего коня передо мной, перекрыв таким образом дорогу и заставляя меня остановиться.

– Вам не разрешается так поздно ездить!

От всадника пахло перегаром, я подумал, что это был квартальный объездной, который принял несколько капель, чтобы утолить жажду. Однако вскоре оказалось, что этот незнакомец просто был жуликом. Он сошел с лошади и спросил, который час, – видимо, чтобы выхватить мои часы, как только я вытащу их, чтобы посмотреть время.

– Вы явно не объездной, – сказал я, – какой ваш номер? (Объездные должны были иметь на шапке жестяную бляшку с номером, являвшуюся их единственным отличительным знаком.)

В ответ прозвучало:

– Я отдал ее на станции вчера вечером, разве его нужно постоянно носить? Поехали со мной на станцию! Ты, я смотрю, пьян – где ты живешь и как тебя зовут?

Он пытался таким образом меня задурить, не смея при этом применить ко мне физическую силу, пока мы не достигли ворот двора. После того как я постучал несколько раз, вышла служанка и открыла мне дверь, незнакомец тоже попытался пройти вовнутрь, но мне тут же пришла в голову идея – я схватил его за пояс и бросил оземь. Поскольку он физически был меня слабее, с помощью служанки удалось его связать и поместить в подвал, где он буйствовал до утра. Его лошадь завели во двор. Оказалось, что схваченный бандит был дерзким конокрадом, а в тот вечер, когда он меня преследовал, он украл коня. Разумеется, его арестовали, а о моих решительных действиях, благодаря которым вор был схвачен, еще долго ходила молва в Томске.

В весну и лето 1894 года я пережил множество небольших приключений. Когда лес покрылся листвой и жара вступила в свои права, я снова отправился с поляком, ссыльным аристократом, в деревни в районе реки Чулым. Там в один прекрасный день нас чуть не подстрелили. Мы находились в почти ненаселенной местности, где не было никаких дорог, не считая узких неровных лесных троп, что, разумеется, очень серьезно затрудняло езду. В сумерках мы доехали до большой заимки, к которой так близко подступали деревья, что оставалось лишь место для небольших лугов, где трава была ростом с человека. На этой заимке содержались коровы и лошади, однако основным занятием там было пчеловодство. Нас любезно приняли, однако угощали небесплатно. Когда мы вечером решили поехать дальше – погода была превосходной, а ночью было гораздо приятнее находиться в дороге, чем днем, поскольку солнцепек и полчища комаров во влажных диких лесах были нестерпимыми, – нам шепнули, что по дороге нам должны были встретиться несколько одиноко стоящих домов, к которым мы не должны приближаться и ни в коем случае туда не заходить. Мы поехали по узкой поросшей травой тропе, которая вела нас сквозь лес. Спустя несколько часов деревья начали отступать от дороги, и тогда мы смогли увидеть «пасеку» (заимка, поместье, двор)[74]. Мы ее проехали, но потом тут же вернулись к ней между густыми деревьями. Дорога была сложной и такой узкой и извилистой, что часто было трудно протиснуться вперед даже одному коню. Еще не начало светать, когда мы доехали до хутора, состоявшего из двух домов, окруженных большим огороженным лугом. Тропа привела нас к воротам в большом заборе, поэтому мы решили, что для того, чтобы проехать дальше, нам нужно пройти через этот двор. Когда мы открыли ворота и поехали по двору, нам встретился табун лошадей, которые с любопытством сбежались к повозке – среди них было несколько прекрасных черных как смоль жеребцов с величественной осанкой. Мы закрыли ворота и поехали медленно дальше по едва виднеющейся тропе, через обветшалый мост переехали ручей, проехали между этими двумя домами – была полная тишина – и последовали в глубь луга.

Там мы окончательно перестали видеть тропу. Пришлось поэтому остановиться. Я спустился и пошел искать выезд, а поляк остался сторожить повозку. Однако тропа исчезла совсем; я вернулся немного назад, чтобы пройтись по ней снова, – но и это не помогло. Промокнув насквозь по грудь, бродя по высокой траве, покрытой росой, я вынужден был оставить эту затею.

Нам не оставалось ничего другого, как повернуть обратно и попытаться узнать, в каком направлении надо было ехать, чтобы выбраться на проезжую дорогу, которая бы привела нас к деревням. Когда мы подошли к одному из домов, там залаяли собаки и раздался крик:

– Кто там?

Тут же прозвучал громкий выстрел из ружья.

– Ради бога, вы с ума сошли, люди, прекратите стрелять, мы просто заблудились. Лучше бы вы вышли и показали нам дорогу к ближайшей деревне, – прокричал поляк.

– Хорошо, погодите, – послышался ответ из маленького квадратного отверстия в стене избы, – когда мужики вернутся домой, вам достанется.

После этого прозвучал еще один выстрел. У меня зашумело в ушах, и я невольно обхватил руками голову, но пуля меня не задела, однако она прошла по центру через шляпу поляка почти в дюйме над его макушкой. Когда шум в ушах улегся, я услышал шепот с обратной стороны бойницы, и мы тут же рванули с места прочь, уйдя с дистанции выстрела. Повозка остановилась за забором, ворота были открыты, и мы видели, как лошади одна за другой выбегали наружу. Нам повезло выйти на достаточно ровную тропу, которая шла рядом с забором в нужном нам направлении. Во избежание любой случайности мы немедленно выехали на нее и погнали со всей прытью на безрессорной крестьянской повозке прочь, снизив скорость, только когда мы почувствовали, что ушли от возможного преследования. Лишь к утру нам удалось наконец добраться до деревни, где мы расположились у хохла (сибирское прозвище переселенцев из Малороссии), дав лошадям долгожданную возможность отдохнуть и утолить голод на пышном зеленом лугу. Новопоселенец рассказал, что накануне утром он схватил известного беглого заключенного, который дрался с каким-то бедняком у деревенского кабачка. Бедняге сперва удалось удрать от обидчика, но тот его догнал и выстрелил ему в ногу, а потом повесил его на дереве. Убийцу переправили в поселок у главной дороги, где было волостное правление и суд.

Спустя несколько дней мы вернулись в Томск.

Я неоднократно отправлялся в одиночку в пешие или конные прогулки в окрестностях как по крупным, так и по проселочным дорогам, посещая углы и закоулки, где водились шайки разбойников, куда раньше никогда не ступала нога чужака. Как-то раз вечером я возвращался верхом домой из такого 14-дневного путешествия и уже подъезжал к Томску. Просидев в седле несколько дней и ночей напролет, я немного устал и поэтому сошел с коня и пошел рядом с ним, ведя его за поводья. Через седло была перекинута двойная седельная сумка с дневниками, картами, несколькими книгами и мешочком с серебряными монетами. Когда я дошел до первых домов в окрестностях города, что было не очень далеко от моего места проживания, мимо меня пронесся человек, который резким движением смахнул сумку со спины лошади. Прежде чем я смог помешать вору, он перепрыгнул через канаву и побежал через поле. К счастью, на мой крик объявился объездной, и я еще не успел сесть в седло, как он уже был на месте. Мы перескочили через канаву и, сколько было мочи в поводьях, поскакали по полю за вором, который уже далеко ушел вперед. Но высокий и длинный деревянный забор, окаймлявший поле, помешал ему проскочить между домами, поэтому ему пришлось держаться на открытом пространстве, а когда он заметил, что за ним следуют по пятам, выбросил ворованное и свернул, чтобы попытаться выехать на проезжую дорогу. Но мы помешали ему это сделать. Вор перепрыгнул через дорогу, когда оба коня одновременно сделали могучий прыжок, споткнувшись передними ногами. В темноте мы не заметили глубокую и широкую канаву, которую при дневном свете мы бы поостереглись пересекать. Мы упали передом, но эти проворные и бойкие животные, как я почти верю, догадывались, что произошло, и тут же встали на ноги, а мы вернулись в наши седла. Небольшая фора, которую вор получил благодаря падению наших коней, ему, тем не менее, ничуть не помогла. В конечном итоге почти четверть часа спустя после начала погони мы уже поравнялись с ним, и тогда он был таким запыхавшимся, что едва мог держать себя вертикально. Наверное, было излишним гнаться за ним, поскольку он уже смертельно устал. Вскоре мы достигли проезжей дороги, и когда вор вновь обрел дар речи, отвечая на вопрос, где он сбросил сумку, заявил, что не видел и не брал ничего подобного. Этого ему не следовало делать, поскольку за свою ложь он получил удар хлыстом. Наконец после долгих поисков сумка нашлась в небольшой ямке. Как люди в городе проведали о погоне, я не знаю, но как только мы расположились на траве в поле и на всякий случай связали вору руки за спиной, пред нами предстали редкие для ночного времени два полицейских. Вора тут же доставили на допрос, но так как он из вредности начал врать, отрицая какую-либо вину, те трое начали его избивать, из-за чего он заорал что есть мочи: «Кара-ул! Кара-ул!» Если бы я не вмешался, они бы его совсем запытали. Далее вся компания переместилась в полицейский участок. Потом в течение недели я несколько раз давал показания о происшествии, после чего вора судили. В ответ на вопрос судьи, был ли он крестьянином или горожанином, он поднялся в полный рост и патетически ответил:

– Нет, я – дворянин!

– Ну, – сказал судья, – тогда это еще менее пристойно для дворянина – вести себя так, как вы поступили.

«Дворянин», молодой парень, выглядел весьма оборванным и жалким типом, возможно, ему не посчастливилось быть ссыльным по политическим или криминальным мотивам. Как бы то ни было, я был очень рад получить обратно мои дневники и деньги.

Лето подходило к концу, но дачники еще не вернулись в город, и в последнее воскресенье множество людей отправилось в Басандайку, маленькую речную долину с высокими лесистыми склонами, которая открывается перед Томью. Она получила свое название по одноименной порожистой реке со скалистым дном и водой ультрамаринового цвета, которая бойко низвергается в темную и мутную воду Томи. Там прохладный воздух, благоухающий травами и дикими растениями, свободный от комаров, он струится со склонов, исходя от лиственных и хвойных деревьев, и обладает силой притяжения, действующей на людей всех возрастов.

Как уже было сказано, это было спокойным, жарким августовским воскресеньем. Воздух был свежим после сильного ливня, прошедшего рано утром. В Центральной Сибири еще не закончилось время, когда могла быть тропическая жара, и, чтобы отдохнуть от городской пыли, которая вскоре опять вступит в свои права, а также мертвой скуки, я отправился с продавцом, в чьем доме я жил, и двумя другими городскими оптовиками на парной упряжке в Басандайку.

Мы стреножили одну из наших лошадей и отпустили ее поесть сочной травы в глубине долины вместе с сотнями ее сородичей, которые также со связанными передними ногами могли гулять между групп людей и экипажей. Другую лошадь по желанию владельца вообще отпустили на свободу. День прошел очень весело, мы плавали в Томи, рыбачили в Басандайке, взбирались на склоны по тайным тропам или сидели вокруг самовара с пиалами и закуской на белой скатерти, разостланной на травяном ковре. Естественно, среди присутствовавших на Басандайке мы встретили много знакомых. Но я был особо удивлен, когда к нам с небольшой компанией подошел один знакомый поляк-топограф и представил мне датчанина с женой-немкой. Датчанина звали г-ном Энгельсеном, он, кстати, родился в России, но прекрасно говорил на своем родном языке. Он надеялся получить назначение неподалеку от Ачинска на железнодорожной станции, которая на данный момент была в процессе постройки. Г-н Энгельсен был вторым датчанином, которого я повстречал в Сибири, а норвежцев там явно не больше[75]; шведы, особенно происходившие из Финляндии, встречались чуть чаще – они как российские подданные были отправлены сюда в ссылку.

После увлекательного дня люди постепенно начали выезжать обратно в город. Когда началось смеркаться, оставалось лишь несколько повозок, и мы тоже подумали о том, что уже пора собираться домой. Но, начав запрягать лошадей, выяснили, что лошадь, которую мы совсем отвязали, куда-то делась. Поэтому мы уехали с той, которая у нас была. Вблизи Басандайки за поместьями и дачами еще находились две деревни. Мы направились к ближайшей из них, намереваясь сообщить о том, что убежала наша лошадь, и поручить крестьянам привести ее в город, если они ее найдут. Сразу же после этого мы увидели, как к нам от деревни направился всадник. Он скакал на нашей лошади, и мы его призвали отдать ее нам.

– В общем, – сказал мужик, – если это ваша лошадь, то вы ее получите; но в таком случае, так как ее поймал не я, а другой мужик в деревне, лучше всего, если вы вернетесь в деревню и решите с ним вопрос, потому что я не знаю, какое вознаграждение он захочет получить за свою услугу.

Поскольку мы не смогли его переубедить, торговец пушниной настоял на том, чтобы ехать в город. До него было почти полмили, но бывшие с нами двое оптовиков хотели вернуться в город на одной лошади, ведь уже очень поздно, говорили они. В итоге нам пришлось вместе со всадником поехать в деревню. Он показал нам жалкую лачугу, которая находилась в глубине небольшого двора. Повозка подъехала к воротам, к которым была привязана убежавшая лошадь. Мы вошли в хижину.

– Вот тот, кто поймал коня, – сказал наш добровольный проводник, который, к слову сказать, был десятским деревни (дежурным полицейским), – теперь вы можете решить с ним вопрос.

– Сколько вы хотите за коня? – спросил его хозяин, обращаясь к крестьянину.

– Мне все равно, – ответил тот, – если дадите мне что-нибудь, я буду вам благодарен, а ничего не дадите – тоже будет хорошо.

Тогда продавец пушнины позвал маленького мальчика – одного из сыновей крестьянина – и дал ему три рубля, за которые мужик был очень благодарен. На этом мы должны были тут же отправиться домой, но возникло затруднение – торговец пушниной был не очень трезв, а когда он даже чуть-чуть выпивал, ему в голову приходили причудливейшие вещи, а временами с ним случалось delirium tremens, или белая горячка. Как двое компаньонов ни убеждали его сесть и поехать, он на это не обращал никакого внимания:

– Погодите минутку, дайте нам выпить немного водки, и мы тут же поедем.

Десятский тут же предложил свои услуги: за плату раздобыть в кабаке целую бутылку. На столе появилась водка, хозяин дома с хозяйкой и десятский получили по чашке этого прохладительного напитка. Однако было похоже на то, что купец особо не спешил уезжать, из-за чего его два спутника выразили недовольство, а потом наняли кучера и уехали в город. Я вернулся против своей воли, ведь я жил у торговца пушниной и не мог его просто так оставить. В конечном счете он сказал, что готов к отъезду, и вышел во двор. Я позаботился о том, чтобы запрячь второго коня, и уже разместился в повозке. И когда ничего не предвещало неприятностей, на купца напала дворовая собака, сидевшая на цепи, порвала ему штаны и покусала его до крови. Нельзя было винить купца в том, что он рассердился на собаку за подобное обращение, но, поскольку он после этого подошел к конуре еще ближе, чтобы наказать пса, для него это закончилось еще более плачевно. Во дворе собрался народ, но никто не пошевелил и пальцем, чтобы успокоить собаку. Купец отошел в сторону и попросил десятского сделать собаке нагоняй, но вместо этого тот набросился на купца, который отступил в стоявший во дворе сарай со стеклянным окном. Купец нечаянно на него налетел, из-за чего стекло выпало и разбилось на куски. В результате поднялся шум и гам, на купца налетела группа крестьян во главе с десятским – его схватили, вытащили во двор, скрутили и бросили на землю. Несмотря на темноту, я отчетливо видел, как десятский вытащил из его кармана бумажник, который, впрочем, был пуст, так как я предварительно забрал себе на хранение часы купца на цепочке и деньги. Разумеется, я пытался вмешаться, чтобы сделать для спасения купца все, что мог, но десятский подал знак, и передо мной сразу появилось пять-шесть мужиков. Внезапно мне на выручку подоспел молодой парень; когда он стащил с меня пару разбойников и заставил их ослабить хватку, а я со всей проворностью и удвоившимися от отчаяния силами выбрался наружу и побежал к лошадям, чтобы тут же их высвободить и спастись бегством, я почувствовал, как меня сзади схватило множество сильных рук. В это же время моего защитника эти разбойники повалили и удерживали у земли. Купец еще не встал на ноги, но ему пришлось почувствовать на себе, как его обыскивают и раздевают под ударами и пинками, причем и те, и другие были очень сильными. К счастью, он был в состоянии позвать на помощь, хотя я ему уже ничем не мог помочь. Один из грабителей схватил меня за горло обеими руками и впился в него ногтями. Ситуация стала критической, эти русские бандиты крепкие парни – хуже всего было то, что я практически не мог дышать. Тем не менее я защищался и отбивался сжатым кулаком левой руки, пока моя правая рука держала за запястье одного из грабителей, которого я принял за полицейского. Меня протащили в сторону деревни, и я был уверен, что наступают последние моменты моей жизни. Бандиты проявили предусмотрительность, набросив мне на шею шарф и завязав его сзади. Какие только необычные судороги не прошли по моему телу, какая причудливая смесь приятных и нестерпимых ощущений не сопровождала эти сотрясения, и как ужасно плохо было не иметь возможности дышать – мне казалось, что моя голова разорвется, а лицо уже было синим, – и в этот самый последний момент пришло спасение. На крик купца о помощи две добродетельные женские души с другого конца деревни прибежали, оценили ситуацию и поспешили изо всех сил обратно, чтобы позвать двух железнодорожных офицеров, которые уже несколько дней проживали в их доме. Они и были нашими спасителями. Прошло какое-то время прежде чем они услышали, что происходит, и поспешили к нам на выручку. Увидев перед собой двух человек в форме и с револьверами, грабители испугались и отпустили меня. Купец все еще лежал на земле, скрученный нападавшими, но вскоре освободили и его. После этого мы в сопровождении наших спасителей поехали на другой конец деревни. Из повозки украли порох и другую мелочь, которую смогли найти, но ценные вещи, которые я имел при себе во время нападения, остались в целости и сохранности. Инженеры рассказали нам о дурной славе этой деревни и особенно ее десятского. Нам следовало благодарить Бога за то, что мы остались живы, поскольку нападавшие, несомненно, не только хотели ограбить нас, но и порешить. Наши спасители предложили нам переночевать у них, но мы с купцом оба хотели ехать домой. Быстрым галопом мы пронеслись по единственной улице деревни и снизили скорость лишь тогда, когда проехали полпути к городу. Грабители явно устраивали нам засаду, потому что у дороги мы видели, как двигались две темные фигуры, и сразу после этого прогремели два ружейных выстрела, нарушивших спокойствие ночи. К утру мы уже были дома. Это был интересный день, но не из самых приятных.

Я думал рассказать представителям властей о нашем происшествии, но мне вскоре нужно было уехать в деревню, а купец со своей стороны не потрудился дать делу ход, поэтому мы все оставили как есть. Возможно, те два инженера позаботились, чтобы в деревне грабителей хотя бы был снят с должности «блюститель порядка».

Как и в 1893 году, лето 1894 года было очень жарким. В июне и июле было обычным делом, когда термометр (R) еще утром показывал намного больше двадцати градусов в тени. Когда в конце августа начало холодать, я на несколько месяцев оставил город, чтобы предаться охотничьему образу жизни в близлежащих деревнях.

Глава XXII

Охота на медведя

Товарищи по охоте были солдатами. – Военная служба в России. – Охота на серых куропаток с манком. – Куропатка. – Чай, вылитый на костер. – Грибники. – Забавный способ приветствия. – Беличья тропа. – Появление медведей. – Домой со шкурой. – Пир в деревне

Деревня Сечена, находящаяся в 40 верстах от Томска и граничащая с огромной безлюдной тайгой (густым и глухим лесом), бóльшую часть осени 1894 года служила мне базой для длительных охотничьих походов. Вместе со мной на охоту ходили два крестьянина из деревни, оба искусные охотники. Раньше они служили в армии на острове Сахалин, были очень порядочными людьми. Воинская обязанность в России требует, чтобы солдат служил, нередко вдали от дома, в сухопутных войсках – пять лет, на флоте – целых семь лет, и в течение всего этого длительного времени ему ни разу не предоставляют возможности или разрешения съездить домой и повидать отца, мать, жену или детей. Читатель может составить себе представление о том, что это может значить.

Осенний ветер шумит в кронах белых берез, растущих небольшими группами на широком поле, которое тянется от деревни в сторону запада. Бледно-желтые листья, кружась, падают на землю.

Я сижу в конусообразном шалаше, который мы за полчаса возвели под деревом. На верхушке дерева установлен манок на тетерева, приманивающий самок этой птицы, которых оба моих спутника – каждый из них сидит на своем послушном и терпеливом коне – гонят с покошенного овсяного поля. Когда выводок садится у манка или на ближайшие деревья, раздаются выстрелы: один, два, а часто и три – пока оставшиеся от стаи птицы не улетают прочь. Спустя мгновение они, однако, возвращаются. Всадники бросаются за ними, как только они садятся на другое место, – глупые оставшиеся в живых самки не думают, какой опасности себя подвергают, приближаясь к искусственному петушку. За утро или вечер мне удавалось наловить порядка 50 птиц.

В глуши тайги, где гладкие иглы серебристых елей издают тонкий, свежий аромат, обитает наиболее грациозная и прекрасная птица из всего семейства курообразных – маленькая куропатка. Для охоты за этой ценной птицей требуются прекрасное зрение, острейшей слух, а также знание привычек этой птицы и ее склонностей.

Во время охоты на куропаток мы часто замечали медвежьи следы. И вот однажды мы зашли на поле рядом с лесом, где лежали останки лошади, задранной и загрызенной медведем. После успешной многодневной охоты на птиц мы отвезли добычу в Томск и решили на оживленной охотничьей вечеринке снарядиться в экспедицию в урман (самая глухая часть тайги), чтобы поохотиться на Мишку (русское прозвище медведя).

В конце сентября в послеобеденное время мы покинули Томск. Мы взяли в аренду лошадь с повозкой и проехали около 25 верст по направлению к узкой лесной тропе, после чего послали кучера домой, а сами разбили лагерь у небольшого озера, где заканчивалась дорога. В темноте одному охотнику из нашей компании удалось подстрелить утку, которая, крякая, держалась у берега. Мы разожгли костер и сварили суп из утки с рисом, изюмом и сахаром. А после супа русские по обыкновению пьют чай. Они страстно любят этот напиток, как немцы – пиво, а скандинавы – кофе. Котел опрокинули, по новой залили свежей водой и повесили над костром. Один из русских только попил чаю, как из темноты появился всадник. Он подъехал вплотную к нам и, остановившись, потребовал затушить костер, если мы хотели избежать неприятных последствий. К моей большой досаде русские приняли слова лесника к исполнению, вылили содержимое котла на костер, потом еще раз полили его водой из озера, пока тот совсем не потух. Сам я не жалел, что после утиного супа не получил чай, однако я был раздражен тем, что у нас не было полной свободы делать в сибирской тайге то, что нам вздумается. Но хотя бы можно было сказать спасибо, что государство позволяло всем желающим охотиться в своих лесах.

Ночи становились все более холодными. Я лежал в холоде на лугу, немного вздремнул, однако потом проснулся опять. Вдруг я услышал, как вблизи раздался всплеск воды: собака, которая была с нами, начала лаять, и в тот же момент из озера к нам начала приближаться фигура. Это оказался один из моих охотничьих компаньонов, который нечаянно совершил ночное омовение. Он, естественно, трясся и дрожал всю ночь, но не смел зажечь даже лучинку хвороста, что он очень хотел сделать. Я сказал ему, что из сотен тысяч опавших и гниющих деревьев в лесу ему было нужно всего лишь несколько веток, однако он не поддавался на уговоры. Штраф в 25 рублей, конечно же, очень большая сумма для охотника.

Рано утром следующего дня мы продолжили свой путь пешком с тяжелыми рюкзаками на плечах – снаряжения и запасов у нас было собрано на много дней. Пройдя небольшое расстояние, мы встретили множество людей, приехавших на повозках из Томска за грибами, которые в изобилии росли между деревьями.

На земле лежали две рыжие белки. Воскресные охотники зазря подстрелили их ради удовольствия. Пока окраска белки красно-коричневая, ее шкурка не имеет особой ценности. Охота на белок в Центральной Сибири обычно начинается лишь в середине октября.

Вскоре мы полностью ушли от цивилизации.

Лиственные деревья росли все гуще и гуще. Потом они все больше начали уступать место елям, соснам и кедрам, которые придают тайге свой неповторимый колорит. В полдень мои товарищи сообщили, что мы дошли до самого урмана. Между высокими кедрами, густыми пихтами, стройными и высокими соснами со светлыми стволами и темными елями мы пробирались вперед, время от времени тревожа шумно хлопающую крыльями куропатку, кричащую сойку и стучащего дятла. Сухой лес, усеянный еловыми иголками, изгибался между гребнями гор и низинами, а глубоко укоренившиеся в почву огромные столетние деревья повидали на своем веку много невзгод. Внутри леса встречались также ровные болотистые пространства, поросшие лиственными породами, ягодными кустами и зонтичными растениями ростом с человека, и мягкие обширные топи, где в траве росли большие и вкусные темно-красные ягоды. Бывали и места, где путь нам преграждали тысячи упавших деревьев, уже прогнивших или еще свежих. Там приходилось либо лезть по ним сверху, либо проползать под ними, а иногда делать большой крюк, чтобы обойти препятствие. Погибшие и умирающие растения располагались там в самых разнообразных положениях. Но при всем при этом энергичный охотник чувствует себя счастливым и радостным, бродя по этому лесу, где не видно никаких следов человеческой деятельности.

Деревенская улица

Когда стемнело, мы разбили лагерь рядом со множеством родников между двумя горными гребнями. Мы разожгли большой костер – здесь никто не мог нам указывать – и приготовили ужин: куропаток с картофелем и суп. После еды мы разлеглись на мягком мшистом ковре, попивая теплый пунш из рома и вдыхая чудесный аромат хвойных деревьев. Мы развлекались тем, что поочередно делились охотничьими историями, а один из русских рассказал много интересного о жизни ссыльных преступников на острове Сахалин в Тихом океане. Когда два айнца (коренных жителя Сахалина) приветствуют друг друга, они откидывают в сторону свои головные уборы и приближаются друг к другу, согнувшись вперед, потирая ладони и крича: «Орангераты, орангераты!» («Долгая лета!»), пока не сталкиваются носами.

Вечер на природе в самой глуши был необыкновенным.

Когда начало рассветать, мы поели скудный завтрак. Пока русские курили свои самодельные папиросы (сигареты), я решил побаловать себя жареным мясом белки, подстреленной накануне. Но уже первый кусок бельчатины мне не пошел – у него был совершенно отталкивающий вкус. Даже наши собаки не проявили к нему интереса, оставив его нетронутым. Однако говорят, что есть охотники, которые едят беличье мясо.

Еще полностью не рассвело, когда мы продолжили наш поход по чаще. За день мы прошли множество мест, где росло большое количетво сочных, съедобных зонтичных растений с толстыми стеблями. Там же мы увидели следы, безо всякого сомнения принадлежавшие медведям, которые из-за отсутствия ягод были вынуждены питаться зонтичными растениями. Ягоды, которыми обычно осенью изобилует тайга, в этом году не уродились.

Наши собаки не принадлежали к породе гончих – по крайней мере, запаха медведя они не учуяли.

Опять наступил вечер, а мы так и не нашли что искали. Была кромешная тьма, когда мы разбили лагерь. Пока я разжигал костер, подкидывая ветки, старые сухие корни и тяжелые пни, благодаря чему разгорелось яркое пламя, освещавшее пространство между темными деревьями, мои спутники отправились с небольшим котлом на поиски воды для ужина и чая. Собаки последовали за ними, однако все ружья остались стоять у полена рядом с костром.

И тут ко мне пришел медведь, чьего визита я совсем не ожидал в это время суток! В глубине чащи вдруг раздался мощный вопль, пробирающий до мозга костей. Он утих, но потом повторился снова уже на более близком расстоянии – судя по силе звука. Наверняка это мои товарищи пытаются меня испугать! Я думал, что это кричали они, но убедился в том, что был совершенно не прав, когда к ярко пылающему костру прибежали два беспечных медвежонка. Я поспешил схватить свою двустволку, прицелился, будучи готовым спустить курок и выстрелить в ближнего ко мне милого малыша, как в отблесках костра я увидел между деревьями двух огромных взрослых медведей. Долго не раздумывая как поступать, я инстинктивно перенаправил ружье на одного из них и нажал курок, пока они собирались отойти в глубь леса. Когда был произведен выстрел, раздался громкий рык и вой, медвежата моментально исчезли, и я их больше не видел. Тут же пришли мои товарищи с котлом, наполовину наполненным мутной водой из болота. Они услышали крики медвежат и поспешили к костру. Мы осмотрели место, где были медведи, однако так и не выяснили, попал ли я в кого-нибудь.

Когда мы легли спать, никто из нас не забыл положить под голову или рядом с собой ручной топорик, пистолет и ружье. Однако Мишка так и не пришел, чтобы нарушить наш ночной покой.

На следующее утро, как только рассвело, мы пошли в направлении, откуда накануне появились медведи.

Мы не нашли никаких следов ни медведя, ни крови. Однако, как часто бывает в таких ситуациях, нам помог случай. Не ведая того, спустя час затрудненной ходьбы по чаще мы оказались перед берлогой под огромным свалившимся деревом, откуда к нашему удивлению и замешательству, пошатываясь, вылез огромный медведь. Когда он увидел нас, его молнией озарила жажда мести. Рыча, покачиваясь из стороны в сторону, он бросился на меня. Казалось, что он меня узнал и решил мне жестоко отомстить за те ужасные боли, которые я ему причинил, – было очевидно, что зверь был серьезно ранен, – и я наверняка почувствовал бы, каково было очутиться в его мощных лапах, если бы мои товарищи, находившиеся немного поодаль, не успели выстрелить в него, когда медведь был в двух шагах от меня. Пули его не убили – медведь пошатнулся и начал опять собираться с силами для прыжка, но я успел отправить ему последнюю пулю, которая и оказалась для него смертельной.

От наших двух собак особой пользы не было. Завидев медведя, они залегли на землю, спрятавшись между нашими ногами и став для нас нежелательным препятствием. Медведь, которого мы застрелили, был необычайно крупным. Когда его шкуру растянули и высушили, ее размер составлял 22 пяди[76].

Разделав медведя – мясо мы выбросили, поскольку русские его не едят, – мы отправились к Сечене, куда должны были прийти еще накануне.

Мы попеременно несли тяжелую шкуру, хотя ее вес не имел для нас особого значения, поскольку радость и даже гордость от того, что мы завалили такого большого зверя, перевешивала все трудности.

Вечером четвертого дня после нашего отъезда из Томска мы прибыли в Сечену, деревню из 40 домов. Между домами и опушкой леса находилось наполовину убранное поле, где росла высокая сочная трава. Мы его перешли, подойдя к маленькой узкой тропе, по которой ползало много ядовитых змей. Русские многих из них убили, не забыв присыпать их тушки землей.

В деревне, где жили мои компаньоны, нас радушно приняли. В честь «охотников» в местном кабаке была устроена веселая вечеринка, на которой люди под жизнерадостные звуки гитары от всей души танцевали задорные и оригинальные народные танцы, а водка лилась рекой.

В полночь перед кабаком остановилась запряженная телега, в которую мы с одним из моих товарищей, находясь в приподнятом настроении, сели и тронулись в путь. Вскоре наша радость улетучилась и нас начало клонить ко сну, но внезапно колеса телеги налетели на пень в поле – и повозка остановилась. После нескольких попыток нам с трудом все-таки удалось опять выехать на проезжую дорогу.

Утром к нам вернулось хорошее настроение. Солнце стояло высоко, из-за чего мы проснулись. Русские также позаботились о том, чтобы в повозке у нас были прохладительные напитки для подкрепления.

Спустя десять часов мы приехали в Томск.

Глава XXIII

Крестьянская свадьба в Сибири

Меня пригласили на свадьбу. – Жизнерадостная невеста и элегантный жених. – Венчание. – Застолье. – Танцы. – Более солидные гости играют в карты. – Образованная гостья знает о Фарерах. – Празднование продолжилось на следующий день

В Северной Азии я посетил множество свадеб. Когда я во время охотничьего похода очутился в деревне, где один из моих спутников должен был жениться на местной девушке, меня пригласили на свадьбу. Приглашение я, конечно же, принял с большой радостью.

Ранним осенним утром солнце наполнило своим сиянием пространство на юго-востоке, поля и деревья сверкали изморосью. По деревенской дороге, еще не совсем подсохшей и затвердевшей, едет телега с тремя запряженными лошадьми. На двух досках, лежащих поперек повозки, сидит невеста со своей семьей и шафером[77]. Когда юная жизнерадостная невеста садилась в телегу, на ее розовых щеках и в глубоких голубых глазах читались радостная улыбка, надежда и предвкушение чего-то нового, и это выражение лица оставалось неизменным всю дорогу к соседней церквушке.

В последние перед свадьбой дни невесту навестили ее подруги. Они вспоминали с нею вечерки, где они весело проводили время с местной молодежью, – теперь же она должна распрощаться с подругами и своей девственностью. У невесты под шубой из беличьего меха было белое, накрахмаленное платье со шлейфом. На лбу – венец из хризантем и вуаль до спины.

За первой телегой последовали еще четыре. В первой из них сидел элегантный, стройный и хорошо сложенный молодой русский в национальном костюме. Это был жених. Его костюм состоял из широких бархатных штанов, заправленных в блестящие высокие сапоги, расшитой рубахи с поясом и синего матерчатого кафтана со складками, который покрывает бедра и спускается до колен. В руках он держал дорогую бобровую шапку с черной бархатной тульей[78].

Сразу же после нашего приезда в деревню мы отправились в церковь, где происходило венчание. Священник проводил традиционные церемонии, размахивая кадилом, а деревенский хор пел «Господи, помилуй!», в то время как диаконы держали распятие и иконы, перед которыми люди становились на колени и их целовали.

По возвращении из церкви жениха и невесту встречали с хлебом- солью и «богом дома» (иконой святого, передаваемой из поколения в поколение), которого целовали с благоговением и почтением.

После обмена поздравлениями молодожены сели вместе с гостями, многие из которых приехали еще накануне и уже были в прекрасном настроении. На стол выносили чай с разнообразной вкусной домашней выпечкой, шаньги (плоские мягкие мучные пирожки, выпеченные в масле или жире, наполненные изнутри кислым творогом), которые, может быть, для изысканного вкуса были слишком простыми, сибирские вафли, выпеченные на осетрином масле, и особенно вкусные пирожки. Рядом с овальным чайным столом стояли другие столы, которые ломились от водки, вина, различных закусок: сырой и соленой рыбы, икры, мяса, вареной и маринованной рыбы, желе, воблы, яиц, колбас, огурцов, свеклы и свинины. Русские, которые пьют водку большими стаканами, всегда должны иметь к ней прикуску[79] (закуску).

Гости выбирали себе блюда на свое усмотрение, как на шведском столе.

Сразу после чаепития начались танцы под музыку, которую играли два специально нанятых музыканта. Они исполняли крайне задорные мелодии на гитаре и балалайке (трехструнной) под аккомпанемент скрипки, играя их в необычайно быстром темпе. Танец начали жених с невестой, встав друг против друга на вымытом до блеска полу, и, как только музыканты заиграли известную на всю Россию необычайно веселую мелодию «Камаринскую», которая не оставит равнодушным даже самого безнадежного ворчуна, они вдвоем пустились в пляс: невеста размахивала платком, а жених совершал множество четких движений ногами в сторону ровно в такт с музыкой. На русскую пляску (национальный танец) в исполнении молодых сибирских крестьян бывает любо-дорого посмотреть.

Гости вскоре последовали примеру молодоженов. Когда одна пара заканчивала танцевать, ее сменяла другая. Мужчины тоже танцевали друг с другом. Наиболее заядлые танцоры, которые делали самые грациозные, плавные и изящные движения, получали радостные комплименты и весь праздник были основным объектом внимания.

Рядом с танцевальным залом была другая комната, где гости в более солидном возрасте сидели за столами и играли в карты или попивали прекрасную домашнюю медовуху. Там также собирались дети для игры в фанты и другие игры. Группа гостей пела праздничные народные песни, кто-то болтал за выпивкой, чаще всего женщины, веселью которых не было предела: они перебивали друг друга, потом вдруг вставали и шли танцевать, затем возвращались к столу, чтобы снова выпить и встроиться в хор голосов, запевший какую-нибудь народную песню. Вообще деревенские женщины – особенно старшего поколения – не имеют певческого образования, и когда красивые мелодии протяжно и гнусаво поются в нос, это звучит для ушей слушателя далеко не самым привлекательным образом.

Когда женщины в годах пьют без меры, естественно, что через некоторое время им уже все труднее и труднее держаться на ногах. Тогда они плетутся к кровати в углу комнаты, где меньше всего ходит людей и где они могут удобно устроиться. Однако по прошествии не очень долгого времени, когда опьянение у них проходит и соответствующие функции мозга уже практически восстановились, они больше не могут оставаться в стороне от своих весело шумящих подруг.

В 5 ч. пришел один из шаферов с красным бантом на груди и объявил, что обед готов, после чего гости парами пошли садиться за стол. Наиболее представительным гостям и тем, кто давал или собирался дать самые большие свадебные подарки в деньгах, уделялось особое внимание, которое для молодых людей, в частности, означало, что им могут достаться самые красивые девушки для совместного развлечения на все время праздника.

Бедность и неприхотливость русских давала о себе знать и на свадебном столе. Обед состоял из вареной и жареной рыбы, вареного и жареного картофеля, супа, пирогов, конфет, чая и водки – мясных блюд не было, хотя это было не в пост.

Красивая дама, темноглазая крестьянская дочка, сидевшая рядом в паре со мной за столом, постоянно спрашивала меня о Фарерах (Овечьих Островах), о которых она прочла на занятиях по географии. Надо сказать, что сибирские дети учат о моей родине немножко больше, чем их сверстники на Фарерах – мало толку от знания, которое умещается в двух строчках. Эта девушка продемонстрировала такое стремление к знаниям, которое было достойно похвалы.

После обеда большинство присутствовавшей молодежи перешло в достаточно тесное и низкое помещение для танцев, где тускло мерцали керосиновые лампы и сальные свечи. Я вышел на деревенскую улицу с моей дамой. За домами по ту сторону реки, которая делит деревню на две части, на фоне освещенного неба величественно держит свою горделивую крону кедровая сосна. Мы перешли через мост и направились в сторону темнеющего леса. На границе, образованной его тенью и освещенным луной полем, мы повернули в обратную сторону. Нас позвал танец.

Гости покинули дом молодоженов глубокой ночью. Однако наутро все собрались снова, и празднование продолжилось. В обеденной комнате сидела невеста во всей красе и принимала подарки от тех, кто их еще не передал. Второй день свадьбы прошел так же, как и первый, разве что приглашенные были еще более веселы и находчивы в своих шутках, чем накануне. Наутро третьего дня те, кто приехал издалека, отправились домой – подвыпившие и одуревшие. Люди выезжали к себе домой небольшими группами на широких телегах под шутки и смех. И еще несколько дней после свадьбы мужчины и женщины ходили в полусонном состоянии, а в их ушах гремела музыка с танцами – свадьба была какой угодно, только не скучной.

Нередко русские девушки вынуждены против своей воли венчаться с первым попавшимся женихом. Родители имеют власть над своими дочерьми, которых они обычно выдают замуж в возрасте 16–18 лет. Молодого мужчину часто сватают старая девственница, дядя по матери или другой родственник. Родители с обеих сторон делают все необходимые приготовления, назначают день свадьбы, нередко еще до того, как «дети» увидели друг друга. Иногда мужчина получает возможность повидать свою будущую жену заранее. Но к его воле не всегда прислушиваются, если она противоречит тому, что решили заботливые родители. Поэтому в России так много очень несчастливых браков – они заключаются по принуждению, необдуманно и без обоюдной симпатии.

Глава XXIV

Из Томска в Барнаул и Бийск

Плата за подвоз. – Моя самая худшая поездка на санях в Сибири. – В Барнауле. – На заимке Сковородова. – Сибирские капитаны судов. – Заимки и дачи. – Кефир и кумыс. – Киргизы и их аулы. – Зажиточные рыбаки. – Царские владения (кабинетская земля). – Появление перелетных птиц. – Кучи мусора. – Улицы в слякоти. – Царский золотоплавильный завод в Барнауле. – Пасхальные праздники. – Весна. – Открытие навигации. – Пасека. – Походы. – День памяти умерших. – На барнаульском кладбище. – В Бийске. – Гонка на лошадях в киргизских степях. – Я выигрываю приз – молодую темноглазую киргизку. – На пароходе в Томск

1 апреля (21 марта) 1895 года я покинул Томск и отправился в Барнаул. Словно желая предвестить грядущие перемены, улицы в Томске уже за четыре дня до этого начали покрываться грязью и слякотью. Первую телегу я увидел 17 (5) марта. Снег уже чувствовал на себе полуденное солнце, хотя в целом температура в тени менялась от –3° до –30°. 1 апреля была холодная пасмурная погода и –14°. В открытой повозке с кучером-крестьянином я прибыл на первую станцию. Договорившись с крестьянами, можно нанять кучера – это будет дешевле, чем если ехать на обычных почтовых лошадях. В Западной Сибири расценки на почтовых лошадей составляют 1,5 копейки за лошадь и дополнительно (как в Восточной, так и в Западной Сибири) 10 копеек за каждую станцию. В Восточной Сибири за лошадь платят 3 копейки. По пути из Томска в Барнаул дорога в основном пролегает между полями, где нет леса, и лишь изредка можно увидеть небольшие рощи, которые приносят облегчение для глаз, уставших от бесконечных заснеженных равнин.

Погода для поездки была плохой. По прибытии на станцию вечером второго дня путешествия дул сильный ветер и бушевал буран. Однако я приказал ехать дальше. Ночь была темна, лошади с трудом продвигались вперед на сильном ветру по глубокому проваливающемуся снегу. Шел снег с дождем, кучер с пассажиром промокли до нитки. До станции еще было далеко, когда я заметил, что мои насквозь промокшие меха начали промерзать. Лошади часто останавливались, и было почти невозможно заставить их бежать дальше. Когда наступило утро, мы доехали до первого поселения, маленькой деревушки, где смогли найти прибежище. Мы с кучером были в жалком состоянии, наши одежды превратились в сплошную корку льда, местами промерзнув до тела. Добрые люди помогли нам стащить одежды и заменили на сухие. Было очень славно погреться перед потрескивающим огнем в небольшой железной печи в крестьянском доме. Это была моя самая неприятная поездка на санях по Сибири.

Отправившись после обеда далее в путь с новым кучером и лошадьми, я увидел вдоль дороги множество людей, которые искали пропавших путников, ставших жертвами непогоды.

На следующий день опять разбушевался снежный шторм. Термометр показывал –12°. После полудня я доехал до Барнаула. Поговаривали, что в снежных штормах с изменчивой температурой последних дней погибло много людей.

В Барнауле я остановился у одного из крупнейших предпринимателей города, с которым я познакомился во время посещения ярмарки в Ирбите.

После нескольких дней, проведенных в Барнауле, я съездил в сельскую местность в заимку, лежавшую в 8 верстах к югу от города на берегу Оби. Там я прожил месяц под крышей гостеприимного дома г-на Сковородова.

Первые три дня была ветреная погода с ливнями на фоне мрачного неба. Вскоре после этого непогода улеглась, небо стало ясным и выглянуло солнце. Температура с 10 по 15 апреля менялась от +2° до –11°. Вблизи поместья на реке виднелись два парохода, стоявшие во льду. К нам часто заходили капитан одного из судов и два машиниста, один из которых был из Шлезвига-Гольштинии[80], однако он не говорил по-датски. На сибирских речных судах капитаны зарабатывали в год от 1200 до 2000 рублей, тогда как первый машинист получал в месяц только 50 рублей и нанимался лишь на период навигации. Дослужиться до позиции капитана в Сибири было нетрудно. Приказчиков, которые ничего не смыслили в искусстве мореплавания и даже никогда не видели компас, порой назначали капитанами на речные пароходы, даже несмотря на то, что они владели лишь элементарными навыками счета. Однако впоследствии требования к капитанам речных пароходов в Сибири были немного ужесточены.

У г-на Сковородова, с которым я познакомился в Томске, было два смышленых сына, которые учились в техническом училище и гимназии в Барнауле, а также имели хорошие способности к музыке. В поместье я выучил множество народных русско-сибирских мелодий. Там были флейта, кларнет-а-пистон, труба, горн, цимбалы, скрипка, гитара, цитра и гармонь. Когда сыновья возвращались по субботам домой, мы всегда устраивали небольшой концерт, иногда с танцами.

Вдоль берега Оби лежало множество заимок и дач, жители которых периодически посещали Сковородова. Под заимкой понимается дворовое хозяйство, где ведутся сельскохозяйственные работы, есть пасека, возделываются поля, разводятся лошади, коровы и овцы, есть мельницы, дегтевые и скипидарные курильни и т. п. Хозяин заимки или ее арендатор живет там с семьей круглый год. Дача – это загородный дом или поместье, где обеспеченные люди проводят лето ради собственного удовольствия. Как заимки, так и дачи в Сибири, как правило, представляют собой красивые, украшенные орнаментом двухэтажные деревянные дома с балконами и верандами.

У г-на Сковородова была достаточно большая пасека, и по моей инициативе он во время моего пребывания на заимке начал оборудовать маслобойню. Я знал методы приготовления различных сыров, которые я ему передал. Впоследствии я услышал, что в Барнауле продавались молочные продукты с заимки Сковородова, которые пользовались у покупателей большой популярностью. У Сковородова я впервые попробовал кефир – приятный на вкус, кисловатый напиток с небольшим содержанием алкоголя, изготовляемый из молока, которое подвергается процессу брожения с применением кефирных дрожжей. Другим, достаточно пикантным укрепляющим напитком был кумыс, который особо рекомендуется людям, страдающим анемией и чахоткой. Кумыс происходит с Кавказа и киргизских степей Южной Сибири, где этот напиток изготовляют из кобыльего молока. Кумыс можно делать и из молока коровьего, однако в этом случае он получается не таким вкусным.

Весной, когда кобылы рожают жеребцов, многие южносибирские кочевники, прежде всего киргизы, ставят свои круглые жилища (аулы) неподалеку от русских городов, откуда они продают кумыс русским, болеющим чахоткой, и другим любителям напитка. Одна бутылка (¾ литра) хорошего кумыса стоит от 25 до 60 копеек. Однако следует сказать, что используемый кочевниками способ приготовления кумыса не самый гигиеничный. Процесс брожения происходит в деревянных бадьях, которые несколько раз в сутки тщательно встряхивают. Бадьи не рекомендуется споласкивать перед использованием. Спустя несколько дней или недель напиток готов. С бадьей кумыса в седле наперевес киргизы и калмыки скачут в город на коне или верблюде, где они, не спускаясь с животного, продают свой напиток, разливая его в деревянные сосуды или бутылки. Кефир (кяфир), как и кумыс, также имеет центральноазиатское происхождение и издревле известен на Кавказе. И кумыс, и кефир полезны для здоровья, вкусны, содержат совсем немного спирта, и, наверное, их следовало бы продавать и у нас – они могли бы заменить некоторые из наших более вредных напитков.

На плоском участке земли вдоль берега, где лежит заимка Сковородова, поднимается высокий обрыв, к которому ведет зигзагообразная дорога. В полуверсте от заимки берег резко обрывается, образуя крутые склоны с достаточно пышно растущей травой, за которыми опять начинается ровное место. Под склоном над заимкой находится роща, а к северу вдоль берега реки лежит низина, которая частично затапливается весной, – там и расположены дачи с заимками. Неподалеку от нас в двухэтажном доме жил достаточно обеспеченный рыбак – примечательно, что многие рыбаки с Верхней Оби живут очень неплохо. Осетровый промысел имеет здесь огромное значение и каждый год приносит хороший доход. Мы часто наносили визиты семье рыбака, а они посещали нас. Рыбак и его жена с двумя сыновьями-подростками были любезными и жизнерадостными людьми, разговаривать с которыми было одно удовольствие. Помимо лошадей у них также было много коров.

На Оби, которая у нашей заимки имела ширину в одну милю, находился большой плоский остров, куда летом из Барнаула приезжало множество охотников и рыболовов-любителей, так что Сковородов, который содержал переправу шириной в четыре сажени, в год получал на их перевозке 500 крон чистой выручки. За человека он брал 2 коп. в оба конца.

Киргизские аулы

Вся земля в трех округах, чья общая площадь примерно в четыре раза больше площади Дании, является кабинетской землей, то есть частным владением царской короны, в свое время подаренным ей одним из покорителей Сибири. Царь сдает земли в аренду на срок от 1 года до 10 лет. Не имеет никакого смысла вносить необходимые улучшения в технику пользования земель, поскольку сами пользователи или арендаторы не имеют никакой гарантии, что их потомки смогут наследовать аренду или что они сами смогут продлить аренду по истечении ее срока.

В середине апреля днем начинало теплеть, хотя ночные морозы продолжались до начала мая. К 20 апреля снег по большей части уже стаял и начали появляться первые перелетные птицы. Скворец прилетел уже 10 апреля. 25 апреля уже можно было увидеть гусей, уток, чаек, морских ласточек, аистов, больших кроншнепов и других перелетных птиц. Если в 1894 году лед тронулся 6 апреля (24 марта), то в 1895-м он держался до 1 мая (19 апреля). В 1894-м пароходы активно плавали между Бийском и Барнаулом уже 10 апреля (28 марта).

В ночь на Пасху 28 (16) апреля я съездил с г-ном Сковородовым в Барнаул. Зигзагообразная дорога шла к обрыву, а потом продолжалась по золотистой, ровной степи. Вдоль пути мимо нас пробегали различные степные животные – одно размером с кролика, коричнево-серое с темными пятнами и полосами, другое выглядело как коричневая крыса, но имело очень короткий хвостик. На подъезде к Барнаулу нас встретил зловонный запах от куч мусора, которые лежали и перегнивали за городом. Как и другие сибирские города, не имеющие замощенных улиц, весной Барнаул встречает ужасной грязью и слякотью. Лишь несколько крупных улиц в городе имеют дощатые тротуары. На окраине Барнаула расположен огромный комплекс зданий, в которых до недавнего времени были плавильные цеха и принадлежащие царской короне магазины по продаже золота. Все добываемое в стране золото удерживается государством. Никто не имеет право владеть нечеканным золотом или золотом, не имеющим пробирного клейма. Владельцы золотых приисков получают оплату в виде государственных ценных бумаг. Несколько лет назад царские золотоплавильные заводы перевели в Томск. В Барнауле почти все дома построены из дерева, однако есть некоторое количество и кирпичных домов. В городе имеются учебные заведения: гимназии, реальная и техническая школы.

Пасхальным вечером в 12 ч. ночи мы отправились на службу в церковь. Там была дикая толкучка. От множества находившихся людей на протяжении всего богослужения слышалось бормотание и гул, как от пчелиного роя. То, что священник очень быстро проговаривал или читал на древнем славянском языке, было хорошо понятно лишь очень немногим. В целом вся служба проводилась попом и диаконами на удивление комично и неестественно. Но приход стоял с зажженными свечами в руках, крестился и массово кланялся перед иконами, после чего поп каждый раз повторял: «Господи, помилуй!» На посетителей, которых набилось как сельдей в бочке, из тысяч свечей капал воск, портя праздничные одежды. Атмосфера была давящей и тяжелой, но, если ты уже вошел внутрь, выйти обратно становилось трудным делом. Примечательно, что попу с его помощниками в ходе службы удавалось просочиться сквозь толпу от хора до притвора и обратно – все пытались потесниться, прижимаясь друг к другу, чтобы эта маленькая процессия могла передвигаться вперед и назад. В притворе стояло множество различных домашних пасхальных блюд, в основном яйца и пасхальный сыр, выставлявшихся, когда священник должен был их освящать. Потом прихожане уносили эти блюда обратно домой, где их ставили на пасхальный стол. Значительная часть «освященной» еды также раздавалась беднякам. Придя домой, люди поздравляли друг друга словами «Христос воскрес!» – «Воистину воскрес!» и целовались друг с другом в лоб или губы, а потом в обе щеки. Потом люди становились у богато накрытого стола со скоромным (непостной едой). Русские любого чина от мала до велика придают большое значение присутствию на праздничных богослужениях, после которых они поздравляют друг друга с праздником. Из-за массового распития водки в праздничные дни люди часто начинают испытывать друг к другу братские чувства, но из-за нее же у некоторых людей, наоборот, просыпается жестокость и грубость.

Выпив и закусив в семье купца Судилова, мы поехали домой в заимку. В первые два дня Пасхи мы приняли множество гостей как из сельской местности, так и из Барнаула.

На третий день Пасхи была прекраснейшая весенняя погода, и я поехал в город. В степи несколько киргизских семей разбили табор. Я заехал к ним в аул (круглые юрты, чьи стены высотой около 3 локтей обиты тяжелыми кусками войлока – кошева[81] – и которые имеют куполообразную выгнутую крышу из того же материала, причем иногда одна половина крыши оставляется открытой). Как внешний, так и внутренний вид аулов свидетельствовал о зажиточности их хозяина. В жилищах было нагромождение сундуков и ящиков, наполненных различными ценными вещами, включая дорогие одежды и драгоценности. На раскрашенных резных кроватях лежали перины, подушки и красивые одеяла, тогда как использовать столы и стулья в аулах было не принято. Снаружи паслись большие стада коров, лошадей и овец. Киргизы, являющиеся, как и татары, мухамеданами[82], носят одежды, похожие на татарские. Женские сарафаны ярких цветов обвешаны украшениями и серебряными монетками. На запястьях они носят толстые, тяжелые браслеты. Как и у мужчин, женские головные уборы представляют собой разновидность колпаков, которые доходят до плеч и по фасону напоминают колпаки юракских женщин в Северной Сибири. Я спросил у киргизов, были ли они крещены. Они ответили:

– Да что ты такое говоришь, помилуй тебя господь! Крещеные… Мы – мухамедане!

На третий день Пасхи в Барнауле было представление известного кочевого циркового общества Панкратова. На открытой площади в городе были поставлены карусели с качелями, где весело проводила время молодежь. Солдатский оркестр обеспечивал музыку.

На пути обратно в заимку я опять заехал в гости к киргизам, но не смог получить у них кумыса, потому что у них на тот момент его не было – сезон кумыса еще не начался.

3 мая был первый по-настоящему дождливый день года. В полдень перестало лить и установилась солнечная погода с 13 градусами (R). На третий день Пасхи я увидел на реке первые пароходы. Важнейшими блюдами и напитками, которые едят в Пасху, являются жареное мясо, бульон с макаронами, лапши (рагу), жареная свинина, копченая вареная ветчина (наиболее популярное пасхальное блюдо у русских), масло, сыр, яйца (раскрашенные во все цвета), копченая рыба, мороженое, пироги, водка и ликеры, а также прекрасная медовуха. В теплое время года в сибирских городах, естественно, очень популярно мороженое, преимущественно среди молодежи. По городу ходят зазывалы и предлагают его на улицах, хотя, конечно, не всегда в самой аппетитной форме.

5 мая в лес были выставлены ульи Сковородова – зиму пчелы провели в погребе. Несколько раз в неделю их кормили медом и порезанным хлебом. Пчеловодство играет важную роль во многих поселках в Сибири, являясь главным источником дохода для многих крестьян. За один пуд (русск.) меда дают 35 эре, тогда как воск стоит еще дороже.

Вместе с г-ном Сковородовым я, помимо прочего, совершил интересную поездку на большое озеро, находящееся в 7–8 милях к югу от заимки. Озеро было необычайно богато рыбой. Местность вокруг озера была восхитительно красива, при этом на большом расстоянии от него там никто не жил. Во время поездки туда мы периодически встречали аулы киргизов и большие стада рогатого скота.

7 мая я покинул это гостеприимное сибирские местечко и отправился в Барнаул, чтобы оттуда выплыть на пароходе и заехать в Бийск. В Барнауле меня встретили сыновья г-на Сковородова, которые показали мне город, в том числе городское кладбище, где как раз проходил день поминовения и молитвы по усопшим! Люди, в искренней молитве кланяющиеся могилам своих умерших близких, представляли впечатляющее зрелище. Это был не только молитвенный день, но и день гуманности и любви к ближнему. Посетители кладбища оставляли на могилах мешочки с едой или мелочью, и их добрые деяния, очевидно, не были напрасными, потому что бедные дети и женщины собирали то, что скорбящие оставляли на могилах своих родственников или друзей.

В церквях, где в притворах также выставлялась еда для нуждающихся, проводились панихиды. В школах ученики с рвением отдавали еду, чаще всего яйца, ученикам из бедных семей. Хотелось бы, чтобы эти красивые черты общественной жизни в Сибири никуда не исчезли – они являются нитью доверия, которая связывает более и менее обеспеченные классы общества.

9 мая я уже был в Бийске. Из города открывается широкая панорама, особенно на юг в сторону Алтайских гор, которые можно увидеть в солнечную погоду. Бийск, как и другие сибирские города, славится своей дешевизной. Цены на различные продовольственные товары, не в последнюю очередь мясо и зерно, крайне низки.

На следующий день после моего приезда в Бийск я узнал, что в нескольких милях от города киргизы устраивали скачки по обширной, местами неровной степи, причем призом была молодая красивая киргизка. Эта новость показалась мне очень интересной, и я без промедления отправил сообщение на перевалочную станцию с заказом повозки и трех быстрых коней. Я стремился приехать заблаговременно, чтобы поприсутствовать на состязаниях. В 11 ч. утра я умчался на тройке из города, а пять часов спустя уже находился среди множества празднично одетых киргизов и наряженных лошадей. Скачки вот-вот должны были начаться. Мое внезапное появление со взмыленными и блестящими от пота лошадьми обратило на себя внимание – пожилой белобородый мужчина в сопровождении нескольких человек подошел к моей тройке и поприветствовал меня с почтением. Я сообщил киргизам о том, что хотел бы иметь удовольствие посмотреть на скачки, и затем выразил свое скромное пожелание получить разрешение поучаствовать в соревновании.

– Хорошо, – сказал почтенный киргиз, который, насколько можно было понять, должен был быть судьей, – поскольку вы – настоящий иностранец, мы вам разрешаем принять участие в соревновании с нашими молодыми наездниками. Но есть ли у вас конь?

Я попросил кучера выпрячь одного из трех коней, который мне больше всего понравился своими габаритами и статностью. Не зная его характера, я тут же вскочил на него. Конь задрал голову, нетерпеливо потоптался передними ногами – ему явно больше всего хотелось направиться к корыту с водой, где стояло несколько оседланных лошадей, поедавших овес. Седовласый киргиз, протянув мне свой хлыст, подал знак, чтобы я ехал за ним к старту. Там в седлах на прекрасных скакунах сидело семеро красивых и сильных юношей. Все они с любопытством удостоили меня не то чтобы враждебным, а скорее отчетливо ироничным взглядом, как будто желая сказать: «Мы, разумеется, рады получить еще одного соперника, но мы не верим, что ты долго продержишься на своем скользком скакуне, который, конечно же, красив, но мы бы на него не разменялись». Вокруг толпилось много киргизских мужчин и всего лишь несколько женщин. Все без исключения были красиво одеты. Внезапно без предупреждения был подан сигнал к началу скачек. Все восемь коней полным галопом помчались в линию по степи. Поначалу я немного отставал, но мой конь, который еще не остыл от быстрой езды ранее днем, был готов к тому, что я подгонял его изо всех сил. Он, очевидно, заметил, что отставал от других коней, из-за чего принялся скакать с нарастающей энергией. Когда прошло 20 минут с начала этой увлекательной скачки, случилось неожиданное: мой конь вырвался вперед на несколько саженей от самого быстрого из киргизов и тут же первым пришел к финишу – узкому сосновому полену, воткнутому в землю. Здесь кони должны были повернуть обратно и после 10-минутного отдыха поскакать к исходной точке. По поданному знаку двух всадников из числа судей, стоявших перед воротами, мы понеслись обратно – семеро киргизов скакали сразу за мной.

В итоге я завоевал первое место, пускай и с небольшим перевесом. Киргизы были достойны друг друга, придя к финишу почти одновременно. Меня встретили бурными и продолжительными восторженными криками, и мне навстречу направился приз – юная темноглазая киргизка на белой лошади в сопровождении красочной процессии. Она теперь по праву принадлежала мне – она была в моем полном распоряжении без необходимости уплачивать полагающееся приданое. В присутствии всех я должен был ее поприветствовать поцелуем в лоб. Но я не смог использовать победу, несмотря на то что прекрасно сложенная во всех отношениях юная дева весьма наивно доверилась мне, желая гордиться возможностью последовать со мной, раз я ее выиграл таким почетным образом. Было нелегко убедить ее и ее близких в том, что я всего-навсего хотел поучаствовать в скачках, чтобы удовлетворить мою страсть и показать, что не только киргизы умеют сидеть в седле. Девушке пришлось принять мои извинения. Угостившись до отвала кумысом и жеребятиной, я смог освободиться от навязчивой и очень любопытной толпы людей. Я воздал честь моим соперникам, которые смотрели на меня удивленными и, как и сразу после моего появления, приветливыми взглядами, пожал руку пожилому судье и поговорил со своей девушкой. Я высказал ей пожелание, чтобы она из своих семи соплеменников, участвовавших в скачках, выбрала себе того, кто ей больше нравится. После этого я под восторженные крики присутствующих сел в тройку и не спеша поехал в Бийск. Когда в городе прознали, что один из трех коней в моей упряжке принимал участие в скачках у киргизов, владельца коня тут же стали донимать желающие его купить.

Из Бийска я на пароходе «Гражданин» через Барнаул вернулся в Томск, куда и прибыл 16 мая.

Глава XXV

Из Томска в Иркутск

Крюк до деревни Халдеево. – Немец, плачущий от комариных укусов. – Деревня Широво. – Гостеприимный прием. – Сибирские паромы. – Торговля картинками и брошюрами. – «Неграмотный!» – Мариинск. – Вознаграждение цирюльнику в один рубль за словоохотливость. – Новая железная дорога. – На границе Западной и Восточной Сибири. – Недолгая компания в пути. – Изготовители колбасы. – Я не особо тороплюсь отправляться в путь. – Нападение в крестьянской избушке. Я стреляю в ногу одному из разбойников. – Меня выручает поляк. – Красивый юноша приходит мне на помощь. – Он меня отправляет в баню. – Бессонная ночь. – Как крестьяне по ночам охраняют имущество от конокрадов. – История убийства. – Перевозка заключенных, поезд с переселенцами. – Обозы. – Воровство в обозах. – Сторожи на деревенских дорогах. – Содержатели бродяг. – Бедняги!

В июле 1895 года я покинул Томск и в компании немца из Лифляндии отправился на восток.

У деревни Халдеево в неприметном доме волостного правления (юрисдикции), где останавливался на ночь царь Николай II в ходе своего путешествия по Сибири[83], мы передали телегу и коней одному крестьянину, а сами пешком сходили по проселочной дороге в пару деревень, находящихся в стороне от главной дороги. Мы отправились в путь после обеда, а когда прошли 15 верст до ближайшей деревни, уже наступил вечер. Немец боялся встретить бродяг, но вскоре его внимание переключилось на другое. Чем дальше мы отходили от главной дороги, пашень, приближаясь к лесам и невозделанным полям, тем больше мы подвергались нападениям комаров и тысяч других ядовитых насекомых. Мы срывали растущие рядом с тропой зонтичные растения, размахивали ими, отгоняя наших мучителей, и хлестали себя по лицу их листьями. Немец ругался и плакал, а я не знал, плакать мне или смеяться, но ничего не помогало – к сожалению, я забыл взять с собой какое-нибудь защитное средство от насекомых. Немец переносил нападения комаров еще хуже, чем я, поскольку совершенно не имел к ним привычки. Когда мы вечером наконец добрались до Поскочины, атаки комариных полчищ заметно снизились.

Вдоль узкой дороги, ведущей к Поскочине, пышно росла высокая трава. Потом мы дошли до деревни Широво, в которой было два десятка домов, построенных еще триста лет назад в очень своеобразном стиле. Когда мы пришли и собаки начали громко лаять, из дверей ближайшего дома высунулась голова мужчины. Я спросил, можно ли у него переночевать, что смелому немцу без преувеличения показалось немного рискованным. На наше «Добрый вечер!» он поприветствовал нас, сказав: «Не бойтесь, войдите ко мне в избушку, тут бояться нечего». Немного помешкав, мы последовали за ним в комнату с низким потолком. Там за длинным столом из сосны сидела молодая женщина и ела скудный ужин. Поскольку мужик отвлекся от еды, он сел за стол, предложив нам тоже поесть. Нас там встретили гостеприимно, а мы не заставили себя упрашивать. Если жители деревень, находящихся у основных дорог в Сибири, весьма подозрительны и не особо дружелюбны по отношению к чужакам, то в более отдаленных районах ситуация совершенно другая: на человека посмотрят внимательно изучающим взглядом, но, как правило, примут с гостеприимством. После ужина нам постелили на полу. На следующее утро хозяйка сделала нам завтрак из того, что было дома: яиц, простокваши, шаньги со сливками, сливочного масла, меда, чая и хлеба. На селе редко едят мясо – бывало, я и в более крупных деревнях рядом с дорогой ходил из дома в дом, так и не сумев достать ни единого кусочка, даже притом что это было не в пост.

Днем мы попрощались с хозяином и хозяйкой (они не хотели брать платы за наше пребывание) и на конном пароме переправились через реку Яю, прибыв в деревню на противоположном берегу. Сибирские паромы приводятся в движение лошадьми, тянущими лебедку, соединенную с осью, на конце которой установлено колесо, нижней частью находящееся в воде у борта парома. Однако есть и паромы, которые приводятся в движение при помощи весел и течения реки. В последнем случае паром прикреплен при помощи мощного троса к множеству закрепленных канатами буев, похожих по форме на лодки и находящихся на поверхности воды с промежутком примерно в двадцать саженей.

В этой большой деревне мы побывали во многих домах, а потом вернулись в Широво и наняли крестьянина с лошадью и повозкой, чтобы он нас отвез в Халдеево, куда мы добрались ночью. На следующий день мы встали рано утром и продолжили путь на восток к сибирскому тракту. Вечером мы приехали в город Мариинск. Здесь мы расстались с немцем, целью которого была продажа религиозных брошюр, дешевых картинок преимущественно религиозного содержания, представляющих святого Николая, отца Ивана Кронштадтского, Богородицу и т. д. Во время моего двухдневного пребывания в Мариинске немец продал много картин, однако гораздо хуже шло дело со сбытом брошюр, потому что большинство тех, к кому он обращался, заявляли, что они не грамотные.

Грамотный горожанин или крестьянин в Сибири вообще читает не особо много: единственные книги, которые можно встретить в домах, – несколько псалтырей или молитвенников, которые обычно лежат рядом с иконами в переднем углу прихожей и которые, скорее всего, редко берут в руки. За все мои поездки по Сибири я ни разу не видел у сельчан ни одного экземпляра Библии, и нужно было хорошо поискать, чтобы найти у кого-нибудь Новый Завет. Однако это не значит, что сибиряки нерелигиозны – наоборот, они очень верующие, по крайней мере многие из них, которые, как о них выразился мой немец, больше служат Богу поклонами, чем сердцем. Что касается правоверного русского, то главным делом он считает придерживаться постов.

В Мариинске я решил произвести впечатление на местных жителей и очаровать гуляющих дам. Поэтому сразу после моего приезда в субботу вечером мне пришло в голову посетить парикмахера, который мог бы убрать пушок с моей головы. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти вывеску с не очень привлекательными карикатурными фигурами: парикмахер намыливает голову одному клиенту, а его ученики и подмастерья кромсают волосы другому. Над всем этим висела надпись: «Парикмахер». Я с некоторым опасением открыл дверь парикмахерской. Мне навстречу вышел человек и на мое пожелание немедленно получить обслуживание любезно сообщил, что мастер только что вышел.

– А подмастерье?

– Его здесь тоже нет.

– А вы сами?

– Я не умею стричь, но, если господин пожелал бы чего-либо еще, я с радостью готов услужить. Будьте так добры, не хотел бы господин зайти в кабинет, потому что дамы уже на месте, может, господин хотел бы выпить, чего ему будет угодно?

Я поблагодарил и вышел.

На другой улице была вывеска, фигуры на которой были немного менее искажены и на которой тоже можно было прочесть «Парикмахерская». Имело смысл изучить вопрос, является ли такая вывеска символом мариинского притона, подумал я, и вошел вовнутрь. Там я увидел несколько пар ножниц, столы и криво висящее на стене зеркало, а судя по находившемуся там мужчине, вполне можно было предположить, что искусство парикмахера ему было не чуждым.

– Вы парикмахер?

– Да, мой господин, к вашим услугам.

– Прекрасно, не могли бы вы обслужить меня?

Как и все парикмахеры, этот человек оказался большим болтуном с хорошо подвешенным языком.

– Да, я понимаю, откуда вы приехали.

После этого он рассказал мне о конкуренции между русскими и евреями, которые основали доходное «Объединение парикмахеров» и при попустительстве властей и общественности достаточно бесцеремонно нарушали закон, вымогая деньги у молодежи.

Я просидел под бритвой парикмахера полчаса, за которые он меня побрил, однако так и не перестал болтать без умолку. За разговорчивость платят не всегда, но так как я услышал множество интересных и наверняка точных описаний ситуации в городе как в административном, так и в этнографическом аспекте, я взял рубль и протянул его парикмахеру, хотя цена за стрижку была всего 5 копеек. Поблагодарив его за обслуживание и интересные сведения, я покинул парикмахерскую. Цирюльник мог гордиться тем, что фаререц заплатил ему сверх положенного.

В воскресенье я был в церкви. По пути домой я прошел мимо вывески фальшивой парикмахерской – изнутри доносились дребезг стаканов, смех и визги.

В понедельник утром я поехал на рынок, чтобы продать своих трех лошадей с телегой и упряжью.

Все это было куплено одним богатым горожанином, а вскоре я, наняв кучера и повозку, уже выехал до следующей перевалочной станции.

По пути в Красноярск я нередко проезжал мимо новых железнодорожных путей. В Ачинске сотни рабочих строили огромный мост через реку Чулым – его сооружение уже было по большому счету завершено и можно было видеть, как по нему катился строительный поезд. На некоторое мгновение я испытал чувство горечи за эти идиллические лесные пространства, уступающие грубой силе человека, ведь диким животным придется уйти в другие места из-за этого шума, который наверняка будет их отпугивать. Но сибирские просторы весьма обширны, и пройдет много времени, прежде чем потревоженные и преследуемые человеком животные будут полностью истреблены. Валите деревья, стройте дороги, прокладывайте железнодорожные пути, возводите поселки. Короче говоря, цивилизация и культура вступают в свои права, однако пройдет еще много времени, прежде чем волки и медведи не смогут найти дикие и не освоенные человеком лесные пространства, где они могли бы спрятать себя и свое потомство от наступающей, серьезной, но не всегда романтичной и идиллической культуры. Центрально-Сибирская железная дорога имеет длину 7083 версты, а маршрут Санкт- Петербург – Владивосток, без сомнения, является самым длинным в мире.

Неподалеку от Ачинска надпись на столбе показывает границу между Томской и Енисейской губерниями, а тем самым – между Западной и Восточной Сибирью. За Ачинском земля становится все более холмистой, красивой и живописной. К западу от Красноярска дорога пролегает через степь; она идет достаточно высоко, но потом спускается к речной долине, через которую проходит путь к особенно красивому городу Красноярску.

Дистанцию между двумя следующими станциями я проехал в сопровождении двух братьев-немцев, одному из которых было 22 года, другому – 13 лет. По многим причинам люди всегда стремятся найти себе попутчика, а поскольку немцы, как и я, следовали в Иркутск, я им предложил поехать вместе, чему они были рады. Мы поехали все вместе на тарантасе (большой закрытой безрессорной карете с окнами по обеим сторонам). Немцы прибыли напрямую из Лифляндии, намереваясь посетить своих родственников, которые жили в Иркутске и занимались производством колбасы. Сибирские колбасники, как правило, носят немецкие фамилии. В Томске, Иркутске и вообще в главных городах Сибири крупнейшие предприятия по производству колбас и других продуктов находятся в руках настоящих немцев. К сожалению, наше с братьями совместное путешествие продлилось недолго, потому что старший из них внезапно почувствовал недомогание и слег на второй после Красноярска станции, к большой печали своего брата. Я отложил отъезд на несколько часов, чтобы посмотреть, сколько продлится недомогание, и все это время за больным заботливо и нежно ухаживал его брат.

Однако было очевидно, что немец выздоровеет не скоро, поэтому я продолжил путь самостоятельно в компании с людьми, которые на каждой станции нанимали почтовых кучеров, или обычных ямщиков. В Томской губернии находится множество крупных деревень, население некоторых из них может достигать многих тысяч, а их ширина – много верст, дома в таких деревнях находятся, как правило, по обеим сторонам дороги. Однако чем дальше едешь на восток, тем реже попадаются деревни и тем мельче они выглядят. Причиной тому отчасти является то, что в Западной Сибири живет примерно в 20 раз больше русских, чем в Восточной, и наоборот, в восточной части гораздо больше аборигенов, чем в западной. Я ехал медленно, никуда не торопясь, постоянно пользуясь возможностью поговорить с крестьянами, встречавшимися по пути, заглядывал в кабаки, чтобы в непосредственной близости познакомиться с жизнью простого народа. В деревнях, пользующихся дурной славой, следует проявлять осторожность и не смотреть нагло по сторонам, хотя, даже будучи одетым как местный и зная соответствующие выражения, не так просто для легко вычисляемого чужестранца избежать внимания со стороны местных жителей. В таких случаях следует как можно скорее покинуть деревню.

В отдельных случаях мне очень везло со случайной оказией и поэтому удавалось путешествовать очень дешево. Однажды я ехал с крестьянином, который должен был возвращаться в свою деревню, находившуюся в 35 верстах. Поездка должна была стоить всего 50 копеек. Начало вечереть, когда она закончилась. После многодневных недосыпаний я чувствовал себя уставшим и поэтому решил остановиться у крестьянина и переночевать в его хате. Потихоньку начинало темнеть. Когда множество моих дорожных сумок занесли в прихожую дома крестьянина, я повесил револьвер на стену и пошел на улицу, чтобы купить в магазине чего-нибудь поесть на ужин. Когда я вернулся, крестьянин стоял во дворе и разговаривал с человеком, у которого было очень неприветливое и лукавое лицо. Шла ли речь обо мне? Может быть, они задумали что-то плохое насчет меня? Во время нашей поездки мне всю дорогу казалось, что в облике крестьянина таилось что-то отталкивающее – в частности, он почти не отвечал на мои вопросы. Мне сразу бросилось в глаза, что все мои вещи стояли в другом порядке, чем изначально, когда я вышел в город. Когда я рассмотрел их поближе, выяснилось, что одна сумка была открыта и обыскана, из нее пропало несколько не очень ценных вещей. При этом револьвер висел нетронутый на стене. По гостиной ходила хозяйка, накрывая на стол перед ужином. Затем зашел хозяин, сел за стол и спросил меня, не хочу ли я с ними поесть. Ужин состоял из чая, черного хлеба и густых кислых сливок в чаше, куда надо было макать хлеб, помимо миски со сладким творогом и сметаной.

По окончании ужина (хозяин просидел все время, практически не проронив ни слова, его жена также была немногословна) мне постелили на полу. Мужик спросил, собираюсь ли я ехать рано утром следующего дня, и мы договорились, что он меня подбросит к ближайшей станции. Постепенно меня охватил странный испуг, я чувствовал почти наверняка, что ночью на меня хотят напасть. Поэтому я решил остаться бодрствующим, как бы мне ни хотелось спать. Хозяева заползли на полати, а я снял с себя куртку и улегся на полу. После получаса напряженного ожидания чего-то неприятного я снял со стены револьвер и положил его рядом с собой. Вокруг было тихо как в могиле, а снаружи на летнем ночном небе мерцали звезды над легкими сумерками, которые вскоре должны были уступить место солнечному багрянцу. В полночь я посмотрел на свои часы, они показывали 12.15; желание спать, которое меня так одолевало, начало проходить, да и в любом случае я не мог закрыть глаза. Вдруг с полатей послышался шепот, и вскоре хозяин бесшумно спустился оттуда по маленькой лестнице. Я схватил револьвер правой рукой и спрятал его под одеяло. Мужик посмотрел на стену, где ранее висел револьвер, и, по-видимому, удивился, его там не увидев. Он покосился несколько раз на меня, пока я неподвижно лежал с полузакрытыми глазами, и потом исчез в дверях. Теперь речь идет о жизни или смерти, подумал я, после чего вскочил, зажег свечу и сел с краю стола с револьвером наготове. Спустя мгновение послышались звуки шагов, шепот в коридоре, потом открылась дверь и в комнату вошли трое мужиков бандитской внешности со сверкающими ножами в руках. Бандиты явно не ожидали встретить меня в защитной позиции, но, тем не менее, были настолько агрессивны, что, несмотря на мою угрожающую стойку и недвусмысленное предупреждение, они на меня накинулись. Как мне ни было неприятно, но я был вынужден привести в действие свою угрозу стрелять при первой опасности нападения на меня. Мне не хотелось убивать человека, разве что в случае самой крайней необходимости, поэтому я выстрелил ближайшему ко мне разбойнику в левую ногу. Как только раздался выстрел, он повалился на пол, другой негодяй и мой хозяин-предатель, стоявшие сзади, тут же выбежали наружу. Раненый лежал, ныл и ругался, не имея сил подняться, тогда как жена хозяина с криком спустилась с полатей, чтобы тут же вернуться обратно, завидев меня с дымящимся револьвером в руке. Не обращая внимания на стоны и буйные вопли мужика и его неудачные попытки подняться, я остался на месте в ожидании, что произойдет дальше.

Начало светать. Я посмотрел в оконце в гостиной и увидел, как к дому бегом спешили три человека, свернувшие к нему с дороги. Они вошли – это был мой «хозяин», поляк, бывший политическим ссыльным, и староста деревни (главный представитель властей). Меня должны были арестовать. Тем временем поляк, хороший друг старосты, явно имевший влияние в деревне, подошел ко мне, и когда я в ответ на его вопрос сказал, что владею английским, сообщил мне на этом языке, что он позаботился, чтобы староста незамедлительно помог мне отсюда исчезнуть. Мне следовало идти за ним домой, где стояла закрытая карета, готовая меня принять. Позже днем должен был быть отправлен мой багаж. Крестьяне утверждали, что я на них напал, и собирались оговорить меня, чтобы меня обвинили в попытке убийства. Когда я ушел со старостой, появились два мужика, чтобы забрать раненого и отвести его домой. Поляк сказал мне при прощании, что он позаботится о моих вещах. По его словам, уже послали за фельдшером и происшествие не будет иметь для меня последствий. Я поблагодарил его за заботу, он же рекомендовал мне остерегаться ночевать где угодно и у кого угодно, а лучше всего для меня было либо вообще ни у кого не останавливаться на ночлег, либо делать это только на станциях – самым же лучшим вариантом было использовать как пристанище исключительно почтовых лошадей и почтовые станции. Под защитой старосты я пришел к нему домой во двор, он меня коротко допросил о том, что произошло ночью, прекрасно зная, кем был третий грабитель, но при этом не считая, что это имело какое-то отношение к делу. Если бы я того желал, я мог бы остаться в деревне, пока будут допрашивать нападавших мужиков, но, поскольку они, по всей вероятности, собирались лжесвидетельствовать, а у меня не было никаких доказательств, дело могло легко привести к неприятностям для меня. Во избежание их мне лучше всего следовало тут же уехать прочь, и он уже позаботился о том, чтобы меня ждала повозка наготове. Естественно, у меня не было никакого особого желания оставаться в этой деревне больше необходимого. Я незаметно пробрался в тарантас, который тут же отправился на ближайшую почтовую станцию, находившуюся в 25 верстах, а спустя несколько часов туда приехала телега с моим багажом.

Как-то вечером, спустя несколько дней, меня подвез один крестьянин. Поскольку я беспрерывно был в дороге предыдущие ночи и почти не спал в громыхающих безрессорных телегах, я приказал сгрузить мой багаж с повозки и пошел с ямщиком в его дом, чтобы там переночевать. Обстановка внутри, равно как и необычное поведение крестьянина, вызвали у меня сомнения, из-за чего я сказал ему, чтобы он отвел меня в другое место, где я мог бы получить ночлег. Обращаться на перевалочную станцию было не совсем удобно, поскольку у меня не было почтовых лошадей. Крестьянин, который оказался чрезмерно упрямым, отказался везти меня куда бы то ни было под предлогом того, что его лошади устали. Поэтому мне пришлось отнести свои вещи к дороге, где я начал ждать случайной попутки. С поля ехало много повозок с радостными людьми, как молодыми, так и постарше, которые распевали песни, однако никто из них не обращал внимания на мои оклики или взмахи рукой.

В конце концов мне удалось остановить повозку, в которой сидел мужик, расположившийся на стоге сена. Я сообщил ему о своих намерениях, после чего он помог мне занести багаж на телегу, однако не собирался принимать меня на ночь. Мы проехали через деревню и стучались во многие прилично выглядевшие дома, но никто не хотел предоставлять мне ночлег. Потом крестьянину это все надоело, и он велел мне сходить с телеги, потому что у него больше не было времени ездить по деревне, он устал и хотел домой. В этот момент к повозке подошел подросток. Он обратился ко мне с пониманием в голосе, пожаловавшись, что люди стали такими странными и так боятся чужаков, что не смеют принимать их на ночлег. После этого молодой барин пригласил меня остановиться дома у его семьи. Я, разумеется, был рад все это услышать и попросил юношу показать, где он живет. После этого я наконец-то распрощался с крестьянином. Юноша с готовностью помог мне отнести мои вещи с телеги в дом, в котором он жил со своим братом и его молодой женой. Когда брат вернулся со двора и увидел незнакомца, юноша, который, к слову сказать, был очень красивым и смышленым парнем, произнес:

– Тут у меня путешественник, ты умеешь их хорошо принимать.

Я вошел в бедно обставленную, но чистую гостиную, мне приготовили вкусный сытный ужин из цельного молока, яиц, сметаны и хлеба, но, когда я только собирался приняться за еду, юноша спросил меня, не хотел ли я сперва принять баню.

– Да, конечно, сходить в баню перед ужином было бы хорошо!

Я пошел вслед за юношей через большой, цветущий огород, от которого в тишине вечерних сумерек шел приятный аромат. В глубине двора находилась простенькая баня. Почти у каждого дома во всех русско-сибирских деревнях есть такая баня, где жильцы как минимум раз в неделю (по субботам) проходят очистительные процедуры. Сергей, как звали того юного русского, сказал, что его брат с женой только что были в бане и на верхней лавке под крышей еще было для нас достаточно пара, чтобы тело хорошо пропотело. Мы разделись и помылись – я лежал на животе на нижней лавке, а Сергей усердно тер мне спину щеткой и большим количеством мыла, периодически поливая меня водой из шайки. Потом он велел мне залезть наверх и лечь там, пока он будет лить горячую воду на камни над выгоревшим очагом. Камни еще были очень горячими, и вскоре пошел такой жаркий пар, что все мое тело горело. Меня тут же надо было обхлестать, для чего Сергей поднялся ко мне и начал хлестать меня веником, из-за чего пот лил с меня рекой. Под конец жара стала для меня невыносимой, и я спустился на пол, где на меня было вылито несколько ведер холодной воды. В своем рвении прислужить мне Сергей забыл растереть себя самого, однако его красивое, прекрасно сложенное, белое как снег тело было привычно к таким банным процедурам и поэтому не испытывало острой необходимости в мытье. Русские ходят в баню и зимой, и летом. Нередко случается, когда нет никакого предбанника или раздевалки, люди раздеваются на улице в более чем 40-градусный мороз, а затем, обливаясь пóтом после бани, выбегают обратно на мороз и одеваются там же в снегу, где они оставили одежду.

Когда я после бани поужинал, я почувствовал такой прилив сил, что вместо того, чтобы идти спать, я предпочел тут же отправиться в дорогу. Ночь была тихая, а брат юного Сергея тут же изъявил готовность запрячь трех резвых коней и отвезти меня на ближайшую почтовую станцию. На прощание я подарил юноше, который показал себя образцом прекрасного человека, серебряную капсулу с картой Сибири.

После этого я несколько дней полагался только на почтовую транспортировку. На одной из последних станций крестьянин отвез меня вечером в только что построенную избушку. Там я должен был расположиться на ночлег, где мне пришлось довольствоваться сном на скамье в прихожей. Мой багаж занесли в дом, и после ужина я лег спать. Хозяин, недавно женившийся солдат, за ужином рассказывал забавные истории из жизни в Восточной Сибири, где он ранее служил. Его жена стелила постель на полу, где и легла полураздетая, однако муж не торопился раздеваться. Он посидел какое- то время, а потом вышел из дому, закрыв за собой дверь – похоже, он был не совсем трезв. Хозяйка пыталась заговорить со мной, но, поскольку я был сонным и отвечал уклончиво и неразборчиво, в конечном счете она замолчала, а я уснул. Внезапно я проснулся от громких голосов: дверь в прихожую отворилась и в дом вошло несколько галдящих мужиков во главе с моим хозяином. Я ранее часто слышал про дурную славу этой деревни – прежде всего как места проживания множества дерзких конокрадов. У двоих из вошедших были ружья, и, естественно, я подумал о том, что на меня собирались напасть. Только не я опять! Тем временем мой хозяин сразу же подошел ко мне и шепнул на ухо, что я не должен был бояться его с товарищами.

Было заметно, что мужики немного пьяны. Я услышал, как один из них шепнул хозяйке, поднявшейся с постели:

– Кто это лежит там?

– Проезжий, – сказала она.

– Ааа, ну тогда не будем причинять ему зла.

В то же время я не очень радовался перспективе быть внезапно разбуженным тогда, когда я только уснул, а потом бодрствовать всю короткую ночь из-за шумящих мужиков. Они сели за стол и начали пить водку, которую принесли с собой. Я слышал, как один из них сказал:

– Если у меня украдут еще семь коней, я все еще не стану бедным, поэтому сейчас я буду пить и радоваться с моими друзьями.

Внезапно они встали и начали играть в солдат кочергами и ружьями, встав по команде хозяина в шеренгу. Двое из них, у которых еще действовал рассудок, предложили отложить ружья в сторону, однако их слова не были восприняты всерьез, а когда стволы ружей были направлены в мою сторону, я слегка вжался в угол. Я не посмел попросить хозяина перестать куролесить, а еще лучше убраться туда, откуда они все пришли, поэтому оставалось уповать на свою судьбу. Под конец я уже не мог удержаться от смеха, глядя на их выходки и представления. Внезапно в дом вошел еще один человек, держа в руках ружье, из которого шел дым.

– Как это вы стоите на страже? – спросил он. – У нас были воры, я выстрелил по ним, но не попал.

На этом все выскочили наружу, благодаря чему воцарилась тишина, однако я не смог заснуть, а потом вся компания вернулась обратно. Они какое-то время посидели, разговаривая об участившихся в последнее время случаях краж лошадей и сбруи и о том, что они не использовали правильные меры для поимки воров. Потом они ушли уже насовсем, чтобы проводить одного из своих товарищей и провести остаток ночи у него. На этом я наконец-то смог уснуть. Спустя несколько часов меня разбудила хозяйка. Я встал, съел скудный завтрак с чаем и уехал на повозке, которая накануне вечером была заказана на 4 ч. утра.

На одной из последних станций в доме, где я остановился во время смены лошадей, мне рассказали следующую историю о ворах:

– Это было осенью прошлого года, четыре работника с золотых приисков остановились здесь переночевать по пути домой в Западную Сибирь. (На Центрально-Сибирском тракте в конце лета и в другое время года можно встретить золотоискателей и их жен, возвращающихся домой на одной или многих повозках. Все они хорошо вооружены и держат деньги в нагрудной сумке на крепком ремне.) Двое из них остановились в одном доме, а еще двое – в другом. Утром они должны были поехать дальше на той же повозке, на какой приехали. Рано утром двое из них встали и запрягли в телегу трех коней. Мужик, у которого они заночевали, пообещал подвезти их. Они подъехали к дому, где остановились их товарищи. Когда они постучали в дверь, вышел человек, который им сказал, что те еще за час до этого уехали на снятой повозке. Это странно, подумали оба золотоискателя, но теперь им не оставалось ничего другого, как поехать вперед и попытаться догнать своих товарищей. Они понеслись галопом к тракту, но в следующей по пути деревне, где они хотели поменять лошадей, никто не видел, как проезжали их два спутника. У золотоискателей начали закрадываться подозрения, и они решили вернуться обратно, чтобы удостовериться, не могли ли двое их товарищей вернуться обратно, ведь они собирались все вместе ехать до Томска. Но в доме, где те двое должны были переночевать, их не было, а хозяева продолжали утверждать, что они уехали еще утром. Золотоискатели отнеслись к этому с еще бóльшим подозрением и начали расследование, в результате которого были найдены их товарищи – точнее, их окровавленные трупы – в бане того дома. Вечером они решили пойти в баню и взяли с собой сумки с деньгами, однако необдуманно оставили револьверы в доме. Хозяин дома поддался искушению и при помощи своей жены застрелил гостей их же оружием, когда они мылись. Он как раз намеревался спрятать тела жертв и увезти их подальше от дороги, когда повозка с двумя другими золотоискателями вернулась и опять подъехала к окнам их дома.

На пути в Иркутск я много раз обгонял обозы с заключенными, переселенцами, а также длинные обозы, которые, как правило, вели татары, перевозившие всевозможные европейские товары на восток страны. Обозы зимой и летом сопровождались вооруженными всадниками, которые даже ночью должны были быть на ходу, чтобы обозревать обозы по всей их длине, особенно их заднюю часть, чтобы быть уверенным в их безопасности на случай нападения воров. Во множестве случаев от обозов отвязывали и крали целые возы. Нередко случалось, когда один из ямщиков – для каждой пятой лошади есть свой кучер, который нередко предоставляет лошадей и сани или телеги в распоряжение транспортной компании, – действовал заодно с каким-нибудь односельчанином и помогал ему уводить воз из обоза, чтобы потом разделить с ним добычу (но только если им повезет). Во время разговоров с крестьянами я часто слышал откровенные рассказы о совершенных ими кражах в обозах, что многие добропорядочные жители деревень рассматривали как законное, пускай и немного рискованное предприятие, которое Всевышний сам помог им удачно осуществить. Особенно часто подвергались ограблениям чайные обозы, направлявшиеся на запад. Четырехугольные тюки с чаем, обернутые в бычью шкуру и сложенные штабелями на повозках или санях, относительно легко отвязать и выкатить на сторону. Бóльшая часть краж случается зимой, когда ночи темные и очень легко спрятать в глубоком снегу украденные вещи, а потом забрать их, когда обоз уже уедет.

В каждой губернии есть шлагбаумы, где оплачиваются пошлины за проезд и дорожный сбор. Последний, если я правильно помню, составляет до трех рублей за каждую лошадь по пути из Томска в Иркутск и обратно. В год на содержание тракта поступает несколько миллионов крон, однако наибольшую часть этой суммы поглощает сама «дорожная администрация». Крестьяне и аборигены обязаны работать на тракте за малое вознаграждение или бесплатно. Состояние дорог на тракте в жаркую летнюю пору на больших участках безупречно, хотя на отдельных участках встречается много колей и ямок.

На Центрально-Сибирском тракте много съездов, которые ограничивают въезд на поля и пашни. Они почти всегда открыты; все лето и значительную часть осени там стоят обычные сторожа, у которых есть лишь жалкая низкая землянка с дырявой крышей, где они могут переждать дождь со снегом или провести ночь. Но жизнь в таких сторожках, пусть и лишенная какого-либо комфорта и опрятности, дает богатый опыт покинутому человеку, который еще не уничтожен скорбью и страданиями, горькими разочарованиями и разбитыми юношескими надеждами, что часто происходит в высшем обществе космополитичного города Санкт-Петербург. Да, я имею представление о том, как всеми ненавидимые и презираемые сторожа ворот в Сибири проживают свою жизнь в сторожке и за ее пределами. Они, как на иностранных языках, так и на русском – среди сторожей помимо самых невежественных крестьян можно встретить бывших оптовиков, дворян и офицеров – рассказывали мне историю своей жизни, которая заканчивалась ссылкой в Сибирь, в конечном счете приводя их к никчемной работе сторожем. Их самой большой радостью было встретить чужака и угостить его чаем и теми крохами, которые можно найти в сторожке. Проезжающие нередко могут видеть сторожа со своим гостем, голодным скитальцем или бедным бродягой, сидящим в сторожке за приятным разговором за чашкой чая. Но на лице хозяина или гостя никогда не увидишь улыбку, черты их лиц всегда одинаково мрачные, одинаково холодные, одинаково серьезные, порой сверкают глаза как у слушателя, так и у рассказчика, и тогда сердце начинает колотиться, когда находишься рядом с ними. Я просидел много часов, слушая рассказы сторожей, проводил ночи на земляном полу в их избушках, а они – не требуя платы за их труд – чинили мою обувь, кормили меня едой или готовили мне горячий чай. Как-то раз бродяга, который зашел в сторожку до меня, удивился, что я навестил того же сторожа, что и он, и за сигарету, кусок сахара и т. п. рассказал мне интересные эпизоды из истории своей жизни и страданий. А когда сторож во время утреннего обхода должен был идти в близлежащую деревню, чтобы добыть еды для скудного завтрака (он ходил по округе, один день он ел здесь, другой – там), бродяга выполнял за него работу, нахваливая отсутствующего и его жилище – хотя это всего лишь одна-единственная лачуга, где изгнанный из родных мест ссыльный может безмятежно склонить свою уставшую голову, отходя ко сну, и один-единственный человек, с которым он может искренне общаться и у которого он найдет понимание своей тяжелой судьбы. В бродяге сторож также нашел своего товарища по страданиям, единственного, кто его ценит и уважает, единственного, у кого он найдет утешение от тягот и проблем деревенской жизни и своего убогого существования.

Для переселенцев во многих местах были вывешены плакаты в самых видных местах у дороги с информацией о местных условиях, о расписании пароходов на Байкале и т. п.

Глава XXVI

Этнографические заметки

Молитва и иконы. – Время сна. – Туалет. – Вода. – Принятие еды и пища. – Работа. – Суеверие. – Воспитание. – Полиция. – Попрошайки. – Безнравственность. – Ремесленники и прислуга. – Сибирская кухня как место пребывания людей и животных. – Секты. – Сибирские православные священники

Нельзя сказать, что русское население в Сибири находится на низком уровне культурного развития – даже притом, что простой народ и крестьяне не очень просвещены.

Наибольшими добродетелями у сибиряков считаются религиозность, невзыскательность в быту и скромность. Они живут непритязательно, хотя нередко с комфортом. Дома зачастую имеют одну- единственную комнату, но во многих деревнях у сибирского тракта стоят очень старые двух- и трехэтажные дома, где всегда живет только одна семья. Для обогрева домов зимой, когда печь для выпечки не дает необходимого тепла, используются покрытые желтой керамикой глиняные или кирпичные печи. Они очень практичны: если их разжечь вечером, они могут сохранять тепло в комнате целую ночь. Для того чтобы в течение короткого времени разогреть холодное помещение, во многих местах используются небольшие печи из тонкого листового железа. Они очень быстро нагреваются, и поэтому при частом использовании их не хватает на много зим, ну и помимо этого они стоят копеечку. Во многих деревнях полы покрыты прочными толстыми коврами домашнего изготовления. Зажиточные крестьяне, желая спать в достаточном тепле, накрываются одеялами из заячьих шкур. Прежде чем лечь спать, сибиряк молится перед иконами или хотя бы крестится. Каждую субботу вечером, а также накануне праздничных дней, которыми у русских является почти каждый третий день в году, они зажигают керосиновые лампы и свечи перед иконами, а женщины встают на колени рядом с ними в смиренной молитве, обращенной Богу, Деве Марии и святому Николаю.

Иконы нередко представляют собой купленные задешево незатейливые картины, выполненные монахами из европейской части России или крестьянами; однако встречаются и дорогие иконы в стекле и рамке. Сама икона обычно покрывается отлитой рельефной и позолоченной металлической пластинкой, в которой таким образом сделаны отверстия, чтобы сквозь позолоту было видно лицо и руки. Хотя русские в Сибири прекрасно знают, что отец Иван Кронштадтский еще жив, они, тем не менее, молятся перед его иконой как перед иконой святого.

Летом русские крестьяне в Сибири спят не очень много, поскольку нередко нужно ездить на большие расстояния, чтобы добраться до полей, где ведутся летние работы, если не хочется ночевать в сараях. Однако зимой жизнь становится более комфортной, поэтому люди спят не только длинными ночами, но и какую-то часть короткого дня.

Когда сибиряк утром открывает глаза, он благодарят Всевышнего и крестится, после чего выходит во двор в уборную. Там висит небольшой литой котелок с водой. Если нужно помыться, то следует сложить руки вместе и надавить большим пальцем на лейку котелка, после чего в ладоши потечет вода. Мытье также может проходить другим образом, когда требуются два человека, где один обслуживает другого, наливая черпаком воду ему в руки. Уважаемому гостю такую честь оказывает дочь хозяина. Как только ладоши наполнились водой, следует наклонить к ним голову и, поднеся их к лицу, помыть его, после чего руки наполняются водой снова, и так пока мытье не будет завершено. При мытье лица мыло используется редко. Люди с достатком пользуются баком из латуни, похожим на формочку для пудинга, который висит на вертикальном вилкообразном латунном шесте. Этот бак, если позволяет сезон, прикрепляется к стене во дворе, на веранде или внутри в доме – на кухне или в спальне. На дне бака находится подвижный стержень, который вдавливается вверх сложенными руками, когда надо налить в них воду, благодаря чему вода начинает течь вниз. Толщина стержня увеличивается кверху, а его верхняя часть прижимается вплотную к отверстию, через которое он двигается, и закрывает поток воды, когда руки убираются.

В сибирских городах, а уж тем более в деревнях, нет системы водоснабжения. В отличие от городского населения сельские жители, где это позволяют условия, имеют прямой доступ к воде для питья и мытья. В большинстве дворов есть колодцы, а если нет – то поблизости обязательно протекают речка или ручей. В городах женщины должны рано вставать, чтобы застать водовоза, который ездит по улицам и продает воду – ее набирают в бочки из реки в специально отведенных местах (все сибирские города находятся на берегу судоходных рек) – таким же образом, как в других странах ходят по округе зазывалы и с криком предлагают свои товары. Речная вода обычно имеет определенный привкус, в зависимости от места, где ее набрали. Она может смешиваться с водой, где женщины мыли белье, отходами с парохода или выделениями людей и животных. Нередко можно видеть женщин, стирающих белье, или купающихся людей неподалеку от места забора воды. Ведро воды стоит 1,5–2 копейки.

В Томске и более крупных городах имеются колодцы и водокачки, где воду качают из рек, так что женщины могут сами идти туда со своими ведрами.

Умывшись, русский заходит в гостиную и, не обращая внимания на других людей, встает перед иконами для совершения утренней молитвы. Затем он одевается и идет к столу, где уже уселась хозяйка перед дымящим самоваром. Направляясь к столу, русские никогда не забывают перекреститься перед иконой. К чаю обычно подают один хлеб, черный или белый, и сахар (который не мешают в чай); кое-кто подливает в чай молоко, но не сливки, тогда как другие пьют его без добавок. Простые люди никогда не пьют шоколад, кофе или какао и даже не знают, что это такое. Сибиряки обычно не завтракают, но вместо этого многие, по возможности, устраивают еще одно чаепитие перед обедом. В это время люди могут есть картофель, слегка поджаренный в молоке или сливках, с огурцом или маринованными грибами. На обед подают капусту или рыбу с ухой, но нередко на столе не бывает ни рыбы, ни мяса, даже если речь не идет о периоде поста. Странно, что сибиряки не едят мясо вместе с картофелем, а делают это раздельно: сначала мясо, потом картофель, или наоборот. Пищевые продукты хранятся в глубоком погребе, специально для этого обложенном льдом и находящемся под полом кухни или в сарае во дворе.

Весной после утреннего чая сибирские крестьяне отправляются в поле, а женщины остаются дома, но летом и осенью последние, равно как и мужчины, работают: помогают косить траву, жать зерно и собирать сено. Осенняя жатва вообще производится, как правило, руками женщин. Жители деревни не только нетребовательны, но и очень закалены, и их можно обвинить в чем угодно, только не в лени. Свободными длинными зимними вечерами мужчины, к сожалению, не всегда умеют заполнять время какой-либо полезной работой. Однако уделом мужчин является широко распространенное кустарное производство, и каждый год в небольших, но быстро развивающихся городках проводятся выставки ремесленных поделок. Многие крестьяне зимними вечерами чинят сани и повозки – как для собственного пользования, так и для заказчиков. К сожалению, меры властей отпугивают население от занятия ремесленными работами, потому что государство пристально следит за всем, что производится и поставляется на рынки, чтобы облагать производителей высокими налогами. Ложки, ножи и вилки, используемые на селе, чаще всего являются кустарно произведенными. В сибирских городках можно увидеть, как мужчины и женщины с рвением выполняют работу носильщика или разгрузчика у множества приходящих и уходящих грузовых пароходов, где плата за сдельную работу может доходить в день до 5 рублей (10 крон) для мужчины и от 1 до 3 рублей – для женщины.

Русские не обладают какими-либо серьезными сведениями об обширной территории Сибири, и многие даже и не подозревают, что там живут другие народы, помимо русских, татар и евреев. В целом люди не заинтересованы узнавать информацию о краях, лежащих за пределами их сферы деятельности. Когда я во время посещений деревень рассказывал, что я приехал из страны, которая называется Данией, мне иногда отвечали: «Да, мы тоже оттуда». В их понимании все, что не является Сибирью, принадлежит европейской части России. У других были более широкие познания: их картина мира состояла из европейской части России, Сибири, Китая и Германии, тогда как другие страны, по их мнению, не существовали. Но, тем не менее, многие слышали название Дании как родины их императрицы (нынче – царской вдовы).

Сибиряки очень суеверны. В частности, они утверждают, что черт бродит по лесу в человеческом обличье, а ночью часто выпускает лошадей из конюшен или выгоняет их со двора и катается на них.

Любимое место пребывания черта, как и у бродяг, – деревенские бани. После наступления темноты идти в баню в одиночку может быть опасным. Многие рассказывают истории о том, как от черта шел скверно пахнущий пар, когда он находился в бане. Пожилой православный русский как-то раз рассказал мне следующую историю:

– Один старик пошел в баню, когда стемнело, несмотря на то что люди ему строго-настрого советовали не идти мыться так поздно. Когда прошло много времени, а он так и не вернулся домой, люди поняли, что что-то случилось. Двое мужиков сразу же взяли фонари и пошли смотреть, что стало со стариком. Когда они открыли дверь бани, перед ними предстало ужасное зрелище. Старик лежал на полу в крови с содранной кожей – черт повесил его кожу сохнуть на печь. Судя по всему, старик попытался взять камень из кладки, сложенной над очагом, но этого нельзя было делать после наступления темноты, потому что тогда уже не вернешься живым.

– Я хотел бы рискнуть разобрать целую кладку, когда пробьет 12 часов, если это так, – сказал я в ответ, однако русский сочувственно покачал головой и строго меня отчитал за мои безбожные слова:

– Да, вы немцы – те еще безбожники, неверующие вы люди.

Я надеялся, что присутствующие вслед за мной скептически воспримут этот рассказ, однако они, наоборот, высмеяли меня за мое сумасбродство.

– И вы действительно верите, что черт содрал шкуру со старика?

– Да, конечно верим, с учетом обстоятельств, о которых мы вам рассказали.

Множество раз я и сам выходил из себя из-за нелепых рассказов этих суеверных людей.

Особенно опасно идти одному в баню поздно вечером на Святках (время между Рождеством и Богоявлением). Однажды, когда я жил в Томске, меня посетил русский механик. После его страстной речи о техническом превосходстве русских по отношению к другим европейским странам и высоком уровне развития фабрик в России разговор зашел о суеверии.

– Я сам видел черта, – заверил меня механик.

– Как он выглядел? – спросил я.

– Как человек!

После этого он рассказал мне длинную историю о том, как черт (народное имя дьявола) поздним вечером посетил его через дверь, закрытую на замок. Все мои возражения насчет правдивости этой истории были бесполезны.

– Но почему черт ни разу не посетил меня в своем обычном обличье, как его рисуют?

– Ответ прост, – сказал механик, – вы – неверующий, а неверующих черту не интересно искушать, ведь вы уже соблазнены и относитесь к его людям.

Это оскорбило как меня лично, так и мою веру, и особенно печально было то, что это исходило от очень умного и уважаемого человека.

– Но вы должны перестать думать так плохо о нас, лютеранах, господин механик.

– Конечно, я знаю вас, я много времени провел с немцами в европейской части России и знаю, что они – неверующие и никогда не молятся.

– Мы тоже молимся, хотя и не делаем этого перед иконами.

– Да, и это вы тоже не делаете, – заявил мой собеседник, – но без изображения Бога или святых перед собой невозможно правильно совершать молитву.

Русский продемонстрировал укоренившееся у его православных сограждан презрение к лютеранской вере.

В Сибири на меня вообще смотрели как на настоящего язычника – ведь я не носил крест на груди, у меня не было никаких икон, и я не молился перед ними, когда по утрам вставал из постели. Отсюда делался вывод, что немцы – некрещеные. Меня часто спрашивали, есть ли в моей стране священники и грамотны ли ее жители.

Как известно, многие русские иконы способны производить великие чудеса. В один день они могли быть на одном месте, а на следующий – внезапно объявиться в совершенно другом. Множество сибиряков знают истории об иконе Богоматери, которая на следующий день после того, как она была осмотрена приходом и прихожане помолились перед ней в храме (церкви), была найдена на пне в лесу. Разве это не большое чудо? Другая икона неоднократно перемещалась ночью из храма в имеющий дурную славу кабак, находившийся вдали, где ее раз за разом находили утром, хотя перед этим ее возвращали в церковь. Чем дальше на восток, тем более суеверны люди, живущие там. Когда гремит гром, это происходит из-за того, что в облаках едет пророк Илия. Молния – это стрела Бога. Во время охоты в компании деятельных и трудолюбивых сибирских крестьян, как молодых, так и постарше, мы пришли к тому месту в густой чаще, где свой след оставила молния, которая раздробила множество стройных молодых деревьев с верхушки до корней, ударилась в землю и раскидала ее по сторонам. Когда мы остановились, чтобы рассмотреть последствия удара молнии, один из русских невольно воскликнул:

– Дааа, какая же сила у Божьей стрелки!

На это другой охотник, обращаясь практически в мою сторону, сказал:

– Если мы раскопаем землю, найдем ли мы стрелу или она так глубоко вошла в землю, что ее уже не достать?

Большинство сибиряков весьма доверяют так называемым заговорщикам (предсказателям), которые одним наложением рук или прочтением мистических формул могут лечить как незначительные хвори, так и тяжелые заболевания и недомогания. Когда у меня как- то раз разболелся зуб, мой хозяин порекомендовал мне обратиться к одному такому заговорщику. За ним послали, и вот он пришел – это был молодой человек с пропитым, невзрачным лицом. Он пришел слегка пьяным и сразу же заявил, что готов вылечить мой заболевший коренной зуб при помощи определенных заклинаний. Я понял, кто он такой, и указал ему на дверь, так что ему не довелось применить свое мастерство. Он разозлился на меня из-за этого, а хозяин, который при этом присутствовал, напомнил мне, что в моих же интересах было больше не враждовать с заговорщиками, потому что они могли сильно за себя отомстить. Я слышал много забавных историй о злых заговорщиках, которые уничтожили душу и тело того или иного человека, так что больше не было смысла говорить об исцелении ни в этом мире, ни в ином.

И простой люд, и городское сословие в Сибири все еще испытывают последствия недостатка воспитания. Им часто не хватает вежливости, бескорыстности и доверия в отношениях между собой. По отношению к незнакомцам русские могут быть как грубы, так и чрезвычайно вежливы и услужливы. Слишком большая власть, принадлежащая чиновникам, прививает людям лесть и фальшивую покорность. Начальство высокомерно считает себя классом избранных, и его принято величать Вашим Высокоблагородием. Низшие чины сибирской полиции – напыщенные, вороватые люди, не чурающиеся нападать на мирных людей; как и их коллеги в других странах, они склонны применять к своим жертвам насилие.

Сибирские попрошайки хорошо знают свою роль. Они молят о милостыни во имя Бога и Иисуса Христа, а когда ее получают, благословят подателя и в его присутствии призывают на него божью благодать. После этого они отходят и тогда дают волю своим эмоциям, извергая грубые ругательства – наверное, потому, что подаяние не соответствовало их ожиданиям. В Сибири попрошайки редко получают деньги – чаще всего там, где они появляются, их обильно одаривают едой. В течение дня они собирают мешки, переполненные хлебом. Потом они его продают в простых трактирах и кабаках или другим бродягам. Хозяин кабака дает указание порезать буханки хлеба на маленькие кусочки и засушить их в печи – пьяницам их потом подают посыпанными солью на небольшом блюдце к водке. Изучение в течение несколько дней неприглядных сибирских кабаков дало материал для описания жизни людей на ее низших стадиях – наблюдатель мог видеть не одного здорового мужика, который изо дня в день терпел там бедствие!

На заработанную мелочь нищий покупает себе на обед теплые щи, которые с мясом и хлебом стоят 7 копеек. Остаток денег тратится на азартные игры или пропивается.

Сибиряки не стесняются употреблять грязные и невежливые выражения даже в присутствии женщин. На площадях и особенно толкучках это может переходить все границы. Когда клиент и продавец или продавщица не могут договориться о цене, обычно это приводит к взаимной ругани, и нужно быть особенно тактичным и терпеливым, чтобы не быть обруганным наиболее изощренным русско-сибирским образом. Но если клиент, наоборот, что-то покупает и не слишком торгуется, то он может встретить необычайно вежливое и обходительное обращение.

С точки зрения морали русское население Сибири находится не на более высоком уровне, чем жители большинства других стран. Обычная история, когда мужчина и женщина живут вместе долгие годы, воспитывают детей, официального не оформляя свои отношения. Такое сожительство может быть очень неустойчивым, и при малейшем поводе нередко происходят разводы. Многие ремесленники и представители других профессий, переехавшие в Сибирь, оставляют в европейской части России своих жен, нередко полностью вычеркивая их из жизни, и окунаются в сибирскую жизнь, заводя себе там новую жену.

Распорядки на сибирских пароходах не препятствуют контролируемому и неконтролируемому доступу молодых женщин в раздельные бани вместе с мужчинами. Помимо этого в банях гостей иногда ожидают несколько молодых девиц для более чем приятного времяпрепровождения. На селе люди ведут гораздо более благочестивый образ жизни, чем в городах; положительным фактором является то, что там молодежь в возрасте от 16 до 20 лет вступает в законный брак – хотя, с другой стороны, это слишком ранний возраст для женитьбы.

«Пьян, как сапожник» – гласит сибирская поговорка. Если подмастерье портного или сапожника способен оставаться трезвым и работать одну неделю, то на следующей неделе он выходной, и тогда он начинает обходить кабаки и танцевальные залы игорных домов, пока не заканчиваются все заработанные деньги, одежды отданы в залог или проданы, а вместо них остаются только старые лохмотья. Но подмастерье сапожника или портного редко когда работает или живет больше одной-двух недель у одного и того же мастера – чаще всего этот срок составляет пару дней, пока подмастерье не получает возможность стащить несколько кусков кожи, пару сапог или одежду и с ними исчезнуть. Когда мастера проявляют неосторожность и платят ищущим у них работу юношам несколько рублей задатком, те тут же исчезают и начинают искать работу у других мастеров, которым нужны подмастерья. Своих объединений или профсоюзов нет ни у мастеров, ни у подмастерьев, хотя последние умеют выступать единым фронтом и угрожать тем, что могут покинуть свои рабочие места, когда у мастеров особая нужда в работниках, выбивая тем самым для себя повышение зарплаты. Когда сибирские подмастерья кутят по воскресеньям, то возвращаются в мастерские не ранее чем в конце дня в понедельник, причем тогда им нужно похмелиться (выпить рюмку, чтобы вернуть потерянное равновесие, подкрепиться), и это нередко заканчивается тем, что они продолжают похмеляться днями и неделями, пока не остаются без денег, одежды, мебели и всего, что у них есть. Потом начинаются раскаяния, самобичевание, грусть, обещания исправиться. Но сила воли у сибирских подмастерьев, видимо, еще слабее, чем у остальных людей!

Невежлива и груба в Сибири обслуга не только мужского, но и женского пола. Редко когда девушка служит у одних и тех же хозяев долгое время. Каждый день от нее можно ожидать проявлений упрямства, скандалов и заявлений об увольнении – выполнить контракт до конца не представляется возможным, – и редко когда уход служанки проходит без шума и ругани. Такими же ненадежными и скверными в словах и делах, как и служанки, являются кучера – хотя тут иногда случаются исключения – им сложно угодить, и с ними непросто иметь дело. Может показаться странным, что место, где готовится еда, также является местом проживания слуг. Но именно так и обстоят дела: во многих, если не во всех городских семьях, содержащих слуг, кучера и повариху, те, как правило, не имеют никакого другого места для проживания в доме, кроме как кухня, которая чаще всего представляет собой небольшое однокомнатное строение, стоящее отдельно от дома в общем внутреннем дворе. Множество отвратительных прожорливых тараканов коричневого или черного цвета, живущих на кухне, также не способно поднять аппетит у гостя, который знает о ситуации в этом помещении и вынужден есть приготовленные там блюда.

Под потолком, над печью, на полу и стенах – везде водятся тучи летучих насекомых. В постели трудится тараканья рать, их лапки ощущаются везде, где ты пытаешься почесаться, спасаясь от назойливого зуда, вызванного хищными клопами.

Тщательно осмотрев хлеб и другие продукты питания, оставленные на кухне, можно обнаружить, что уже после полуночи они несут отчетливые следы того, что на них были насекомые.

Некоторые русские делают слабые попытки изводить постельных клопов, тогда как другие, годами прожив в их компании, становятся к ним практически равнодушными. Клопы коварны и могут перехитрить людей, заползая на потолок и падая в кровать на спящего, который тут же пытается выяснить, что произошло. Чтобы избавиться от тараканов, в деревнях суровой зимой часто оставляют дом на один-два месяца, чтобы изморить их голодом. В этом случае удается избавиться от тараканов, но редко когда проходит много времени после возвращения людей в дом, прежде чем он опять не станет ими охвачен.

Русские в Сибири состоят в многочисленных сектах. Наиболее распространенными являются кержаки, или староверцы, молокане, скопцы и лютеране – в число последних входит очень мало русских, а большинство там составляют сосланные курляндцы, лифляндцы и финны. Православные[84] крайне отрицательно относятся к первым трем сектам, их также преследуют власти. Строгое наказание скопцов за их нелепое издевательство над собственным телом благоразумно и правильно – если им дать контроль над человечеством, это закончилось бы его уничтожением. Эта секта не многочисленна, однако с каждым годом привлекает в свои ряды все больше последователей. Фанатикам платят большие деньги за то, что их калечат. Секта существует только благодаря своему хорошему финансовому положению. Скопцов ссылают в деревни в самых северных районах, где еще живут русские, а также направляют на каторги. Вообще достаточно легко отличить скопца от нормального человека: у него очень бледный цвет лица, округлые пухлые формы, женоподобное поведение, тонкий пронзительный женский голос, пышные волосы, но никакой бороды.

Кержаки отличаются от православных тем, что они никогда не поклоняются святым и иконам – или, по крайней мере, в совершенно незначительной степени. У них нет служителей культа, поскольку они полагают, что каждый человек может быть своим собственным священником. Они считают курение табака и потребление алкоголя грехом, и здесь им нужно отдать должное за их мудрую позицию: все, что губит тело и душу, а не идет им на пользу, должно быть признано греховным. Кержаки постятся как православные русские, они молятся луне, солнцу и звездам и ведут в целом примерный, если не отсталый, и спокойный образ жизни. Как и мухамедане, при молитве они используют молитвенную нить.

Молокане (от слова «молоко») обязаны своим именем тому, что питаются почти исключительно молоком и молочными продуктами. Насколько я помню, они никогда не едят мясо и бесчешуйную рыбу, в частности, это относится к таким вкусным видам рыбы, как угорь, осетр и налим.

Как и кержаки, молокане верят в триединого Бога, однако у них действует полный запрет на иконы. Они знают наизусть множество длинных молитв, и в каждом доме имеется Библия. Молокане, как и кержаки, почти не ходят в русские православные церкви, предпочитая совершать свои молитвы дома. Многих молокан за их убеждения выслали из европейской части России. Они компактно проживают в районе города Благовещенск, где есть большие молоканские деревни.

Православные священники в Сибири в общей массе не очень просвещены или образованы, но простой люд смотрит на них с почтением, пускай и со смешанными чувствами. Последнее происходит из-за того, что священники не всегда следуют предписаниям, которые сами же и проповедуют: например, во время длинных постов они потребляют мясо и молоко с маслом, в то время как сами настойчиво призывают прихожан воздерживаться от мясных блюд ради блаженства своей души.

Несколько раз в год деревенские священники или их диаконы объезжают все дома в приходе, чтобы просить подаяние. Им подают различные пищевые продукты, однако делают это прихожане не всегда от чистого сердца. Я как-то осенью сидел у одной бедной вдовы в деревне и ел скудный обед, когда в маленькое окно избы постучал священник местного прихода, остановившийся у дома с телегой, заваленной различными продуктами. Женщина тут же увидела гостя, вскочила из-за стола и прокричала:

– Опять батюшка, а мне чего отдать ему?!

Но женщина, тем не менее, открыла крышку погреба на кухне, спустилась вниз по лестнице и вернулась оттуда с большой миской, наполненной овощами, с которой она поспешила к телеге, где высыпала содержимое в общую кучу. Когда священник, у которого был свой кучер, исчез из виду, она начала причитать, что он никак не оставит ее, крайне бедную женщину, в покое. Жалованье священников состоит, судя по всему, по большей части из натуральных продуктов, которые они собирают вышеописанным способом. Это нерегулируемые поборы, часто весьма сомнительного характера, и священники, должно быть, сами не рады тем последствиям, которые могут возникнуть в результате их поездок для пополнения запасов еды.

За проведение обрядов крещения и венчания[85] священники берут неплохие деньги. В крупных городах они также посещают частные дома исключительно для сбора денег. Священники приносят с собой распятие и молитвенник и читают молитву перед иконами, обычно в присутствии домочадцев, которые благоговейно крестятся, а затем моментально уходят прочь после получения от отца семейства некоторой суммы денег, которую смиренно засовывают в большой карман своей рясы. Один раз я наблюдал, как ряса священника порвалась от тяжести серебра, – весь пол был покрыт монетами, и прошло много времени, пока звонкие монеты, упавшие на пол с оглушительным грохотом, не были возвращены в карман рясы священника, зашитый одной из присутствовавших женщин.

В Енисейске у меня было случайное и мимолетное знакомство с одним священником. Это произошло на торговой площади. Небогато выглядящая повозка подъехала к торговке овощами, сидевшей в длинном ряду точь-в-точь как женщины на рынке Гаммельторв[86] в Копенгагене. В повозке был только один человек, у него был старый выцветший длинный кафтан, волосы нечесаными прядями спускались до плеч, а запылившаяся старинная шляпа контрастировала с румяным, хорошо откормленным лицом. Это был один из городских священников – между прочим, человек веселого нрава. Он купил кедровые орехи у четырех продавщиц, а овощи – у трех. Но когда он должен был с ними рассчитаться, начались проблемы – священник не мог вспомнить, сколько он был должен каждой продавщице, и не принимал в расчет доводы женщин, столпившихся вокруг его повозки. Далее его святейшество сделал несколько наигранное выражение лица и начал вынимать орехи из шишки, щелкать их, съедать их ядра и выплевывать шелуху в левую руку, а когда она наполовину наполнилась, выкинул ее содержимое на окружавших его женщин, словно это могло помочь попу восстановить в памяти то, что он забыл. Однако все было без толку.

– Иди сюда, – сказал священник одной из возмущавшихся женщин, – сколько я тебе дал?

– Вот столько (23 копейки), – ответила женщина.

– Нет, – говорит священник, – ты должна дать мне сдачу, ведь это неверно.

– Нет, врешь, батюшка! – ответила женщина.

Разговор между попом и продавщицами продолжался в том же духе еще очень долго. Я не знаю, до чего они в конечном итоге договорились и договорились ли вообще, но очевидно одно: оплата купленного товара шла с большим трудом, поскольку счет за него рос все больше и больше по мере продолжения спора, за которым было забавно наблюдать. Однако мне было пора уходить, и я так и не дождался того, как священник решит свою проблему.

В деревнях священники зачастую не отличаются от обычных крестьян. Я несколько раз путал попов с бродягами – они были такие же замызганные и неприветливые, в изношенных одеждах; порой я видел их сидящими на земле на окраинах деревни. Но поскольку они работали на поле наряду с крестьянами, они не всегда могли быть чисто одеты.

Я слышал, что в Сибири еще можно найти священников, не умеющих читать и писать, но, скорее всего, таковых уже осталось очень мало.

Глава XXVII

Из Сибири через Северный Ледовитый океан и Карское море в Европу

Иркутск. – К реке Ангара. – Красноярск. – В одиночку в Енисейск на дырявой лодке. – Тропическая жара, ошпаренные ноги. – В компании с бывшими преступниками. – В Енисейске. – Троицкий монастырь и его святой. – Нечестность и обменная торговля. – Другие аборигены. – Своевременный попутный ветер. – В сопровождении колдуна. – На самой северной рыболовно-торговой станции в Енисейском заливе. – Окончание путешествия на лодке. – На борту «Минусинска». – Отправление на «Лорне Дун». – В дрейфующих льдах. – Остановка на острове Месни. – Условия на островах Вайгач и Новая Земля. – Путь в открытое море. – Прибытие в Норвегию. – В Англии. – Домой через Копенгаген

Примерно за шесть лет я объездил значительную часть Сибири, за это время со мной случились различные приключения, как трагические, так и приятные, пережил нападение и чуть не был убит, но помимо этого я собрал добычу в виде небольших этнографических и зоологических коллекций, а также обогатился знаниями о жизни в Сибири в целом. Теперь мне предстоял путь домой, и я избрал почти не используемый для пассажирских перевозок и малоизвестный морской маршрут вдоль берега Северной Азии и Северной Европы.

Из Иркутска мне предстояла дорога до реки Ангара, потом по Енисею – через Северный Ледовитый океан и Карское море в Англию.

Я узнал, что у пристани стоял лихтер (большая баржа), который должен был отправиться в Енисейск с грузом чая. Я разыскал хозяина, чтобы попросить разрешения отправиться на нем в путь. Тому не было никаких препятствий, «если я был готов довольствоваться имеющимися удобствами». Прекрасным июньским утром мы выплыли, следуя течению, но Енисейска мы достигли лишь 31 день спустя.

Экипаж, состоявший из караванов (людей с неопределенным характером и прошлым, бродяг)[87], в течение всей поездки был вынужден носить на лице тонкую волосяную сетку, чтобы защищать лицо от туч ядовитых комаров.

Плавание по Ангаре оставило незабываемое впечатление. Мы прошли пороги, над которыми в яростном гневе хлестали и бушевали волны. Как только мы приблизились к этим опасным проходам, один из караванов обнажил голову и благоговейно перекрестился, обратив лицо к солнцу. После того как мы удачно прошли это препятствие, он опять надел свой головной убор. Четыре человека стояли на корме и управляли движением баржи огромным веслом; слышались команды, отдаваемые гребцам. Но если бы баржа налетела на большой скорости на утес, это закончилось бы плачевно. Путешествию на всем его протяжении благоприятствовала погода, в отдельные дни термометр показывал 32 °R в тени, но в такие моменты было почти невыносимо находиться на палубе, особенно в штиль, когда нас тучами окружали ядовитые насекомые, встречая защитные сетки и проклятия караванов.

Природа в местах, где протекает Ангара, необычайно красива, леса нередко подступают прямо к реке. За низкими берегами следуют горы, поросшие кустарниками и деревьями.

Изредка по пути встречалась одинокая деревенька рядом с зеленеющим полем в окружении кедровых лесов. Дома построены на низких песчаных берегах, там же и возделывается земля. На опушках леса вблизи деревень щиплет траву рогатый скот и лошади, но в полуденную жару коровы разлегаются на песке и жуют жвачку или же заходят в реку попить воды.

Когда мы подплыли к деревне Стрелка недалеко от впадения Ангары в Енисей, там были пришвартованы два современных судна для очистки рек, построенных в Англии по заказу сибирской администрации речного сообщения. В то время как раз должна была начаться насколько дорогостоящая, настолько и трудная работа по очистке Ангары. При помощи динамита, которым планировалось взрывать скалы у порогов, и крепких швартовых канатов люди намеревались сделать реку судоходной, чтобы пароходы могли идти против течения.

К тому моменту был лишь один-единственный пароход, который мог рискнуть идти по Ангаре. Те баржи, которые в течение долгого времени возили чай из Иркутска в Енисейск, шли потом на дрова. Это были крепкие, большие суда грузоподъемностью от 50 до многих сотен тонн, и их можно было купить в точке назначения по 25–50 крон за штуку.

Владелец баржи не имел права нанимать работников без паспортов, поэтому люди, их не имевшие, сходили в Стрелке на берег, чтобы не попасть в руки блюстителей порядка в Енисейске. Экипаж заслужил уважение за то, как мы проходили пороги, но по своей воле никто из матросов не хотел бы это повторить. Опасность, которую они встретили лицом к лицу, произвела на них неизгладимое впечатление. Но в целом это были парни не робкого десятка. Один из караванов сообщил своим товарищам, что он направляется в Европу, чтобы убить свою собственную сестру.

– Нужно ли много мужества, чтобы намеренно убить человека?

– Нет, – сказал бандит, – не более чем когда нужно свернуть шею курице.

Я избегал, насколько это было возможно, слишком тесного общения с этой уголовщиной.

Баржа покинула Стрелку утром при попутном ветре с экипажем в пять человек. Вечером мы прибыли в Енисейск. Это была необычайно увлекательная поездка.

Поскольку у меня было дело в Красноярске, которое я должен был выполнить до отъезда из Сибири, я сразу направился в этот город на пароходе.

Красноярск, получивший свое имя от красных гор в его окрестностях (красно-яр – красная скала), очень красивый и живописный город. Великолепные, покрытые орнаментом здания, построенные из коричневого или желтоватого камня, порой из добываемого в округе красного камня, производят крайне приятное впечатление. Улицы прямоугольные и широкие, местами замощенные, хотя в будние дни на них нет большого движения. В рыночные дни, пятницу и субботу, там бывает больше людей, а по воскресеньям и праздникам можно увидеть группы мужчин и женщин, идущих в церковь. После обеда люди гуляют по центральным улицам, где благородные и ухоженные сибирские брюнетки привлекают к себе внимание гибкой, легкой и стройной осанкой, внося оживление своими непринужденными разговорами и смехом. В свою очередь, молодые франты в перчатках и легких черных шляпах или характерных для русских фуражках тоже не остаются незамеченными в толпе.

После нескольких дней, проведенных в Красноярске, я покинул город на лодке, поскольку ближайший пароход должен был прийти еще нескоро. В субботу на рынке, где продавались всевозможные товары (особенно выделялись деревенские жители с продовольственными и ремесленными товарами), я купил почти новую плоскодонную лодку, напоминавшую по форме норвежскую баржу, пару весел, шест для мачты и материю для паруса, а также провиант на одну неделю. Я отвез это все к реке, которая течет рядом с городом, на дрожках необычной формы. Оплатив счет в гостинице, я посетил городской музей, чей многоопытный заведующий, орнитолог Киберт, с готовностью показал мне коллекции. Из них особо интересной и ценной мне показалась этнографическая и антропологическая коллекция, пусть и не очень большая. После этого я уже был готов к отправлению. Когда лодка была спущена на воду, оказалось, что она сильно протекала. Я поднял ее обратно на берег, хорошо проконопатил пенькой и смолой и после этого пустился в путь. Через 5,5 дней я прибыл в Енисейск. Путешествие по реке было достаточно интересным. Мне пришлось пройти на открытой лодке порог, который был очень опасен, особенно для не знающих местные реалии. Мою хрупкую лодку на большой скорости унесло в круговорот сильного течения между утесами, как видимыми, так и невидимыми. Меня даже удивило, что лодка никуда не врéзалась и не ушла из-под меня. В середине порога находился глубокий, но узкий фарватер, по которому ходили пароходы. Однако вода здесь была в сильном волнении со множеством высоких и крутых волн, которые быстро бы залили лодку, рискнувшую там пройти. Ширина Енисейского порога составляет половину мили. Между Красноярском и Енисейском я насчитал 107 деревень по обе стороны реки, хотя, конечно, многие деревни могли ускользнуть от моего внимания. Расстояние между обоими городами по реке составило от 700 до 800 верст.

Ночевал я либо в лодке, несшейся по течению, либо в какой-нибудь деревне. Не всегда было легко найти ночлег: если я стучался в двери после наступления темноты, меня встречали со страхом и подозрением. Как-то раз поздно вечером я обошел всю деревню, состоявшую из 25 домов, но никто меня не впустил. Стоит сказать, что я, наверное, имел неприличный и небрежный внешний вид – я нес сапоги и чулки в руках, вместо того чтобы быть в них одетым. Было так приятно для нервов и головы побродить по ночной росе. По пути к берегу реки я прошел мимо ветхой избы, которую я уже видел ранее, но не рискнул туда заходить. Было темно, вся земля была в росе, и сырой ночной туман стелился по полям. Я был легко одет, и поэтому у меня не было никакого желания ночевать под открытым небом. Я подошел к маленькому окошку избушки, где мерцал огонек, и постучал. Прошло много времени, пока в окне не появилась голова человека. Я представился, сообщил, куда держу путь и т. д., ответил на все вопросы, которые мне задал человек внутри, и наконец получил следующий ответ на мою просьбу о ночлеге:

– Я мог бы тебя впустить, но моя жена боится принимать людей в такое позднее время.

В конечном счете, после долгих упрашиваний и обещания хорошо заплатить, мужик открыл передо мной дверь. Я вошел в комнату, бывшую единственной в доме. На постели на полу лежали женщина и три ребенка. Мать встала на ноги, а муж спросил, довольствуюсь ли я ночлегом на полу, он же был готов раздобыть мне какие- нибудь тряпки в качестве подстилки. При этом он добавил, что дома много клопов, поэтому ночью придется не сладко. Поскольку я уже по своему опыту знал, какие мучения доставляют плоские рыжие клопы, было понятно, что нет особого смысла оставаться в доме, поскольку здесь не будет ни сна ни покоя.

Уфф… когда русские пожаловались на клопов, стало понятно, куда я попал. Хозяйка вышла полураздетая во двор, принеся из погреба кружку молока. Пока я пил этот освежающий напиток, заедая сухарем, молодой хозяин рассказал, что он недавно вернулся из паломничества в Иерусалим.

Для русских очень типично в критические моменты, особенно в случае тяжелой болезни, давать обещание сделать подаяние или совершить какие-нибудь необдуманные поступки, которые они потом обязательно должны выполнить. Подаяние очень часто заключается всего лишь в том, что перед иконой «Боже на свечке» ставится свеча. Вместе с этим молодым человеком паломничали и другие люди – некоторые из них потратили на путешествие все свои гроши, вернувшись домой в полной нищете.

Я проникся доверием к этой бедной семье, а они перестали относиться ко мне с подозрением. Тем не менее оставаться в их клоповнике я не мог. На полу лежали дети, перекатываясь из одной стороны в другую и периодически просыпаясь. Ручки этих бедняжек все время были заняты подсознательной работой по чесанию частей тела, где их мучили назойливые паразиты-кровопийцы.

Во дворе стоял стог сена, куда по совету русских я и зарылся. Однако стог был весь в росе, а сено было таким влажным, что мне всю ночь казалось, будто я лежу в постели между мокрыми простынями, а в лицо мне кололи острые соломины.

Рано утром я уже сидел в своей лодке, которая протекала всю поездку. Была отличная погода, природа вокруг – не менее прекрасная, а настроение, соответственно, легкое и приподнятое.

Был очаровательный день, праздник, когда я плыл посередине реки и слышал песни и смех, доносящиеся от берега. Появилась лодка, плывшая мне навстречу. Когда она подошла поближе, я смог разглядеть, что ее команда состояла из трех статных русских женщин и одного маленького мальчика. Момент, когда мы проплывали мимо друг друга, длился недолго. Громкие звонкие голоса, выходящие из молодых гортаней через пухлые губы, разносились над зеркально гладкой поверхностью реки и эхом отражались в расщелинах гор и лесах. Бытие и все, что было вокруг, формировали единое идиллическое целое.

Еще долгое время после того, как сибирячки попрощались со мной, пожелав счастливого пути, в моей голове звучали их радостные голоса, поющие Песню разбойников на Волге[88], – последнюю из тех, что они исполняли.

Ясным солнечным днем, когда было очень тепло, я, поплавав в реке, лег отдохнуть на плоских скалах у берега и заснул. Я накрылся парусом, но, поскольку я был без чулок, а ноги во время сна вылезли из-под паруса, я проснулся от острой боли в икрах. Потом я еще долго испытывал последствия своей неосмотрительности.

Однажды вечером я подъехал к поселку у берега, где стояла маленькая избушка, от которой поднимался столб дыма. Я обрадовался, предвкушая разговор с рыбаками, которые, наверное, жили здесь во время рыболовного сезона, и пристал к берегу, где на просушке на нескольких подпорах висели лески и сети.

Когда я сошел на берег, ко мне от избушки подошли два человека и поприветствовали меня. На мой вопрос, можно ли приготовить ужин на их огне и переночевать у них, они ответили: «Да, конечно можно», после чего я вошел в избушку. Перед этой простой хижиной сидело трое ужинавших мужчин, еда которых состояла из вареной рыбы, а также ухи с хлебом. Мне предложили присоединиться к ужину, но я сказал им, что выше по реке я купил четыре вкусных стерляди и что они еще лежали живые у меня в лодке. Я предложил сварить одну для меня, а остальные три съесть сырыми.

Рыбаки были разговорчивы и очень любопытны. Им показалось необычным, что я в одиночку осмелился на такое длинное путешествие по реке. Потом они спросили меня, где я жил и для чего путешествую по таким удаленным местам. Когда они говорили между собой, их разговор был не очень изысканным, но, обращаясь ко мне, они опять становились вежливыми и воздержанными. Все они были уже в возрасте, рожденные за пределами Сибири. Они откровенно признались, что одного из них сослали за два убийства, а другого – за убийство, которое, по его словам, он совершил в целях самообороны, из-за чего, мол, был незаслуженно сослан. Третий был фальшивомонетчиком, а четвертый – украл лошадь. Лишь один из рыбаков родился в Сибири. Трое из этих бывших преступников отбыли свое наказание в сибирских тюрьмах, тогда как четвертый оттуда сбежал.

Когда я услышал о прошлом рыбаков, я естественным образом почувствовал, что находиться в их компании мне было совершенно необязательно. Выражения морщинистых лиц этих немолодых мужиков были совсем не дружелюбные. Многолетнее заточение сделало их лица жесткими и мрачными, однако со временем эти черты начали притупляться и стали скорее выражать подавленность.

Старые преступники догадались, что было у меня на уме, и сказали, что я не должен их бояться, – никто из них не причинит мне вреда. Хотя я множество раз встречал на сибирских дорогах грабителей, убийц и различных бродяг и вступал с ними в разговор, заверения собеседников не возымели на меня должного эффекта. Когда я после ужина попросил их показать мне место ночлега, они сказали, что постелят мне в маленьком, тесном и темном сарайчике, пристроенном к избе, а чтобы меня не замучили комары, они решили развести перед входом костер. На всякий случай я положил рядом с собой мои револьверы. Я долго лежал в бодрствующем состоянии, одинокие комары пробивались через завесу дыма и огня вовнутрь и, жужжа, летали вокруг меня, периодически садясь на мое лицо и руки, чтобы начать сосать кровь, а вместо нее впрыснуть яд.

Но потом все стихло, рыбаки пошли спать. В конце концов я, не обращая внимания на укусы комаров, уснул глубоким подкрепляющим сном, который закончился лишь когда один из рыбаков подошел ко мне и спросил, не хочу ли я встать и идти пить со всеми чай. Я мгновенно вскочил с постели и пошел к Енисею умываться, а потом по русскому обычаю совершил утреннюю молитву. День обещал быть хорошим: ночной туман, лежавший над рекой, начинал исчезать от поднимающегося солнца, чьи лучи уже блестели, отражаясь в зеркально гладкой воде.

Один из рыбаков, будучи высланным, оставил дома жену и трех сыновей и уже двадцать лет ничего о них не слышал. Несколько писем, которые он давным-давно послал им, тут же вернулись, о судьбе других он ничего не знал, возможно, их не отправил деревенский почтмейстер, к которому они были привезены с наличными деньгами вместо штемпеля об оплате. В деревнях не продаются почтовые марки. Мои собеседники хотели бы опять увидеть родные места и своих близких, но как можно это сделать, спросили они, многозначительно на меня взглянув. Туда не дойдешь пешком, путь очень долгий, а они слишком стары, никто из них не мог покрыть расходы на дорогу, поэтому все останется как есть. Во время разговора по щекам одного из рыбаков стекла пара слез, что вызвало у меня бурю мыслей, и я был тронут тем, что услышал и увидел. Прощаясь, я сердечно благодарил рыбаков за гостеприимство, они же проводили меня со словами: «Прощай, с Богом! Живи хорошо!»

Ранним утром я пристал к берегу у Енисейска. От двух женщин, которые шли стирать белье, я получил безотрадную информацию о том, что английское судно «Минусинск», которое должно было встретить экспедицию Уиггинса[89] в Енисейском заливе, ушло утром несколько дней назад. А я должен был поплыть вместе с ним – и что мне было делать? В городе мне сообщили, что из Туруханска вернулся грузовой пароход купца г-на Кытманова и должен пойти обратно, как только будет разгружен, а потом заберет вторую и последнюю в этом году загрузку с пушниной и осетром. Возможно, я мог бы на этом судне догнать английскую экспедицию.

«Енисей» прибыл в порт, а спустя восемь дней был готов к отправке на север. Мне выделили хорошее и просторное место в каюте капитана.

Старый двигатель попыхтел и повздыхал, отправив в воздух множество искр, после чего повел корпус «Енисея» вперед в путь.

В течение тринадцати дней из-за двигателя множество раз мог начаться пожар и загореться все, что находилось на палубе, если бы не члены экипажа. Каждый день с палубы много раз приходилось сметать упавшие искры. У большинства из тех, кто был на борту, на одежде появились выгоревшие пятна. На четырнадцатый день после отъезда из Енисейска мы доехали до Луковой Протоки – притока бухты в нескольких сотнях верст к северу от Туруханска.

Но там не было никаких англичан, а судно дальше идти не собиралось.

На «Енисее» в низовья реки ехали несколько паломников, державших путь к известному Троицкому, или Соловейскому, монастырю, находившемуся неподалеку к югу от Туруханска. Один из пассажиров, происходивший из этого небольшого города, рассказал красивую легенду о святом монастыря – молодом человеке, которого связкой ключей убил купец из старого прославленного казачьего города, от которого сейчас остались одни руины, – Тазовска в Тазовской губе. Молодой человек был в праздник на службе в городской часовне, когда к купцу пришли торговаться тунгусы. Послали за юношей, у которого были ключи к лавке, но он отказался отвлекаться, пока не окончится служба. Когда он пришел домой, купец, который был вне себя, забрал у него связку ключей и ударил ею его по голове, от чего тот умер. Для сокрытия преступления труп был выброшен в море. Спустя много лет слепой из Тазовска, заблудившись, зашел в воду у берега, где он наступил на что-то мягкое и внезапно прозрел. Место обследовали и обнаружили труп исчезнувшего приказчика. Его благородные черты лица и формы тела были мягкие и белые, как у только что скончавшегося. Юношу причислили к святым и перенесли в монастырь у Туруханска, где и по сей день случаются большие чудеса у его могилы в старом монастыре. В это верили сам купец и вся команда судна, а если я сомневался в этих чудесах, я мог сам приехать в монастырь и убедиться.

Во время путешествия вниз по Енисею к судну приставало много каноэ и лодок аборигенов, с которыми шла активная бартерная торговля, особенно во вторую половину плавания. Вполне естественно, что аборигены должны были продавать свои товары задешево, а покупать – задорого, ведь в низовьях Енисея у г-на Кытманова не было конкурентов. Работающий на судне агент или капитан судна, также частично заведующий бартерной торговлей, не заботится о чрезмерной точности мер и весов. Отсутствие контроля оказывает развращающий эффект, каждый превращает это в свою выгоду. Когда один осетр на десятичных весах, неведомых продавцу, весит 100 фунтов, разумеется, соблазнительно записать лишь 60–70 фунтов, заработав таким образом 10–15 крон на рыбе, – любой риск, связанный с таким жульничеством, исключен. Если абориген думает, что получил слишком мало, его ставят перед фактом, что он может вообще ничего не получить, ведь все знают, что он будет умолять купить свой товар и что ему дадут столько, сколько посчитают нужным.

После двухдневной остановки у Луковой Протоки, где крупнейшая енисейская торговая фирма основала рыболовно-торговую станцию, пароход пошел обратно.

На станции я никак не мог выяснить, где в заливе бросит якорь «Минусинск», а потом я узнал, что судно прошло Луковую Протоку за несколько дней до этого. Поскольку «Енисей» уже ушел, а я таким образом был лишен возможности вернуться в цивилизованные края, не было никакого другого варианта кроме как продолжать путь на север и догонять «Минусинск» или английскую экспедицию. То, что капитан Уиггинс направлялся в Енисейский залив, я еще перед отъездом узнал в Енисейске из телеграммы.

Мне удалось договориться с несколькими аборигенами-долганами, которые отвезли меня на лодке к следующей рыболовной станции в 25 верстах к северу. На станции, состоявшей из двух домов, жило четверо русских, двое мужчин и две женщины, причем последние никогда не бывали южнее Туруханска.

На судне привезли рыжую корову. Ее на лодке переправили из Луковой Протоки на станцию Казанское – тамошние обитатели были ей очень удивлены, особенно женщины, никогда ранее не видавшие такого зверя. У северосибирских рыболовных станций растет много травы, благодаря чему рыбаки вполне могут содержать коров с овцами. В Казанском меня приняли весьма гостеприимно. После этого я опять нанял нескольких аборигенов, которые довезли меня до другой станции, Ка-ра-ул, до которой было 40 верст. Меня очень радушно приняли в единственном доме станции, а вечером я лег в свежую мягкую постель. Рано утром следующего дня, пока все еще спали, я уже был на ногах, собираясь прогуляться по окрестностям. Перед домом на привязи сидело двадцать больших прожорливых псов – диких существ, которые не были особо послушными. Если их отвязать, они могли друг друга загрызть. Их использовали в санных упряжках, ели они исключительно сушеную отварную рыбу, в связи с чем осенью для их прокорма предстоящей долгой зимой приходилось заготавливать большие запасы. Увидев меня, все собаки завыли, чем поразительно напомнили диких волков, и начали рваться с цепей. Рядом со станцией находилось кладбище, на котором было примерно двадцать могил; большая часть их уже практически сравнялась с землей, а у некоторых стояли небольшие покосившиеся кресты.

Когда я вернулся домой с прогулки, меня встретили хозяин станции, очень интеллигентный человек, и его жена. Они пригласили меня в гостиную и посадили во главу богато накрытого стола. Во время обеда я узнал, что семью Владимировых по политическим причинам сослали на десять лет в этот отдаленный уголок Сибири. У них отобрали все имущество, лишив их средств к существованию. После упорной и старательной работы за все эти десять лет они так раскрутили станцию, что летом она могла нанимать до 400 рыбаков- аборигенов. Для обеспечения грузовых перевозок между станицей и городком Туруханск использовалось оленье стадо численностью в две тысячи голов.

Жилой дом в Ка-ра-уле был очень уютным. На полу гостиной лежали персидские ковры, а стены украшали большие, тяжелые зеркала, кое-где также висели навигационные и астрономические инструменты.

За время моего двухдневного пребывания на Ка-ра-уле там у берега находилось порядка сорока плоскодонных лодок, на которые грузили муку, чай, табак, лисьи капканы и т. д. Работники-аборигены покидали станцию, разъезжаясь по малым и большим притокам залива, чтобы с приходом зимы отправиться в тундру и начать охотиться на песцов и диких оленей, чью шкуру они обязаны приносить весной и отдавать владельцу станции, когда они туда возвращаются на рыболовный промысел.

Расстояние от Ка-ра-ула далее на север до Гольчихи, где, по моим прикидкам, должен был остановиться «Минусинск», составляло около 350 верст. Мне не удалось найти какого-либо аборигена, который был бы готов отвезти меня так далеко – даже притом, что я предлагал им за это 300 крон. Я обратился к г-ну Владимирову. Он прекрасно понимал, что аборигены не хотели рисковать и плыть так далеко на север в столь позднее время года: могли возникнуть серьезные препятствия в виде штормов и волнений, вызвав большие задержки в пути.

– Но, – тут же добавил любезный купец, – я предоставлю вам лодку и людей, которых вы можете использовать когда угодно.

Поскольку поездка туда и обратно в случае неблагоприятных погодных условий могла занять месяц или продлиться до того времени, когда залив покроется льдом, я не мог принять это очень любезное и бескорыстное предложение, за которое г-н Владимиров наотрез отказался брать какую-либо оплату.

С г-ном и г-жой Владимировыми мы, тем не менее, сошлись в конечном счете на том, что я поеду в одиночку на рыбацкой лодке со станции, которую мне предложили выбрать самому. Мне не нужно было платить за лодку: этот щедрый русский сказал, что у него был недостаток лодок и он их не собирался продавать, но он с огромной радостью предоставит в мое распоряжение одну из них, с которой я буду волен делать то, что мне заблагорассудится.

Приказчик станции, необычайно вежливый и любезный человек, который, впрочем, был выслан из Якутска за убийство, а сейчас был на сезонных работах, помог мне подготовить лодку к отправке. Мне дали в дорогу некоторые запасы еды, в том числе приготовленный г-жой Владимировой жестяной ящик с пирожками и банкой варенья.

8 сентября я отплыл из Ка-ра-ула после сердечного прощания с необычайно смелыми людьми, живущими там. Они все проводили меня до берега, пожелав удачи в поездке. Я взял в руку весло и, прислонившись к ахтерштевню, начал им рулить. Лодка на хорошей скорости понеслась вперед по узкому фарватеру.

В 8 верстах к северу от Ка-ра-ула я прошел Толстый Нос, где находилась рыболовная станция, состоявшая из четырех изб и одной часовни. При свете сумерек я разглядел чум, находившийся на скалистом берегу залива. Я подплыл к берегу, бросил якорь и подошел к чуму. Мужчины из чума были на рыбалке, но вернулись домой вскоре после моего прибытия – они принесли с собой много вкусной стерляди. Женщины получили несколько муксунов (еще одна вкусная рыба) – наверное, стерлядь для них была слишком шикарной.

Подул свежий северо-восточный ветер, из-за чего я с наступлением темноты решил переночевать в чуме. На следующее утро был северо-северо-восточный ветер, что обещало день, полный трудностей, однако мне по-любому нужно было отправляться в путь. На юракском, который знал один из долганов, мне дали некоторые рекомендации о том, куда держать курс. Залив тем временем расширился, образовав множество мысов и бухт, на больших отрезках вода у берега была такой мелкой, что там даже не могла пройти плоскодонная лодка с осадкой 1,5 фута. Аборигены, которые были очень удивлены не только моим появлением в вечернее время, но еще в большей степени – умением говорить по-юракски, проводили меня до берега, с охотой проинформировав об условиях в низовьях Енисея.

Еще был ранний час, когда я отправился в путь. Ветер с такой силой гнал лодку в сторону от берега, что было трудно держать правильный курс, не имея на лодке киля. Одну-две версты я пробирался вдоль низкого, глинистого берега. Ветер усилился, и поскольку я не мог поднять парус – а иначе меня бы вынесло в бухту, где были высокие волны, – мне не оставалось ничего другого, кроме как тащиться максимально близко к берегу, а потом бросить якорь и сойти на сушу, чтобы дождаться более благоприятной погоды. Я прошелся более версты по отмели, которая переходила в достаточно высокий и крутой обрыв, собственно и являвшийся берегом. За ним уже начиналась тундра. Спустя несколько часов я вернулся к лодке с охапкой немного подмоченных веток из больших куч сплавного леса, лежавших под обрывом. С большим трудом мне удалось их разжечь на песке рядом с водой, чтобы зажарить несколько рыбешек. Тем временем ветер поменял направление на северное, вследствие чего волны стали усиливаться. Это произошло так быстро, что водой залило костер еще до того, как рыба хорошо прожарилась. Поэтому мне пришлось довольствоваться на обед полусырой рыбой. Затащив лодку поближе к берегу, я запрыгнул на плоские каменные плиты – которые, возможно, остались с ледникового периода, – чтобы там поесть. Однако волны поднимались так высоко, что они вскоре дошли и до моего прибежища, из-за чего мне пришлось укрываться в лодке. После полудня ветер начал утихать.

Тогда я взялся за весла, однако из-за мелкого фарватера в песчано-илистом дне передвигался я не так быстро, как хотелось. Вечером я находился в трех-четырех верстах от отмели, возвышавшейся над водой.

Наступила хорошая погода, поэтому я поплыл дальше. В темноте лодка разогнала стаю лебедей, встретившуюся по пути. Птицы так жалобно пели, что мне взгрустнулось.

Ночь была очень темной, а поскольку ветер вполне мог подуть снова, я счел наиболее разумным подплыть настолько близко к берегу, насколько возможно, бросить якорь и немного поспать. Несколько раз чиркнув спичкой и вычислив направление ветра по компасу, я подумал, что было бы хорошо, если бы ветер не отклонялся от нужного направления. Внезапно лодка наткнулась на песчаную отмель. Я столкнул ее на воду, однако все мои попытки отплыть в другую сторону потерпели неудачу. Судя по всему, лодка еще находилась в нескольких верстах от берега, когда я опустил якорь. Для того чтобы избежать дрейфа, я воткнул весло в глинистое дно и привязал его к лодке прочной веревкой. Немного поев черного хлеба и сырой осетрины, я улегся спать на форштевне. Лодку все время покачивало и поворачивало из одной стороны в другую, из-за чего веревка и цепь натягивались до упора.

Летняя одежда

Зимняя одежда

Утром следующего дня я уселся за весла и сделал несколько сильных замахов, чтобы согреть свои остывшие конечности. Погода стала чуть получше, лодка шла на хорошей скорости, даже несмотря на встречный ветер. Через несколько миль глубина реки стала больше, поэтому я к своей радости наконец-то смог подплыть вплотную к берегу, у которого теперь не было отмели. Между обрывом, протянувшимся в сторону севера до горизонта, и заливом было заросшее травой поле шириной три-четыре метра, где местами виднелись небольшие заросли искривленных кустарников ольхи и ивы.

После обеда я причалил к берегу рядом с устьем небольшой реки. В надежде встретить чей-нибудь чум я прошелся вдоль берега. Аборигены могли бы дать мне ценную информацию о заливе, на который у меня, к сожалению, не было карты. Однако мне не попалось никаких чумов. Тем временем ветер поменялся на юго-восточный – я тут же поставил мачту, поднял парус и отправился полным ходом на север. Через четыре часа быстрого и безмятежного плавания я прошел через скопление низких, но широких островков. Еще больше островов было видно на западе. Их берега и прилегающие воды пестрым ковром покрывали неисчислимые стаи уток, гусей и лебедей. Преодолев ряд трудностей, я в конечном итоге ушел от «Птичьих островов» и подошел к берегу, где было глубоко. Берег становился все более сухим и манил к себе все больше и больше. Вдали за берегом возвышались конусообразные горы, которые на вид могли иметь высоту в несколько сотен футов. Лодка все время шла на большой скорости. Однако когда стало вечереть, ветер начал стихать.

Вдали я увидел, как по направлению ко мне приближались две лодки. Когда одна из них поравнялась с моей, я спросил, далеко ли было до Гольчихи, на что получил ответ по-юракски: «Егар, ма ерау, а сэдье хуптэ» («Хмм, не знаю, это очень далеко»). Я проплыл мимо третьей лодки и причалил к песчаному берегу, где стояло четыре чума. У одного из них я испугал пожилую женщину настойчивостью, с которой я попросил ее вскипятить мне воды или чаю. Ветер был благоприятным, а день – погожим, поэтому имело смысл не терять времени и снова отправляться в дорогу. Пока женщина готовила чай, из другого чума вышел старик, а вскоре за ним – рыбаки, вернувшиеся домой. Народу стало много, взоры всех были обращены ко мне, было очевидно, что я вызвал у них большое любопытство. Многие аборигены не скрывали свою досаду и раздражение, когда узнали, что у меня не было ничего на продажу, даже водки. Они никак не могли взять в толк, почему кто-то потащился так далеко на север, даже не взяв с собой никакой мелочи для торговли. Жители этих чумов, очевидно, жили небедно. Жилища были новые, перед ними стояло много грузовых саней, наполненных припасами.

Сумерки в это время года в Северной Сибири продолжаются долго, и еще полностью не стемнело, когда я снова отправился в дорогу. Лодка скользила по воде вдоль берега под слабым бризом. Неподалеку от чумов паслось стадо оленей, добывавших себе пропитание. Пройдя более полумили, я снова увидел на мысе несколько чумов. Уже почти полностью стемнело, но ветер начал крепчать, я решил этим воспользоваться и продолжать движение до самой ночи. Небо стало ясным, и поскольку все указывало на то, что погода будет хорошей, я вывел лодку в середину залива, где ветер был сильнее. Извилины берега уже не стояли на пути, поэтому скорость увеличилась.

Где-то после полуночи меня начал одолевать сон, из-за чего я взял курс к берегу. В глубине виднелись нечеткие очертания двух чумов. Лодка подплыла к берегу и была привязана, после чего ее хозяин поспешил к чумам. Их обитатели уже давно отошли ко сну, но я их разбудил, и они встали и сварили мне немного рыбы, которая была очень вкусной, особенно на фоне разыгравшегося аппетита.

Я намеревался немного отдохнуть на берегу, но, поскольку погода оставалась хорошей, а ветер – южным, я ответил отказом на предложение аборигенов заночевать у них и поплыл далее. Когда я у берега уже собирался сесть в лодку, я обернулся и к своему удивлению увидел, что за мной шел старик-абориген. Он рассказал, что был шаманом, но таким бедным, что ему нечем было платить ясак (подать царскому правительству), поэтому не был бы я так добр дать ему один-два рубля. Я заметил, что его профессия была презренной, а из-за Арканума – еще и отвратительной, но если он прекратит заниматься своей шарлатанской деятельностью, то получит рубль. Старый «язычник» согласился, что заниматься шаманством – плохо, поэтому, мол, он хотел с ним покончить. У него в руке была клюка, а на круглой бляшке пояса висело три больших полых латунных шарика из того же металла. Я протянул ему рубль, после чего он столкнул лодку в воду, пожелав мне счастливого пути.

В два часа началось сильное волнение. Поскольку ветер крепчал и опускалась темнота, мешавшая мне видеть путь, я решил пристать к берегу и дождаться рассвета. Однако у берега лодка внезапно наткнулась на риф, где были несильные, но крутые волны, из-за чего на борт попала вода. К счастью, мне удалось снова поставить лодку на воду, и спустя короткое время я нашел убежище на склоне песчаного берега, куда я затащил лодку за форштевень и привязал, бросив якорь в песок. Это место прекрасно подходило для закидывания невода, и мне показалось, что в песке были человеческие следы, однако на расстоянии в темноте ничего нельзя было разглядеть, поэтому чумы, которые стояли рядом, к сожалению, остались мною незамеченными – я их увидел только утром.

Поскольку ночью было прохладно, я вырыл веслом в песке глубокую яму, куда и лег, накрывшись парой оленьих шкур и немного присыпав себя только что вырытым песком. Пока я копал, я думал о полярном путешественнике Витусе Беринге, его мужественной команде и их трагической зимовке в Северо-Восточной Сибири.

Я спал глубоким сном, пока не начало рассветать. Я встал и немного попрыгал по песку, чтобы разогнать кровь в жилах – ночью было несколько градусов мороза, – а потом собрал свои вещи и столкнул лодку с берега.

Когда я отплыл достаточно далеко от берега, менее чем в половине мили от места моего ночлега я увидел четыре чума. Было бы хорошо попить чего-нибудь теплого, поэтому я вернулся на берег и подбежал к чумам. Их обитатели еще спали, однако они были безжалостно разбужены с просьбой вскипятить воды, чтобы я подкрепился. Одна женщина сразу же поставила чай. В чуме жил старик, о котором я был наслышан от аборигенов во время моего пребывания в низовьях залива, – они отзывались о нем с большим почтением и называли Пашкой-Князем. Князь происходил из амбатского рода, но умел немного говорить на юракском, а также чуть-чуть по-русски. Ему было около 80 лет, и он пользовался большим уважением у всех аборигенов. Князь сказал, что был очень болен последние две недели, однако теперь ему стало лучше – он произнес эти слова с достоинством, вызвав у меня большую симпатию. Пока Князь говорил, его одолевали сильные приступы кашля.

Пашка упрекнул меня за то, что я пустился в путешествие в одиночку, без сопровождающих – я, мол, мог утонуть по пути, поскольку нередко случается, что лодки тонут в заливе, и ему пришлось бы посылать людей на мои поиски.

Официальным занятием северосибирского Князя являлся сбор налогов практически от имени царя – пять рублей или пушная шкура соответствующей цены – с каждого взрослого мужчины. При этом Пашка, сознательно исполняя свой долг перед царем, делал это, не перегибая палку и проявляя по отношению к своим землякам снисходительность.

Немного подкрепившись, я сердечно попрощался с аборигенами и опять пустился в плавание. Лодка была на хорошем ходу благодаря бодрому попутному ветру. До четырех часов я сидел на корме и управлял лодкой, однако потом фарватер стал более мелким, с множеством больших и мелких камней, которые иногда были видны над поверхностью воды. Вместо того чтобы выйти в середину залива, где было глубоко, однако из-за усиливающегося ветра накатывали высокие волны, я несколько рискованно проплыл между шхер к берегу, покрытому каменными плитами. Я заприметил стоявший над берегом в тундре чум, где, наверное, можно было получить какую-то информацию о фарватере далее по пути на север или хотя бы общий обзор залива. Я сошел на землю, привязал лодку и, поднявшись по камням, вскоре подошел к чуму. Внутри сидели молодые мужчина с женщиной и красивая розовощекая девочка 4–5 лет. Было хорошо видно, что ребенок был иной расы, чем мужчина с женщиной, – это была дочка русского Сотникова, чье стадо оленей охранял мужчина. Сотников жил неподалеку к северу от этих мест. Его дочка была на «попечении» у молодой пары.

Долган пожаловался на то, что стадо оленей причиняло ему постоянные хлопоты. Погода еще стояла летняя, и стадо, страдая от комаров, не имело покоя, постоянно перемещаясь с одного места в другое. Олени также болели сибирской язвой, которая унесла с собой много животных. Аборигены, у которых были скудные запасы еды, дали мне попить вкусного парного оленьего молока. Перед чумом стояли сани, запряженные четырьмя оленями. Долганы сели на них и поехали к стаду через вересковые пустоши и топи. Должно быть, тяжело тащить сани по голой земле, однако северосибирские аборигены не были знакомы с повозками.

Постепенно начал усиливаться встречный ветер, поэтому я опустил парус. Когда подул ветер с северо-северо-востока, мне пришлось заплыть в большую бухту под названием Пустая Гавань, которая вклинилась между широкой, поросшей травой отмелью и собственно берегом. Эта «гавань», судя по всему, хорошо подходила для крупных бартерных пароходов, и было странно, что капитан Уиггинс ее проглядел в те годы, когда плавал по Енисею. Преимущество бухты заключалось в том, что она была глубоководной. Уже стемнело, когда я проплыл залив и пристал к сухому песчаному берегу. Зная, что рыбацкая станция русского Сотникова была не очень далеко, я перестал грести. В темноте я заметил на небольшом выступающем вперед мысу чум, а немного выше – очертания маленькой низкой избушки. В небольшой бухте в скалистом берегу, куда я причалил, находилось несколько рыбацких лодок, недавно вернувшихся с промысла. Аборигены помогли мне затащить лодку на берег и проводили меня до избы.

Когда я вошел вовнутрь, меня встретил г-н Сотников и, извинившись за тесноту, предложил мне присесть. Сразу накрыли ужин – изолированность этого места проявилась в редких блюдах, которые были вынесены на стол. Г-н Сотников заверил меня, что он был крайне рад встретить незнакомого человека, тем более иностранца. Еда, которой он мне предложил довольствоваться, включала осетровый пирог, жареную и вареную оленину, рулет колбасы, сало, сырую рыбу с уксусом, перец, соль с луком, пшеничные баранки, вкусные печенья, белый и черный хлеб, херес и русский аперитив. К чаю подали пирожки и варенье из морошки.

Сотников испытывал большой интерес к этнографии северосибирских аборигенов. Он сказал, что если я слишком поздно прибуду в Гольчиху, где, предположительно, стояли на якоре англичане, то он в качестве компенсации и с превеликим удовольствием повозит меня по полуострову Таймыр и дельте Лены, но взамен я должен буду написать трактат, исчерпывающе описывающий жизнь якутов, амбатов и других обитающих там племен. Г-н Сотников прочел несколько книг о жизни сибирских аборигенов, удостоенных царских премий, однако, зная эти народы не понаслышке, он меня заверял, что эти описания не соответствовали действительности, поскольку их авторы никогда не бывали в местах, жизнь народов которых они взялись описывать.

Помимо торговли и рыбной ловли г-н Сотников также занимался ловлей белых дельфинов.

На следующее утро, после того как я отоспался на мягкой постели с перинами, мы пошли смотреть на дельфиньи сети. Как оказалось, они были сделаны из очень толстой веревки. При этом одна новая сеть была сделана из обычной лески с гораздо меньшим размером ячеек, чем у других сетей, – русский летом поймал ею восемь дельфинов, а другими тремя сетями – только лишь трех. Когда дельфин запутывается в сетях, его подстреливают из ружья, добивают гарпуном или копьем, если он еще не задохнулся.

У меня было огромное желание принять приглашение русского провести с ним зиму и съездить в путешествие по бескрайним просторам неизведанных земель, куда еще не ступала нога чужака, однако мне пришлось отказаться от этой мысли. Между прочим, ранее у меня уже была хорошая возможность составить знакомство с Таймыром.

После обеда я покинул Пустое, как называлась эта станция, вместе с юраком-самоедом, которого мне удалось нанять. Сотников проводил меня к берегу, а его 12-летний крепкий и хорошо одетый сын подошел и протянул мне гостинец от своей матери – пачку печенья и банку варенья.

На этом мы отчалили от берега. Добрая и радушная встреча, уверенность в том, что до Гольчихи осталось лишь 90 верст, свежий, попутный ветер и опытный проводник – все это вызывало у меня радость и надежду. Может быть, этой ночью завершится мое длительное и утомительное путешествие на лодке. Ко второй половине дня мы уже прошли около 45 верст и оказались рядом с новой станцией «Воронцова», к которой мы и направились. Сойдя на берег, мы пошли к единственному дому, который там находился. Проводник Иван, очень опытный и знающий абориген, говорил достаточно хорошо по-русски и дважды осуществлял лоцманскую проводку судов капитана Уиггинса: один раз прямо в Енисейск, а другой – в Луковую Протоку.

Иван пошел первым, сказав, что местные жители не привыкли видеть чужаков и могут быть напуганы моим приходом, если он сначала их об этом не предупредит.

Когда я вошел в прихожую, юрак уже сидел на скамье. Через боковую дверь в гостиную я увидел двух девушек лет двадцати, стоявших и глазевших в окно с боязливым и меланхолическим выражением лица. Они едва слышно ответили на мое приветствие, и от них не последовало никакого приглашения войти внутрь и присесть. Это посещение было для них явно большим событием – наверняка они раньше не видели молодого, цивильного человека. Как притупленно и флегматично выглядели их лица! Абориген заставил их пойти и принести нам еды: чай, хлеб, водку и очень вкусную сырую рыбу. Все время, пока мы ели, они стояли в боковой комнате, уставившись на нас с характерным выражением лица. Девушки были дома одни. Их отец был на рыбном промысле с другими рыбаками- аборигенами. Мать они потеряли. Они никогда за свою жизнь не выезжали за пределы своих родных мест, за исключением нескольких поездок в Гольчиху, где живет один из приказчиков г-на Кытманова – русский, женатый на местной женщине. Жизнь в такой изоляции, как у этих девушек, казалась действительно чем-то странным. Мне хотелось плакать от мысли о том, что им было суждено провести всю весну своей жизни без какого-либо общения, воспитания, развлечений, помимо того что им давала каждодневная работа. На их маловыразительных, полных сомнений лицах были нарисованы угрюмость, пустота, одиночество и безнадежность. Обстановка в доме, в котором они жили, была затхлой и нездоровой, а местность вокруг – очень заболоченной.

Я попрощался с этими достаточно симпатичными сестрами, живущими в одном из самых забытых Богом закоулков мира, с извинениями и сочувствием, которое я вряд ли испытывал когда- либо ранее. И до сих пор, когда я вспоминаю мою ужасно одинокую жизнь в Северной Сибири, пред моим взором предстают эти две несчастные девушки.

Благодаря усилившемуся ветру мы шли на север на большой скорости. Для того чтобы избежать изгибов берега, мы вышли в середину залива. Абориген хорошо знал фарватер. Мы поочередно рулили и сидели у паруса. С наступлением темноты ветер практически перешел в штормовой. Лодка плыла вперед, в то время как ее перехлестывали волны. Я уже начал сердиться, что мы осмелились заплыть так далеко в темноте в разгар шторма, однако сохранял веру в моего спутника, который оказался очень мужественным и опытным человеком. Мы проплыли через несколько подводных банок, которые шли на большом расстоянии от земли, – там бурлили и пенились волны. Если бы мы на них сели, то были бы обречены. Однако судьбой нам не было предначертано там утонуть.

Когда начали пробиваться первые лучи света, мы увидели в заливе свет синего корабельного фонаря. В 8 ч. утра мы приплыли в Гольчиху. Там находилось пять домов, а также один храм (часовня). Когда мы приехали, все жители еще спали, в связи с чем я воспользовался возможностью осмотреться на месте. Самым важным было то, что «Минусинск» стоял на якоре в заливе.

Когда люди проснулись, мы зашли к приказчику Кытманова, где нас радушно приняла его молодая жена-аборигенка, предложив нам вкусный завтрак. Приказчик, немолодой русский, на протяжении двенадцати лет заведовал рыболовецко-торговой станцией в Гольчихе и все это время не бывал за пределами ее окрестностей, даже не желая посетить свой родной город Енисейск. Однако он заработал там себе солидное состояние, находясь вдали от шума и суеты человеческого общества.

Приказчик имел бронзовую медаль, полученную от царя за выполненные им метеорологические наблюдения. Он был рад поделиться со мной некоторыми своими чертежами карт ветров и погоды.

Днем с «Минусинска» на берег приплыли два человека, чтобы забрать команду, которая была на охоте. Несмотря на то что погода испортилась, они собирались возвращаться на судно. Я последовал за ними, взяв с собой депеши, телеграмму капитану и г-ну Попхэму, компаньону в экспедиции Уиггинса, а также письма и газеты, присланные в Енисейск из Лондона незадолго до моего отъезда оттуда.

Поездка до судна была непростой, однако оттуда нам предусмотрительно выкинули буй, после чего мы благополучно были подняты на борт.

Г-н Попхэм, который несколько лет назад на своей яхте побывал на Фарерах и посетил мой дом, встретил меня с радушием. В течение всего лета он путешествовал по Сибири, собирая перья птиц, а теперь намеревался плыть домой на экспедиционном судне – этого с нетерпением ждали все, кто был на борту.

После полудня начался шторм, и судно направилось к правому берегу бухты, мимо которого я все время плыл на лодке. Был запущен двигатель, судно встало на ход, якоря были подняты, и был взят курс к противоположному берегу, у которого мы переждали ураган. При помощи парусов судно смогло выдержать шторм. Под большим креном мы приблизились к противоположному от Гольчихи берегу, где ширина залива достигает 9 верст, в то время как к югу и северу от этой широты она составляет много миль.

Следующим утром погода была хорошая, ветер полностью утих. В 9 ч. утра с марса[90] заметили столб дыма с северной стороны – ни у кого не было сомнения, откуда он шел, поэтому судно потрясло громогласное «ура!». Вскоре появились два парохода, быстро приближавшиеся к нам. Когда они подошли на расстояние в одну версту, мы в их честь дали салют из сотен ружейных залпов, на фоне которых прозвучал гудок парохода. Суда встали на якорь поблизости, ответив на наше приветствие. День прошел во взаимных визитах, между судами постоянно курсировала шлюпка.

На следующий день началась погрузка товаров. Было решено, что одно из двух пришедших судов, «Бар-на-ул», а также «Минусинск» пойдут вверх по Енисею до Енисейска, тогда как самый большой пароход – «Лорна Дун» – вернется в Европу.

Погрузка была затруднена штормом и непогодой, снова установившейся несколько часов спустя после того, как суда встали рядом друг с другом, и непрерывно продолжавшейся до отправления 22 сентября. Из привезенных товаров (сельдь, смола, сода, малярные краски, изделия из железа и т. п.) треть должна была вернуться обратно с «Лорной Дун». Помимо этого на пароход было погружено не более половины партии графита, привезенного на север из месторождения под Туруханском, которое англичане бесплатно прибрали к рукам.

Во время длительного пребывания пароходов в заливе нас, когда это позволяла погода, посещали аборигены, привозившие пушнину, в покупателях которой не было недостатка. Я несколько раз сходил на берег, стрелял куропаток, а также поприсутствовал на шаманских камланиях. На берегу было две хижины, в одной из которых жил сосвенский остяк, а в другой – русский смешанной расы. Неподалеку стояли три чума. Как-то раз вечером во время камлания я взял у колдуна бубен и начал в него бить, вести себя соответствующим образом, жестикулировать в общем, изображать сумасшедшего и в то же время распевать какие-то непонятные заклинания. Мне удалось войти в экстаз, и я сообщил в конце этого представления властным голосом, что, как мне поручили объявить духи, никто из людей больше не заслуживает права советоваться с ними, и если кто-либо это попытается сделать, то с ним и всем его родом случится большое несчастье. Но я добился лишь того, что аборигены начали на меня злиться – дело чуть не закончилось серьезной перебранкой, однако остяк без особого труда всех утихомирил.

Хорошая погода впервые после прихода двух судов установилась лишь 22 сентября. Под гудок парохода все три судна поплыли прочь: «Лорна Дун» – на север, а остальные два – на юг, вверх по заливу. С «Бар-на-улом» поплыл капитан Уиггинс, тогда как немолодой шотландец взял на себя командование «Лорной Дун». После некоторых размышлений мне разрешили плыть на последнем пароходе в качестве пассажира; строго говоря, в соответствии с действующим на севере Сибири законодательным запретом меня не имели права брать на борт – вдруг я был сосланным преступником!

После отплытия подул бриз, который постоянно усиливался. На воде началось волнение, по которому мы прошли около 200 верст до острова Диксон. Наш 700-тонный пароход-бриг был основательно помыт.

В глубине берега периодически можно было видеть спрессованные куски льда. Лето было поздним и холодным, иначе растаял бы дрейфующий лед, который выбрасывает на берег у устья залива.

В ночь на 23 сентября и последующим днем было волнение и с юго-запада шел шторм, поэтому мы продвинулись совсем немного. В волнах резвилось множество тюленей.

24 сентября волнение стихло, дул слабый западный ветер, шел снег с дождем. В 8 ч. утра термометр показал 8 °R, в 2 ч. дня 4° и в 9 ч. вечера 3°.

Мы дошли до 74°5´ с. ш., после чего немного сменили курс на юг. Вечером мы увидели дрейфующий лед, а ночью судно было окружено широким поясом относительно мелкого льда. 25 сентября мы находились примерно в 20 датских милях к северу от острова Белый. Дул свежий бриз с востока, фарватер, а точнее – открытые проходы между льдинами, были ровные, как на небольшом озере. В ночь на 26 сентября мы стояли во льду. Утро началось с тумана и снегопада. В 12 ч. удалось произвести обсервацию: 71° с. ш., 65° в. д. В течение дня я видел поморника, синьгу и морянку, облюбовавших открытые пространства между льдинами.

В ночь на 27 сентября судно стало на ледовый якорь под прикрытием крупной льдины. В первую половину следующего дня мы никуда не плыли, однако после полудня нам удалось выйти на открытое пространство. У кромки льда было сильное волнение, нашу шхуну несколько раз с сильным грохотом бросало на покатого колосса изо льда, возвышавшегося на 10 футов над водой – настоящие айсберги в морях к северу от Сибири не встречаются, – но «Лорна Дун», прекрасная старая полярная шхуна, справилась с этой опасной ситуацией. Когда мы ушли ото льда, мы оказались приблизительно в 19 милях к северо-северо-востоку от входа в пролив Югорский Шар. Мы шли под парусом и на пару в сторону берега европейской части России, фарватер был свободен ото льда. Температура была в 8 ч. 2°, в 2 ч. 3°, в 9 ч. 3,5°.

В ночь на 28 сентября море было спокойным, из чего, к сожалению, следовало, что где-то неподалеку был лед. Было очень темно, в связи с чем двигатель работал на небольших оборотах. Брызги морской воды, попадая на палубу, замерзали, покрывая ее скользким слоем льда. Днем показалась земля вокруг Карской губы. Поскольку ветер был попутным, мы подняли парус и со скоростью 10–11 узлов направились к Югорскому Шару.

29 сентября дул встречный ветер. Ночью было слишком темно, чтобы плыть дальше, поскольку лед со всех сторон начал подходить все ближе и ближе к судну. До материка было около 15 английских миль покрытой льдом поверхности. У входа в Югорский Шар мы остановились, попав в паковый лед. Снег больше не шел, погода была очень хорошая.

На свободных ото льда пространствах можно было впервые в сезоне увидеть белых, а также множество других видов чаек, люриков, полярных уток, короткохвостых поморников, тюленей, а время от времени между льдами из воды поднималась голова дельфина, собиравшегося набрать воздуха. Дельфины постоянно рисковали задохнуться подо льдом, поскольку он на больших расстояниях был таким плотным, что в нем не было никаких щелей или трещин.

30 сентября лед и течение загнали нас в середину пролива между островом Вайгач и материком – судно было всего лишь в двух милях от его западной оконечности. Накануне мы в подзорную трубу увидели трех людей на маленьком острове Месни. После этого нас посетили юраки-самоеды, приехавшие через лед на лодке, похожей на шлюпку, на которой они гребли, а порой и тащили ее по льду. Позднее в тот же день прибыл русский торговец Кошевин из Хабарова у Югорского Шара. Русского, как и аборигенов, принимали с большим гостеприимством. Кошевин, в частности, оказывал важные услуги экспедиции Уиггинса, а однажды спас команду судна на островах Месни, отвезя их на санях в Постниково (деревня в 1000 верстах к югу от Хабарова), а оттуда в Архангельск. Помимо предприятия Кошевина в Хабарове было еще четыре дома и часовня. Русские живут там только летом, а осенью едут на юг в Архангельск с выменянными товарами. Даже священник увозит с собой множество ценных медвежьих шкур, которые по его приказу аборигены жертвуют часовне.

Зимой лед находится в постоянном движении в проливе Югорский Шар и на 100 верст на восток от восточного конца пролива. На направление дрейфующего льда влияют как течения, так и ветер. В заливе на северной оконечности Вайгача живут три-четыре семьи аборигенов в окружении 40 белых медведей, 400–500 тюленей и нескольких моржей. Ранее на Вайгач и в Карское море приходило много норвежских судов, однако 13 лет назад вышел российский закон о территориях, который запретил иностранцам заниматься охотой ближе чем в одной миле от берега. За последние несколько лет норвежские охотничьи суда не получали разрешения проходить через Карские Ворота и Югорский Шар. Неподалеку от Хабарова русские нашли хорошую гавань, где зимует одно из их инспекционных судов. Сейчас действуют три крупных боевых корабля, которые патрулируют берег Новой Земли и район к югу от нее.

Благодаря тому, что русский ученый Носилов прожил много лет на Новой Земле, там основали три поселка с часовней. С материка прибыли сотни аборигенов, начав постоянно жить на этом двойном острове. Между поселками Новой Земли, Хабарово и Архангельском летом ведется регулярное сообщение несколькими пароходами. У Кошевина есть парусная шхуна, которую он ежегодно отправляет в далекие путешествия к реке Печора, богатой лесом.

30 сентября температура составляла –2°, –1°, –0,5°.

Вечером 1 октября судно легло в дрейф в восточном направлении. Термометр показывал: –2°, –2,5°, –2°. Падал густой снег, все было как настоящей зимой. 2 октября день был очень погожим, однако настроение на судне – не самым радостным, поскольку оно снова приблизилось к паковому льду в глубине Карского моря. Кошевин и несколько аборигенов остались на борту. Я получил от них много сведений о Карской и Байдарацкой губах между Ямалом и европейской частью России, а также в целом о природных условиях в этом регионе и прибрежных районах.

Мне удалось упросить кока приготовить дополнительное блюдо из тюленя, но когда я предложил юракам-самоедам поесть со мной, они потрясли головой и сказали, что никогда подобной пищи не едят, ибо являются христианами, уважающими своего попа, а никакими не язычниками. Аборигены дали понять, что поп в Хабарове был большим любителем водки и ценителем шкур.

Поскольку у людей на «Лорне Дун» были опасения, что нас унесет еще дальше в открытое море, а возможность застрять во льдах и остаться там на зимовку была совсем не исключена, на юте прошло совещание, в результате которого было принято решение, что 13 добровольцев из 29 членов команды должны будут покинуть судно и с Кошевиным в качестве проводника по льду добраться до берега, а потом через Архангельск и Санкт-Петербург отправиться домой. Г-н Попхэм со своим другом сел в лодку, нагруженную провиантом, четыре остающихся члена экипажа и автор этой книги помогали отъезжающим, поскольку на той лодке приходилось не столько грести, сколько тащить ее по льду. Спустя несколько напряженных часов мы добрались до прочного ледяного покрова в миле от берега, после чего впятером повернули назад. При помощи небольшого каноэ, преодолевая многочисленные препятствия и пробиваясь через льды, большие массы которых дрейфовали от берега, к ночи мы добрались до судна.

3 октября была туманная погода с метелью. Температура: –1°, –1,5°, –2°. Мы дрейфовали с большой льдиной, к которой прикрепились ледовым якорем. Однако лед не был таким плотным, как накануне, и, поскольку дул попутный ветер, при помощи паруса и паровой тяги нам удалось приблизиться к берегу. Мы продвинулись совсем немного, а когда лопасти винта от постоянной работы наполовину сломались, пришлось заглушить мотор и спустить паруса. Температура: –5°, –4°, –6°.

На следующий день мы увидели землю. Так как дул северный ветер, мы подняли паруса, однако льды вскоре стали такими густыми, что мы не могли двигаться дальше.

С одним из членов команды я выходил на лед и охотился на тюленей, уток и люриков, недостатка в которых не было, где виднелось хоть немного открытой воды. Температура: –5,5°, –2°, –5°.

В ночь на 5 октября выпало много снега, дул сильный северо- восточный ветер. Утром палуба была покрыта снегом толщиной в локоть. Днем мы увидели проход между льдами на расстоянии в одну милю к юго-западу от нас. Лед вокруг судна также стал более разреженным, что, возможно, означало, что он будет и далее рассеиваться, поэтому мы опять завели мотор. Потом открылся еще один проход во льдах к западу от нас – наверное, если бы мы очень постарались, мы туда тоже смогли бы своевременно прибыть. Во время всего путешествия маневры капитана были очень неуверенными.

Тем временем ветер усилился, лед стал рассеиваться все больше и больше, а судно без какого-либо действия с нашей стороны начало приближаться к кромке льда. Волнение на море не обошло стороной и льды – волны с силой разбивались о тяжелые ледяные глыбы. Во многих местах льдины налезали друг на друга с гулким шумом и треском, напирали и с грохотом терлись о борта нашего судна, из-за чего весь его корпус перетряхивало. Мы сидели под палубой – нам казалось, что все над нашими головами разваливается и разбивается. Было видно, что члены экипажа ощущали себя не очень уверенно.

Когда мы подошли к кромке льда, выяснилось, что мы неизбежно должны были столкнуться с несколькими огромными покатыми глыбами льда, которые были намного выше верхушки мачты нашего судна. Волны разбивались о них с огромной силой, и нам на головы падала пена с брызгами. Но лишь в самый последний момент, когда столкновение было практически неизбежно и была не исключена катастрофа, был заведен мотор, благодаря чему удалось уйти от угрожавшей нам опасности. Лодки, набитые инструментами и провиантом, были приготовлены для спуска в море, а экипаж был распределен между ними на случай кораблекрушения. Разумеется, было бы трудно спастись, находясь между высокими льдинами, которые из-за волн находились в постоянном движении.

Выйдя изо льдов, мы подняли паруса и взяли курс на юго-запад. Наступила ночь, начался шторм, из-за чего судно должно было держать форштевень против ветра, пережидая непогоду, пока не наступит день. Температура: –6,5°, –5°, –3°.

6 октября был брошен якорь на крупный айсберг, который стоял на глубине 12 саженей в 20 верстах к востоку от острова Месни. На западе все было забито льдом, который, по-видимому, не собирался уходить в дрейф в сторону Карского моря. Сразу после того как судно встало на якорь, с открытого моря пришло еще больше льда, который полностью нас окружил. Я совершил поход на берег в тундру. У берега стояла старая норвежская парусная шхуна, которая, как потом рассказали аборигены, потерпела крушение восемь лет назад. Берег был образован остроконечными угловатыми скалами, высота которых с восточный стороны доходила до 100–200 футов. Потом берег снижался, сменяясь речной дельтой, которая в свою очередь переходила в широкую долину, окруженную низкими холмами. К западу от места, где начинался подъем, была узкая отмель, а за ней – ровная долина, поросшая пышной травой и еще возвышавшаяся над снегом толщиной в фут.

Это место прекрасно подходило для проживания. От аборигенов я узнал, что прилегающее море было богато рыбой, а зимой они как раз на этом участке берега добывали много тюленей и медведей.

Пройдя большое расстояние по тундре, я подошел к чуму, чьи обитатели отвезли меня обратно ко льдам.

На борту аборигены рассказали, что Попхэм и Кошевин с покинувшими судно членами команды в добром здравии добрались до чума Кошевина и уже начали готовиться к отъезду, посылая аборигенов по округе, чтобы те скупали для них пушнину. Когда я, выступая как служебный переводчик судна, спросил мнение аборигенов, грозит ли нам застрять во льдах, они сообщили, что осенью лед обычно подгоняет к берегу, где он лежит восемь дней, а потом его на столько же дней уносит в море. Затем он опять возвращается и дрейфует на определенном расстоянии до конца зимы. В конце октября по западному краю пролива Югорский Шар можно ездить по льду между островом Вайгач и материком. Между Вайгачем и Новой Землей (Карские Ворота) лед зимой постоянно дрейфует. В Югорском Шаре летом в новолуние или полнолуние течение может быть таким сильным, что ему невозможно сопротивляться, даже гребя ввосьмером. Температура 6 октября: –2,5°, –2°, –2,5°.

7 октября установилась ясная солнечная погода. Днем несколько часов был густой туман, однако потом опять вернулось солнце и стало ясно. Я сходил в небольшие походы по льду, подстрелил пару тюленей и несколько черных уток. Вокруг судна носились стаи морских чаек, лакомившихся отходами с камбуза. Машинисты поймали в нагромождении льдов несколько леммингов и посадили их в клетку на палубе.

Температура: –2,5°, –7°, –9°.

Утром 9 октября во многих местах можно было увидеть достаточно широкие проходы во льдах. В начале дня была отличная погода. К полудню поднялся ветер, но нам повезло – мы прикрепились к льдине. Течение было сильным, а когда начался шторм, «Лорна Дун» сильно дергалась на натянутой цепи. Поздно вечером вокруг нас осталось лишь немного льда. Наконец-то судно оказалось на свободе; мотор, который держали в полной готовности, был запущен, после чего мы опять направились в пролив и бросили якорь у Хабарова.

Температура: в 8 ч. –10°, в 2 ч. –8°, в 9 ч. –5°.

Хотя лед рассеялся, а погода была очень хорошей, мы весь следующий день простояли на якоре, ничего не предпринимая.

Температура в 8 ч. утра –3°.

В 11 ч. следующего дня мы подняли якорь и на парý стали уходить от дрейфующего льда, который опять начал приходить с востока, окружая нас. Ветер был попутным, и через два часа мы прошли пролив, выйдя из капризного Карского моря. Северный Ледовитый океан к западу от Новой Земли был полностью свободен ото льда. Поскольку у нас почти не осталось угля и в последнее время мы подкидывали в топку разрубленные доски, мы шли на одних парусах. Тем временем сломанный винт подняли на борт и заменили резервным. Ветер оставался попутным. 16 октября мы бросили якорь в Вардё после весьма благоприятного путешествия от Вайгача.

В обычной ситуации, когда Карское море свободно ото льда, расстояние между Вардё и устьем Енисея преодолевается за 8–10 дней. По словам Кошевина и аборигенов, если бы мы двумя днями ранее проплывали Югорский Шар, который к тому времени был открыт в течение двух месяцев, мы бы не встретили никаких препятствий в виде дрейфующего льда – первый лед появился за два дня до нашего прибытия.

Впоследствии, встретившись с капитаном Уиггинсом, я узнал, что за последние двадцать лет дрейфующий лед никогда не чинил таких препятствий мореплавателям, как именно в 1895 году.

В Вардё «Лорна Дун» простояла 10 дней, пополняя запасы угля и находясь в ожидании дальнейших распоряжений из Англии. Потом плавание продолжилось через норвежские фьорды и Тромсё до Олесунна, откуда был взят курс на Северное море. В конечном итоге 15 ноября мы бросили якорь в реке Тайн возле Ньюкасла, после того как пережили сильный шторм, в течение которого капитан сидел и скулил в каюте, наполненной обломками мебели и водой, пока волны захлестывали палубу.

Когда мы приплыли в Ньюкасл, на берегу стояло множество людей, которые пришли посмотреть на судно, вернувшееся из Северной Сибири.

Из Ньюкасла я через Лондон и Копенгаген доехал до Фарерских островов.

Г-н Попхэм и отправившаяся с ним часть экипажа благополучно добралась до Санкт-Петербурга.

Мне удалось стать первым пассажиром парохода, пришедшего из Северной Сибири в Европу.

Глава XXVIII

Положение ссыльных в Сибири

Легко попасть в ссылку. – Ссыльные французы и поляки. – Жестокое обращение с ссыльными. – Встреча в Енисейске. – Буряты, охотящиеся на беглых ссыльных. – Незавидная жизнь беглецов. – Поддельные паспорта. – Как перевозят ссыльных. – Положение ссыльных в тюрьмах улучшилось

Сибирь уже на протяжении более 300 лет является тюрьмой России. Еще в 1592 году русский царь Иван Васильевич начал ссылать преступников в Сибирь. Тогда любое преступление влекло за собой наказание в виде ссылки, и даже без приговора, на основании лишь административного решения, многих людей ссылали. К примеру, если община в России имела трудности с каким-нибудь бездельником, который не желал работать или был склонен к выпивке, его или ее могли отправить в ссылку как личность, несущую вред окружающему обществу. Если двое супругов часто скандалили, виновного могли легко отправить в ссылку. Если жену тяготил сварливый и пьющий муж, она тоже могла добиться его высылки, так же как и муж мог разделаться с женой, определив ее в ссылку, если для того были серьезные основания.

После крупного поражения в 1812 году плененные французы были сосланы в Сибирь. Во время польского восстания 1864 года туда же направили в наказание многие семьи высокопоставленных польских дворян.

В Сибири поначалу люди не были готовы к приему ссыльных, поэтому те по прибытии в губернию, куда их ссылали на проживание, получали свободу.

Однако вскоре сибирские власти получили приказ создать тюрьмы для приема заключенных.

Сибирские ссыльные вплоть до недавних времен сталкивались с очень жестоким и бесчеловечным обращением, однако сейчас ситуация изменилась к лучшему.

Самых злостных преступников метили клеймом на лбу и щеках. Это наказание отменили сорок лет назад. Другим разрезали ноздри и уголки рта. Я видел в Сибири русского с клеймом.

Как-то раз, на рынке в Енисейске, я заметил пожилого мужчину, чье лицо мне показалось неестественно морщинистым. Я подошел к этому человеку, чтобы вступить с ним в разговор. Старик торговал старыми, подержанными вещами и антиквариатом, и лишь после моих настойчивых расспросов удалось от него услышать, что сорок лет назад его сослали за подделку денег. По прибытии в исправительное учреждение ему поставили клеймо, раскаленным железом нанеся на его лоб и щеки буквы (символы), обозначавшие его преступление. Старик рассказал, что до этого он был весьма красивым юношей, поэтому для него было страшным ударом, когда его лицо так изуродовали.

Других заключенных секли кнутом или бичом, представлявшим собой пучок заплетенных вместе кожаных обрезков. Подобные телесные наказания иногда могли приводить к печальным последствиям, однако правонарушитель должен был претерпевать определенное количество порок, над которыми велся контроль. Все телесные наказания в сибирских тюрьмах отныне запрещены.

Около двадцати лет назад царь отменил закон, согласно которому всем живущим в Центральной Сибири племенам аборигенов предписывалось охотиться на беглецов из сибирских тюрем и убивать их. За голову каждого сбежавшего полагалось пять рублей (10 крон 15 эре серебром). В те времена было опасно путешествовать в районах обитания полудиких бурятских племен в Восточной Сибири, с особой прытью занимавшихся охотой на сбежавших заключенных, поскольку буряты нередко не делали различий между мирными путешественниками и беглецами из тюрем. Я слышал рассказ об одном буряте, который подстрелил 60 беглецов. Как-то раз по своему обыкновению он долго бродил по тайге и вдоль проселочных дорог, охотясь на беглецов, но никого не поймал. Вдруг однажды вечером, проходя через лесную чащу, он заметил двух человек, сидевших под деревом у костра и готовивших ужин. Бурят умело, словно змея, подкрался к своим жертвам. Когда он незаметно приблизился к ним на расстояние выстрела, он направил на них кремневое ружье и выстрелил. Один из незнакомцев вскочил и замертво упал на землю, а другой пустился в бегство. Бурят подошел к своей жертве, чтобы завладеть одеждой. У бурятов раньше была поговорка: если я подстрелю белку, я получу только ее шкуру, но, если я подстрелю беглого заключенного, я получу его одежду и пять рублей сверх того. Охотник не был доволен тем, что уложил только одного, подозревая, что убежавший мог вернуться к своему товарищу, чтобы посмотреть, что с ним сталось. Поэтому он залег в засаде в том же кустарнике в подлеске, откуда он застрелил свою жертву. Прождав целые сутки, терпеливый охотник вечером следующего дня в сумерках внезапно увидел убежавшего человека, который шел среди деревьев медленными, хорошо выверенными шагами, поглядывая по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости не было ничего подозрительного. Когда он, максимально напрягая все свои органы чувств, не обнаружил ничего необычного, он более смелым шагом подошел к тому месту, где был убит его товарищ. И не успел склониться над раздетым трупом, как тишину леса нарушил выстрел из ружья. Однако в этот раз – наверное, впервые в жизни – бурят промахнулся. (Сибирские аборигены вообще необычайно меткие и умелые стрелки.) Незнакомец, поняв, что он не ранен, в этот раз не стал убегать, а пошел к тому месту, откуда прозвучал выстрел. У аборигена не было времени перезарядить ружье, в результате чего началась кровавая драка. Молчаливыми свидетелями ожесточенного и отчаянного рукопашного боя между двумя врагами были лишь старые деревья. Старый бурят в конечном счете был побежден, беглец (коим и являлся незнакомец) нанес ему серьезные увечья, повесив его труп на дереве. Позже беглеца снова поймали и посадили, после чего он рассказал о том, как закончил жизнь тот бурят.

Люди, сбежавшие из сибирских тюрем, и другие бродяги влачат незавидное существование, и многие беглецы на самом деле предпочли бы опять оказаться в стенах тюрьмы. Летом они кое-как могут продержаться, однако зимой их ждет верная смерть. Как правило, беглецам не имеет смысла опасаться быть схваченными, покуда они держатся вдали от крупных городов. Однако суровыми сибирскими зимами им, имеющим на себе разве что потрепанные и рваные одежды, приходится испытывать лютые морозы и довольствоваться лишь тем, что они получают в виде подаяния. Летом они обычно ищут ночлег в лесах или у сторожей вдоль деревенских дорог, однако зимой им приходится жить в деревенских банях. Их двери чаще всего открыты, и крестьяне не имеют ничего против, если бродяги используют их для ночлега, так как утром они уходят прочь.

Как-то раз утром во время пешей прогулки по одной сибирской проселочной дороге я в одной деревне отдохнул рядом с баней.

Жена хозяина, проходя мимо, спросила меня тихим голосом: «Ты бродяга ли?» Я не стал этого отрицать, после чего женщина пошла в дом и вынесла мне целую кружку молока.

Царские власти запретили крестьянам давать бродягам еду, однако крестьяне и простой народ, как правило, милосердны и смотрят на этот закон сквозь пальцы. У них есть и другие основания так поступать: ведь если странник ничего не получит в ответ на свою просьбу, вполне может случиться, что он решит отомстить за это взломом, кражей или даже убийством. Раньше крестьяне, чтобы напрямую не нарушать закон, оставляли продукты в чане перед домом, откуда бродяги самостоятельно брали себе еду, – таким образом обе стороны хорошо ладили друг с другом и жили в мире. Тем не менее я нередко сталкивался с тем, что крестьяне изгоняли попрошаек (бродяг).

Когда заключенный сбегает из сибирской тюрьмы, его главной задачей становится вернуться в свои родные места в европейской части России. Однако это легче сказать, чем сделать: пока ему не удастся раздобыть паспорт, он вряд ли далеко уедет. Есть один способ достать паспорт в Сибири – купить его. Во многих сибирских городах обязательно есть субъекты, чаще всего политические ссыльные, которые занимаются изготовлением фальшивых паспортов, однако этот способ нынче все сложнее использовать, так как поддельщикам редко когда удается достать гербовую бумагу, на которой выписывают паспорта. Поддельные паспорта стоят пять рублей штука. Поскольку у бродяг, как правило, таких денег нет, они устраиваются на работу у какого-нибудь крестьянина в деревне. Согласно закону нельзя нанимать работника без паспорта, однако этот запрет часто обходят, особенно мало на это обращают внимание в удаленных деревнях, где к тому же контроль со стороны властей очень ограниченный. Когда бродяга заработал свои пять рублей, он увольняется с работы и продолжает путь на запад. Мало кому удается проезжать через города, где полиция особенно бдительна. Если бродяге или беглецу удается добраться до места в городе, где продаются фальшивые паспорта, – они бывают так хорошо сделаны, что их не отличишь от настоящих, – и он таким образом добирается до родного дома, порой случается, что его задерживают и там. Редки случаи, когда бродяга или беглец из сибирской тюрьмы убивает путешественников, чтобы завладеть их паспортом; чаще всего эти скитальцы мирные людьи, почти никогда не причиняющие кому-либо беспокойства. На сибирских деревенских дорогах я много раз встречал сбежавших заключенных – они не имели никаких враждебных мыслей, но чаще всего жаловались на свою тяжелую судьбу.

В Сибири не всегда хорошо живется и политическим преступникам. Как правило, их отпускают на свободу после прибытия в губернию или ту часть страны, в границах которой они обязаны находиться. Если у ссыльного есть хорошее состояние, жизнь у него складывается неплохо. Такие люди нередко основывают какое- нибудь предприятие, если им это позволено.

Однако если в распоряжении у политических преступников нет никаких средств (а иногда им не разрешается принимать денежные передачи из дому), ситуация для них может стать весьма печальной. Я неоднократно встречал в Сибири бывших польских дворян, петербургских купцов и торговцев, работавших сторожами на проселочных дорогах, кузнецами, сапожниками или занимавшихся каким-нибудь другим ремеслом. Они также могли работать почтмейстерами в далеких изолированных поселках, где не было и речи о какой-либо социальной жизни или общении с образованными людьми. Люди, осужденные по политическим статьям, составляют лишь один жалкий процент от всех ссыльных.

Перевозка заключенных в Сибирь ранее осуществлялась очень жестоким способом: им приходилось идти на место назначения пешком по европейской части России и Сибири, покрывая огромные расстояния. Теперь их перевозят по железной дороге и на пароходах. Центрально-Сибирская железная дорога нынче пролегает через всю страну, поэтому можно из Санкт-Петербурга доехать до Владивостока на берегу Тихого океана, преодолев многие сотни миль. Заключенных чаще всего конвоируют с закованными ногами, иногда также и руками, однако так, чтобы цепи не мешали ходьбе. Встречая на сибирских дорогах обозы, перевозившие заключенных, я слышал бряцание цепей еще задолго до того, как видел их воочию. Нередко бывает, что за один раз поступает много сотен заключенных. В отдельные годы в Сибирь из различных частей европейской России было сослано почти двадцать тысяч преступников, в среднем же речь идет примерно о 9000 узников.

Когда заключенные прибывают в какой-либо поселок в обеденное время, им нужно отдохнуть и поесть. Накануне по телеграфу шлется сообщение живущим там женщинам о том, что приближается обоз и что они должны в назначенное время встретить его с приготовленными щами. Женщины из разных уголков деревни также приносят скудный обед и охранникам. Насколько я помню, им платят 15 копеек за порцию. Деревенские хозяйки общаются со своими закованными в цепи гостями с жалостью и состраданием, за что получают от них взгляды, полные благодарности.

В Томске у меня однажды была прекрасная возможность рассмотреть ссыльных, прибывших на тюремном судне. Они вместе с конвоем проходили под барабанную дробь мимо окон моего дома. Среди них были люди всех возрастов, с цепями на ногах могли идти как подростки 14–15 лет, так и пожилые. Помимо по-военному организованных длинных верениц людей, идущих пешком, ехали повозки с больными и политическими заключенными, многие из которых были в своей собственной одежде, тогда как все осужденные по криминальным статьям были одеты в тюремные робы. За этим шествием следовали повозки с багажом узников. Я часто замечал, что люди, особенно женщины, выбегали из домов, когда мимо проходили заключенные, и протягивали ближайшему идущему деньги. Однако солдаты конвоя, имевшие при себе ружья с насаженными штыками и окружавшие заключенных со всех сторон, не давали тем принимать подарки.

После того как бродяжничество в Сибири за последние годы приняло большие масштабы, российский сенат рассмотрел вопрос об отмене системы ссылок. Люди считают, что через несколько лет высылка заключенных в Сибирь будет прекращена.

Насколько грубым, жестоким и бесчеловечным было обращение с заключенными сибирских тюрем в прошлом, настолько гуманно оно в нынешние времена. Вполне можно утверждать, что убийцы и другие опасные преступники получают слишком мягкое наказание, которое для первых состоит лишь в тюремных работах в течение нескольких лет. В сибирской тюремной системе в последнее время было произведено много необходимых реформ. В крупных городах все тюрьмы построены из кирпича: это красивые большие комплексы зданий, которые производят приятное впечатление как изнутри, так и снаружи.

Камеры для заключенных просторные, с хорошей вентиляцией, их обитателям дают здоровую, хоть и скудную пищу. Рядом с большинством тюрем построены механизированные мастерские и производственные помещения, где узники могут работать в той отрасли, которую лучше знают и которая им больше нравится. Среди заключенных есть много умелых техников и механиков. Руководство тюрем принимает заказы от городских жителей, а заключенные выполняют работу, получая часть причитающихся за нее денег. Если работа выполнена хорошо и задешево, в заказах нет недостатка, и многие предприимчивые сибирские заключенные за время пребывания за решеткой зарабатывают достаточно большие суммы. В отдельных местах заключенных конвоируют на работу на государственное предприятие в окрестностях города. Вечером их доставляют обратно в тюрьму. Я думаю, что узники сибирских тюрем сидят в намного лучших условиях, чем в других странах.

Отбыв срок наказания, те заключенные, которых сразу не отпускают на волю, получают разрешение обосноваться на месте как колонисты, однако еще какое-то время остаются под наблюдением полиции – таким образом удается превратить многих преступников в честных и полезных обществу людей. Это показывает положительную сторону данной системы.

Участь тех, кого ссылают в Сибирь, можно объективно оценить, только если сравнивать их с судьбой преступников в нашей стране. Что становится с теми несчастными, которые заполоняют европейские тюрьмы, что становится с их женами и детьми? Какая участь ожидает этих преступников, когда они выйдут на свободу, и какая – их жен и детей? Я думаю, что почти все знают ответ на эти вопросы.

Глава XXIX

Флора и фауна Сибири

Тундра и ее фауна. – Олень. – Проклятие тундры. – Природа Центральной Сибири. – Пушнина. – Животный мир степей

Тундра Северо-Западной Сибири, которая в целом представляет собой однообразный, монотонный и плоский ландшафт, в отдельных аспектах демонстрирует определенное разнообразие. Если летом, после того как стаял снег, на протяжении многих дней постоянно ходить по тундре, время от времени можно встретить прекрасные пейзажи: большие и маленькие озера, окруженные серо- белыми, сухими песчаными берегами, где морозник, тимьян, дикая роза, кипрей, колокольчик, лютик, луговой сердечник, плакун-трава, голубая незабудка и множество других цветов, которые ты не ожидаешь встретить на Крайнем Севере, цветут, оживляют и украшают все окружающее пространство. В долинах и на склонах берегов, которые смотрят в сторону юга, где солнце в течение короткого лета растапливает замерзшую землю на глубину несколько футов, под покровом чернолоза, карликовой березы и лиственниц нашли свой дом высокие цветущие кустарники, рябина, смородина и земляника. В тундре вдали от берега, где почти все пространство заболочено из-за того, что талые воды никуда не уходят, путешественник может натолкнуться на стелющуюся бруснику, то здесь, то там спрятавшиеся во мхах кусты голубики, морошки, водяники, вереска, осоки, сфагнума, но прежде всего ягеля. Ближе к югу лиственницы могут образовывать небольшие красивые и высокие рощи. На берегах ручьев пепельная ива и карликовая береза с вкраплениями смородины часто образуют густые, почти непроходимые кустарники.

Чем ближе к берегу Северного Ледовитого океана, тем беднее растительный покров. На островах к северу от Сибири карликовая береза и можжевельник достигают высоты нескольких дюймов, больше не встречаются морошка и черника, там на очень тонком слое почвы, оттаивающем лишь на время короткого и прохладного лета, могут разве что расти вереск, ягель, мох, устойчивые к таким условиям виды трав и несколько видов полярных цветов.

Тундра оживает после долгой и суровой зимы лишь во второй половине года, ее однообразие нарушается разве что бодрыми и пронзительными песнопениями куропаток. На реках, озерах и в заливах все кишмя кишит снующей туда-сюда рыбой, которая пряталась за толстым зимним льдом. Осетр, стерлядь и щука выходят из зимней спячки и перемещаются в мелководье. Из Северного Ледовитого океана, помимо тюленей, белых и черных дельфинов, в реки заходят лосось, муксун, нельма, сырок, пыжьян и другие виды рыб, специфичные для севера Сибири. У поверхности воды начинают резвиться косяки мелких рыбешек, активно преследуемые чайками и морскими ласточками. В это время аборигены, занимающиеся рыбным промыслом, приезжают из внутренних районов тундры к берегу, чтобы сменить голод и нужду, которые могут быть вызваны неудачной охотой на куропаток и зайцев, на летнее благополучие и изобилие рыбы.

Среди наиболее характерных для тундры животных я в первую очередь назову песца. Он встречается на всем пространстве тундры. На него ведется охота в любое время года: когда песец молод, цвет его меха имеет синий оттенок с характерным темно-коричневым крестом над верхними лопатками («крестовой песец»), летом и осенью он имеет грязно-белую окраску, а зимой переодевается в свои ценные белоснежные одежды. Песец питается леммингами и землеройками. Первые встречаются по всей Сибири, в том числе нередко на льдинах вдали от берега. Северосибирский тундровый волк – достаточно пугливое животное. Тем не менее, когда волки собираются зимой в стаи, они нередко нападают на оленьи стада аборигенов. Росомаха редко появляется в открытой тундре, предпочитая обитать в прилегающих к ней лесах. Наоборот, бурого медведя и его разновидности можно встретить далеко на севере, где он водится в ивовых зарослях и лиственничных рощах низинной тундры. Если белый заяц встречается повсеместно и является одним из наиболее распространенных животных тундры, то его родич, черный заяц, так же как и родственник полярного песца – черный песец, – очень редок в Северной Сибири. Черный песец (его шкура может стоить много тысяч крон) обитает в болотистых кустарниках как можно дальше от поселений человека. Красивый, но кровожадный горностай, зимой приобретающий белую окраску, встречается в тундре достаточно часто. Я подстрелил много горностаев на Нейве-сале, где они завелись в старом паруснике, который лишился мачт и застрял во льдах, а потом использовался на станции как место хранения запасов мороженой рыбы.

Для существования человека в тундре самым важным животным является северный олень. Тот, кто видел только что пойманного или домашнего оленя, вряд ли имеет понятие о том, что это животное представляет собой на свободе. Самое любимое место дикого оленя – внутренняя тундра, хотя он также часто встречается в долинах, особенно летом, когда его основной пищей служит трава, листья кустов и молодые побеги. Олени кочуют на большие расстояния, перемещаясь по топким бездонным болотам на своих необычайно подвижных ногах с широкими копытами, которыми они зимой добывают себе пищу, а также переплывая реки и озера. Этот величественный и горделивый олень является первоклассной добычей, и сердце охотника бьется учащенно при виде его красоты и великолепной осанки. С другой стороны, у меня сформировалась некоторая неприязнь к северному оленю, когда я узнал, что он поедает мышей и леммингов, жадно заглатывая их, когда они попадаются ему на пути.

Из наиболее распространенных в тундре птиц нужно в первую очередь упомянуть куропаток и ржанок. Их мрачный глас созвучен с безутешной пустыней. Этот меланхолический крик, который можно услышать днем и белыми ночами, производит унылое впечатление, как и сама тундра. Блестящие на солнце озера тундры с островками и песчаными берегами служат домом для лебедей и гусей. В гигантских количествах встречаются серый гусь, черная и белощекая казарка, белолобый гусь, обычный лебедь, лебедь-кликун, а также различные виды уток: турпан, полярная утка, белобок, морянка, широконоска, средний крохаль, чирок, острохвостая утка, гоголь и другие. Из прочих северосибирских птиц упомянем гагар, поганок, песочников, плавунчиков, турухтанов, пуночек, больших и острохвостых синиц, клестов, желтых жаворонков, морских ласточек, чаек, короткохвостых поморников, сарычей, соколов и белых сов. У рыбацких станций, основанных русскими на берегах северосибирских заливов, селятся обычные воробьи. Вóроны появляются достаточно редко.

Самый опасный и бесчисленный неприятель в тундре – комары. Из-за них в значительной части Северной Сибири летом не могут жить ни люди, ни животные. Комары – это беда, о которой даже не хочется писать. Полчища комаров выглядят как густые темные клубы дыма, которые окружают человека и безжалостно жалят. Невозможно сделать вздох, не наполнив рот этими вредными кровососами, которые нападают сотнями тысяч, забираются в уши, ноздри, делая бессмысленными любые попытки их отогнать. Если ты стоишь, стая комаров будет сгущаться, если ты идешь, то она растягивается вдоль, а когда бежишь изо всех сил – эта туча на большой скорости следует за тобой. Если ты остановишься, утомленный душой и телом, тебя сразу же с головы до ног окружат эти надоедливые мучители. От их невыносимых атак душа и тело полностью слабеют и изматываются, мозг больше не может соображать, и ты теряешь способность что-либо предпринимать. Примерно такую же проблему, что и комары, представляет различного рода мелкая ядовитая мошкара – и тех и других больше всего встречается на болотистых пространствах тундры. Жарким летом эти дьявольские мошки наводят ужас, даже олени нередко вынуждены уклоняться от их невыносимых нападений. От насекомых есть средство: следует намазать лицо и руки скипидаром. Смазку следует обновлять каждые десять минут, она способна удерживать кровожадных бандитов, которые не переносят запах скипидара, на расстоянии от помазанных частей тела. Осенью, когда воздух становится прохладным, количество кусачих насекомых снижается с каждым днем, а потом они исчезают и вовсе, успев перед этим отложить яйца. Из непроточной воды и болот следующим летом поднимутся миллионы только что окрылившихся комаров и мошек.

Лето в тундре заканчивается уже в августе или сентябре. Ее коричнево-зеленые цвета сменяются красно-коричневыми со светлыми желто-белыми вкраплениями – оленьим мхом. Затем улетают перелетные птицы, в основном на юго-запад, некоторые – морянка, полярная утка – в сторону моря на север. Лишь белая сова, куропатка, кречет, пуночка и синица осмеливаются остаться, чтобы испытать суровые зимние морозы.

В октябре замерзают реки, заливы и озера. Вскоре все покрывается белым одеялом зимы. А когда в декабре полностью уходит солнце, на безжизненную снежную пустыню бросает свои яркие, светящиеся лучи искрящееся и пылающее северное сияние.

Фауна и флора Центральной Сибири, естественно, гораздо богаче, чем в тундре на севере. Неимоверно красивы обширные сибирские леса с преобладанием сосны, ели, пихты и кедра с густыми подлесками. Между речными потоками лучше себя чувствует береза – связующее звено между хвойными и лиственными деревьями. Там также встречаются ясень, ива, сосна, черемуха, реже лиственница.

Дуб, бук, вяз, липа, клен, пихта, граб и черный тополь практически не встречаются в Западной Сибири, однако типичны для Сибири восточной. В Западной Сибири самое красивое дерево – преобладающий здесь кедр, стройно возвышающийся своей величественной кроной, которой он тянется в небо. На низких берегах рек, которые летом затопляет поднимающаяся вода, растут многоцветные кусты боярышника, калины, жимолости, дикой розы, смородины. В подлесках таежных низовий также можно встретить пышно растущие зонтичные растения в человеческий рост, ядовитый вёх, спиреи различных видов, папоротники, шпорники, наперстянки, колокольчики и морозники, а вокруг деревьев вьется дикий хмель.

В Центральной Сибири растут земляника, голубика, брусника, малина, ежевика, черная и красная смородина, черемуха и др.

В Сибири собирают кедровые шишки, чьи орехи не больше кофейных зерен. Для многих сельских жителей на севере сбор кедровых орехов является жизненно важным промыслом. В Центральной Сибири у ручьев растет орешник, тогда как в самых южных районах произрастают виноград и яблони, дающие очень вкусные плоды. В Южной Сибири также выращивают чай, в Центральной Сибири – табак, а также все обычные овощи и зерновые породы.

В середине сентября сибирские леса представляют собой пеструю картину, которая превращается из темно-зеленой в ярко-красную, приобретая крайне привлекательный и впечатляющий вид.

В раскинувшихся на огромные расстояния диких и нетронутых лесах царят тишина и пустота. Покой нарушают осенние бури, которые с диким шумом проносятся между огромными деревьями, жалостливо гнущимися друг к другу. Местами старые деревья падают с корнями, выдранными из земли, и придавливают молодые деревца. С лиственных деревьев осыпаются на землю сухие желто-красные листья. Потом из туч начинает лить дождь, и шторм сходит на нет. После этого опять наступают тихие погожие дни, когда охотники направляются в лес в радостных ожиданиях. Однако можно испытать глубокое разочарование и пробродить по лесу много дней, так и не наткнувшись ни на один экземпляр искомого зверя или дичи, даже если место поиска имеет все условия для его проживания. Несомненно, в бескрайних лесных просторах живет гораздо больше млекопитающих и птиц, чем мы думаем. Однако звери так равномерно распределены по огромным территориям, что нет никакого способа измерения их количества. В некоторых лесах в течение многих лет может встречаться самая разнообразная дичь – а потом наступают годы, когда они выглядят полностью покинутыми. Из-за неограниченной и неразумно ведущейся охоты, лесных пожаров и эпидемий разные виды дичи во многих уголках Сибири оказались почти истребленными.

Из наиболее часто встречающихся в Центральной Сибири видов птиц я упомяну следующие: утки (множество видов), мелководные птицы (бекасы, чибисы, кроншнепы и др.), болотные птицы (цапля, выпь, журавль и др.), тетерева, рябчики, глухари, серые куропатки (в Восточной Сибири), дрозды, черные дрозды, иволги, соловьи, ласточки, клесты, чечетки, кукушки, коноплянки, кедровки, сойки, скворцы, горихвостки, крапивники, жаворонки, ястребы, соколы, чайки, крачки, голуби, вóроны, ворóны, галки, грачи, сороки, дятлы (пять видов), снегири, щеглы, длиннохвостые и большие синицы, ушастые совы и сарычи. Двенадцать последних остаются на зиму. В Центральной Сибири наиболее часто встречаются следующие животные: соболь, медведь, лиса (рыжая со своими подвидами), хорек, куница, горностай, росомаха, белка, выдра и заяц. Медведи встречаются самых разных разновидностей и в больших количествах. Если выдра в Сибири обитает повсеместно, то бобр водится почти исключительно на Камчатке. Черного соболя, который наиболее распространен в Восточной Сибири и чья шкура стоит 500 крон, ловят силками. Коричневый соболь, как и черный, в Западной Сибири достаточно редок. Его шкура стоит от 25 до 100 крон. Белок ловят как аборигены, так и русские. В течение осени и зимы охотники убивают миллионы этих животных. У белки есть много разновидностей. Ее шкура стоит от 25 до 100 эре. Черная белка, живущая на самом северо-востоке Сибири, имеет ценную шкурку. Хотя сибиряки сами носят много мехов, шкуры медведей, соболей, лис и белок преимущественно отвозятся большими партиями в Санкт-Петербург и Лондон. Интересно, что сибирские русские импортируют товары, сделанные из дубленых шкур, из Америки. Как правило, жители Сибири носят красивые и ценные одежды из пушнины. Подделки и дешевые меха отвергают, тогда как человек, одетый в настоящие и дорогие меха, производит солидное впечатление. Поэтому меха, которые имеются у нас дома, в первую очередь должны служить украшением, быть настоящими и дорогими, иначе они будут портить впечатление – даже при красивой внешности. Другое дело, когда шкура животного должна использоваться нами исключительно с практической целью – тогда человек приспосабливается к обстоятельствам, однако никто не должен носить дешевые меха напоказ.

Сибирского белого зайца ловят из-за его шкуры, которую дубят и используют для подбития одеял. Зайчатину русские не едят. Из Сибири в крупные европейские города экспортируются большие объемы замороженных куропаток.

Из встречающихся в Центральной Сибири рыб промысловых видов наиболее важны лосось (в Восточной Сибири), осетр, стерлядь, муксун, нельма, карась, окунь, карп, линь, форель и щука.

В Северной Сибири, как выше было сказано, водится много видов рыб, чье мясо весьма вкусно; также встречаются щука и налим, которых аборигены не употребляют в пищу в сезон, а вместо этого выбрасывают, поскольку и без них хватает съедобной рыбы. В Сибири также ловят креветок и крабов.

В озере Байкал, как известно, обитают нерпы.

Слово «степь» имеет очень много значений и представляет собой отнюдь не плоский равнинный пейзаж, как думает большинство людей. Южносибирские степи, конечно, во многих местах имеют равнинный характер, на больших расстояниях представляя собой монотонный ландшафт, однако там часто встречаются и видимые издалека скалы, чьи верхушки возвышаются над уровнем снега. Там также встречаются красивые рощи, леса, озера, реки и долины. В скалах обитает аргали, то есть дикий баран, который в два раза крупнее нашего домашнего. На бескрайних поросших травой равнинах бродят степные антилопы и лошади, которых часто преследуют кочевники- киргизы. Там обитают сурки, суслики и многие другие млекопитающие, характерные для этой части Сибири. В степных озерах водятся малые чайки, а на дорожных столбах сидят орлы-могильники, тупо и вяло посматривая на чужаков, которые по южносибирской тропической жаре едут в деревни. Наиболее типичные куриные для степей – дрофа, а также степная куропатка и горная курочка. Дикий як бродит по безлюдным и темным восточносибирским лесам, а марал взбирается на скалы в Юго-Восточной Сибири, поскольку поблизости периодически появляются львы и тигры. Из не очень крупных рогов марала в Китае готовят популярное возбуждающее средство, которое захворавшие сыны Поднебесной ценят на вес золота.

Глава XXX

Морское сообщение между Сибирью и Европой

Морской путь через Карское море в 1875–1898 гг. – Капитан Уиггинс. – Возможность регулярного сообщения

За островом Новая Земля вдоль северного берега Сибири простирается Карское море, куда впадают две крупные судоходные реки – Обь и Енисей, по которым пролегают маршруты судов в самых различных направлениях. Раньше многие ученые с уверенностью заявляли, что Карское море покрыто огромной непроходимой массой льда, поэтому вопрос об открытии северного морского пути в Сибирь считался нереализуемой идеей.

В 1853 году это мнение решил оспорить известный энтузиаст Севера русский М. К. Сидоров[91], однако ни в одном научном обществе он не получил ни капли поддержки. Он без устали указывал на существование постоянного сообщения между жителями района реки Печора и устья Оби. Предубеждение против возможности путешествия по Карскому морю было настолько сильным, что даже крупная премия, обещанная Сидоровым судну, которое поднимется вверх по Енисею и оттуда привезет груз графита, долгое время никого не соблазняла.

Наконец в 1862 году Сидорову удалось уговорить г-на Крузенштерна[92] снарядить экспедицию в указанный район. И хотя она не была удачной, ее участники убедились, что Карское море было почти полностью свободным ото льда.

Лишь в 1875 году Норденшёльду[93] удалось достичь устья Енисея на норвежском судне «Превен». Морской путь в Сибирь, который 300 лет назад преодолевали мужественные русские поморы (жители северных прибрежных районов европейской части России от Архангельска и на восток), был открыт заново.

Однако в подвиге Норденшёльда люди видели лишь удачное стечение обстоятельств, и это не помогло убедить ни русских купцов, ни английских капиталистов в том, что Карское море проходимо. Для того чтобы их разубедить, пришлось предпринять множество удачных экспедиций, после чего можно было констатировать безопасность плавания по данному морю. Это задание было поручено выполнить английскому капитану Уиггинсу. В течение 22 лет он предпринял двенадцать экспедиций в Карское море. В начале 1895 года Уиггинс представил подробные отчеты о своих поездках Царскому русскому географическому обществу, Царскому русскому техническому обществу, Царскому обществу содействия русской торговле и промышленности и Санкт-Петербургскому отделению Общества содействия русскому торговому мореходству.

Потерпев практически полное фиаско в российских научных кругах, ныне покойный М. К. Сидоров обратился к известному географу Петерманну[94] с просьбой опубликовать в своем журнале сообщение о премии в 2000 фунтов стерлингов тому, кто первым дойдет морским путем до устья Енисея. Таким образом капитан Уиггинс узнал о предложении Сидорова и предпринял свое первое полярное путешествие на пароходе «Диана». Проплыв Карское море, он пошел далее на восток до гавани Диксона и вернулся оттуда в Англию. Карское море было свободно ото льда. На следующий год Уиггинс предпринял другую экспедицию, во время которой он опять убедился в отсутствии льда в Карском море. В 1876 году этот храбрый моряк прошел устье Енисея и выгрузил там первую партию товаров, доставленную морским путем. На следующий год к Луковой Протоке (удобная гавань в Енисейском заливе) под руководством капитана Уиггинса пришла целая флотилия, состоявшая из пароходов «Бискай», «Тулей» и «Бард», с которыми прибыло 800 тонн коммерческого груза. Первые два парохода пошли к городу Енисейск, где и зазимовали. Три года спустя пришла еще одна флотилия: пароход «Орестис», яхта «Бланкастр» и речной пароход «Минусинск», которые, помимо прочих товаров, привезли рельсы для Сибирской железной дороги. Вместе с англичанами под российским флагом пришли пароход-буксир «Лейтенант Овцын», колесный пароход «Лейтенант Малыгин» и барк «Скутаров». В 1894 году капитан Уиггинс на пароходе «Стьернен» провел два очистительных парохода «Первый» и «Второй», построенных в Англии и предназначенных для очистки русла в низовьях Ангары. В 1895 году капитан Уиггинс сопровождал крупный грузовой конвой в Енисейск на пароходе «Лорна Дун», на котором я потом в качестве пассажира отправился из Северной Сибири в Англию. На обратном пути «Лорна Дун» была нагружена таким ценным товаром, как графит, который англичане получили, не заплатив ни копейки. В 1896 году экспедиция Уиггинса провела четыре крупных парохода, которые успешно прошли из Европы в Северную Сибирь и обратно. В 1897 году фирма «Попхэм & Ко» снарядила 11 пароходов, нагруженных бакалейными товарами, изделиями из железа и пр. Корабли разделились на две группы, одна из которых пошла вверх по Енисею, а другая – по Оби. Ни по дороге в Сибирь, ни обратно дрейфующего льда не было. На пути в Лондон суда были загружены графитом, пшеницей, медью и пушниной (рядом с Енисейским заливом находятся большие залежи меди). В 1898 году та же фирма направила из Лондона в Сибирь еще более крупную флотилию.

Помимо капитана Уиггинса на этом направлении действовали и другие. В 1877 году П. А. Боулинг построил шхуну «Северное сияние», на которой шкипер Сваненберг с четырьмя русскими матросами успешно проплыл из Сибири через Карское море, обогнул Скандинавский полуостров и дошел до Санкт-Петербурга, привезя с собой образцы сибирских продуктов. Год спустя Сибиряков снарядил пароход «Фразер» и бриг «Экспресс», которые доставили грузы из Германии к мысу Ка-ра-ул в Енисейском заливе. Пароход остался там, а бриг вернулся и благополучно дошел до Германии с трюмом, доверху заполненным мукой. В 1879 году тот же самый бриг пришел на Енисей с товарами из Европы и снова вернулся в Европу с грузом пшеницы. Менее удачной была экспедиция, снаряженная Сибиряковым в 1883 году. Пароход «Оскар Диксон» сел на мель в районе мыса Матте-сале. Капитан принял вход в Гыданский залив за устье Енисея. Экипаж судна спасся, а юраки-самоеды отвезли его в Обдорск. В 1891 году пароход «Дальманн» под командованием капитана Дальманна прибыл с грузом из Германии в Енисейск. Судно продали одному русскому купцу (Дальманна в Енисейске убил ссыльный швед) и переименовали в «Дедушку». В настоящее время он осуществляет регулярные рейсы между Енисейском и Минусинском. В период с 1878 по 1890 год было проведено пять успешных экспедиций к устью Оби, грузы доставлялись либо напрямую в Тобольск, либо к устью Надыма (в Обской губе). К 1894 году 24 экспедиции капитана Уиггинса в составе 73 судов (по 1899 год – 28 экспедиций и 57 судов) успешно проходили Карское море, не встретив особых препятствий в виде льда.

То, что регулярное морское и торговое сообщение между Сибирью и Европой имеет прекрасное будущее, не вызывает никакого сомнения. Северная Сибирь может экспортировать медь, графит, уголь, древесину и т. д. Благодаря северному морскому пути увеличится экспорт дешевого зерна (пшеница, рожь) из Сибири. В то время как скот (лошади, коровы, овцы, олени), мука и другие сибирские продукты, пригодные для экспорта по морю, стоят очень дешево, цены на рыбу на сибирских рынках сейчас очень высокие в связи с большим спросом. В северосибирских реках и заливах водится множество рыб ценных видов, а также тюлени, дельфины, киты – притом что аборигены осваивают лишь мизерную часть этих ресурсов.

Северная Сибирь – прекрасное место для строительства консервных фабрик, деревообрабатывающих предприятий, рыболовных и охотничьих станций, угольных копей и т. п.

Глава XXXI

Как русские завладели Сибирью

Царь Иван Васильевич Грозный убивает соперников и завоевывает новые земли для России. – Казак поддерживают царя. – Неуправляемые орды. – Юноша Тимофей Тимофеевич, впоследствии прозванный Ермаком. – Ермак-атаман. – Ермак против сибирского хана Кучума. – Осада и взятие крепости Сибир. – Ермак – князь Сибири

Во второй половине XVI века в тогдашнем (московском) русском государстве царствовал Иван Васильевич Грозный. В начале правления этого царя территория России была невелика по сравнению с той, какой она стала под конец его правления. Многие области, населенные славянскими народами, были разрознены и управлялись различными князьями, которые не хотели подчиняться государю.

Как и следовало ожидать, Ивану Васильевичу, считавшему себя правителем всех областей, населенных русскими, надоело высокомерие и коварство князей, а также их бесконечные междоусобные распри. Он пытался всеми возможными способами объединить страну под своим руководством. Там, где он ничего не мог добиться силой, использовалась хитрость. Под всевозможными предлогами князей и могущественных дворян заманивали в Москву, где их убивали. Других соперников устраняли ядом. За эти самовольные убийства Иван Васильевич и получил прозвище Грозный. Судя по всему, царь собственноручно рубил головы множеству людей. Тем не менее его описывают как набожного человека, который строго постился, часто исповедовался и принимал мучения. Порой царь так преисполнялся раскаянием и страданиями, что искал убежища в монастырях, где проводил много времени. Как и датский король Кристиан II, Иван Васильевич был другом простого народа, в то же время наводя страх среди знати. В последние годы своей жизни царь, помимо сильных телесных страданий, очень мучился от ужасных видений, его тело гнило и разлагалось, пока наконец смерть не положила конец мучениям и его душа не покинула эту черную массу.

Иван Васильевич был удачлив в своих военных предприятиях, собрав под свой скипетр значительную часть земель нынешней России. Во время его правления в состав страны была включена северная часть Азии – необъятная Сибирь. Однако у него также было много врагов за пределами России. Поляки прочно сидели в Малороссии, а татары набегали как с востока, так и с запада.

Рядом с дунайскими землями в Южной России появились воинственные люди, называвшие себя казаками. Это были храбрые и отважные воины, отточившие свое мастерство на укрепленном острове Запорожье[95] в Азовском море.

На этих доблестных воинов наложили множество обязательств, которые они аккуратно и пунктуально выполняли. Казаки сильно поддержали московского царя в войне с поляками за возвращение Малороссии. Однако некоторые из казаков опустились до того, что превратились в никому не подвластных разбойников. Помимо нападений на поляков и татар, которых они называли «погаными» (нечистыми), они нередко не брезговали нападать на своих земляков и грабить их. Орды таких казаков одно время терроризировали деревни вдоль Волги. Разбойники скрывались в лесах. Однажды погожим весенним днем эти полудикие казаки расположились на привал на лесистом берегу Волги. Вдруг они заметили бойкого паренька, который заблудился и попал к ним. Казаки убедили его остаться с ними и использовали его в качестве повара. Юношу звали Тимофей Тимофеевич. Когда казаки разбивали лагерь, Тимофей готовил для них еду, а поскольку это в основном была каша, его прозвали Ермаком (кашеваром). По мере того как он рос, он все больше и больше нравился казакам, а когда ему исполнилось 18 лет, они провозгласили его своим атаманом. Будучи главарем грабителей, Ермак проявил себя как человек мягкий и снисходительный по отношению к нуждающимся людям. В то же время он безжалостно вымогал большие деньги у богачей. Среди необузданных казаков Ермак заслужил уважение своими авторитетными действиями, а также введением строгой дисциплины. Однажды Ермак и его казаки осмелились вломиться в резиденцию самого русского царя, откуда они ушли с большой добычей. Поскольку царь не собирался мириться с такими налетами, Ермак и его братья по оружию были осуждены на смерть, а за их задержание было назначено крупное вознаграждение. Казаки узнали о решении царя и, чтобы избежать задержания, бежали на восток в Пермскую губернию, которая тогда была малонаселенной. Здесь им не нужно было жить в постоянном страхе быть схваченными. После того как казаки добрались до Урала, они услышали про землю, которая лежала к востоку от него и якобы обладала различными богатствами.

В годы правления Ивана Васильевича северной частью Азии правил татарский властитель Кучум. Он основал свою столицу на берегах Иртыша, хорошо ее укрепив. Ермак с казаками прослышал о неисчислимых богатствах Кучума, а также об уважении, которым он пользовался у восточных азиатов, и решил ни много ни мало отправиться на восток в столицу Кучума и ее завоевать. В тогдашних условиях реализовать этот план было крайне сложно. По другую сторону от Урала были непроходимые леса, где проложить себе дорогу можно было только топором. И тем не менее Ермаку и его 200 казакам осенью 1683[96] года удалось выйти к Туре – притоку Иртыша. Ермак понял, что в это время года идти дальше на восток было слишком поздно, поэтому было решено расположиться на зимовку у Туры и дождаться там весны. Из еды казаки принесли с собой муку и чай, также у них были небольшая пушка, амуниция и ружья. Они сразу же начали строить землянки и небольшие избушки, чтобы в них перезимовать. Потом они соорудили лодки и плоты для плавания по реке следующей весной, совершив все необходимые приготовления для предстоящего завоевательного похода. У казаков не было недостатка в еде; в лесах и реках были огромные запасы пропитания: дикие звери, птицы и много вкусной рыбы. В конце октября началась суровая сибирская зима. Реки и озера замерзли, земля покрылась толстым слоем снега. Казаки бродили по близлежащим лесам, охотясь на оленей и ценных пушных животных, а также ловили рыбу на соседних озерах.

Однако одно подразделение казаков всегда должно было находиться рядом с лагерем, чтобы защищать его от внезапного нападения сибирских татар. Зимой, чтобы устанавливать сети в озерах, казаки делали во льду проруби на одной линии через каждую сажень. При помощи шеста, опущенного под лед через прорубь, они ставили сети и погружали их в воду. Одним погожим зимним днем, пока люди Ермака ловили рыбу на льду озера, на них внезапно напало множество татар, которые прибежали к берегу, где казаки оставили свое оружие, и отрезали их от земли. У казаков не было времени, чтобы от них убежать, и им пришлось заплатить жизнью за свою неосмотрительность. Татары были совершенно беспощадны, перестреляв казаков из луков. Это был не единственный случай, когда Ермак той зимой потерял своих людей.

Зима длилась шесть месяцев, а потом внезапно наступило тепло – и за несколько дней снег и лед растаяли. Начали прилетать большие стаи диких уток, лебедей и гусей, появились пестрые болотные и певчие птицы, наполнив воздух разнообразными мелодиями, предвозвещая лето. Сразу после того как растаял лед, Ермак покинул лагерь. Спустя две недели плавания по реке казаки пришли на лодках и плотах к окрестностям столицы азиатского правителя. Они сошли на землю, разбили лагерь и устроили совещание насчет того, как им нужно поступать с осадой. Основанная Кучумом столица называлась Сибир, что по-татарски означает богатый, красивый и хорошо укрепленный город. Оттуда получила свое название огромная земля, которой правил татарский вождь. Сибир был окружен крепостью, и казаки долго не могли найти способ проломить ее стены. Они периодически обстреливали крепость из пушек, чей звук навел ужас среди жителей города, где помимо татар также жили тунгусы, остяки, киргизы, буряты и т. д. Правитель и его сын были всерьез обеспокоены безопасностью города и страны. Тогда в Сибири огнестрельное оружие еще практически было неизвестно. Со своей стороны, казаки также были удивлены шумом и гулом, которые доносились из дворца правителя днем и ночью. Для того чтобы получить объяснение пушечным залпам, Кучум призвал нескольких шаманов, или колдунов (некромантов), которые начали проводить камлания с бубнами и всякой всячиной. После длительного стояния перед крепостью казакам удалось найти недостаточно прочное место в укреплениях, и следующей ночью они смогли незаметно перебраться через стену. Им ничто не помешало доставить внутрь крепости пушку с амуницией и ружьями, и еще до рассвета начались столкновения с азиатами. Однако те сразу бежали от ужаса перед огнестрельным оружием, с чьим смертоносным действием они прежде не были знакомы. Кучум и его сын мужественно дрались мечами с соперником, но, когда вождь увидел, что его оставили все его подданные, он также бежал, чтобы избежать плена. После этого как город Сибир, так и вся земля оказались в руках казаков.

Во время осады Ермак потерял очень мало людей. Во дворце Кучума он нашел много сокровищ: золотые и серебряные изделия, дорогие меха и ковры. Добычу поделили следующим образом: одну треть – царю в Москве, одну треть – казакам, а одну треть – атаману. Ермак был дипломатом – он понимал, что со своим небольшим войском он не удержится, если татары соберутся и нападут на них. Поэтому он отобрал несколько самых храбрых казаков и отправил их в Москву с дарами царю. Ермак просил их передать государю, что он от его имени завоевал большую и богатую землю, и спросить, не хотел ли царь отправить ему отряд солдат для укрепления его войска.

Посыльных Ермака в Москве хорошо приняли. Царь был рад дорогим подаркам, простил казакам их прежние преступления и отменил причитавшееся им смертное наказание.

Хотя у Ивана Васильевича в те неспокойные времена не было избытка людей, он, тем не менее, отправил на подкрепление Ермаку небольшой отряд под руководством храброго и благородного князя, приказав и князю, и солдатам подчиняться атаману. Благодаря этой истории Ермак получил большую награду, поскольку царь дал ему звание «князь Сибири».

Большинство сибирских народностей добровольно приняли власть Ермака, поскольку он как князь проявил себя добрым и гуманным правителем, не требуя с них высоких податей, как это делал Кучум. Таким образом, практически без кровопролития^1/8 территории отошла к российскому трону. Однако еще должно было пройти несколько десятилетий, пока не были присоединены самые отдаленные области Сибири на востоке.

Китайцы упорно сопротивлялись размежеванию границ в северной части Манчжурии. Однако это не помешало полному завоеванию Сибири, которая стала управляться в соответствии с российскими законами как единая административная единица.

Ермак погиб спустя три года после захвата крепости и города Сибир. Он отправился в поход на остров на реке Иртыш, где переночевал со своими людьми. Однако пока казаки крепко спали, на них внезапно напал отряд татар. В ходе боя Ермак оказался единственным, кто смог выхватить меч, которым он храбро защищался. Он не хотел погибнуть от рук татар и поэтому прыгнул в Иртыш, чтобы переплыть на противоположный берег. Но на неудачу его снаряжение оказалось слишком тяжелым, из-за чего он утонул.

В Тобольске в память о Ермаке воздвигнут величественный памятник с надписью «Князь Сибири».

Примечания

1

В Предисловии использованы материалы статьи Тури Сигурардоттир «Siberia 140 years ago – seen through Faroese eyes» // Северные грани: Международный альманах. Выпуск № 8. М.: МАКС Пресс, 2019. – Здесь и далее все сноски без указания авторства принадлежат переводчику.

2

Здесь читателю должна стать понятной ошибочность распространенного мнения, согласно которому Фарерские острова – это область Дании. Ни фарерцы, ни датчане этот архипелаг Данией никогда не назовут. Вместо этого корректнее говорить о том, что Фареры вместе с Данией и Гренландией составляют тсаокх рнаанзяыюват есмвооею Оибдъеендтиинченнонсотеь. королевство (дат. rigsfaellesskab), в рамках которого все три его участника 7

3

Торсхавн («гавань Тора») – столица и крупнейший населенный пункт Фарерских островов – автономного региона Королевства Дания. – Прим. ред.

4

Пещера на горе, возвышающейся над деревней Чирчубёвур на острове Стреймой. В этой пещере родился король Сверрир (Сверрир Сигурдссон). – Прим. авт.

5

Порт в Шотландии, в настоящее время – район Эдинбурга.

6

Змей Мидгарда, или Мировой Змей, Ёрмунганд – персонаж скандинавской мифологии.

7

Совр. саамы.

8

Совр. ненцы.

9

Автор намекает на напряженность между Швецией и входившей тогда в ее состав Норвегией, стремившейся к независимости, которую она получила в 1905 г.

10

Фин. Ханко.

11

Курсивом выделены слова и цитаты на русском и других языках России, приведенные автором в тексте латиницей и записанные им со слуха. Русские слова приведены в стандартной орфографии. В случае частых повторений таких слов курсив обычно опускается, однако может использоваться снова спустя большой промежуток текста.

12

Один локоть – 77 см.

13

Т. е. валенки.

14

Автор пользуется здесь датскими милями, составляющими около 7,5 км. Верста равнялась 1066 м.

15

Совр. Салехард.

16

Александр Михайлович Сибиряков (1849–1933) – золотопромышленник, исследователь Сибири, один из инициаторов освоения Северного морского пути, участник нескольких плаваний по Карскому морю. – Прим. ред.

17

Трудно достоверно определить, какую горную вершину имеет в виду автор. Учитывая, что в предыдущей фразе он говорит о «сибирском высокогорье к востоку» от Енисея, можно предположить, что речь идет о хребте Кодар в северной части Забайкалья и его высочайшей вершине (3072 м), ныне носящей название пик БАМ. – Прим. ред.

18

Обь-Енисейский (Кеть-Касский) канал – единственный в Сибири искусственный водный путь между Обью и Енисеем. Работы по сооружению канала начались в 1885 г.; через 10 лет было сооружено 12 шлюзов, затем еще два. Построенная в конце XIX в. Сибирская железная дорога составила серьезную конкуренцию каналу, и его эксплуатация вскоре прекратилась. Перед Первой мировой войной начались исследования возможности расширения канала для проводки более крупных судов. Последний караван судов был проведен по каналу в годы Великой Отечественной войны. – Прим. ред.

19

Пуд – около 16,4 кг, фунт (датский) – 0,5 кг.

20

Автор пользуется устаревшей шкалой градусов Реомюра (1 °R = 1,25 °C). 40 °R = 50 °C.

21

Совр. эвенки.

22

Совр. нанайцы.

23

Совр. нивхи.

24

Под киргизами автор, скорее всего, имеет в виду казахов, которых в царской России называли тем же этнонимом.

25

Эре – 1/100 датской кроны.

26

Так у автора.

27

Яспис (устар.) – яшма. – Прим. ред.

28

Подробнее про фирму Уордроппера см. гл. VII. – Прим. ред.

29

Так у автора – Pamfilovoj.

30

Примерно 330 г.

31

У автора – Kalot, «ермолка», «тюбетейка». Имеется в виду, видимо, скуфья.

32

У автора – Karavanerne. Автор использует слово «караван» в значении «грузчик на судне». Учитывая, что одним из первых значений этого слова было «вьючное животное», его трактовка становится понятной.

33

Исправник – глава полиции в уезде, подчиненный губернатору. – Прим. ред.

34

Совр. Ханты-Мансийск. – Прим. ред.

35

Остяки – совр. ханты.

36

Вогулы – совр. манси.

37

Автор, скорее всего, имеет в виду снегирей. – Прим. ред.

38

Банка – участок морского дна, глубины над которым значительно меньше окружающих. Может иметь наносное, тектоническое, вулканическое и др. происхождение. – Прим. ред.

39

Верпанкер – якорь. – Прим. ред.

40

При помощи канатов (рифов) уменьшить площадь паруса.

41

Совр. бухта Тамбей.

42

Так у автора.

43

У автора – Юрбей (Jurbej). Юрибей (ненецк. – «жирная река») – река на Гыданском п-ове, впадает в Гыданский залив Карского моря. В среднем и нижнем течении образует крутые свободные излучины. Мунга (монго) Юрибей – досл. «низина в изгибе реки». – Прим. ред.

44

Нейве (нёя) – «налим», саля – «холм» (ненецк.).

45

Игра в «ниточки».

46

Ненецк. Нгоя – «большой остров».

47

Так у автора – Imeninik.

48

Так у автора – Pjelemeny eller Pjeremeny).

49

См. гл. V. – Прим. ред.

50

Амбаты – возможно, нганасаны, энцы или какой-либо другой близкий им самодийский народ.

51

Наверное, это не случайно, так как венгры исторически являются ближайшими родственниками хантов, т. е. остяков, проживающих в регионе, где путешествовал автор.

52

Константин Дмитриевич Носилов (1858–1923) – русский полярный исследователь, писатель и этнограф. Предпринял несколько экспедиций на Новую Землю, в т. ч. с зимовками, изучал местную флору и фауну, обычаи местных жителей, основал метеостанцию на берегу пролива Маточкин Шар, где и провел третью зимовку в описываемый автором период времени. – Прим. ред.

53

У нее не было собственного имени. Женщины в Северной Сибири именуются прилагательными: черная, белая и т. д. или же по местоимению «она», слову «Яде» (Олениха) и тому подобному. Дети получают свое имя, как только вырастают, причем оно отражает их характерную черту, особые предпочтения или привязанность к какой-то определенной вещи. – Прим. авт.

54

Совр. Дудинка. – Прим. ред.

55

Кайвальи предположительно, койбалы.

56

Т. е. айнов.

57

Здесь автор чуть ли не единственный раз в оригинальном тексте употребляет русское слово «водка». В остальных случаях он использует для этого напитка термин «бренневин» (br ndevin), означающий похожий на водку крепкий спиртной напиток, распространенный в североевропейских странах. Поскольку речь идет о российских реалиях, это слово везде было переведено как «водка».

58

В данном случае под католиками автор подразумевает православных.

59

Так у автора – Tundrena. Имеется в виду село Тундрино (в настоящее время – в Сургутском районе Ханты-Мансийского АО).

60

Мария Федоровна – жена царя Александра III, царствовавшего с 1881 по 1894 г., мать Николая II, происходила из датского королевского рода.

61

По принятому в Европе григорианскому календарю, на который в 1918 г. перешла и Советская Россия. До той поры в России использовался юлианский календарь. Разница между обоими календарями составляла 13 дней.

62

Так у автора — Sjaboje. Если имеется в виду деревня Шабры к востоку от Тобольска, то автор не совсем верно оценивает расстояние: до Тобольска ему оставалось проехать около 90 км, т. е. примерно 1/6 часть пути от Сургута. – Прим. ред.

63

В данном случае автор имеет в виду православие.

64

Хотя оригинальный текст книги был полностью написан на датском, для «гостинца» автор использует соответствующее фарерское слово.

65

Так у автора – kartschofka.

66

Имеется в виду каракуль.

67

Т. е. на Дальний Восток.

68

Старейший в мире парк развлечений, основанный в 1583 г. недалеко от Копенгагена. – Прим. ред.

69

Так у автора – Amurland.

70

Таты (Taterne) – ираноязычная народность в Азербайджане и Дагестане. Автор мог их спутать с татарами (Tatarer), которых упоминает ниже. Татарами в царской России называли большинство проживающих на ее территории тюркских народов.

71

Историческая провинция в Швеции (см. гл. I). – Прим. ред.

72

Станция на железной дороге Екатеринбург – Тюмень была названа в честь ее основателя, А. Ф. Поклевского-Козелла (1809–1890), российского предпринимателя, виноторговца, горно- и золотопромышленника. Будучи владельцем Талицкого винокуренного завода и имея связи в правительственных кругах, для удобства доставки сырья и отгрузки продукции он добился изменения проекта железнодорожной магистрали Екатеринбург – Тюмень: планируемую станцию перенесли от деревни Луговая на 201 версту от Екатеринбурга. В 1963 г. станция была переименована в Талицкую. – Прим. ред.

73

Здесь автор, видимо, ошибся, поскольку расстояние между Томском и Обской губой составляет около 1000 км.

74

Так у автора.

75

Автор не сообщил национальность капитана Миккельсена (гл. IV–VIII и XVIII–XIX) – имея, по всей видимости, датско-норвежскую фамилию, он не вошел в число двух датчан, с которыми познакомился Патурссон, поэтому мы можем предположить, что он был норвежцем.

76

Пядь, или англ./дат. спен (в оригинале) – около 22–23 см.

77

Ша´фер – участник свадебной церемонии от жениха или невесты, держащий над ними венец.

78

Тулья – верхняя часть шапки.

79

Так у автора – prikuske.

80

Провинция в Пруссии и Германии, образованная из земель, отвоеванных у Дании в ходе войны 1864 г.

81

Кошма.

82

Мусульманами.

83

Речь идет о путешествии цесаревича Николая, будущего царя Николая II в 1890–1891 гг., в частности, о его возвращении из Владивостока в Санкт-Петербург через Томск, Тобольск, Сургут, Омск, Оренбург. – Прим. ред.

84

У автора – православные католики.

85

У автора – свадеб (bryllups).

86

Старейший рынок Копенгагена, расположенный на одноименной площади. – Прим. ред.

87

Похожее описание автор дает в гл. IV. – Прим. ред.

88

Скорее всего, имеется в виду песня «Из-за острова на стрежень». – Прим. ред.

89

Джозеф Уиггинс (1832–1905) – английский мореплаватель, неоднократно в 1870–1890-х гг. на пароходах «Диана» и «Темза» совершал регулярные плавания через Карское море и заходил в Обскую губу и устье Енисея, наладив таким образом торговые рейсы английских судов через Карское море в Сибирь. – Прим. ред.

90

Площадка в верхней части мачты. – Прим. ред.

91

Михаил Константинович Сидоров (1823–1887) – российский купец, меценат, золотопромышленник, писатель и зоолог. Финансировал ряд экспедиций по изучению Севера. – Прим. ред.

92

Павел Павлович Крузенштерн (1834–1871) – российский офицер-гидрограф, внук известного путешественника и ученого И. Ф. Крузенштерна, исследователь Карского моря и устья Енисея. Начальник экспедиции на шхуне «Ермак» в Карское море (1862), предпринятой с целью развития товарообмена между Европой и Сибирью — Прим. ред.

93

Нильс Адольф Эрик Норденшёльд (1832–1901) – финско-шведский геолог и географ, полярный мореплаватель, исследователь Арктики. На средства М. К. Сидорова и шведского купца О. Диксона совершил походы из Швеции к Енисею на судах «Превен» (1875) и «Йемер» (1876). – Прим. ред.

94

Август Петерманн (1822–1878) – немецкий географ и картограф, организатор двух полярных экспедиций в 1868 и 1869–1870 гг. – Прим. ред.

95

Такого острова не существует. Еще один пример, наряду с упоминанием яков в Северной Сибири и львов на Дальнем Востоке (гл. XXIX), ошибочных представлений автора о России (см. Предисловие). – Прим. ред.

96

Судя по всему, здесь автор допустил ошибку или опечатку, поскольку речь скорее всего идет о 1583 г.

Content

Сигерт Патурссон
От Фарер до Сибири

Предисловие переводчика

Глава I Из Фарер в Россию

Глава II О неизведанной Сибири

Глава III В Западной Сибири

Глава IV Плавание по Туре, Тоболу и Иртышу

Глава V На реке Обь

Глава VI В Обской губе

Глава VII В Тазовской губе

Глава VIII Длительное пребывание на необитаемом острове в Тазовской губе

Глава IX Из Находки в Нейве-сале

Глава X Маленькая рыбацкая хижина в Северной Сибири

Глава XI Опасное путешествие

Глава XII Кочевая жизнь с идолопоклонниками в отдаленных местах

Глава XIII Небольшие поездки

Глава ХIV Ловля рыбы в Северной Сибири

Глава ХV Особенности жизни на севере

Глава XVI Шаманизм

Глава XVII 2000 верст в санях по заснеженной тундре

Глава XVIII Пребывание в городе Сургут и деревне Тундрена

Глава XIX Из деревни Тундрена в Тюмень

Глава XX Длительное пребывание в Тюмени и окрестностях

Глава XXI Разрозненные сообщения о двухлетнем проживании в Томске и окрестностях

Глава XXII Охота на медведя

Глава XXIII Крестьянская свадьба в Сибири

Глава XXIV Из Томска в Барнаул и Бийск

Глава XXV Из Томска в Иркутск

Глава XXVI Этнографические заметки

Глава XXVII Из Сибири через Северный Ледовитый океан и Карское море в Европу

Глава XXVIII Положение ссыльных в Сибири

Глава XXIX Флора и фауна Сибири

Глава XXX Морское сообщение между Сибирью и Европой

Глава XXXI Как русские завладели Сибирью

Примечания