Бриджит Бенкенмун

Тайна записной книжки Доры Маар. Дневник любовницы Пабло Пикассо

Печатается с разрешения издательства Печатается с разрешения Éditions Stock и при содействии Lester Literary Agency & Associates

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

© Editions Stock, 2019

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

Печатается с разрешения Editions Stock и при содействии Lester Literary Agency & Associates

* * *

Тьери, который получил шанс, потеряв, снова найти

Моим родителям, уже ушедшим, но незабвенным

* * *

Вначале я нахожу, потом ищу.

Пикассо

Да, я знаю, что, как бы то ни было, моя судьба прекрасна.

А прежде утверждала, что она жестока.

Генриетта Теодора Маркович

Предисловие

Находка

Ее прислали по почте, плотно упакованную в пузырчатую пленку.

Тот же бренд, тот же размер, такая же гладкая кожа, но более красная, более мягкая, более фактурная.

Я подумала, что она ему понравится и, возможно, даже больше, чем предыдущая.

Он только что потерял записную книжку «Эрмес», более новую, чем эта, хотя, поскольку он постоянно перекладывал ее из кармана в карман, она сильно обтрепалась. Своего рода амулет, с инициалами Т.Д., к которому он буквально прикипел, физически и ментально…

Как всегда, когда он что-то теряет, а это бывает довольно часто, нужно поискать пропавшую вещь вместе с ним. Обычно я нахожу их довольно быстро: паспорт, ключи, мобильный телефон… Но записную книжку мы так и не нашли. Несколько дней спустя Т.Д. смирился с потерей и решил купить себе такую же.

«Увы, кожи такой выделки уже не бывает», – слегка огорченно, но твердо ответил вежливый продавец. Другие бы утешились книжкой с более зернистой, полосатой или крокодиловой обложкой. Но он никогда не отступает. Он нашел свое счастье на eBay, в разделе «Небольшие винтажные изделия из кожи». Семьдесят евро. И через несколько дней она была у нас.

Одержимость – заразная болезнь: не успев заразиться, я захотела удостовериться, что записная книжка – точная копия той, потерянной. Я осмотрела ее со всех сторон. И раскрыла.

Продавец сменил основной блок, в котором предыдущий владелец, должно быть, записывал свои встречи, приглашения и потаенные мысли. Но маленькая адресная книжка так и осталась лежать во внутреннем кармане. Я машинально стала ее пролистывать. Не особенно вникая, всего через три странички я наткнулась на первое имя: «Кокто» [1]! Да, Кокто: улица Монпансье, 36! Помню, что я задрожала, и у меня перехватило дыхание, когда на следующей странице обнаружила Шагала [2]: 22, площадь Дофина! Мои пальцы тем временем судорожно листали страницы: Джакометти [3], Лакан [4]… Перед моими глазами промелькнули имена: Арагон [5], Бретон [6], Брассай [7], Брак [8], Бальтус [9], Элюар [10], Леонор Фини [11], Лейрис [12], Понж [13], Пуленк [14], Синьяк [15], де Сталь [16], Саррот [17], Тцара [18]… Двадцать страничек, на которых в алфавитном порядке выстроились имена величайших художников послевоенного времени. Двадцать страничек, которые нужно несколько раз перечитать, чтобы поверить своим глазам. Двадцать ошеломляющих страниц, заветный справочник сюрреализма и современного искусства. Двадцать страниц, которые восхищают и ласкают глаз. Двадцать страниц, которые я пролистываю, едва дыша, боясь увидеть, как они самоуничтожаются, или обнаружить, что это мне просто приснилось. И в конце концов датировать сокровище благодаря календарю на 1952 год, что доказывает, что куплена книжка была в 1951-м. Никогда я больше не упрекну Т.Д. в том, что он вечно все теряет.

Итак, понятно, что я захотела узнать, кто записал коричневыми чернилами все эти имена. Кто мог хорошо знать этих гениев двадцатого века и вращаться среди них? Несомненно, тоже гений!

Было бы честнее признать, что на самом деле я сама ничего не решала. Эту записную книжку я не выбирала, она ворвалась в мою жизнь, свалилась как снег на голову, она мне навязалась…

И вот я в ловушке, не в силах сопротивляться этим именам, как полицейская собака, которую заставляют вбирать в себя запах пропавшего человека… Ищи… Ищи…

Я пустилась по следу еще до того, как узнала, кто записал эти адреса. Пораженная этими дружескими связями, я бросилась в погоню за призраком, еще не ощутив его частью своей жизни. Я пока не знала имени этого человека, а страницы адресной книжки представлялись мне замочной скважиной, через которую я наблюдала за исчезнувшим миром, не похожим ни на один другой.

Мишель С. Ла Шапель Казильяк

Судя по почтовому штемпелю, пакет прибыл из городка Брив-ла-Гайард. Как все эти парижские адреса могли попасть в Брив-ла-Гайард?

В объявлении, размещенном на eBay, уточнялось, что продавец – антиквар, поселившийся в деревушке Казильяк, примерно в тридцати километрах от Брив-ла-Гайард, очаровательной деревушке департамента Ло, среди зеленых долин Мартеля. Казильяк, население которого составляет менее пятисот человек, известен лишь немногим своей церковью в романском стиле, башней двенадцатого века, умывальнями, хлебопекарней и памятным крестом, который символически обозначает 45-ю параллель, середину пути от Северного полюса до экватора. Вот откуда явилась моя записная книжка! Из точки, затерянной на Земле, но расположенной ровно посреди нашего полушария.

Я все-таки нашла имя художника-сюрреалиста из этих мест. Но кто знал Шарля Брейля? Очевидно, что ни Бретон, ни Брак, ни Бальтус…

В этих местах бывала Эдит Пиаф [19]. В 1950-х Воробышек много раз останавливалась в доме отдыха в нескольких километрах от Казильяка. С наступлением ночи она приходила молиться в маленькую полуразрушенную церковь, притулившуюся к скале. Она даже якобы финансировала ремонт витражей, заставив священника пообещать никому ничего не рассказывать о ее жизни. Так, может, это была Пиаф? Она дружила с Кокто, она познакомилась с Арагоном при Освобождении, а Брассай ее фотографировал.

Но, очень быстро откликнувшись на мое первое обращение, продавец записной книжки резко пресекла все мои домыслы относительно Пиаф в Казильяке: «Несколько лет назад я купила две записные книжки “Эрмес” на прекрасном аукционе в Сарла, в Перигоре. Я больше ничего не знаю, но я знакома с аукционистом и могу спросить, не располагает ли он информацией о продавцах. Ничего вам не обещаю, но буду держать вас в курсе».

Она сдержала обещание: через месяц сообщила, что записную книжку продала дама из Бержерака, которая передала ее вместе с другими предметами аукционисту. Мишель также выяснила точную дату аукциона в Сарла: 24 мая 2013 года.

Чтобы побольше разузнать, она предложила мне связаться с аукционистом. Но это оказалось не так-то просто: то он был в отпуске, то очень занят. И вот наконец, явно не испытывая интереса к истории записной книжки, он ответил: «Я плохо знаю эту пару продавцов, к тому же они недавно переехали и живут довольно далеко отсюда. Мне представляется, что у них отсутствует связь с владельцами этих записных книжек. Либо они не хотят об этом слышать».

Он и сам, по всей видимости, «не хотел об этом слышать». В нескольких словах, а затем в двух или трех разговорах он постарался заблокировать мне доступ к бывшим владельцам.

Чтобы умаслить его, я рассказала о том, что мой отец тоже был аукционистом. Я даже не солгала! В детстве я проводила целые дни, играя среди мебели из формики и провансальских шкафов, открывая заржавевшие сундуки и выдвигая скрипучие ящики. Я всегда надеялась найти спрятанное сокровище, затерявшееся среди старых альбомов, карманных часов на цепочках и ключей или под стопками все еще крахмальных простыней. Я помню этот немного едкий запах пыли, облачка желтых опилок из изъеденного червями дерева. Мне доводилось слышать о «заброшенных поместьях», и меня огорчала судьба людей, что умирали в одиночестве и чья распроданная мебель разъезжалась субботним утром на все четыре стороны. Я помню лоты по одному, по пять франков, моего отца, который как будто играл с молоточком, выкрикивая «продано!», и покупателей, которые ликовали, выиграв аукцион. Один из друзей отца называл аукционы «казино бедняков».

Потому-то я и настаивала в беседах с аукционистом из Сарла. Я заверяла, что знаю его профессию… понимаю его этику… я сочувствую, я сожалею… Но он был все так же несговорчив. Невозможно было вырвать у него новый адрес продавцов или хотя бы узнать, какие еще предметы они передали ему на продажу. Он лишь согласился переслать им письмо, на которое они так и не ответили. И сам перестал отвечать на мои письма.

«Это деликатная просьба, и юридически я не имею права ее удовлетворить, не накликав на себя неприятности».

Юридически он был прав. Мой отец это подтвердил: «Имена продавцов – конфиденциальная информация». Кажется, это был один из последних наших серьезных разговоров… Правда, отец счел нелепым делать тайну из происхождения такой скромной вещицы. Уж он-то был бы посговорчивее. Потом заключил, улыбаясь: «Все-таки это не какой-нибудь Пикассо, эта твоя вещица!» А вдруг?.. Я проверила: увы, между почерком из записной книжки и почерком Пикассо не было ничего общего.

Но, заинтригованная его замечанием, я внимательнее перечитала последнее письмо аукциониста. Для чего ему понадобилось говорить мне, что он плохо знает эту пару? Ему известно даже то, что они недавно переехали «довольно далеко отсюда»! И, видимо, он позвонил им, раз с такой уверенностью заявил, что «у них отсутствует связь с владельцами этой записной книжки» и что они «больше не хотят об этом слышать»!

Почему они скрываются? Аукционист не задал мне ни одного вопроса о самой записной книжке. А мои вопросы его смутили.

Он не подозревал, с какой энергией может взяться за свалившуюся с неба загадку такой упертый человек, как я. Он не знал, что для меня эта книжка – сокровище! И даже если дверь аукционного зала Сарла закрылась, моя записная книжка осталась открытой для самых неожиданных обретений, какие только можно себе представить.

Непременно существует объяснение, причина, по которой однажды в Бержераке некто, достав этот красный кожаный футляр, принял решение продать вещицу, даже не подумав извлечь из нее все содержимое. Возможно, достаточно найти этот Бержерак на карте: в префектуре Дордонь, в центре Перигора, всего в ста километрах от Бордо, Брив-ла-Гайарда, Каора и Ангулема, но более чем в шестиста километрах от Сен-Жермен-де-Пре. Кто же это умудрился жить или умереть в Бержераке, прекрасно зная «весь Париж»?

В «Википедии» я нашла список «известных людей, имевших отношение к местной коммуне», которые могли встречаться в 1950-х с гениями из записной книжки:

– Деша Дельтей, «американская классическая танцовщица, известная своими акробатическими позами»;

– Элен Дюк, актриса;

– Жан Бастиа, режиссер и сценарист;

– Жан-Мари Ривьер, актер, режиссер-постановщик и директор мюзик-холла;

– Жюльетт Греко, актриса и певица.

Но ни одно из этих имен не соотносилось с именами из записной книжки. Даже Жюльетт Греко: в ее адресной книжке за 1951 год, скорее всего, были бы имена Сартра, Виана [20], Космы [21]… Это не совсем ее мир.

Но в конце концов я найду. Я пойду до конца. Я узнаю, кому эта вещь принадлежала.

Ашилл де Менерб 22 улица Птит Фюстери, Авиньон

Бог с ним, с Бержераком! Довольно с меня продавцов и аукционистов! Поскольку я располагала неким вещественным свидетельством, я решила его исследовать: расшифровать строчку за строчкой, страницу за страницей, составить список известных друзей неизвестного гения, неизвестных поискать в интернете. Я разгадаю эту загадку.

A – Б: Первое слово не разобрать, так как часть его закрывает чернильная клякса. На второй строчке что-то вроде Андрад, Айяла. На четвертой – первое знакомое имя: Арагон! Затем несколько контактов, которые не вызвали у меня особого интереса: Ашилл де Менерб, Бернье, Баглюм… Далее шли несколько имен и адресов, которые ему или ей явно были необходимы, видимо потому, что речь шла о более близких знакомых: Бретон, 44, улица Фонтен; Брассай, 81, улица Сен-Жак; Бальтус, Шато де Шасси, Блисм, Ньевр.

На страничке с буквой «С» первым значился Кокто: 36, улица Монпансье, телефон: РИК 5572, или 28 в Мийи. А разве первые записи – не свидетельство наибольшей близости? К тому же поэт вел светский образ жизни, и его адрес был известен всему Парижу. Затем шли художники: Кото, 26, улица Плант, Шагал, 22, площадь Дофина…

Глаза, словно папарацци, пренебрегая менее известными именами, сосредотачивались на випах: Элюар, Джакометти, Леонор Фини, Ноай [22], Понж, Пуленк, Николя де Сталь… Большинство друзей хозяина записной книжки легко можно было найти в интернете: Лиз Деарм [23], писательница и муза сюрреализма, Луис Фернандес [24], художник и друг Пикассо, Дуглас Купер [25], великий коллекционер и историк искусства, Роланд Пенроуз [26], английский сюрреалист, Сусана Сока [27], уругвайская поэтесса…

Собрание имен стало напоминать послевоенный светский справочник, тщательно подобранный список гостей на приеме, указатель имен, упомянутых в биографии знаменитого художника. Или групповое фото, на котором в красном полумраке лаборатории постепенно один за другим проявляются лица его участников.

Владелец записной книжки тоже постепенно проявлялся через эти связи. Он встречался с величайшими поэтами своего времени, в большинстве сюрреалистами, но не только: Элюаром, Арагоном, Кокто, Понжем, Андре дю Буше [28], Жоржем Юнье, Жаном-Пьером Жувом [29]. Но больше вращался среди художников, имена которых Шагал, Бальтус, Брак, Оскар Домингес [30], Жан Элион [31], Валентина Гюго [32]… Довольно много сюрреалистов… Галеристы и один реставратор… Должно быть, книжка принадлежала художнику! А поскольку у него записан телефон психоаналитика Лакана, значит, время от времени он возлежал у доктора на кушетке.

Беспокойный художник, депрессивный, истеричный или меланхоличный. Но не богемный, не проклятый: он или она твердо стоял на земле, имея под рукой координаты сантехника, мраморщика, клиники, ветеринара и парикмахера. О, значит, это записная книжка женщины!

Итак, это женщина-художник, тесно связанная с сюрреалистами, посещавшая Лакана и вращавшаяся среди самых известных людей своего времени. Если придираться, в ее круге не хватало лишь четырех-пяти гигантов того времени: Пикассо, Матисса [33], Дали [34], Миро [35] и Рене Шара [36]… Но вместо того чтобы искать отсутствующих, следовало поискать отсутствующую: ту, что держала ручку, с помощью которой на двадцати страничках оставила нам моментальный снимок своего мира.

Иногда она делала орфографические ошибки или переиначивала имена собственные: писала «Рошешор» вместо «Рошшуар», Лейрис через «и» вместо «е» и «Алиса Токлейс» вместо «Токлас» [37]. Выходит, это иностранка или у нее была дислексия.

Вначале она старалась. Каждая страничка начинается со списка имен, каллиграфически выписанных, всегда одной и той же ручкой, явно переписанных из предыдущей записной книжки. Буквы получались правильные, довольно круглые, с характерными живыми, но сдержанными линиями. И потом, через несколько строк, почерк становился сумбурным, беспорядочным: это новые контакты, адреса которых она записывала позже, на ходу, на краешке стола, в одной руке держа трубку, в другой – первый попавшийся карандаш, или же дело было в том, что она была раздражена, устала, торопилась.

У букиниста я раскопала гигантский справочник за 1952 год. Он весил не менее пяти кило, в оранжевой обложке из выцветшей ткани и с рекламой на суперобложке. В нем я отыскивала имена и адреса из записной книжки, проверяла, сравнивала.

Адрес Жака Лакана точно совпал с адресом в блокноте: Лакан, доктор, 30, улица де Лилль, телефон: ЛИТ 3001. Но, увы, Блондэн с проспекта Великой армии оказался тезкой писателя, хирургом. Было еще как минимум три адреса врачей. Что еще более удивительно – в книжке значился Триллат, графолог. Значит, ей было любопытно узнавать что-то о других по их почерку. И менее значительные: салон красоты и скорняк с бульвара Сен-Жермен. Я начала представлять себе владелицу записной книжки художницей-кокеткой. Возможно, очень красивой… Или вот фирма «Микомекс» на улице Ришелье, импорт-экспорт: ей, должно быть, требовалось переправлять свои картины. Я перескакивала от справочника к записной книжке. От записной книжки в «Гугл». Из «Гугла» в «Википедию». И каждое новое крошечное открытие становилось для меня очередной победой.

Но некоторые имена разобрать не получалось. Камилла? Кателл? Полетт? Лоррен? Мадлен? Женские имена, нацарапанные так, чтобы их могла прочесть лишь та, что записала, которая знала их настолько хорошо, что в фамилиях не было нужды. Мне вспомнились несколько слов Патрика Модиано о жизни Доры Брудер[38]: «То, что мы знаем о них, часто сводится всего лишь к адресу. И эта топографическая точность контрастирует с тем, что навсегда останется неизвестным об их жизни – с этой пустотой, с этой подспудной немотой и тишиной».

Ашилл де Менерб навсегда останется тайной. Владелица записной книжки записала адрес: 22, улица Птит Фюстери в Авиньоне, и телефон. Но через семьдесят лет это все, что о нем известно, словно такого человека никогда не существовало. Он не оставил следа. Стоило ли зацикливаться на этом имени? Будь я разумным человеком, я бы перешла к следующему. Но этот Ашилл как лейкопластырь прилип к моим пальцам. И хорошо, что прилип! Внезапно, словно под увеличительным стеклом, я другими глазами увидела написанное. Я читала слишком быстро или слишком сосредоточенно: она никогда не писала «Ашилл де», она писала «архи… те… ктор»! Ну конечно, архитектор! А Менерб – живописный городок в Провансе… Должно быть, у нее был дом в тех местах, и ей нужен был архитектор из Авиньона, чтобы следить за ходом работ.

Мои пальцы дрожали, барабаня по клавиатуре компьютера. В «Википедии» в статье «Менерб» говорится, что только два художника останавливались в тех местах в начале 1950-х. Я тут же исключила Николя де Сталь, поскольку он фигурировал в записной книжке.

Вторым было имя женщины… художницы… фотографа… музы сюрреалистов… очень близкой к Элюару и Бальтусу… пациентки Лакана… Но это же она! Все соотнеслось, совпало, вплоть до отсутствия имени Пикассо на страничке с буквой «П». В 1951 году, через шесть лет после разрыва, она не стала переписывать в новую записную книжку ни его адрес, ни номер телефона, и большего сделать не могла. Да, у меня в руках была записная книжка не «какого-нибудь Пикассо», а Доры Маар!

Мне помнится, я даже вскрикнула! Как футболист, который, только что забив гол, сжав кулаки, кричит почему-то: «Да!». Потом позвонила Т. Д. Этот чертов телефон не отвечал. Но кого еще могла я оглушить воплем: «Я нашла!»?

«Сначала я нахожу, потом ищу», – говорил Пикассо. Это именно то, что я собиралась сделать: попытаться найти, то есть понять.

Теодора Маркович,

6 улица Савой, Париж

Дора Маар… У меня в голове всего несколько образов, связанных с ее именем: Пикассо с обнаженным торсом, Пикассо в полосатой майке, Пикассо, работающий над «Герникой»… И картины, на которых он рисовал или писал ее в образе «плачущей женщины», обезображенной болью, опустошенной.

Да будет благословен «Гугл»: я ловлю волну, я щелкаю мышью, я поглощаю все, что попадает мне под руку… «Дора Маар, французская художница и фотограф, подруга Пикассо», «Дора Маар, настоящее имя Генриетта Теодора Маркович, родилась 22 ноября 1907 года в Париже», «единственная дочь хорватского архитектора и француженки из Турени», она «провела свое детство в Аргентине и в 1920 году вернулась во Францию», «подруга Андре Бретона и сюрреалистов», «любовница Жоржа Батайя». Даты, города, имена. «Дора Маар, заметная фигура XX века», «обладала глубоко оригинальным стилем». И всякий раз упоминания о Пикассо: других женщин он «любил более страстно, но ни одна из них не оказала на него такого влияния», «Пикассо побудил ее отказаться от фотографии», «Пикассо оставил ее ради юной Франсуазы Жило [39]»… Обрывки жизни, всплески страданий: интернирование, электрошок, психоанализ, обращение к Богу, одиночество…

Таким образом, владелица записной книжки была подругой Пикассо почти десять лет, с 1936-го по 1945-й. До него она была отличным фотографом. После него – художницей, впадавшей в безумие, затем – в мистику и закончившей отшельничеством.

Мне было весело составлять список определений, которыми ее характеризовали. Я надеялась из этого облачка слов получить ее портрет: красивая, умная, отчаянная, волевая, неистовая, вспыльчивая, надменная, цельная, восторженная, гордая, достойная, воспитанная, властная, манерная, тщеславная, загадочная, сумасшедшая…

Большинство посвященных ей в прессе статей относятся к 1997 году и связаны с ее смертью, а затем и аукционом, где распродавалось ее имущество на 213 миллионов евро, которые поделили меж собой государство, эксперты, аукционисты, генеалоги и две далекие наследницы из Франции и Хорватии, никогда в глаза ее не видевшие.

Наконец я наткнулась на фразу, которая неизвестно кому принадлежит, поскольку ее постили-перепостили по всему интернету: «Она была любовницей и музой Пабло Пикассо, и эта роль затмила все, что она создала». Жестокие потомки, признавая за ней роль любовницы, безжалостно хоронят ее творчество, поглощенное тенью великана. Жестоко, но факт. Кому известно творчество Доры Маар? Кто помнит, что она была одной из немногих женщин-фотографов, которых принимали за свою сюрреалисты? Кто знает, что шестьдесят лет своей жизни она посвятила живописи?

Самые известные ее фотографии – это портреты Пикассо. Но самые впечатляющие – это те, что она сделала до него: бредовые эксперименты, сюрреалистические коллажи и социальные фотографии. Когда она познакомилась с испанским художником, ей не было еще тридцати, а она была более известна, чем ее друзья Брассай и Картье-Брессон [40]. Даже сегодня коллекционеры и крупные музеи на аукционах перехватывают друг у друга ее фото. Но к ее картинам, которым она придавала значительно большее значение, это не относится.

Многие исследователи уже отдали дань ее судьбе: несколько солидных биографий, романы, на которые вдохновила авторов ее жизнь, множество книг по искусству. Почти все они написаны женщинами, очарованными ее судьбой и ее тайной – тайной трагической героини, которая, как Камилла Клодель [41] или Адель Гюго [42], одержимая страстью, отдавалась, отрекаясь от себя. И вот я тоже оказалась в этом ряду…

Должно быть, она начала заполнять свою книжку в январе 1951-го. В Париже дул ледяной северный ветер. В канун Нового года выпал снег. В квартире на улице Савой было очень холодно, тем более что она имела обыкновение экономить уголь. Перед письменным прибором на столе красного дерева она достала одну из перьевых ручек, что подарил Пикассо. За шесть лет ничего не изменилось: она спала на кровати в стиле ампир, на которой они любили друг друга, и жила в окружении его подарков, картин, скульптуры и мелких безделиц, которыми были забиты ящики ее шкафов. Стены она капитально не перекрашивала: было бы кощунством закрасить насекомых, которых, забавляясь, мастер рисовал в трещинах стен.

Я представляла, как одна за другой она прилежно заполняла крошечные странички. Начала с буквы «А», затем выводила имена на букву «Б». Но вдруг перестала строго придерживаться алфавита. Должно быть, она делала так, пытаясь разобраться: друзья, которые предали, не заслуживали больше ни строчки. Иногда она колебалась: к чему все это? И некоторые имена сохраняла, как хранят фотографию или сувенир. Самым сложным было отказаться от имен умерших, которые, должно быть, напоминали призраков из старых справочников. Удалив эти имена, она словно заново их похоронила…

Эта книжка – слепок ее мира 1951 года: страты друзей и знакомств, накопленные за долгие годы, и среди них, конечно, несколько новых. Но кто на самом деле что-то значил в этом списке? Кто ей звонил? Какие номера она набирала сама? Если бы кто-то сегодня нашел наши контакты на смартфоне, он бы узнал, кому мы отдаем предпочтение, восстановил бы историю наших звонков, прочел наши смс и переписку по электронной почте, прослушал голосовые сообщения. Он бы узнал о нашей жизни все…

Ее жизнь осталась немой, как могила. Тем не менее записная книжка могла бы рассказать о нежных руках с всегда ухоженными ногтями, которые опускали ее в сумку или доставали оттуда, с самого дна. Благодаря книжке можно определить ее настоящих друзей. Она помнит разговоры, признания, смех, споры или слезы, единственным свидетелем которых была. Как и моменты одиночества, когда спутниками хозяйки оставались лишь кот и закрытая записная книжка.

Гостиная в квартире на улице Савой стала ее мастерской. Дора запиралась там на целые дни и даже недели. «Мне нужно удалиться в пустыню, – сказала она другу. – Я хочу создать ауру тайны вокруг моих работ. Вызвать у людей желание их видеть. Я все еще слишком известна как любовница Пикассо, чтобы меня всерьез воспринимали как художницу» [43]. Она догадывалась, что ей следовало создать себя заново, заставить всех забыть «Плачущую женщину», написать другую историю своей жизни.

Но ей приходилось уединяться и тогда, когда она больше не выносила ни саму себя, ни то, что писала. Когда ей становились невыносимы как изоляция от других людей, так и эти другие люди. Когда она была не готова выглядеть некрасивой, с осунувшимся лицом и заплывшими глазами. Она ведь была такой гордой.

Я вижу, как она переворачивала страницы записной книжки, даже не думая никому звонить, просто чтобы успокоиться, сказать себе, что знает всех на свете! А имена, что попадались на глаза, создавали ощущение, будто она пообщалась с друзьями. И, сделав над собой усилие, она звонила галеристу, парикмахеру, маникюрше или кому-то, с кем была в отношениях.

В прежние времена ей звонил Пикассо, когда намеревался пообедать в «Каталонце», испанском ресторане на середине пути от него к ее дому. Он говорил: «Я выхожу, спускайся» – со своим неподражаемым акцентом, от которого так и не избавился. По его сигналу надменная Дора, гордячка Дора стремглав спускалась по лестнице, чтобы встретиться с ним за поворотом. Часто она его ждала. А если случайно задерживалась, он ее не ждал, но занимал ей место за столиком.

В 1951-м она еще часто бывала в этом ресторане. Никто уже не говорил ей «спускайся» этим его особенным тоном. Да и она такого больше не потерпит. Ею мог командовать только Бог. Именно, «после Пикассо только Бог», – говорила она.

В интернете я разыскала воспоминания ее последнего галериста. На сайте «Правило игры» Марсель Флейс рассказал удивительную историю о своей встрече с состарившейся Дорой в 1990-м и об организации ее последней выставки [44]. Письмо размещено на сайте его галереи. Мне он ответил сразу: «Давайте встретимся на ФИАКе[45]!»

На следующий день я положила записную книжку Доры в кожаный футляр, крепко прижала к себе сумку и отправилась в Гран-Пале с нелепым видом заговорщицы, которая таскает с собой сокровище.

Марсель Флейс

6 улица Бонапарта, Париж

Адреса Марселя Флейса не было в записной книжке. В 1951 году ему было всего семнадцать. И этот сын парижского скорняка жил в Нью-Йорке, где занимался джазовыми клубами и фотографировал величайших послевоенных музыкантов. Как и Дору, фотография привела его к живописи. По совету своего друга Ман Рэя [46] в 1969 году он открыл первую галерею и за несколько лет стал одним из лучших французских маршанов и специалистов по сюрреализму. У него имелись основания представляться пресыщенным, высокомерным, недоступным. Но великий галерист оставался коллекционером-самоучкой и энтузиастом, дружелюбным и скромным, скупым на слова, улыбающимся одними глазами. И хотя он уже более пятидесяти лет имеет дело с шедеврами, я увидела, что маленькая история записной книжки его позабавила и заинтриговала.

Он молча быстро пролистал ее до буквы «М»: «Здесь не хватает Лео Мале [47]». Поправил очки, придерживая указательным пальцем пожелтевшие листки, затем уже более спокойно просмотрел строчку за строчкой, время от времени кивая, словно в чем-то удостоверяясь: «Нет, Арагон, Бретон, все так… Брассай, Бальтус, Кокто, дю Буше, Элюар, Фини… Именно эти имена она и называла!» Он упрямо продолжал искать Лео Мале, повторяя: «Странно, что его здесь нет». Наконец сказал: «Да, это, безусловно, ее записная книжка». Затем достал ксерокопию открытки, которую она ему адресовала. На обратной стороне «Натюрморта с супницей» Сезанна она написала: «Спасибо за вкусные шоколадные конфеты, с Новым годом» – и подписалась: «Дора Маар». Сравнение почерка рассеяло последние его сомнения: «Да, это так, это точно ее». Он показал записную книжку жене, сыну и проходившему мимо коллекционеру: «Посмотрите, что она нашла!» Мне даже захотелось его расцеловать.

Пути Марселя Флейса и Доры Маар впервые пересеклись в 1990 году. Он только что купил дюжину ее полотен у одного из своих коллег. Их еще не развесили, просто расставили на полу в галерее на улице Бонапарта. И они привлекли внимание американского историка искусства, который проездом был в Париже: «Странно, я завтра с ней встречаюсь… Вы позволите мне поговорить с ней об этом?» Так Марсель Флейс обнаружил, что она все еще жива: в свои восемьдесят три, через семнадцать лет после смерти Пикассо, она жила отрезанной от мира все там же, на улице Савой.

На следующий день он сам позвонил Доре Маар. Та сделала вид, что не понимает, откуда взялись эти картины, и пригласила галериста к себе в 15 часов. Он приехал немного раньше времени, у него была мания на этот счет. Позвонил в квартиру Маркович, но никто не ответил. Спустя пять минут то же самое. Наконец в 15 часов сухой резкий голос ответил в интерфон: «Молодой человек, если я говорю в 15 часов, это означает в 15 часов». Добро пожаловать к Доре Маар, скорее «Тетушке Даниэль», чем «Плачущей женщине»[48]! Старая дама встретила его на лестничной площадке третьего этажа. Она явно не собиралась его впускать. И, придя в ярость, когда обнаружилось, что он пришел только с фотографиями картин, утверждала, что речь идет о подделке. Галерист предложил вернуться на следующий день с полотнами. И на этот раз не повторил своей ошибки, прибыл точно в назначенное время. Приоткрытая дверь за спиной художницы давала основание предположить, что в квартире царил неописуемый хаос. «Это было похоже на логово бродяги. Должно быть, там годами не убирались. Раковина была переполнена грязной посудой».

Глядя на выставочные этикетки, прикрепленные к обратной стороне картин, Дора вынуждена была признать, что они подлинные. Но, сменив пластинку, внезапно вспомнила, что ее тогдашний галерист Генриетта Гомес ей так за них и не заплатила. Марсель Флейс предложил ей нанять адвоката. Она ответила, что ненавидит адвокатов. Он предложил собрать все эти полотна на ее персональной выставке. Она согласилась при условии, что с ней будет согласован текст каталога: «Обо мне говорят столько всякой ерунды».

На вернисаж пришли несколько друзей, надеявшихся наконец увидеть ее после стольких лет: Мишель Лейрис, Марсель Жан [49], Лео Мале. Но они прождали ее напрасно. Она посетила выставку через несколько дней, одна и инкогнито.

Впоследствии Марсель Флейс побывал у нее несколько раз, чтобы обсудить, в частности, судьбу фотографий, которые она хранила у себя под кроватью, реликты того времени, когда она была отличным фотографом. Переговоры шли трудно, потому что за эти фотографии она требовала непомерную цену. Дора полагала, что они «ничуть не хуже, чем у Ман Рэя, а значит, их цена столь же высока». Им все же удалось договориться, но она поставила последнее условие: «Я продам их вам только в том случае, если вы поклянетесь, что вы не еврей». Флейс лишился дара речи. «Это был единственный раз в моей жизни, – признался он мне, – когда я солгал, не говоря ни слова».

Среди ее книг он заметил книгу Гитлера «Майн кампф» («Моя борьба»). Она не стояла в одном ряду с другими и не была засунута в уголок. Нельзя было сказать, что с ней обращаются небрежно. Или что о ней забыли. Нет, книга была выставлена, как выставляют на полке безделушку, на всеобщее обозрение… Хотя такого обозрения в жизни Доры больше не было: в свои восемьдесят три она открывала дверь только своей консьержке-испанке, соседке-англичанке и священнику.

Но как могла она перейти от «Герники» к «Майн кампф», от любви Пикассо, дружбы с Элюаром, петиций против фашизма к этому отвратительному сгустку ненависти? Неужели сочетание страдания, злобы, мизантропии и лицемерия приводит к такой форме безумия? Может, она сошла с ума от горя?

Когда биографы Доры упоминают об этой «детали», они иногда ссылаются на вновь обретенную ею близость со священником хорватом, вздорным человеком, подозревавшимся в попустительстве нацистам. Другим представляется, что, будучи лицемерной, она возненавидела богоизбранный народ. Или что приобрела «Майн кампф» из чисто интеллектуального любопытства, так же, как и «Маленькую красную книжицу»[50]…

Интуиция подсказывает мне, что это была скорее последняя неприглядная и недостойная провокация со стороны старухи, которая прекрасно знала, кем был этот молодой галерист, и единственной целью которой было унизить его, чтобы заставить заплатить побольше за те фотографии, что она ему продала.

И это заставило меня испытать сомнения… «Майн кампф» пригасила мой энтузиазм. Готова ли я месяцами идти по стопам лицемерной антисемитки? Можно ли писать о ком-то, не любя своего героя? Но я надеялась хотя бы понять, почему и как она стала такой, какой была. Почему у нее что-то пошло не так, почему она до этого дошла, почему купила эту книгу.

Бретон

42 улица Фонтен ТРЕ 8833

Страница за страницей я все-таки продолжу это путешествие. Наведу справки о каждом имени без изъятий. Почему оно попало в записную книжку? Какое место этот человек занимал в ее жизни? На свете существует множество эпистолярных романов, почему бы не составить биографию из историй отношений с каждым из тех, кто значится в записной книжке? Что-то мне подсказывало, что это позабавило бы Дору и ее друзей-сюрреалистов: играть с найденным предметом, извлекать адреса, как вытягивают нитку из клубка, искать, следуя интуиции, задавать вопросы и, если больше никто не может на них ответить, предполагать, воображать…

Понятно, что в книжке есть имена, которые были записаны почти случайно. Фамилии, которые не удастся разобрать. Адреса без истории. Но я заставлю говорить архивы, телефонные справочники, письма, фотографии. Я воспользуюсь малейшим намеком. Я вторгнусь в ее отношения, с известными и никому не известными людьми. И, переходя от одного к другому, руководствуясь логикой или довольствуясь интуицией, возможно, как в игре в чепуху, составлю зарисовку ее вселенной: «Скажи мне, с кем встречаешься, и я скажу тебе, кто ты».

Однако с кого начать? Сам список подсказывал алфавитный порядок: «А», Арагон, Айяла… Марсель Флейс, блестящий знаток сюрреализма, посоветовал мне именно это. Такой прием отвергает любую иерархию и хронологию. Однако он может оказаться таким же скучным, как пролистывание словаря.

Я могла бы предоставить управлять моим выбором случаю, перелистывая книжку с закрытыми глазами и принимая в качестве задачи первое имя, на котором остановится мой палец: например, Элюар…

Но ведь я решила дать говорить самой книжке, может, стоило просто послушать ее. Она шептала мне слова «находка», «найденный объект», «удача» и «случайность»… И уверенно привела к Бретону, признанному теоретику «объективной случайности».

«Находка объекта, – говорил он, – выполняет здесь ту же роль, что и сновидение, в том смысле, что освобождает человека от парализующих эмоциональных сомнений, утешает его и дает ему понять, что препятствие, которое он мог считать непреодолимым, преодолено».

Бретон, должно быть, фигурировал в записных книжках Доры по крайней мере с 1933 года. В то время он был мэтром движения сюрреалистов, которое создал вместе с Арагоном и Супо [51] в 1924 году, а затем развил вместе с Элюаром и Десносом [52]. Стоит только вообразить, что они тогда собой представляли: самый оригинальный и гениальный авангард в художественном творчестве. С ними спешили познакомиться, старались быть принятыми в их кругу, искали возможность послушать, как они отвергают признанный порядок и буржуазные условности в кафе на площади Бланш. Каждый день к ним приходили туда все, кто хотел, располагались как могли. Бретон брал слово, вслед за ним и остальные, говорили обо всем и ни о чем, часто в самой простой атмосфере, под воздействием белого вина или апельсинового кюрасао[53]. Иногда все шло наперекосяк, они давали друг другу пощечины или дрались – из-за неудачно высказанной идеи или случайного слова.

Бретон и его друзья интересовались бессознательным, сновидениями, оккультизмом, они экспериментировали с новыми подходами к реальности, используя автоматическое письмо, гипноз, иногда наркотики… Они изобретали новую поэтическую экспрессию, но также стремились изменить жизнь и мир. Просто одновременно Артюр Рембо [54] и Карл Маркс…

Когда Дора начала посещать собрания сюрреалистов, о ней говорили, что она была любовницей писателя Жоржа Батайя. Эротический интерес, который она возбуждала, от этого еще усиливался, так как у всех распалялось воображение при мысли об оргиях и церемониях садо-мазо, в которых, как им представлялось, она участвовала вместе с Батайем. На самом деле никто ничего об этом не знал…

После долгой вражды в середине 1930-х Батай и Бретон сблизились и вместе выступали против нацизма, распространения фашизма и фашистских обществ. Вместе они создали группу «Контратака: Союз борьбы революционной интеллигенции». Дора была одной из очень немногих женщин, которые активно в ней участвовали. Сегодня мы не можем себе представить смелость и отвагу, которые были необходимы тогда, чтобы действовать почти в одиночку среди всех этих людей. Но она ничего не боялась, эта Дора, яркая, умная, образованная, пылкая, радикальная и воинственная…

Освободившись от Батайя, как в политическом, так и в сексуальном плане, она сблизилась с сюрреалистами. Не являясь членом этого сообщества, Дора прониклась их художественными и политическими взглядами, что сопутствовало эволюции ее работ как фотографа. К тому же она прекрасно соответствовала их образу идеальной женщины: красивая, непокорная, артистичная, талантливая, вдохновляющая… даже немного сумасбродная.

Физически это была очень привлекательная, элегантная и утонченная брюнетка, с красивым овалом лица, светлыми глазами, цвет которых менялся в зависимости от освещения, и длинными пальцами с накрашенными ногтями. Ман Рэй сфотографировал ее в то время – сладострастную женщину-госпожу. А художник Марсель Жан вспоминал, что видел ее однажды в кафе «Сирано» «с растрепанными волосами, падающими на лицо и плечи, словно ее только что выловили из реки. За столиком сюрреалистов все или почти все не могли удержаться от восторженных восклицаний» [55]. Могу себе представить, насколько был ослеплен Бретон. В то же время странно, что она могла быть такой неприбранной, обычно ее описывали застегнутой на все пуговицы. Она определенно хотела удивить, вызвать неожиданную реакцию. Или что-то пошло не так, а она была ранима и порой чувствовала себя потерянной, как это происходило позже, когда ее бросил Пикассо.

Из сюрреалистов лучше всех она знала Элюара, с которым познакомилась у Преве, но увлеклась Бретоном. Инстинктивно она всегда предпочитала мастеров подмастерьям. Тем более что он был гораздо менее уязвимым, чем принято было считать. С женщинами он проявлял поразительную мягкость и галантность. Когда одна из них входила в кафе, ослепительная улыбка озаряла его лицо, он вставал и церемонно целовал ей руку. Это был один из многих ритуалов, которые он установил для своих друзей-сюрреалистов. Дора не могла остаться к этому равнодушной.

Особенно ей льстило то, что он интересовался ее фотографиями и публично признавал ее талант. В 1936 году он выбрал одну из ее работ для выставки сюрреалистических объектов: «Папашу Убю», чудовищный портрет зародыша броненосца. Но он также ценил ее социальные репортажи и поощрял эксперименты с бредовыми поэтическими коллажами. Она уже была известна как фотограф моды и рекламист, теперь же ее признали художником-сюрреалистом.

Бретон даже вскоре согласился позировать ей, лежа на траве с сачком для бабочек. Разве не он сказал однажды, что может «часами смотреть на бабочку»? И хотя он утверждал, что предпочитает неудачные фотографии на документы чрезмерно прилизанным портретам, он охотно позировал ей в этой буколической обстановке.

Еще больше они сблизились после того, как он встретил «сумасшедшую любовь» – Жаклин Ламба [56].

Ламба

7 площадь Роны

Ламба? Что ж, Жаклин Ламба – самая давняя подруга из записной книжки. Они познакомились с Дорой в Школе декоративно-прикладного искусства.

1926 год: в девятнадцать лет та, что постарше, все еще официально называлась Генриеттой Теодорой Маркович, но все уже звали ее Дорой.

Жаклин было всего шестнадцать, это была стриженая брюнетка, еще не ставшая блондинкой, с неизменной сигаретой во рту, волевая, смелая, дерзкая.

Вместе они вели чрезвычайно приятную жизнь, вращаясь среди золотой молодежи Парижа эпохи «Безумных лет»[57]. В их круг входили еще никому не известные архитектор и дизайнер Шарлотта Перриан [58], кинорежиссер Анри-Жорж Клузо [59], фотограф Анри Картье-Брессон и музыкант Жорж Орик [60]…

Все они были красивы, умны, блистательны, остроумны, талантливы… Но одна общая подруга вспоминала, что «самой элегантной и модной» из них была Дора[61]. К тому же большой воображалой: когда возвращалась на лето в Аргентину, она жаловалась, что ей приходится иметь дело исключительно с «глупыми людьми и позерами, которые ничего не смыслят ни в современном искусстве, ни в древнем искусстве, ни в искусстве вообще» [62].

Из-за смерти матери Жаклин была вынуждена прервать учебу. Чтобы быть независимой, осиротевшая девочка-подросток подрабатывала продавщицей, секретаршей и даже голой наядой в бассейне, превращенном в кабаре.

В то время как Дора колебалась, прежде чем в конце концов посвятить себя фотографии, Жаклин была полна решимости стать художником, даже если для этого ей пришлось бы плавать голой в огромном аквариуме под похотливыми взглядами зевак.

Эти две молодые художницы вели жаркие споры об искусстве и творчестве, высказывая категоричные суждения: «Импрессионизм – это полный абзац, кубизм – тоже; оба они неполноценны», – в двадцать один год могла написать юная Теодора. Прежде чем взяться за Матисса, которого она считала «немного ограниченным […]. Живопись – это нечто большее, чем гармоничное сочетание цветов […]. Нам предстоит найти новую форму».

Политика их тоже волновала и будоражила. Под влиянием своей кузины Жаклин стала признанной всеми самой левой среди крайне левых. Новые убеждения Доры отличались большим радикализмом при ее предрасположенности к диалектике. Понятно, что они читали Маркса, Энгельса, Фрейда, Бретона… Они взаимно обогащали друг друга, упражнялись в идейной и словесной эквилибристике и поклялись, как можно клясться только в двадцать лет, никогда не идти на компромиссы.

Карьера Доры развивалась более успешно, чем у Жаклин. Она быстро стала фотографом моды и рекламы. И хотя она все еще жила с родителями, но уже стала финансово независимой.

В том, что касается личной жизни, они почти во всем были друг с другом откровенны. Жаклин была вполне осведомлена об отношениях своей подруги со сценаристом Луи Шавансом [63] и, видимо, с несколькими другими. Позже она была в курсе, правда не во всех подробностях, романа Доры с Батайем, знала об отсутствии у него сдерживающих начал, его приверженности мраку и об извращениях, которые Дора считала допустимыми. Жаклин была не робкого десятка, но инстинкт самосохранения и некоторая доля здравого смысла удерживали ее от бешеных страстей и мужчин-извращенцев.

Жаклин интересовал Бретон. Ее потрясла его поэзия. Дора, которая была уже с ним знакома, предложила ей вместе пойти в кафе «Сирано», где каждый день собирались сюрреалисты… Но Жаклин была не из тех, кого нужно знакомить. Она взяла за правило самой заботиться о себе. Хорошенько все разузнав, она решила устроить с ним как бы спонтанную встречу в тот момент, когда Дора ненадолго уехала в Испанию.

29 мая 1934 года Андре Бретон встречался со своими друзьями в кафе на площади Бланш, когда заметил молодую блондинку, «возмутительно красивую» [64] и одинокую, которая сосредоточенно что-то писала. Он принялся мечтать о том, что она пишет именно ему… Поэты столь наивны! Жаклин лишь делала вид, что пишет, с единственной целью – привлечь его внимание. Вопреки всяким ожиданиям, уловка сработала. Целую ночь они вдвоем бродили по Парижу, через три месяца поженились, пригласив в свидетели Элюара и Джакометти, а через год Жаклин родила маленькую Об.

В январе 1936-го, через полтора года после той ночи в «Сирано», в Сен-Жермен-де-Пре имела место еще одна легендарная сцена. Через тамбурную дверь кафе «Две обезьяны» вошел Пабло Пикассо в сопровождении Сабартеса, своего строгого секретаря, и нового лучшего друга поэта Поля Элюара. Окинув взглядом прокуренный зал, он сразу заметил очень красивую брюнетку, одетую во все черное, небрежно державшую в руке, затянутой перчаткой, мундштук с сигаретой. Дора Маар тоже увидела Пикассо, но притворилась, будто его не замечает. Зная, что он на ее смотрит, устроила для него целое представление. Медленно стянула с пальцев черные перчатки, расшитые мелкими цветочками. Из сумочки достала нож и стала забавляться, вонзая его в стол… Между растопыренными пальцами… Сначала между кончиков… Потом у оснований… Так близко, что вот уже из ранки по светлой коже засочилась кровь. Пикассо пожирал ее глазами… А она, не вытерев кровь, даже не взглянув на художника, вновь натянула перчатку. Представление завершилось. Пикассо был ошеломлен, покорен. Психиатр с подозрением отнесся бы к такой форме самоповреждения. Непрофессионал усмотрел бы в том аллегорию корриды, пародию на убийство, при котором страх обостряет возбуждение. Пикассо наклонился к своему секретарю, прокомментировав увиденное по-испански… Но брюнетка, которая его поняла, вдруг заговорила с ним на том же языке. Пикассо застыл с раскрытым ртом. Он тут же начал расспрашивать, где она научилась так хорошо говорить по-испански, откуда у нее такой певучий говор. Можно подумать, она из Италии… Дора рассказала ему об Аргентине, своем отце, хорватском архитекторе, который отправился туда в поисках лучшей доли, о детстве в Буэнос-Айресе. Она показалась ему просто дико экзотичной.

И хотя в тот вечер Пикассо вернулся домой один, он крепко сжимал в кармане перчатку, запачканную кровью красавицы-фотографа, которую немедленно выложил у себя дома в витрине. Это был трофей.

В «Двух обезьянах» я наивно искала стол, который мог хранить на себе следы ее ножа. Скорее всего, столы здесь уже поменяли или отреставрировали. Но это и не имеет значения: совершенно очевидно, что представление, призванное соблазнить Пикассо, было всего лишь ремейком представления Жаклин, заполучившей Бретона в кафе «Сирано». Сценарии различаются, но уловки схожи: их применили две честолюбивые дерзкие женщины, готовые пойти на все, лишь бы встречаться с самыми известными мужчинами, две идеалистки, мечтавшие о любви, которая их вознесет. Они несомненно были идеалистками, одновременно дерзкими и честолюбивыми…

Если бы все в жизни было просто, можно было бы сказать, что каждая из них нашла своего прекрасного принца: первая вышла замуж за харизматичного лидера сюрреализма, вторая стала подругой величайшего художника столетия. На самом деле, помимо поездок, в которых она сопровождала Бретона, Жаклин до смерти скучала в роли жены и матери, которой хотел ограничить ее муж: она все чаще убегала из дома, жаловалась, что у нее больше нет времени рисовать, гнушалась своим ребенком и коллекционировала любовников. Что касается Доры, то вскоре она стала «плачущей женщиной» в творчестве и жизни Пикассо…

В ожидании, когда это произойдет, они не разлучались.

Ни с того ни с сего и ради хорошей жизни Бретон открыл художественную галерею «Градива»[65]. Каждая буква этого имени соответствовала инициалу имени музы или художника-сюрреалиста; буква «д» предназначалась для Доры. От Жаклин не ускользнуло, что муж больше восхищался фотографиями ее подруги, чем картинами жены… Что стало новым поводом для ссор и хлопанья дверьми. Тем более что дела в галерее не задались. Ни Бретон, ни Жаклин не были созданы для торговли.

Очень часто она закрывала галерею, чтобы отправиться неподалеку, в мастерскую Пикассо, даже в отсутствие Доры. Его живопись подстегивала ее, их разговоры ее воодушевляли, а его чувство юмора отвлекало от проблем с деньгами. И она была польщена тем, что гений восхищался ее работами, проявляя больший энтузиазм, чем муж. Было ли то искренне, кто знает… Правда, ей следовало быть осторожной с его игривыми руками и не подниматься впереди него по лестнице. Но она была достаточно сильной, чтобы установить для него границы и уважать свою подругу, и достаточно разумной, чтобы распознать в нем опасного мужчину, скрывавшегося за улыбочками и уловками. «Я знаю, что это за птица!» – говаривала она.

В 1937 году Дора стала все реже брать в руки свой фотоаппарат – профессиональный «Роллейфлекс». Часто пишут, что Пикассо якобы заставил ее отказаться от фотографии, искусства, в котором она добилась успеха, чтобы определеннее доминировать в их отношениях. Понятно, что он на нее влиял. Но можно ли жить рядом, не подвергаясь его влиянию? Также нет никаких сомнений в том, что мачо не мог выносить, чтобы его подруга была чересчур независимой. Но, и Жаклин должна была быть тому свидетельницей, он не пытался ее сломить, рекомендуя заниматься живописью: он полагал, что просто побуждает ее стать настоящей художницей. Для Пикассо фотография была всего лишь техникой, незначительным коммерческим искусством. В то время многие разделяли его мнение: художники, критики, галеристы и даже такой известный фотограф, как Ман Рэй.

В начале их отношений эта «техника» забавляла художника. Он даже провел с Дорой несколько экспериментов со светогравюрами на фотопластинах. Так появилась совместная картина, которую они назвали, соединив свои имена, «Пикамаар». Но в конце концов он от этого устал, как устают от всякой игры. В его глазах значение имела только живопись.

И потом у него была «Герника»…

Когда в 1937 году он занялся этим монументальным полотном, Пикассо пошел на то, чего прежде не терпел: позволил Доре фотографировать его изо дня в день, оставив точное и уникальное свидетельство метаморфоз, которые претерпевало произведение.

И какое произведение! Речь шла о том, чтобы прокричать всему миру о трагедии Испании. Дора негодовала сильнее, чем он, она была лучше политически ориентирована. Именно она показала ему фото уничтоженной Герники, именно она, исполненная гнева, раздувала угли. Именно она побудила его встать на сторону республиканцев и сражаться с Франко тем оружием, какое у него было.

Полотно было столь велико, что для того, чтобы оно целиком вошло в кадр, нужно было фотографировать его под гулом. Фотографу приходилось идти на хитрости, чтобы компенсировать искажение перспективы, а при печати смягчать слишком резкий свет в мастерской. И всякий раз ей удавалось найти решение возникшей проблемы… Политическая проблема была колоссальной, художественная задача – волнующей.

Для меня это история великого недоразумения… В течение месяца Дора целиком и полностью разделяла невероятное приключение со своим возлюбленным. Прячась за объективом, она не отрывала глаз от этого невысокого человека с замашками гиганта, и порой ей казалось, что руки, державшие холст, словно исполняют какой-то танец. У нее на глазах изо дня в день эта картина обретала жизнь: отчаявшиеся женщины, агонизирующая лошадь, истерзанные лица и тела… Черный, белый, серый… Художник сделал несколько эскизов в цвете, но такая боль цвета не переносит.

Это произведение фигурировало на черно-белых фотографиях, которые Дора проявляла каждый вечер, чтобы на следующий день показать ему. То есть она следовала за его кистью, будто сама ее держала, предвосхищала ее движение, будто сама находилась в поиске, и погружалась в его черные глаза с ощущением, будто сама видит ими. Он даже позволил ей сделать несколько мазков на теле лошади. Она воображала, что пишет картину вместе с Пикассо, что они едины плотью и в мыслях… Никогда еще Дора не была так счастлива.

Такая экзальтация помогала ей выносить жестокие унижения, в частности, в тот день, когда Мари-Тереза, еще одна любовница художника, пришла в мастерскую и устроила скандал. «Сами разбирайтесь», – вздохнул Пикассо, изобразив недовольство, но на самом деле польщенный тем, что две женщины борются за него. Чтобы вновь обрести покой, он кончил тем, что предложил Доре покинуть помещение. И она подчинилась! Переступив через свою гордость, она вернулась, едва ушла блондинка. И путь эта дура хвастает тем, что у нее от него ребенок, Дора считала, что ей принадлежит гораздо большее, – его творчество.

Ей было невдомек, что ему нужны ее фотографии лишь для того, чтобы понять, куда он движется, высветить его замысел. И когда законченная картина, как и ожидалось, была вывешена в испанском павильоне на Всемирной выставке, этому, как ей казалось, совместному творчеству незамедлительно пришел конец.

А значит, ей пришлось вернуться к обычной жизни, к своим фотографиям, в студию на улице д’Астор. Но она не хотела делать вид, будто «Герники» в ее жизни не было. Когда же Дора застала Жаклин за разговором с Пабло о живописи и услышала, что тот общался с ее подругой как с художницей, она сразу почувствовала себя изгоем, представительницей незначительного и убогого искусства… Неужели он забыл, что без нее не было бы «Герники»? Она явно преувеличивала, но сама в это верила и страдала. И в творчестве Пикассо она осталась «Плачущей женщиной», обезображенной, опустошенной… Это кафкианский персонаж, пояснял он, символизирующий всех жертв как войны, так и человеческой жестокости.

В таком случае она больше не фотограф, она тоже художник! И Дора с головой ушла в работу. Ее ранние картины явно написаны под влиянием мастера: она тоже изображала плачущих женщин и писала его портреты, которые он вполне мог бы подписать своим именем. Жаклин побуждала ее быть смелее, порой делая это бесцеремонно, ибо сама она стремилась избавиться от Бретона. Но Дора была другой, и у нее не было никакого желания избавляться от Пикассо. Скорее она мечтала о взаимном творчестве или творческом диалоге.

Пикассо не мешал ей делать, говорить… За исключением Брака и Матисса, в его глазах ни один художник не был достоин вступать в диалог с его творениями! Дора была слишком умна, горда и щепетильна, чтобы не чувствовать презрения в его безобидных словах: «Хорошо, надо продолжать». Она не ждала восхищения, пока нет. Ей было бы довольно нескольких искренних ободряющих слов. И она догадывалась о том, что, когда он посвятил рисунок «Доре Маар, великому художнику», это было очередным проявлением его высокомерия.

Часто он был любезнее с Жаклин и с молодыми художниками, что заходили спросить его совета или услышать слова одобрения. Он всегда был жестче с теми, кого любил, оставаясь равнодушным и одновременно приветливым с остальными. Никто из посетителей не мог себе представить, насколько ему было наплевать на их работы. Он смотрел на чужие картины скорее как хищник, чтобы присвоить идею, цвет, движение, какую-то второстепенную деталь, которая станет у него гениальной. Дора была слишком решительной, слишком углубленной в себя, чтобы довольствоваться этим. В один прекрасный день он должен был удостовериться, что она действительно великий художник!

В 1940 году немцы готовились захватить Париж. Пикассо вернулся в Руайан: он поселил Мари-Терезу и их дочь Майю в доме, Дору – в отеле «Тигр» и проводил свои дни между двумя женщинами и живописью. Позднее к ним присоединилась Жаклин Ламба со своей девочкой, ровесницей Майи.

Чувствуя себя главным вершителем этих дружб, художник с удовольствием наблюдал, как обе девочки играли на берегу во время отлива, в то время как матери беседовали, укрывшись под полосатыми тентами на пляже Гранд-Конш. И когда на улицах Руайана люди путали двух блондинок, это его забавляло, как пашу, довольного своим гаремом. Ему не было дела до того, что брюнетка на балконе чувствовала себя обделенной и страдала оттого, что подруга мирно беседовала с ее соперницей. Дора проводила дни, занимаясь живописью или сочиняя стихи. Свои страдания она доверяла дневнику, а гнев вымещала на Пикассо.

Как же она изменилась за четыре года! Звездная Дора в конечном итоге действительно стала «плачущей женщиной»: грустной, ревнивой, покорной и раздражительной… Она, конечно, помнила записку, которую послала ему в самом начале их истории: «Я прошу вас, приходите завтра [во «Флору»], я приду и буду ждать вашего расположения». Этого «расположения» она все продолжала ждать… Но можно ли жаловаться на рабство, которое сама выбрала и которое даже выклянчила?

Жаклин не могла пренебречь тем, что Дора винила ее в сговоре с Пикассо. Порой она прилагала усилия, чтобы что-то исправить. Но в глубине души не придавала значения страданиям подруги, которые считала пустячными… Ее волновало нечто гораздо более важное: Франция находилась в состоянии войны, ее муж был мобилизован, немцы вот-вот могли оказаться в Париже. Ну а Дора с каждым днем все больше замыкалась, все больше уходила в себя.

Ей даже не довелось рассказать Жаклин, что она побывала здесь, в Руайане, у врача, от которого узнала, что бесплодна. Раньше она об этом догадывалась, теперь знала наверняка: у нее никогда не будет детей. А эти две мамаши расхаживали у нее под окнами…

Лето подошло к концу, и это принесло облегчение. Север Франции был оккупирован, зато Дора освободилась от мамаш под окнами и их болтовни: Пикассо вернулся в Париж, с картинами на заднем сиденье его «Испано-Суизы»; Дора отправилась за ним на поезде; Жаклин бежала на юг Франции с Бретоном, где они ожидали визы в Америку. Конечно, они переписывались…

К счастью, в личном архиве Доры сохранилось около десятка писем Жаклин. Иногда, хоть это ей несвойственно, Жаклин извинялась. «Ты, должно быть, ужасно злишься на меня», – написала она в октябре 1939 года после нескольких дней, проведенных в Антибе с Дорой и Пикассо. Еще более смущенной она кажется после пребывания в Руайане: «С того времени, как мы расстались, я прекрасно поняла, почему раздражаю тебя в совместной жизни. Я не могу объяснить тебе в письме, это было бы слишком долго, но я считаю, что ты совершенно права»[66]. И заканчивает письмо словами: «Я бы хотела, чтобы ты была счастлива», написав последнее слово заглавными буквами…

Жаклин всегда утверждала, что ни разу не уступила домогательствам Пикассо. Но такому параноику, как Дора, даже непритязательная игра в соблазнение и их заговорщический вид могли представляться не менее жестокими, чем настоящая неверность… Жаклин долгое время эгоистично отказывалась всерьез воспринимать страдания подруги, но в письмах она, похоже, признает, что ничего не сделала, чтобы ей помочь. Она, кажется, понимала, что Дора теряла почву под ногами в этих токсичных отношениях, которые никогда не сделают ее счастливой.

Неудивительно, что их переписка прервалась, когда супруги Бретон прибыли в Нью-Йорк – почтовое сообщение между Европой и Соединенными Штатами было очень ненадежным. Прошли месяцы, прежде чем Дора узнала, что Жаклин бросила мужа ради молодого и красивого американского скульптора. Его звали Дэвид Хэйр, они поселились в Коннектикуте, где и жили по крайней мере до 1953 года.

Америка, Коннектикут… Как объяснить, почему Дора записала в своей адресной книжке в 1951 году: «Ламба, 7 площадь Роны»? В том году Жаклин провела в Париже всего несколько месяцев, когда проходила выставка. Все это время она жила в отеле возле Пале-Рояля.

Несколько дней спустя Марсель Флейс также подтвердил мне, что в этом отношении записной книжке доверять нельзя: «Я только что ужинал с Об, дочерью Андре Бретона. Жаклин Ламба, ее мать, никогда не жила по указанному адресу».

Выходит, Ламба из записной книжки – это не Жаклин. Вот почему следует остерегаться очевидных вещей!

Югетт Ламба 7 площадь Роны

Поисковые системы – благословение для одержимых! В «Гугле» достаточно набрать «площадь Роны 7» и «Ламба», чтобы появилось одно из писем Андре Бретона к его дочери [67]. На конверте он написал: «Мадемуазель Об Бретон, на попечении Мисс Югетт Ламба, 7 площадь Роны, Париж».

Югетт Ламба менее известна, чем ее сестра Жаклин. Сегодня ее имя можно найти только в этом письме, в фортепианных партитурах для учителей танцев и в адресной книжке Доры. Оно также упоминается в документальном фильме, который режиссер Фабрис Маз посвятил Жаклин Ламба[68].

Именно он посоветовал мне обратиться к искусствоведу Мартине Монто: «Она защитила диссертацию о Жаклин Ламба и часто посещала Югетт. Наверняка ей есть много чего вам рассказать».

Мартина Монто была конфиденткой Югетт в конце ее жизни, когда та писала воспоминания. «Она доверяла мне фрагменты того, что писала, я слушала ее и видела, как она постепенно освобождалась от своих воспоминаний…». В основном речь шла о ее младшей дочери, более красивой, более жесткой, более очаровательной, чем она сама.

Югетт познакомилась с Дорой в эпоху ее учебы в Школе декоративно-прикладного искусства. Она училась тогда музыке в консерватории, и вместе с Жаклин они были частью единого целого… до смерти матери.

Смерть матери оказала на Югетт гораздо большее воздействие, чем на младшую сестру. Она впала в странную кому, из которой вышла только через несколько месяцев. Когда выписалась из больницы, у нее постоянно был такой вид, будто она себя потеряла. И даже связь с сестрой стала для нее проблематичной. Отныне она видела себя «маленькой сестренкой», хотя на самом деле была старше Жаклин.

Чтобы узнать о ней больше, стоит ознакомиться с каталогами аукционов, прошедших после смерти Доры Маар. В пятом собраны рукописные документы, в том числе два письма Жаклин. В первом, отправленном из Салон-де-Прованс в сентябре 1940 года, речь идет о Югетт, которая «похоже, беременна»: «Это ужасно, прошу тебя, помоги ей». Через полгода, в марте 1941-го, Жаклин отправила из Алжира простую открытку: «Очень грустно при мысли, что я так далеко и надолго уезжаю… Позаботься о Югетт».

Я, видимо, единственная, кто был так поражен этой открыткой. Дора, конечно, не обратила на нее внимания. Даже супруги Бретон наверняка забыли название этого небольшого рыбацкого порта на границе Марокко. Немур – это всего лишь последняя остановка в Средиземном море «Капитана Поля Лемерля», старого ржавого грузового корабля, который, до отказа набитый пассажирами, отправился на Мартинику с целой группой французских художников и интеллектуалов, включая Леви-Стросса и семейство Бретонов… Остановка в Немуре не была предусмотрена: капитан был вынужден укрыться за скалой после того, как ему сообщили о столкновении между британскими и французскими кораблями[69]. Жаклин оставалась на борту вместе с Об, созерцая вдалеке две огромных скалы, выступавших из воды. Только Бретон сошел на берег. Он весь день бродил по городу, купил в книжном магазине книгу и отправил на почте письма [70]. Уже на следующее утро корабль снова вышел в море.

Название этого захолустного городка, прозвучавшее сегодня, вызвало у меня ощущение, будто эта открытка была адресована лично мне: я прожила там первые три года своей жизни. Эта давняя история не оставила у меня воспоминаний, сохранились лишь несколько черно-белых фотографий ребенка в коляске. Вдали проходили грузовые суда и виднелись две огромных скалы в открытом море, которые называют «Два брата». У меня возникло такое чувство, будто открытка с указанием «позаботиться о Югетт… которая, кажется, беременна», содержала тайное послание и для меня.

Ее последней конфидентке Мартине Монто была известна эта история: Югетт тайком встречалась под Биаррицем с испанцем – республиканцем, заключенным лагеря для иностранцев. Но узнала, что беременна, только когда вернулась в Париж. Так получилось, что она оказалась одна, готовясь стать матерью в оккупированном Париже. Жаклин была единственным человеком, кого она могла позвать на помощь. «Давай поскорее встретимся в Марселе!» – написала та. Югетт получила разрешение на переезд и поселилась с семейством Бретон на вилле Эйр-Бель, где нашли приют художники, ожидавшие визы в Америку. Три месяца она провела в этом сюрреалистическом фаланстере, играя в карты с Оскаром Домингесом, Браунером и Максом Эрнстом, рисуя карты таро и симпатичных кадавров – чтобы убить время…

Но «в ее состоянии» не могло быть и речи о том, чтобы вместе с другими пересечь Атлантику. В феврале, когда остальные готовились взойти на корабль, Югетт одна вернулась в Париж. Бретон нашел для нее возможность пересечь демаркационную линию, разделявшую оккупированную Францию и Францию Петэна. Будучи на шестом месяце беременности, измученная, она прибыла в оккупированный и замерзающий Париж. К счастью, там была Дора. Как и обещала, она «позаботилась о Югетт», заботясь о том, чтобы у той ни в чем не было нужды. Пикассо следил за тем, чтобы Дора покупала для нее уголь, мыло и продукты питания.

Они обе одного возраста, им было тридцать три. Но Югетт носила в чреве ребенка от человека, с которым была едва знакома, а Дора уже несколько месяцев знала, что никогда не сможет забеременеть. Пикассо не преминул упрекнуть ее этим…

Не имея возможности быть матерью, она стала крестной маленькой девочки, что родилась в марте 1941 года, как раз в то время, когда грузовое судно с семейством Бретон останавливалось в Немуре… И девочку назвали Брижит… Я никогда не смогла бы до такого додуматься – что ее будут звать как меня. Я даже попросила показать мне свидетельство о ее рождении, чтобы самой в том удостовериться. Некоторые знаки мы едва замечаем, это как подмигивание. Этот же был словно удар дубиной, и я была им ошеломлена. «Поразительное совпадение», – сказал бы Бретон…

По совету Доры Югетт, у которой не было средств самой растить ребенка, отдала его в ясли. Она имела право посещать девочку только два раза в неделю. Дора не упустила ни одного. Обе женщины проводили с крошкой долгие часы, по очереди ее баюкая.

От Югетт не ускользнуло, что она проживала свое материнство словно по доверенности… Все решала Дора, она все организовывала, словно ребенок был ее собственным. Югетт так была рада, что о ней заботятся, что с готовностью позволяла Доре заниматься ее ребенком. К сожалению, Брижит прожила всего пять месяцев. В августе 1941 года она заболела бронхитом, и это закончилось летальным исходом. Друзья опасались, что Югетт снова погрузится в депрессию. Ее окружали, утешали, помогали. Пикассо нашел для нее работу в художественной галерее. А до Доры никому не было дела.

Ее психика явно была поколеблена, и у нее появились первые признаки психического расстройства, о котором Пикассо рассказывал своему племяннику Вилато. Это было время, когда она начала искать ответы на экзистенциальные вопросы в буддизме, каббале, эзотерике и, наконец, в католицизме.

Год спустя ее мать хватил удар, когда они ссорились по телефону. Как это часто бывало, Джули Маркович упрекала дочь в том, что та редко о ней вспоминает. Как обычно, обе женщины, которые никогда не умели общаться, говорили на повышенных тонах. «Временами я даже желала смерти своей матери, столь ужасны были наши ссоры» [71], – призналась однажды Дора. Внезапно на середине фразы мать замолчала. Дора услышала, как упала телефонная трубка, и больше ни звука… Какой ужасной была эта тишина! Представляю, как она закричала: «Мама!» – словно была еще ребенком… «Мама!» – словно боясь, что та оставит ее одну в темноте. Она кричала все громче и громче. Она вопила до разрыва связок. Она хотела примчаться, вызвать врача… Но ей якобы помешал Пикассо – напомнив о комендантском часе. Однако кто может утверждать это наверное? Крики, слезы… Потом она упала ниц с трубкой в руке, не решаясь ее повесить. Слушая долгое молчание, все еще надеясь услышать дыхание матери, без сомнения, чувствуя себя виноватой в том, что успела сказать или подумать. Она снова начала кричать, так громко, что могла бы разбудить мертвого. «Повесь трубку, завтра пойдешь посмотришь, наверняка ничего страшного», – разозлился Пикассо. Как смогла она продержаться целую ночь, ничего не зная и ничего не предпринимая? Ранним утром Дора наконец помчалась на площадь Шамперре и обнаружила свою мать, уже ледяную, распростертую в изножье кровати, рядом с телефоном.

В свидетельстве о смерти говорилось, что она умерла в 1 час ночи. Однако недомогание, должно быть, почувствовала вечером. Можно ли целиком избавиться от чувства вины? Врач заверил ее, что все к лучшему: если бы выжила, она осталась бы парализованной. И Дора уцепилась за эту мысль. «Возможно, это к лучшему» [72], – написала она отцу, вернувшемуся в Аргентину, так и не признавшись, что мать умерла, говоря с ней по телефону… Теперь в ее кошмарах объединятся эти призраки: ребенок, которого не смогла защитить, и мать, которую, как ей казалось, она убила.

Одна из картин, обнаруженных в мастерской после ее смерти, называется «Лицо женщины и ребенка». Женщина с пустыми глазами смутно напоминает Дору. Ребенок – маленькая девочка, бледная, со взглядом, устремленным на ту, которая могла быть ее матерью… и точно ею не была. Холст не датирован. Кажется, Дора вдохновлялась картиной Пикассо, названной «Материнство». Там также заметно влияние Бальтуса, в частности, в передаче света, как на портрете Алисы Токлас, который она написала в 1946 году. Скорее всего Дора написала «Лицо женщины и ребенка» в 1947-м, через пять или шесть лет после смерти матери и ребенка Югетт.

В сентябре 1947 года сестры Ламба находились в Менербе: Жаклин на несколько месяцев вернулась во Францию. Она забрала свою дочь, взяла с собой Югетт. Сделав крюк и проехав через Авиньон, где проходил фестиваль[73], они присоединились к Доре в Любероне.

Погода была великолепна, а из окон большого дома с серыми ставнями, который возвышался над деревней, открывался великолепный вид на гору Ванту и виноградники в долине. «Менерб – это корабль в океане виноградных лоз», – писал в XVI веке Нострадамус. С тех пор почти ничего не изменилось. Здесь нужно любить одиночество, терпеть летнюю невыносимую жару, холодный северо-западный ветер мистраль, что в любое время года бродит по горбатым улочкам, и скорпионов, которые чувствуют здесь себя как дома… Дора была не из породы слабаков. Она тысячу раз предпочитала первозданную грубость Прованса мягкому жеманству Ривьеры.

На фотографии того времени запечатлены три женщины, сидящие в саду. Жаклин снова стала брюнеткой с длинными волосами. Она смахивает на индианку в своих широких юбках и украшениях из бирюзы. Югетт в купальнике, хрупкая, улыбчивая, восхитительная. И Дора, вся в белом, чем-то недовольная, так что даже не смотрит в объектив.

Эта встреча не могла не быть волнующей после семи лет разлуки. Многое произошло за семь лет: война, депортированные и умершие, депрессия Доры, которую оставил Пикассо… Несмотря на расстояние, Жаклин стремилась быть в курсе событий Дориной жизни. Но отправить почту из Парижа в Нью-Йорк стоило большого труда. Сама она много путешествовала, в Мексику или Калифорнию, и ее непросто было застать на месте. Именно в Менербе она наконец узнала, как изменилась Дора Маар.

О чем могли они говорить в том саду? Наверстывали упущенное время, рассказывая друг другу о годах войны… И вот теперь их вновь связывала повседневная жизнь. Общие воспоминания, разделенные невзгоды и некая духовная близость еще объединяли их. Но надолго ли? Несмотря на взаимную огромную любовь, довольно быстро они стали друг друга раздражать. Через несколько дней Жаклин больше не переносила Дориной неискренности и не могла слушать, как та твердит о предательстве Пикассо, которое случилось три года назад.

Позднее к ним присоединился в Менебре новый спутник Жаклин Дэвид Хэйр. Он ни слова не говорил по-французски и не прилагал никаких усилий к тому, чтобы поддерживать общение. Молодожены часто отправлялись гулять по холмам или уединялись в своей комнате. Как раз именно в Менербе Жаклин забеременела их сыном, который появился на свет через девять месяцев.

Дору, обидчивую и ревнивую, собственницу, думаю, огорчало присутствие Дэвида, который вел себя так, будто остановился в отеле…

Внезапно я догадалась, что это он сфотографировал женщин в саду. Именно ему с любовью улыбается Жаклин, в то время как Дора не скрывает своей неприязни.

К счастью, американец в Менебре скучал: он отправился к своим друзьям на Лазурный берег, в то время как Жаклин, Югетт и маленькая Об остались там еще ненадолго.

Об только что исполнилось одиннадцать. Она вспоминает, что Дора совершенно ею не интересовалась, не проявляла нежности и даже позволяла себе быть с ней грубой. Она без стука входила в ее комнату и хмыкала, если маленькая девочка осмеливалась протестовать. «Она была очень властной и решительной… Она навязывала свою волю, даже не говоря ни слова!.. Уникальная, мало привлекательная и яркая личность».

Об не вспоминает об этом, но я вполне представляю себе, как Дора вытаскивала их на долгие прогулки вокруг Менерба в призрачную деревню Оппед, замок маркиза де Сада в Лакосте, к часовням и аббатствам, затерянным среди пробковых дубов. Они, должно быть, останавливались перед странным дольменом ниже по дороге, ведущей в Боннье. Местные жители окрестили этот погребальный памятник эпохи неолита словечком «Питчун», что по-провансальски означает «малыш»… Я вижу, как они застыли перед надгробием, относящимся к давней эпохе, с таким видом, будто под ним покоится дитя Югетт.

В конце концов все устроилось, но Дора, несомненно, ничуть не огорчилась, когда они уехали. Закрыв за ними дверь, она погрузилась в работу. Кривая, которую выписывали за ее окнами небо и холмы, поражала воображение. Эта линия горизонта стала ее навязчивой идеей. Сто, тысячу раз она проводила ее на своих холстах и в альбомах для рисования. Ничто более не существовало, кроме этой границы, где, как она видела, соединялись Бог и земля. А когда не занималась живописью, она писала стихи, опьяненная этой природой:

Потаенный и мне самой неясный

Живой секрет

Ты вынуждаешь меня жить

В комнате, где я

Познала безумие, страх и горе —

Это как пробуждение в летний день.

Отверженность огромна, но летом,

В тишине яркого солнечного дня

В тихом уголке душа измышляет только

Счастье

Как ребенок на пути к дому [74].

Жаклин предстояло прожить несколько лет между Парижем и Нью-Йорком из-за проведения во Франции ее выставок и ссор с Дэвидом. Но в 1953 году ее супружество переживало более серьезный кризис: она переехала в Канны, на виллу, которую ей нашел Пикассо, и вернулась, все с той же Югетт, чтобы провести несколько дней в доме Доры. На фотографиях запечатлена память об этом конце лета, о проходящем времени и угасающей дружбе.

Политически все их теперь разделяло: в то время как Дора стала религиозной и консервативной, Жаклин оставалась необычайно преданной крайне левым идеям, на это ее вдохновили встреча с Троцким в 1938 году в Мексике и пребывание в племенах американских индейцев, вновь возбудившее в ней мятежный дух. Югетт, не будучи столь радикальной, была активисткой СФИО, Французской секции Рабочего Интернационала – вместе с Эвелин Саллеро, специалистом по планированию семьи, с которой они вместе выступали за право женщин на контрацепцию.

Правда, на этот раз атмосфера сложилась более напряженная… Впрочем, виделись они в последний раз.

Режиссер Фабрис Маз полагал, что они в конечном итоге разругались, и теперь уже окончательно. Он вспоминал, что Жаклин была очень вспыльчива, требовала кипучей деятельности и правды в любой ситуации. Он был свидетелем того, как она выставила за дверь Жоржа Дютюи, искусствоведа и зятя Матисса, и порвала отношения с великолепным поэтом Ивом Боннефуа из-за глупой истории с каталогом.

Дора была, кажется, еще более бескомпромиссна. Теперь она каждое утро молилась: в Менербе она запрыгивала на свой мопед и, в платке вместо положенной каски, мчалась через виноградники в аббатство Сен-Илер, в часовню Нотр-Дам-де-Грас или Нотр-Дам-де-Люмьер (там ей было спокойнее, чем в деревенской церкви, где ее раздражали соседи). «Если сосредоточитесь, вы непременно поймете», – сказал мне священник в Нотр-Дам-де-Люмьер… И я туда вернулась. Зажгла свечу. Я не уверена, что поняла. Но я представила, как она молится во время мессы… отвлекается от неотступных мыслей… успокаивается.

Кажется, понять Жаклин проще. На расстоянии нескольких световых лет она подписала манифест о праве на неповиновение в войне в Алжире[75]. Она протестовала вместе с Рене Шаром против установки ракет на плато Альбион и Ларзак, а в мае 1968 года поддерживала Алена Кривина[76].

Как это ни парадоксально, обе художницы вели схожий образ жизни. Они посвящали себя живописи с одинаковой страстью, и обе испытывали потребность в самоизоляции. Дора освободилась от влияния Пикассо точно так же, как Жаклин – от влияния Бретона и сюрреалистов. И обе они изучали пейзажи Люберона, тот же ослепительный свет, падавший на ту же землю. Глядя в небо, одна обращалась к Богу, другая прислушивалась к космическим вибрациям. Ни одна из них не пользовалась успехом у публики. Доре порой приходилось продавать одного Пикассо, чтобы оплачивать ремонт. Но обе они умели довольствоваться малым. И с одинаковой энергией боролись за то, чтобы их наконец признали художниками, а не музами. Всего пятьдесят километров отделяли Менерб от Симиана, где, начиная с 1963 года, каждое лето останавливалась Жаклин. Тем не менее ни одна из них не делала первого шага: они были слишком неуступчивы, слишком уверены в своей правоте. Дерзкие идеалистки, как в начале знакомства. Югетт, как обычно, общалась с обеими. Но у нее больше не было ни желания, ни терпения, чтобы уладить конфликт.

А какой смысл? Нужно ли требовать большей верности в дружбе, чем в любви? Зачем поддерживать связь, когда от нее остались лишь совместные воспоминания? Ни Дора, ни Жаклин больше не видели в том необходимости. И каждая продолжила свой путь, оставаясь привередливой и одинокой, в течение почти сорока лет!

У Югетт сохранилось письмо с соболезнованиями, которое Дора послала ей в 1993 году, когда Жаклин умерла. Историк Мартин Монто помнит эту странную открытку: формулировка была довольно банальной, но запись сделана огромными буквами. Словно в состоянии экзальтации… Четыре года спустя ушла Дора. Затем и Югетт, заболевшая бронхитом, как лет пятьдесят назад ее крошечная дочь.

«Вот увидите, вы подпадете под ее очарование», – сказал мне Фабрис Маз, прислав диск со своим фильмом, посвященным Жаклин Ламба. В самом деле, меня покорила эта ангажированная художница, бескомпромиссная любовница, которую ни один мужчина так и не смог удержать. Часто отсутствующая мать, свободная женщина, чья жизнь рифмуется с целым столетием, его битвами, утопиями, мифами и ошибками. Я могла бы часами слушать ее рассказы в ее последней, залитой солнцем, изобиловавшей цветами квартире.

Югетт была не столь очаровательна. Но если бы я обнаружила ее адресную книжку, я бы с нежностью прониклась неприметной жизнью той, что не выходила из тени и о ком никто никогда не говорил.

Только выбирать мне не пришлось. Я с сожалением закрыла дверь дома в Менербе за сестрами Ламба. Представила, как они громко разговаривают, прогуливаясь по деревне. Мне бы очень хотелось уехать с ними… Но я осталась с Дорой, в тягостной тишине ее огромного пустого и неуютного жилища. Странно, но я ношу имя ребенка, крестной матерью которого она была. И которым ей, видимо, следовало бы больше заниматься.

Но я опасалась ее молчания, гнева, перепадов настроения, оценочных суждений, пронзительного взгляда. Боюсь, я ничего не поняла в ее отношении к Богу. Что бы она сказала, если бы узнала, что я еврейка и, еще хуже, неверующая! Да, иногда она меня пугала…

Шаванс

МАР 9644

Шаванс. Кто еще помнит Луи Шаванса? Может быть, любители кино. Он прославился двумя вещами: был сценаристом фильма Клузо «Ворон» и… первым серьезным увлечением Доры.

Должно быть, они встретились в конце 1920-х у дочери хранителя Музея Галльера. Марианна Клузо, двоюродная сестра будущего кинорежиссера, тоже училась в Школе декоративно-прикладного искусства. В ее архиве есть несколько упоминаний о Доре: «Однажды она пришла танцевать на вечеринку сюрпризов в Гальера; затем приходила чуть ли не каждый день. Несколько раз мы проводили с ней летние каникулы. Она взбалмошная, со сложным характером, но очень умная, она обладает сильной личностью, и нам без нее не обойтись». Или: «Для нас Дора олицетворяла собой шикарную женщину» [77].

На террасах музея с видом на Эйфелеву башню будущая подруга Пикассо сначала флиртовала с двоюродным братом Марианны, а затем в их компании появился Шаванс, и, похоже, это была любовь с первого взгляда.

Они одного возраста, им чуть больше двадцати. Она – яркая, манерная, амбициозная, с красивым лицом, сохранявшим детскую округлость, всегда очень модная, с по-мальчишески коротко подстриженными волосами. Он – высокий брюнет с голубыми глазами, денди, веселый, очаровательный бабник и, в довершение ко всему, отличный танцор.

Шаванс начинал с психологии, которую изучал как дилетант, но очень скоро отказался от этого занятия, чтобы посвятить себя своей настоящей страсти – кино. Он мог через весь Париж мчаться ради того, чтобы посмотреть старый фильм Мельеса, который видел уже пятнадцать раз, ради сюрреалистического сюжета или прекрасных глаз американской актрисы. По всей видимости, когда познакомился с Дорой, он был студентом Института Люмьера, вел обозрения в ряде газет и готовился выпускать журнал «Кино» вместе с друзьями-кинолюбителями.

Дора уже подумывала о том, чтобы стать фотографом. Она окончила курсы и опубликовала несколько серий фотографий в журнале «Ревю нувель». Но с Луи Шавансом она получила доступ к богемному свихнувшемуся авангарду, о котором прежде не знала: к компании братьев Превер и их экстравагантному клубу «Лакудем», «в котором было принято здороваться локтями». Он также познакомил ее с сюрреалистами, с которыми встречался на улице Шато: Джакометти, Десносом, Арагоном, Бретоном, Элюаром… Она, должно быть, находила его чрезвычайно привлекательным!

Именно благодаря Шавансу она познакомилась со своим будущим партнером Пьером Кефером, одним из лучших его друзей. Он работал дизайнером в кино, но в свое время также занимался фотографией, и у него была любительская лаборатория в семейном особняке в Нейи. Ей удалось его окрутить, и родители молодого человека, не поскупившись, даже финансировали создание роскошной студии в глубине своего сада – «самой большой и лучшей в Париже» [78], если верить журналу «Ар виван». Там даже был бассейн!

Благодаря связям Кефера, Дора работала в сфере моды и рекламы, и они подписывали фотографии обоими именами. В это время Дора начала вращаться в этой шикарной тусовке: кутюрье, модели, знаменитости… «Это был мой светский период», – скажет потом она.

Тем не менее в политике под влиянием Луи Шаванса она все больше склонялась к левым. Начиная с 1932 года, но особенно – с 1934-го. Вместе они подписывали все петиции, в том числе призыв к борьбе интеллектуалов в ответ на антипарламентские выступления и рост фашизма в Европе. Также совместно с «бандой Превера» они участвовали в акциях театральной группы «Октябрь» – марксистов, чокнутых ниспровергателей, которые выступали на манифестациях и бастующих заводах.

Кстати, с некоторыми из этой группы они отправились в отпуск в Альп-д’Юэз, чтобы повеселиться и немного покататься на лыжах. Но когда Дора узнала о существовании открытой угольной шахты на самой вершине горы, она не смогла усидеть на месте. «Она почуяла удачу [79], – вспоминал будущий издатель Марсель Дюамель, – и ей удалось убедить парней подняться туда на камусных лыжах.

– Уверяю вас, я вполне могу туда добраться, – сказала она своим необычным воркующим голосом.

– Но ты никогда на лыжи не вставала, – возразил немного обеспокоенный виолончелист Морис Баке. – Там высота две тысячи триста метров, ты отдаешь себе отчет?! И это придется проделать на своих двоих.

– Ну что ж, вы мне поможете, вот и все».

При восхождении им пришлось по очереди ее поддерживать. С нее сошло буквально семь потов… Но когда они добрались до шахты, она принялась фотографировать, даже не отдышавшись, взволнованная, возмущенная тем, что открылось ее глазам: «Три или четыре барака с грязными стенами посреди клоаки, где бродят все эти люди, укутанные в лохмотья. […] Они работают на пределе сил всю зиму; иногда по пояс в ледяной воде». Она, без сомнения, была первой женщиной, что туда поднялась. И изумленные шахтеры наблюдали, как ловко она управлялась со своим новеньким фотоаппаратом. Спускаться было ничуть не проще. После дюжины падений виолончелист Морис Баке, самый низкорослый из группы, зато лучший лыжник, вынужден был два часа нести ее на плечах… И все это ради фотографий, колорит которых никто никогда не оценит. «Упертая!» – заключил Дюамель. С тех пор ее так и стали называть: «Упертая».

Тогда она, кажется, очень была влюблена в Луи Шаванса. Настолько, что даже познакомила его со своими родителями и часто устраивала ему сцены ревности, которые он с юмором пресекал. И благодаря ему она познакомилась с Жоржем Батайем. В конце концов ей надоел этот симпатичный, но, возможно, слишком правильный молодой человек.

Никто на самом деле не знает, через что она прошла с Батайем и даже как долго продлился их роман. Похоже, всего несколько месяцев. Но этого оказалось достаточно, чтобы она вышла из этих отношений в ореоле греха, и вплоть до сего дня ее имя возбуждает всяческие фантазии, связанные с сексуальностью, замешанной на удовольствии и боли.

По заверениям сына Луи Шаванса, его отец сжег мосты в отношениях с Дорой в 1935 году и больше не хотел о ней слышать. Она, должно быть, причинила ему боль, унизила… В конце концов он женился на Симоне Превер, как только та смогла развестись с Жаком Превером. Однако «гораздо позже он упрекал себя в том, что больше не виделся с Дорой, воображая, что, возможно, сумел бы поддержать ее, помочь избежать дрейфа в мистику». Через шестнадцать лет после разрыва, в 1951 году, она записала адрес Шаванса в свою книжку. Этот адрес я нашла и в справочнике; здесь он стал проживать только после войны. Мосты явно не были сожжены. Тем более что в записной книжке за 1952 год, хранящейся в ее архиве, Дора записала, что 21 августа обедает с… Луи Шавансом! Мы не всегда обо всем рассказываем своим детям…

Для сценариста Шаванса настали тяжелые времена. После Освобождения создатели фильма «Ворон», выпущенного во время оккупации немецкой компанией «Континенталь», обвинялись в антифранцузской пропаганде. Коммунистическая пресса рвала и метала. Жорж Садуль, критик и историк кино, писал, что этот фильм, «финансированный Геббельсом», представляет Францию как «разложившуюся, вырождающуюся, мелкобуржуазную, порочную и декадентскую нацию в соответствии с положениями “Майн кампф”». «Ворон» был запрещен, режиссер и сценарист отстранены от работы органами по очистке французского кино от коллаборационистов. Напрасно сценарист объяснял, что работал над этой темой до войны, опираясь на различные факты, – ничто не помогло.

В конце 1947 года запрет на фильм был наконец снят. Клузо смог снимать «Набережную Орфевр», фильм, в котором красотку-фотографа зовут Дора. Луи Шаванс так и не оправился от произошедшего. Он написал несколько сценариев, но ничего похожего на «Ворона». И когда в августе 1952 года обедал с Дорой, он все еще с горечью размышлял о том, как несправедливо его все обвиняли, особенно коммунистическая партия. «Несправедливость оказывает ужасное воздействие на и без того параноидальную натуру…» – сдержанно заключает сегодня его сын.

Можно себе представить разговор Луи Шаванса с Дорой, которая тоже поносила коммунистическую партию Пикассо и его товарищей. Несправедливость, случившаяся с другом, еще усилила ее гнев и возмущение. Но им больше нечего было разделить, кроме этой ненависти: Шаванс больше ни во что не верил, он стал анархистом, без Бога и идеалов. Их отношения отныне – диалог глухих.

Тем не менее они наверняка встречались снова… Однако она была такая своевольная! С ней никогда не знаешь, с какой ноги танцевать. «Этот, он меня утомляет. Все еще верит, что я ему принадлежу», – однажды прошептала она подруге, издали заметив его на выставке [80].

Ему нечему было удивляться. Уже в середине 1930-х он посвятил ей такие откровенные строчки:

Сумасшедшая неврастеничка, и сама ошеломленная,

Меняющая мнение так же часто, как собака

Меняет хозяина,

Вспыльчиво несдержанная,

Как удар ногой в живот —

Вознагради мою любовь,

Заикаясь и трясясь,

Сумасшедшая неврастеничка, ты

Плачешь,

Величественная, как тополя под

Теплым дождем, как картофель под

Пеплом,

Дрожащая, как раненый зверь,

И внезапно – взрыв, внезапно – громкая

Тишина, внезапно ночью

Ты медленно разливаешься, как поток

Лавы на огромной, охваченной ужасом равнине [81].

Брассай

81 улица Сен-Жак

ПОР 2341

Брассай тоже познакомился с Дорой до того, как она стала подругой Пикассо. Они встретились в одном из кафе на Монпарнасе в начале 1930-х, когда вместе с Луи Шавансом она открыла для себя «банду Превера». Они даже некоторое время работали в одной фотостудии.

Это было время, когда оба только начинали. Дору главным образом интересовали городские пейзажи, она играла с перспективой, линиями и огнями, увиденными глазами художника, но в очень современном стиле. Он также исследовал Париж, но ночной, когда город погружен в полумрак или туман. И они по очереди работали в маленькой лаборатории, которую им предоставил американец.

Правда, Брассай не помнил, чтобы когда-либо говорил с ней о фотографии. Она, должно быть, считала, что ей нечему учиться у этого венгра с круглыми глазами. Она предпочитала прислушиваться к советам своего наставника Эммануэля Сугеза, основателя школы «новой фотографии». Очень скоро Брассай остался один в этой маленькой лаборатории, так как она обосновалась в новой студии в Нейи, которую делила со своим другом и партнером Пьером Кефером.

Брассай и Дора встретились через два или три года на коллективных выставках. Он начал делать себе имя. Она, ставшая очень известной в области моды и рекламы, искала более индивидуальный и менее коммерческий путь: в свои двадцать семь она одна отправлялась готовить репортажи из кварталов бедноты, в Испанию или Англию. Это вполне соответствовало ее политическим взглядам: сочувствие к обездоленным, слепым, инвалидам, безработным и всем, кто пострадал от кризиса 1929 года. А еще она с поэтической нежностью смотрела на беспризорных детей и на ходу снимала забавные сценки. Под влиянием Батайя и сюрреалистов создавала абсурдные и бредовые коллажи, исполненные тоски. Она так выворачивала реальность, что та превращалась в абсурд. Она играла с тенями. Увеличивала рты, которые становились гротескными, меняла смысл вещей и превратила зародыш броненосца в непостижимого монстра. Она демонстрировала более легкую сторону своей личности со своей подругой-художницей Леонор Фини, которую снимала в маске, подвязках, чулках или более вызывающе: с котенком между раздвинутых ног. Ей случалось, отказавшись от запретов, делать для специализированных журналов эротические снимки, фотографировать проявления чувственности, близкие к садомазо. Можно предположить, что она была издергана, но отважна, свободна и взбудоражена.

Брассай был искренне впечатлен как ее талантом, так и смелостью, готовностью давать отпор. Эта маленькая женщина ничего не боялась… Со своей стороны, Дора восхищалась невероятным светом, который ему случалось уловить ночью, и его фотографиями граффити. Он совершенно справедливо говорил: «Стены Парижа – самый большой в мире музей».

Неожиданно в их отношениях возникло напряжение – когда она встретила Пикассо, которого Брассай знал и фотографировал почти десять лет. Отныне не было и речи о том, чтобы другой фотограф, кроме Доры, приблизился к художнику и его работам. Она ревниво защищала это свое охотничье угодье. И «дабы не провоцировать Дору, склонную к вспышкам гнева, [Брассай удерживался] от того, чтобы посягать на то, что отныне стало ее владениями» [82]. Это было так предусмотрительно! Похоже, Пикассо был совершенно очарован ею, ее культурой, ее идеями… Даже когда ее не было рядом, он постоянно ее упоминал: «Дора думает, что», «Дора говорит, что»… Она стала избранной!

Кончилось тем, что она снова любезничала с Брассайем – когда решила посвятить себя живописи: «Профессиональная ревность пропала, ничто больше не мешало нашей дружбе…» «Дружба» – пожалуй, не совсем подходящее слово. Добросердечный Брассай, похоже, всегда с подозрением относился к этой непредсказуемой женщине, видимо, ему случалось вызывать вспышки ее гнева. Честно говоря, больше его интересовал Пикассо.

Как и в случае с Дорой, художник каждый раз с жаром убеждал Брассайя бросить фотографию и вновь заняться рисунком: «У вас есть золотой рудник, а вы добываете соль». Пикассо часто подсмеивался над этим немного неуклюжим венгром. Но от художника Брассай терпел все. Он даже делал записи после каждой встречи, столь сильным было ощущение исключительности этих моментов его жизни. Он, как и многие другие, всегда готов был ему услужить. А Дора оставалась в тени, точнее, на заднем плане.

За исключением 15 мая 1945 года.

Как обычно, избранные посетители являлись по утрам в мастерскую Пикассо. «Ты – первый король-коммунист», – сказал ему Кокто. И как каждое утро, ощутив голод, король брал с собой в «Каталонца» всех, кто попадался под руку. В тот день за столиком случайно оказались Поль и Нюш Элюар, постоянные посетители, молодой американский солдат, знаток книг по искусству, эксцентричный старик, который был секретарем Аполлинера и называл себя бароном Молле, Брассай и его будущая жена. В конце стола осталось место для Доры Маар, которой Пикассо позвонил перед тем, как покинуть мастерскую, как обычно, сказав: «Спускайтесь».

За столом шел оживленный разговор, Пикассо, большой любитель поговорить, рассказывал скабрезную историю – с таким юмором, что все умирали со смеху. Но тут явилась она, мрачная – чернее тучи. «Руки у нее были сжаты, зубы – стиснуты, она не улыбнулась, не сказала ни единого слова» [83], – вспоминал Брассай. Пикассо попытался продолжить… Внезапно она встала и воскликнула: «С меня довольно, я больше не могу! Я ухожу…» Он попытался ее удержать, бросился за ней…

Некоторым из сидевших за столом уже случалось быть свидетелями подобных сцен. «Не обращайте внимания, женские штучки», – тихо сказала Нюш, не отличавшаяся деликатностью. На Элюара сцена произвела более сильное впечатление. Тянулись бесконечные минуты. Прошло достаточно времени, чтобы остыл заказанный Пикассо шатобриан[84], и почти через час художник наконец вернулся, «всклокоченный, взбешенный, ошеломленный». Брассай замечает, что «никогда не видел на его лице такого смятения» [85]. Пикассо пришел за Элюаром: «Поль, пойдем скорее, ты мне нужен». Остальные были не в состоянии ни продолжить трапезу, ни выйти из-за стола. В 5 часов, растерянные, они наконец расстались, не зная точно, что произошло.

Элюар

НОР 2640 и 9056

Поль Элюар всегда оставался закрытым. Из любви к Доре поэт ничего не рассказал о том, что произошло на улице Савой 15 мая 1945 года. Дора кричала, бредила, требовала, и Пикассо на коленях умолял ради Бога простить его. Художник был ошарашен. Он боялся болезней, а еще больше боялся безумия. Но ласковый голос Поля Элюара должен был немного ее успокоить.

На протяжении десяти лет он знал о ее отношениях с Пикассо почти все.

Он был с ними с первого вечера в «Двух обезьянах». Именно он привел тогда художника в это кафе на левом берегу Сены. Именно к нему обратился Пикассо, желая узнать имя странной женщины, которая так опасно играла со своим ножом.

Кто знает, может быть, именно он организовал эту случайную встречу… И когда, как бы невзначай, он прошептал, что она была любовницей Батайя, Пикассо тут же принялся фантазировать о запретных играх, на которые она, несомненно, была способна.

«И твоей?» – спросил художник. Никогда! Но он вряд ли сказал «нет»! Он редко говорил «нет», Элюар. Тот, кого Бретон называл «групповушником», имел довольно широкое представление о верности и очень свободное – о сексуальности. После того как Гала, его первая жена, оставила его ради Дали, он утешился Нюш, девушкой из Эльзаса, покорной и озорной, которую повстречал, когда прогуливался вокруг галереи «Лафайет» с Рене Шаром. Сюрреалисты обожали знакомиться с женщинами на улице. Бретон даже построил теорию, согласно которой такие встречи «случайны и необходимы», это игра любви и судьбы, исключающая всякие буржуазные условности. Элюар просто соблюдал эти правила, правда с последовательностью и даже упорством.

Но Дора – нет, никогда! Даже в тот день, когда оба заперлись в его студии на улице Астор для фотосессии. Странно сегодня, вглядываясь в это изображение, заглянуть в голубые глаза крепкого парня с залысинами на лбу, который фиксирует взгляд скорее на женщине, чем на фотографе. У него слишком мягкий, почти влажный взгляд. Как мог он надеяться смутить ту, которая получила с Батайем опыт, не идущий ни в какое сравнение с его легким распутством в отношениях с Нюш и другими?

Но он был уверен, что Дора и Пикассо созданы друг для друга. Зная художника, он полагал, что тому нужна подруга ему под стать. Зная Дору, он считал, что нашел ее: фрондирующая интеллектуалка, талантливая художница, более разумная, чем Ольга, менее понятная и покорная, чем Мари-Тереза. В течение нескольких месяцев он играл роль сводни.

Должно быть, в июле что-то произошло. Потому что первый рисунок, на котором она появилась у Пикассо, датирован 1 августа 1936 года. Она – путешественница, проникшая в комнату, где ее ждал патриарх. Они все еще искали друг друга… Пикассо попросил тогда Элюара пригласить ее в Мужен, куда они планировали вместе отправиться на отдых. Она сделала вид, что колеблется, зная, что ей нужно сопротивляться после того, как она его заинтриговала. «Мне очень жаль, я еду к Лиз Деарм в Сен-Тропе!» Но разве это могло его остановить? Пикассо и его компания приехали к поэтессе, чтобы умыкнуть красавицу.

Элюар вспоминал, что видел, как они уединялись на пляже, граничившем с виллой Сален. В тот день художник рассказал ей о существовании Мари-Терезы и маленькой Майи: это не подлежало обсуждению. Но какое имело значение для нее? Дора считала себя такой сильной. Она последовала за ним в Мужен, и это было самое прекрасное лето в ее жизни. Счастливый, влюбленный, сексуально наполненный, Пикассо вновь обрел энергию и радость творчества, которые в последнее время утратил. На его полотнах Минотавр набрасывается на хорошенькую брюнетку с пышными формами. А в сентябре, по-королевски устроившись на заднем сиденье его «Испано-Сюизы», направлявшейся в Париж, она фактически заняла место, о котором мечтала на протяжении нескольких месяцев: место официальной любовницы величайшего художника столетия!

Связи с Элюаром еще более укрепились. Две пары прекрасно ладили и объединяли всю их компанию. Вместе с ними Пикассо приобщился к богеме, чего ему так не хватало со светской Ольгой. Это был конец «периода герцогини», как сказал бы Макс Жакоб. Художники, поэты, фотографы, галеристы, журналисты, они неожиданно или запланированно пересекались, засиживались в одних и тех же кафе, страстно любили Испанию и беспокоились за Германию… По крайней мере, с Дорой он мог говорить обо всем. Летом 1937-го, после окончания работы над «Герникой», они все вместе отправились на отдых в Мужен.

Элюар и Нюш оставались столпами «счастливого семейства», что расположилось в пансионе «Широкий горизонт». Там, конечно, были Ман Рэй и его подруга Эди, Роланд Пенроуз и его новая спутница, фотограф Ли Миллер, американка. Были и другие, но они надолго не задерживались…

Элюар был очарован Пикассо, ослеплен, воодушевлен обществом своего гениального друга. Его живопись была для него неиссякаемым источником вдохновения. Художник также иллюстрировал некоторые его стихотворения, обнаруживая у Поля связь с творчеством Аполлинера. Дора же была чем-то гораздо большим, чем просто спутницей друга… «Скажи Доре, чтобы она мне написала», – попросил он однажды в письме Пикассо.

Она обожала фотографировать чету Элюаров, обнявшихся, влюбленных. Нюш была ее любимой моделью, изящная кукла с фарфоровым личиком. Ее эльзасский акцент плохо сочетался с хрупким телом, с походкой балерины. Она была такой наивно волнующей, такой радостно покорной. Дора прощала ей все, даже тогда, когда Элюар настаивал на том, чтобы уступить ее Пикассо, как когда-то отдал в объятия Макса Эрнста Галу.

В любом случае, тем летом в Мужене все понемногу спали со всеми. Одной из любимых игр у них было переодеваться и смешивать пары, обмениваясь именами. Это придумал Пикассо. Они фотографировались, снимали друг друга, веселились. Дора единственная не особенно веселилась: наблюдая развратное общение друзей, она была слишком одержима своим чувством, чтобы в этом участвовать. Если только Пикассо не пришло тогда в голову делиться ею с другими…

Что до Элюара, то он не видел, в чем проблема, искренне убежденный, что одни женщины предназначены для жизни, а другие – для послеобеденного отдыха. Именно он был тем самым другом, который позднее поставлял Пикассо легионы молоденьких девчонок, готовых на все, лишь бы сблизиться с гением. Вовсе не думая о том, что одна из этих девушек однажды лишит Дору ее положения.

Можно не сомневаться, что она страдала. Но она казалась такой сильной, и они полагали, что она просто дуется. Иногда она исчезала, пока они играли в карты. Они думали, что она удалилась рисовать или фотографировать. Иногда она злилась, и они ждали, когда это пройдет… Однажды, когда Пикассо увлекся обезьянкой, которую захотел купить, она устроила ему ужасную сцену ревности. В тот раз они над этим потешались. Ни перепады настроений Доры, ни угроза войны, ни даже объятая пламенем окровавленная Испания не могли испортить великий праздник этого «счастливого семейства»!

Тем временем «групповушник» пришел к пониманию того, что она должна найти в себе силы все принять. Ей уже пришлось делить Пикассо с Мари-Терезой… Нюш, Ади, Ли, конечно, тоже… Дора была похожа на быка, который храбро и воинственно выходит на арену, а затем занимает оборону под натиском пикадора. В корриде пики предназначены для того, чтобы ослабить зверя, чтобы тореро с одного раза мог нанести смертельный удар мечом. Сколько уколов она получила, прежде чем подчиниться? Но в отличие от Мари-Терезы или Жаклин Роке, которые предали себя в руки смерти после смерти художника, она-то осталась жива! Может, и сумасшедшая, но живая!

НОР 2640 и 9056: эти два номера телефона в адресной книжке Доры относятся к квартире, в которой Поль Элюар и Нюш поселились в 1940 году. Улица Ла Шапель, 35: трехкомнатная квартира на четвертом этаже скромного здания. Из всех друзей в записной книжке он единственный жил в этом широкодоступном районе Парижа, который называл «мой прекрасный квартал». Ребенком он жил в северном пригороде и теперь утверждал, что здесь ему нравится. По правде говоря, у него просто не было средств, чтобы снять квартиру где-то еще. Поэзия не кормит. С Гала он промотал состояние своего отца, предприимчивого застройщика. Хрупкое здоровье и пребывание в санатории стоили бешеных денег. Так что он занимался тем, что перепродавал произведения примитивистов, в чем стал экспертом, или картины, которые ему дарили друзья-художники.

Когда СССР вступил в войну, Пол вступил в движение Сопротивления и в коммунистическую партию. Им с Нюш постоянно приходилось скрываться. И только после Освобождения они смогли вернуться домой. Журналист Клод Рой вспоминает о «маленькой квартире, выкрашенной в бежево-серый цвет, с декоративной лепниной на потолке и мраморным камином, с картинами и книгами повсюду. Большой портрет Нюш топлесс, написанный другом Пикассо, и множество других работ Пикассо» [86].

Элюар был самым внимательным и восторженным посетителем мастерской. От него ничто не ускользало. В 1943 году именно по живописи он догадался о появлении новой музы в жизни Пикассо, Франсуазы Жило. «В одном – пренебреженье, в другом – завоеванье», – писал он в ключевом стихотворении, которое выдавало его замешательство. Однако долгое время он из принципа молчал, уважая сексуальную свободу своего друга Пабло, ожидая, что она ему надоест…

Но Элюар прекрасно видел, что Дора уже не та. И все больше чувствовал себя виноватым в том, что ничего ей не сказал. В конечном итоге он единственный встал на ее сторону, обвинив художника в том, что тот сделал ее несчастной, уличив его в эгоизме. Как он посмел?! Пикассо разозлился и ответил, что психическая неуравновешенность Доры – всего лишь результат того, что вбили ей в голову сюрреалисты. Взбешенный поэт чуть ли не сломал стул [87], прежде чем хлопнуть дверью. Пикассо был в ярости: он не намерен позволять какому-то «групповушнику» читать ему мораль!

Тем не менее 15 мая 1945 года он позвал на помощь именно «групповушника». Элюар сначала попытался успокоить Дору. Затем обратился к Пикассо, предложив позвонить Лакану.

Доктор Жак Лакан, выдающийся психиатр своего времени, консультировал в больнице Святой Анны. Он довольно часто встречался с сюрреалистами, которые на протяжении многих лет увлекались работой с бессознательным. И лечил своего друга Пикассо, когда у того болела спина или он простужался.

Приехал ли Лакан за Дорой сам? Или прислал скорую помощь? Мы располагаем только счетом из клиники Жанны д’Арк в Сен-Манде, оплаченным Пикассо и хранящимся ныне в запасниках музея: десять дней госпитализации, с 15-го по 24 мая 1945 года.

В Сен-Жермен-де-Пре шептались, что она сошла с ума, что ее лечили электрошоком. И большинство друзей Пикассо отвернулись от Доры, утратившей титул фаворитки.

Тем не менее Элюар остался ей верен и иногда проведывал Дору. Он даже потащил за собой на улицу Савой молодого убежденного коммуниста Пьера Дэ, который позже рассказал об этом в своей биографии Пикассо: одинокая, меланхоличная и молчаливая Дора сидела в темноте, элегантно держа в руке мундштук сигареты, в окружении своих портретов работы Пикассо, словно в мавзолее. «Поль хотел в знак протеста обозначить свою преданность подруге и сподвигнуть на это меня, – пишет Пьер Дэ. – В знак протеста против бегства тех, кто думал лишь о том, чтобы оказаться в свите Пикассо». Элюар много говорил, чтобы заполнить тишину. Она отвечала односложно. Выйдя на улицу, поэт сказал о своем друге-художнике: «Его выводит из себя, если подруге случается заболеть. С ним женщина не имеет права даже хандрить». Но что еще хуже: Пикассо мог неожиданно заявиться к Доре под ручку с Франсуазой Жило и потребовать, чтобы бывшая любовница, все еще такая ранимая, подтвердила его новой подруге, что он мягко с ней обошелся.

Через полгода жизнь Элюара перевернулась… Тихая и нежная Нюш умерла от кровоизлияния в мозг. Дора в слезах прибежала к Пикассо, чтобы сообщить ему эту новость. Незадолго до произошедшего она говорила с Нюш по телефону. Та казалась такой веселой. Они даже назначили встречу, чтобы вместе пообедать. Дора упрекала себя в том, что ничего не почувствовала. Но что она могла бы сделать? Ей оставалось лишь молиться о спасении души Нюш, надежно укрывшись в тишине своего дома и одиночестве.

Самые удачные фотографии Нюш, сделанные Дорой и Ман Рэем, стали иллюстрациями сборника стихов «Лишнее время», который Пол посвятил своей возлюбленной.

Двадцать восьмое ноября тысяча девятьсот сорок шестого года.

Нам не дано состариться вдвоем

Вот день

Ненужный: время

Стало лишним.

Моя живая покойница

Моя печаль застыла неподвижно

Я жду напрасно не придет никто

Ни днем ни ночью

Не приду я сам такой как прежде…

(Перевод М. Ваксмахера) [88]

В горе Поль и Дора отдалились, чтобы вместе в нем не утонуть. Поэт винил себя в том, что оставил Дору, но у него больше не было сил никого поддерживать. Он находил утешение только у Алена и Жаклин Трюта, молодой пары, вместе с которой прежде предавался распутству. Теперь они тоже разделили с ним его скорбь.

Но и Дора постепенно восстанавливалась… с Лаканом, Богом и другими. Записка от Элюара, которую она хранила до конца своих дней, тем не менее доказывает, что они снова встретились в феврале 1948 года: «Дора, я возвращаюсь домой, и во мне есть умиротворение, что я снова тебя увидел, такой же, какой ты всегда была. Я же так изменился, я покрылся слоем пепла!… Прекрасная маленькая Дора, живая и трогательная, моя подруга с глазами правды и иллюзий, для меня ты по-прежнему воплощаешь собой идеальную женщину, бледную белокожую брюнетку Дору».

Некоторые утверждают, что в тот день Элюар якобы предложил ей выйти за него замуж, с разрешения Пикассо. Если это правда, она, должно быть, отказалась, не задумываясь.

К тому же жизнь неизбежно разводит людей, когда они меняются. Как выносить воодушевленного, темпераментного Пикассо с его прожектерством, страстью к путешествиям, совместным обязательствам, а главное – с его принадлежностью к коммунистической партии? Как приспособиться к перепадам настроений Доры, к ее обидчивости, педантизму, гордыне и мистическим навязчивым идеям? Становясь старше, мы делаемся более требовательными. Она мучила его Богом, он выводил ее из себя своей приверженностью компартии. «Я естественным образом вернулась к религии своего детства, – рассказывала она по телефону историку искусств Виктории Комбалии. – Мне больше не о чем было говорить с левыми сюрреалистами» [89]. Даже с ее другом Полем Элюаром.

В следующем году поэт, который был неспособен жить один, встретил в Мексике молодую женщину. Оба они были соратниками по борьбе, членами коммунистической партии. Вполне возможно, что именно компартия направила к нему Доминик, чтобы дать выход его сексуальности, которая шокировала товарищей.

Поль и Доминик Элюар расписались в июне 1951 года в крошечном помещении мэрии Сен-Тропе. Свидетелями у них были Пабло Пикассо и Франсуаза Жило, а единственными приглашенными гостями – Роланд Пенроуз и Ли Миллер, которые фотографировали церемонию [90]. Дора туда не ездила, она больше не была частью пейзажа.

В окружении Элюара никто по-настоящему не оценил эту новую жену. В частности, она не выносила Пикассо, который, в свою очередь, находил ее нестерпимой и властной.

Но Дора, скорее всего, никогда с ней не встречалась. Судя по адресной книге, она даже не знала, что супруги переехали. В январе 1951 года она переписала два телефонных номера Элюара, словно просто на память. Так хранят письмо, фотографию, сувенир. Ни один из этих двух номеров больше не имел к нему никакого отношения. Поэт и его новая жена уже несколько месяцев как покинули квартиру на улице де ла Шапель. Они поселились в небольшом тихом здании в Шарантон-ле-Пон, прихватив с собой три картины, подписанные Дорой Маар и принадлежавшие Элюару: будильник, написанный во время войны, и два натюрморта, созданных после Освобождения.

Он, должно быть, часто думал о ней, задавался вопросом, что происходит с ней, «живой и трогательной», но больше не звонил и не писал.

Элюар недолго прожил в Шарантон-ле-Пон. В ноябре 1952 года, сраженный сердечным приступом, он умер в возрасте пятидесяти семи лет в маленькой комнатке, окна которой выходили на Венсенский лес. Так же, как на бракосочетании в мэрии, Доры не было на его похоронах на кладбище Пер-Лашез. Или, может быть, она, одинокая и потерянная, осталась незамеченной в толпе на грандиозных похоронах, организованных коммунистической партией в разгар холодной войны. На архивных снимках на трибуне мы видим только Пикассо, искренне удрученного, вместе с Кокто, Арагоном и Эльзой, коммунистами Жаком Дюкло и Марселем Кашеном, а также вдовой поэта, которую, кажется, никто не торопится утешать. Холодно, серо, грустно. Они далеко, каникулы в Мужене… Как же они далеко, вечерние посиделки с картами в беседке, пикники на пляже Гаруб, солнце, бьющее сквозь шторы, бешеное веселье, любовь…

Дюбуа

55 бульвар Босежур

ЖАС 4642

Потребовалось довольно много усилий, чтобы установить личность этого Дюбуа: по указанному адресу в моем толстом справочнике за 1952 год такой человек не значился… Попробуйте сами найти в справочнике некоего Дюбуа, не зная его имени! Если бы мне пришло в голову посмотреть именной указатель в биографиях Пикассо или Кокто, я нашла бы его очень быстро. Но случается, что идти извилистым путем интереснее.

Ознакомившись с другими справочниками, хранящимися на микрофишах в Музее почты и телекоммуникаций, я в конечном итоге вышла на Дюбуа. Его телефонный номер ЖАС 4642 совпал с другим абонентом по тому же адресу: Л. Сабле! Значит, Дюбуа жил у Сабле. В то время абонентами обычно были мужчины, значит, инициал Л. должен был обозначать Луи, Люсьена или Леона. Это был Люсьен. Люсьен Сабле, журналист, коллекционер, любитель искусства, друг Кокто, Мориака, Жида… Так, шаг за шагом, на пути Доры появился мой Дюбуа, о котором, в частности, упоминал Франсуа Мориак: «Сабле, который впервые видел Жида, нервно бормотал, Дюбуа суетился» [91]. Как ни странно, этот «суетливый» человек не был художником: Андре-Луи Дюбуа занимал должность заместителя директора Службы безопасности, префекта полиции Бордо, префекта Сены-и-Марны, Ла Мозели, затем был генерал-резидентом в Марокко. Одним из его славных деяний стало то, что в 1944 году ему удалось предотвратить депортацию Жана Жене. «Месье Дюбуа был таким шикарным, и я буду рад, если он узнает от вас, что я безраздельно ему благодарен» [92], – писал тот. Франсуаза Жиру, которая знала его после войны, была благодарна ему за то, что он избавил Париж от клаксонов: «Это был эксцентричный префект… Он ввел знаменитую меру, когда в течение часа в Париже было запрещено гудеть в клаксоны, за что ему можно было бы памятник поставить. Поговаривали, что он гомосексуалист. Я об этом ничего не знала, но сочла удачным решение правительства поручить такую заметную должность человеку с сомнительными связями, уязвимому к шантажу» [93]. Имя этого необычного высокопоставленного чиновника, сопровождаемое все теми же слухами, фигурировало в письме, которое Франсуа Миттеран, тогдашний министр внутренних дел, направил председателю Совета министров Пьеру Мендес-Франсу с рекомендацией назначить его на пост генерал-губернатора Алжира: «Мы не станем обсуждать всевозможные предположения о его личной жизни, так как его достойное поведение не позволяет полагать, что подобные сведения нуждаются в разъяснении. На всех должностях, которые он занимал, месье Дюбуа никогда не давал повода для критики». Однако Мендес-Франс предпочел ему Сустеля.

Но как имя этого Дюбуа, высокопоставленного чиновника, оказалось в записной книжке Доры? К счастью, ему хватило тщеславия рассказать о своей жизни [94]: это история удивительного путешествия из Алжира, где он родился в семье переселенцев, в прекрасные парижские кварталы. Высокопоставленный полицейский по воле случая, светский человек по своим взглядам и любознательности, в силу увлечения искусством друг самых ярких художников того времени: Кокто, Жида, Мориака, Шанель, Пуленка, Камю… Меня заинтриговал этот Дюбуа. Я даже забыла про записную книжку.

К счастью, он сам позаботился о том, чтобы вернуть меня к Доре. В своих мемуарах он рассказал о ежедневных визитах к Пикассо в годы оккупации. Это было сродни ритуалу и происходило обычно около 11 часов утра. Часто он оставался обедать, с Дорой Маар и остальными. Надо сказать, что у него была масса свободного времени: он был первым префектом Бордо, уволенным Виши за то, что выдавал слишком много пропусков евреям, пытавшимся перебраться в Испанию. Дюбуа был полной противоположностью Папона, который, как ни странно, на протяжении всей своей карьеры несколько раз сменял его на посту, в частности в префектуре Жиронды. Но если тот, организовавший депортацию тысячи шестисот евреев, стал министром, то Дюбуа, помогавший им бежать, был несправедливо забыт…

Сначала Виши отстранил его от должности, затем назначил ответственным за обеспечение подвергшихся бомбардировке населенных пунктов. Услал с глаз долой, и тот мог делать что хочет. А друзья-художники по-прежнему к нему обращались, когда у них возникали проблемы. Чтобы помочь им, он пользовался связями, которые у него сохранились в полиции, и, как правило, все устраивалось. Был ли он гомосексуалистом? Возможно… Но сам он не сказал об этом ни слова. Он разделял дружбу и свою личную жизнь.

На самом верху его пантеона находился Пикассо, единственный, рядом с кем он «ощущал близость к гению». Они познакомились благодаря Кокто в начале 1930-х годов. Будучи джентльменом до мозга костей, Дюбуа после этого перезвонил Ольге, первой жене Пикассо, чтобы узнать, как у нее дела. Он помог их сыну Пауло найти работу. И во время войны в Испании был единственным, кого Пикассо поставил в известность, когда подал документы на получение французской натурализации. Увы, на этот раз Дюбуа ничего не смог поделать. В мае 1940 года заявление Пикассо было отклонено сотрудником общего отдела, большим петенистом, чем сам Петен, который обвинил Пикассо в том, что тот является одновременно анархистом и коммунистом.

Немцев гораздо больше беспокоил бывший руководитель органов правопорядка. Дюбуа осознавал тот факт, что представлял собой Пикассо для нацистов, которые называли его живопись «дегенеративной». В начале оккупации они пришли инспектировать банковские помещения, где, вместе с Браком, он хранил свои картины. Пикассо удалось их обмануть, убеждая в том, что это нераспроданное старье. Тем не менее Дюбуа успел на всякий случай незаметно подсунуть Доре свой номер телефона: «Если возникнут какие-либо проблемы, прежде всего позвоните мне!»

И то, чего он опасался, случилось. «Алло, это Дора, они пришли домой к Пикассо». Дюбуа явился как раз в тот момент, когда от Пикассо вышли два офицера гестапо. Наверху его встретила в слезах хозяйка квартиры, более суровая и молчаливая, чем обычно, и секретарь художника Сабартес, утративший свое самообладание. Но Пикассо, стоявший перед перевернутыми полотнами, старался казаться невозмутимым. Спокойно затянувшись сигаретой, он сказал: «Они оскорбили меня, назвали дегенератом, коммунистом, евреем. Они ногами пинали мои полотна. И сказали: мы вернемся. Вот и все!»

Это на самом деле было все – благодаря вмешательству Арно Брекера [95]. Титулованный скульптор фюрера пообещал своему другу Кокто, что «Пикассо не тронут», и сдержал слово. Что не помешало представителям немецкого командования наносить ему визиты, правда в деликатной форме: писатель Эрнст Юнгер [96] и сотрудник цензуры, редактор Герхард Хеллер [97], иногда заходили к Пикассо как в музей.

Однако Дора не была спокойна ни за Пикассо, ни за себя. Она говорила об этом с Дюбуа: когда тебе так не повезло носить фамилию Маркович, ты живешь с вечной угрозой быть принятой за еврейку! Будучи студенткой, она не придавала значения подобным вещам и, когда ей задавали вопрос, просто отвечала: «Нет, я не еврейка, Маркович – хорватская фамилия». В 1930-е годы она сочла, что освободилась от этого подозрения, сократив отчество. Но вопрос оставался. С самого начала войны она по-настоящему боялась. По совету отца она даже подала заявление на получение югославского гражданства.

Забавным человеком был этот Иосиф Маркович: властный, тщеславный, вспыльчивый, загадочный… и к тому же антисемит! Мысль о том, что его можно принять за еврея, всегда приводила в ярость этого хорвата, который предпочитал, чтобы его звали Марко. Нет никаких доказательств его связей с фашистским движением усташей, которое в 1940 году захватило власть в Хорватии и горячо приветствовало нацистов. Но в одной из своих записных книжек, с которыми я смогла ознакомиться, он написал: «Хвала Гитлеру, который славно покончил жизнь самоубийством как храбрый солдат!» [98] Не исключено, что экземпляр «Майн кампф», хранившийся у Доры, принадлежал ему…

Однако во время войны он предпочел укрыться в Южной Америке. Поговаривали, что якобы он стал шпионом. Во всяком случае, он оставил жене и дочери достаточно денег, чтобы они ни в чем себе не отказывали. А в письмах Доре настаивал на том, чтобы она запросила югославский паспорт – из опасения, что ее арестуют.

В этом документе, который она получила в 1940 году, уточнялось, что она «католичка и арийка». По совету Дюбуа она теперь постоянно носила с собой это разрешение на жизнь: слава Богу, она не еврейка!

Но никто не был застрахован от облав: два года спустя ее мать арестовали в Дижоне. Все из-за той же проклятой фамилии. В панике Дора снова позвала на помощь Дюбуа. Кто еще мог бы ей помочь? Увы, он уже мало что мог сделать: Жюли Вуазен Маркович находилась в руках немецких властей. И когда Дора поспешила в Дижон, ей даже не разрешили свидание с матерью, которую освободили только через пять недель.

Вполне возможно, что после всего пережитого Дора парадоксальным образом затаила большую обиду на евреев, чем на немцев. До такой степени, что считала их виновными в аресте матери, этой невинной француженки, случайной побочной жертвы истории, которая не имела к этой истории никакого отношения… «Ты ищешь рациональное объяснение тому, что является безумием», – вздохнула моя подруга-психиатр… Я только хотела понять, как эта иррациональная ненависть просочилась в ее мысли… Возможно, это и в самом деле недоступно пониманию.

Но вот прошло десять лет: Париж был освобожден, Пикассо исчез из ее жизни, Дюбуа вернулся к службе, удостоенный почестей, которые причитались тем, кто ничем себя не скомпрометировал.

В 1951 году Дора переписала его телефон в новую записную книжку, не зная, что Дюбуа назначили префектом Мозеля и он теперь живет в Нанси. Она не видела его пять лет. И могла вычеркнуть его имя, как поступила с другими именами. Но ведь никогда не знаешь… такой высокопоставленный друг, это знакомство могло пригодиться. «Если возникнут какие-либо проблемы, позвоните мне», – сказал он; она не забыла и сохранила этот номер, как номер службы экстренной помощи, не зная, что теперь это телефон только Люсьена Сабле. Правда, вполне возможно, что, приезжая в Париж, Дюбуа останавливался у своего друга. Просто им больше, чем прежде, хотелось избежать огласки.

Позже ему пришлось быть еще осторожнее: в 1954 году он был назначен префектом парижской полиции. Прозвище «префект тишины», которое он получил за то, что в определенное время в Париже было запрещено пользоваться клаксоном, относилось не только к его должности. Даже если близкие были вполне осведомлены о том, что они с Люсьеном – пара, отныне для него разумнее было вести упорядоченную жизнь… Женитьба, последовавшая в 1955 году, помимо прочего, позволила ему пресечь самые ядовитые сплетни.

Новоявленную мадам Дюбуа звали Кармен Тессье, это была известная журналистка, которая подписывала свои заметки во «Франс суар» псевдонимом «Сплетница». Писатель Иван Одуар утверждал, что у нее был «своего рода кружок светского злословия». «Деликатный Дюбуа и эта мегера Кармен», – вздыхал Кокто по поводу союза карпа и кролика. Однако в конечном счете любительница позлословить никогда не язвила в адрес мужа и даже поспособствовала его карьере.

Вскоре после свадьбы Дюбуа был назначен губернатором Марокко. По иронии судьбы, он сменил на этом посту генерала Лиоти, о личной жизни которого сорок лет назад говорили то же самое. Понятно, что все это не имело никакого отношения к Доре… Но ей несомненно льстило знакомство с тем, кто после обретения Марокко независимости стал первым послом Франции в этой стране. Точно так же, как ее не могли не интересовать новости о Роланде Пенроузе, удостоенном королевой Англии высокой чести[99], и о его стремлении выложиться по полной, принимая в Менербе члена королевской семьи.

Андре-Луи Дюбуа не преуспел в дипломатии: разойдясь со своим министром из-за взглядов на политику в отношении Алжира, посол был вынужден всего через несколько месяцев бесславно выйти в отставку. Вернувшись в Париж, он стал администратором журнала «Пари-Матч». У него началась новая жизнь, все такая же светская. Но с Дорой месье и мадам Дюбуа больше никогда не встречались.

Зато с Пикассо они регулярно обедали в Валлорисе, Каннах или Мужене. Они встречались на корриде на праздниках в Арле и Ниме. И еще бывший префект не пропускал ни одной выставки. Они отдалятся от Пикассо только после публикации книги Франсуазы Жило, в которой она рассказала о своей жизни с Пикассо. Поскольку Дюбуа отказались подписать петицию с требованием о запрете на публикацию, Жаклин Рок, последняя мадам Пикассо, навсегда закрыла для них двери дома Нотр-Дам-де-Ви.

Кокто

36 улица Монпансье

РИК 5572

Кокто… «Он любил фотографироваться!» [100] Незадолго до смерти Дора Маар так вкратце охарактеризовала то главное, что ей о нем запомнилось. Как будто ее никогда не обманывал этот человек-перекати-поле, очаровательный, сверхчувственный, привлекательный, но самовлюбленный, одержимый самим собой и тем, как на него смотрят другие.

В 1931 году он стал одной из первых знаменитостей, чью фотографию поместила на своих страницах газета. Он и в самом деле чувствовал себя очень комфортно перед объективом, даже со своей немного нелепой шапкой волос, делавшей его похожим на состарившегося Маленького принца…

Для Кокто память о Доре навсегда осталась связанной с Пикассо и войной. С войной, которая началась так неприятно: в первые месяцы оккупации пресса петенистов называла его не иначе как «игривым педерастом», и он даже подвергся избиению ополченцами на площади Согласия. Но нацисты, как это ни парадоксально, защитили его от коллаборационистов: благодаря старым немецким приятелям, писателю Эрнсту Юнгеру и особенно скульптору Арно Брекеру, Кокто стал неприкасаемым. Защиту ему обеспечивал и Пикассо, друг, которого он почитал сверх всякой меры: «…Из него так и сочится гениальность, как вода из дырявого резервуара!» [101] – писал он в своем дневнике.

Этот дневник и его переписка с художником позволяют проследить их отношения на протяжении всех этих мрачных лет. Из записей за 1942 год, в частности, выясняется, что он виделся с Пикассо и Дорой чуть ли не каждый день. «Немецкая оккупация делает наш круг все теснее – в “Каталонце”, у Пикассо, у всех тех, кто укрывается и стремится создать невидимый союз. […] Пикассо ненавидит визиты. Он предпочел бы, чтобы мы жили вместе, чтобы мы чувствовали одни и те же запахи, чтобы нам не приходилось встречаться на другом конце Парижа. Это резонно…»

И хотя «жить вместе» было невозможно, Кокто довольствовался пребыванием с ними в замкнутом мирке, который был призван защитить их от реальности. «Разве мне было бы где-то лучше, чем в доме этих друзей, куда глупость, уродство, вульгарность, злободневность не могут просочиться ни при каких обстоятельствах…» Например, 23 марта 1942 года, за несколько дней до отправления первых конвоев в концлагеря, поэт страстно внимал Пикассо, который сетовал на проблемы с сыном и жену Ольгу, которая не хотела давать ему развод, а также говорил о «крахе швейцарской биржи (Женевского филиала)»… Зачем все время говорить о войне? Было уже довольно утомительно терпеть все эти лишения и ездить на велосипеде. Они посетили «квартиру, которую Дора только что сняла рядом с его домом. Квартира, как водится, в излюбленном стиле Пикассо: огромные пустые комнаты и неброская роскошь»…

Благодаря этой странице дневника Кокто можно точно датировать переезд Доры на улицу Савой: март 1942 года. Эта деталь, вероятно, интересует лишь нескольких одержимых исследователей, однако она доказывает, что Дора поселилась в этом квартале через пять лет после Пикассо. Она его не опережала, а, как обычно, следовала за ним.

Это жилье стало чем-то вроде их штаб-квартиры. Кокто поселился в нем, чтобы написать портрет Элюара, а через несколько дней, по просьбе Пикассо, и портрет Доры Маар.

Вашар описывал ее на портрете «с обезьяньими (но замечательными) глазами, носом, у которого левая ноздря слегка оттопыривает губу, и ртом, «напоминающим сорванный цветок», считая этот карандашный портрет очень удачным.

Другого мнения придерживался Пикассо. Едва Кокто отвернулся от своей работы, как он принялся исправлять некоторые детали. «Сущие пустяки. Жан этого даже не заметит…» Он даже забрал портрет домой, чтобы еще немного доработать. Кончилось тем, что карандаш Кокто исчез под гуашью Пикассо.

Поэт узнал об этом много лет спустя, после того как много раз просил показать ему портрет. И даже не обиделся. От Пикассо он принимал все, радуясь тому, что после долгих лет разрыва со времен Ольги ему удалось вновь обрести эту дружбу. В частности, благодаря Доре.

Правда, для того чтобы видеть Пикассо, ему пришлось переехать. Испанцу доводилось изредка бывать в квартире на улице Монпансье, куда Кокто переехал после разлада с Жаном Маре: на темном антресольном этаже с низким потолком, с окнами, выходившими на Пале-Рояль. «Странный туннель», – называл свою квартиру Кокто. С двух сторон от окна в полутьме своей комнаты он заказал поставить что-то вроде классных досок, на которых, как он мечтал, его гениальный друг когда-нибудь станет рисовать мелом. Понятно, что Пикассо делать этого не стал.

Иногда Дора с Жаном обедали наедине. Однажды она рассказала ему о «судорогах в плечах и затылке Пикассо». И он бросился к телефону, чтобы попросить писательницу Колетт, свою соседку, прислать ему своего костоправа…

Еще одно упоминание о Доре Маар в сентябре 1942 года, похоже, сопровождалось сочувственным вздохом Кокто: «Я восхищаюсь силой души Доры Маар…» Сила души? Это, видимо, было признанием ее достоинств: она поддерживала, она прилаживалась к новым обстоятельствам. Такому близкому другу, как Кокто, еще и помогала. Она была одновременно нежна и тверда с этим гениальным, инфернальным мужчиной, которого безумно любила и защищала, как ребенка.

Через месяц она потеряла мать. Кокто послал ей очень трогательное письмо: «Я с великой грустью узнал о вашем горе, и мне хотелось бежать к вам, но я веду невероятную жизнь бродяги и возвращаюсь в Жуанвиль. То, что происходит с вами и Пикассо, происходит “во мне самом”… Кроме Жанно, вы – единственные друзья, которых мне недостает» [102]. Это была светская болтовня… Он утверждал, что готов к ней бежать, а на самом деле его сострадание ограничилось тем, чтобы послать с пневмопочтой письмо через двадцать дней после смерти ее матери.

Однако он был способен перевернуть все вверх дном, когда Пикассо угрожала опасность или когда арестовали Макса Жакоба… Зима 1944 года была самой суровой из тех черных лет: парижане были измучены лишениями и страхом ареста. Но последние новости с фронта вселяли надежду. Союзники высадились в Италии, русские продвигались на запад, ход войны изменился. Увы, раздраженные своими неудачами, немцы и коллаборанты с особым рвением формировали последние составы в Освенцим: 24 февраля Макс Жакоб, который в течение тридцати лет исповедовал католичество, был арестован гестапо в Сен-Бенуа-сюр-Луар, возле монастыря, где уединенно жил.

Его спасением в срочном порядке занялись большинство друзей: Гитри, Жуандо… Самую бешеную деятельность развил Кокто, который обзванивал всех известных ему высокопоставленных немцев, отправлял письма, готовил петицию… он даже предложил вместо друга отправиться концлагерь Дранси[103]!

Что до Пикассо, то тот и пальцем не пошевелил. Композитору Анри Соге [104], который одним из первых пришел в «Каталонец», где Пикассо обедал, сообщить об аресте Жакоба, он ответил, улыбаясь, что не стоит беспокоиться о Максе, что тот ангел и ему удастся ускользнуть. Как мог он оставаться столь безучастным? Они дружили пятьдесят лет…

Правда, в последние годы они отдалились друг от друга. Пикассо больше не отвечал на письма Макса. Это была плата за поддержку Франко (петицию Жакоб подписал, недолго думая, вместе с другими интеллектуалами-католиками [105]). Но разве мог он забыть, что без Макса умер бы от голода в «Бато-Лавуар», общежитии на Монмартре, когда ему не удавалось продать ни единой картины? Они делили тогда все, даже кровать, на которой спали по очереди.

Сам Пикассо объяснял свою безучастность так, что его вмешательство было бы контрпродуктивным и только привлекло бы внимание немцев к нему самому. Объяснение представляется сомнительным, однако даже Кокто, похоже, оно удовлетворило. Вероятнее всего, испанец просто испугался.

Он по-прежнему был здесь чужаком, к тому же беженцем. В любое время, если бы на него обратили внимание, его могли арестовать, выслать из страны и передать франкистским властям. Ему было известно, что Кокто хлопотал за Макса Жакоба, причем на самом высоком уровне, и можно было не сомневаться, что Арно Брекер, столь близкий к Гитлеру, сделает все необходимое, чтобы защитить Жакоба, точно так же, как с самого начала войны защищал их с Кокто. Во всяком случае, у него были основания так полагать… Но Макс Жакоб заболел в концлагере пневмонией и умер – за несколько часов до того, как был подписан приказ о его освобождении.

Дора тоже не проявляла особого участия в судьбе Жакоба. Считая поэта своим духовным наставником, она плохо его знала как человека. И жила в страхе перед немцами и всем остальным… Вот уже несколько дней связь Пикассо с юной Франсуазой Жило стала общеизвестным фактом. Беспокойство за Макса только усиливало ее тоску, гнев и опустошение после всех этих лет войны, мировой и ее собственной. Она просто молилась за него… Вероятно, Кокто не держал на них за это зла… Или просто не говорил об этом.

Через год Дора оказалась в клинике Сен-Манде. Вернулась она домой измученная, дезориентированная. Об этом Кокто тоже не написал в дневнике ни слова. Только смутный намек в письме к Пикассо: «Мой нежный привет Доре…» [106]

Я вспоминаю это выражение, «сила души»… Он наверняка ничего не понимал в ее страданиях, слабости и разочарованиях. Он никогда не видел и не хотел видеть ее печаль, ее слезы или гнев. Деликатность порой граничит с безразличием. Дора была всего лишь побочным объектом его фанатичной страсти к Пикассо. Он любил ее, потому что ее любил его друг. Позднее, когда ее место заняла Франсуаза Жило, он полюбил и ее – так же сильно или даже сильнее.

Тем не менее Кокто и Дора совершенно точно снова встречались после того, как Пикассо ее оставил. Доказательством может служить то, что она записала в свою адресную книжку номер телефона, который был у него в доме в Милли-Ла-Форест, купленном им вместе с Жаном Маре только в 1947 году. Еще одно доказательство – несколько черно-белых фотографий, сделанных на одной из вечеринок 6 декабря того самого 1951 года, к которому относится адресная книга: Кокто, Ман Рей, Дора Маар… Ей было всего сорок четыре, однако бледная, в темной одежде, она выглядела на десять лет старше. Они также наверняка встречались в салонах Мари-Лор де Ноай и Лиз Деарм. Каждый раз они целовались, обменивались тремя-четырьмя воспоминаниями, новостями и какими-то банальностями… В конце 1954 года они направили друг другу самые искренние пожелания по случаю Нового года. Через несколько месяцев она поздравила его с избранием во Французскую академию. И он ее поблагодарил. На листке с изображением цветов, письмом пустым и формальным.

Но спустя годы, через много лет после смерти Кокто в 1963 году и Пикассо в 1973-м, она наверняка припоминала историю, которую поэт рассказал в дневнике за военные годы: как-то они прогуливались с Пикассо по улочкам Сен-Жермен-де-Пре. Во время прогулки двое друзей потешались над памятными досками, висевшими на стенах многоквартирных домов. Над жалким тщеславием тех, кто там жил, или их наследников. И забавлялись тем, что придумывали новые… Перед домом 6 на улице Савой Пикассо вдруг сказал: «В этом доме умерла от тоски Дора Маар!» Именно здесь она и умерла, пятьдесят пять лет спустя. Если тоска и убила ее, то очень не сразу.

Сантехник Биданс

22 Генего

ДАН 5764

Человек, который в своей адресной книге записывает телефон сантехника, вовсе не оторван от реальности. Ни Кокто, ни Пикассо не пришло бы в голову записать координаты месье Биданса! И кто теперь помнит месье Биданса? Дора обратилась к Бидансу после того, как Пикассо переехал на улицу Гран-Огюстен. Именно она нашла ему в 1937 году этот огромный заброшенный чердак в самом центре Сен-Жермен-де-Пре, нового квартала художников. Она его обнаружила, когда Жан-Луи Барро проводил там репетиции своей труппы. Именно здесь Бальзак разместил мастерскую художника Франсуа Порбуса в «Неведомом шедевре». Романе, который Пикассо проиллюстрировал за шесть лет до того, как вложился в это помещение. Ему наверняка понравилось это «ошеломляющее совпадение». Пространство был просто потрясающим. Оно занимало два верхних этажа отеля «Савой». В него можно было попасть через мощеный двор, отделенный от улицы решеткой и арочным крыльцом. Дальше по небольшой лестнице налево. А на третьем этаже, перед дубовой дверью, висела табличка с шутливой надписью «Это здесь».

Вначале Пикассо устроил там только мастерскую. Каждый вечер он возвращался домой на улицу Боэция. Но во время оккупации ездить на автомобиле было сложно, потребление бензина было ограничено, введен комендантский час. Так художник постепенно привык оставаться ночевать в мастерской. При том что условий там не было никаких. Когда-то он мог довольствоваться этим, и когда они с Фернандой жили в «Бато Лавуар», она сетовала на отсутствие условий «для ухода за телом» [107]. Но с Ольгой он полюбил роскошь и привык соблюдать гигиену. Поэтому Дора нашла для него сантехника, что жил в пяти минутах ходьбы, поручила тому установить центральное отопление и оборудовать настоящую ванную комнату в маленьком помещении с чердачным окошком, таким же, как и в спальне.

В конце работы сантехника она сфотографировала Пикассо перед ванной, полностью одетого, со скрещенными руками. За его спиной мы видим несколько флаконов, духи, тальк и букет маргариток, которые так не вяжутся с образом художника. Должно быть, она поставила там букет, чтобы тем самым обозначить свою территорию. Поверх трех рядов белой плитки, выложенной месье Бидансом, стены оставались сырыми и немного обшарпанными. Это было так типично для Пикассо и «мест его влияния», как сказал бы Кокто…

Эта ванная комната, бесспорно, была творением Доры, ее заслугой. Ей уже удалось оттеснить от Пикассо его секретаря и друга Сабартеса, верного из верных. С помощью этих труб и кранов она надеялась сплести для него сети, в которых он стал бы ее счастливым пленником. И ей было приятно видеть, как каждое утро он дивился колдовской силе горячей ванны. Она все еще была волшебницей.

Лейрис

ОДЕ 61

Она записала фамилию с ошибкой, но этот номер телефона совершенно точно принадлежал писателю, этнологу, поэту Мишелю Лейрису. Она не сочла нужным записать и его адрес, 53-бис, набережная Гран-Огюстен, поскольку знала его на память, он жил от нее в двух шагах.

Лейрис и Дора Маар, должно быть, время от времени встречались в 1933 году, когда оба стали участниками крайне левого движения «Контратака». Как и она, он был другом Батайя. Они подписывали одни и те же петиции и участвовали в одних и тех же антифашистских шествиях. Но вскоре он на два года исчез, так как уехал в Африку с экспедицией Марселя Гриоля[108]. По-настоящему он познакомился с ней только по возвращении.

В январе 1936 года писатель записал в дневнике: «Вчера видел Батайя в обществе милой и очаровательной Доры Маар». Эти два прилагательных несколько дней не выходили у меня из головы. Определение «очаровательная» к ней еще подходило, хотя «красивая» было бы более лестным. Но слово «милая» никто никогда не употреблял в отношении Доры. Ее называли «упрямой», «гордой», «цельной», «вспыльчивой»… С другой стороны, «милая» говорят тогда, когда нечего сказать, это что-то вроде «классной» или «приятной». Я крутила в голове это слово так и эдак. Искала синонимы, определения, обстоятельства… Пока не обнаружила, что в своей переписке Лейрис часто называл «милыми» людей, вечеринки и идеи. Так что мне незачем было читать между строк, определение Лейриса не содержало особого смысла.

Тот вечер она провела с Батайем, официально она больше не была его любовницей и еще не стала любовницей Пикассо. В свои двадцать девять, на пике красоты и известности в качестве фотографа, она особо блистала в разговорах: веселая, пикантная, вызывающая, умная… Одним словом, милая. Комментарий Лейриса показывает только, что он был очарован, но не покорен, и демонстрирует некоторую дистанцию с женщиной, которую он все еще слишком мало знал, чтобы было что о ней сказать.

Они станут более близкими, когда через несколько месяцев она войдет в жизнь Пабло Пикассо, которым Лейрис бесконечно восхищался. В условиях оккупации их связи еще более укрепились. Они были почти соседями: Пикассо жил в своей мастерской, Лейрис – на набережной Гран-Огюстен, а Дора Маар – на улице Савой. Вокруг них собралась небольшая группа художников и интеллектуалов, словно благодаря этому обществу можно было избежать облав, доносов, бомбардировок, лишений, а главное – скуки. Они встречались в кафе, которые, по крайней мере, отапливались, или в большой квартире Лейриса. В «Сен-Жермен-де-Пре они жили словно беженцы, а убежищем им служили “Флора” и “Каталонец”»… Далеко не все были близкими друзьями. Например, Лейрис терпеть не мог Кокто. Но на войне как на войне…

Некоторые, такие как Деснос, Элюар или издатель Зервос, деятельно участвовали в движении Сопротивления. Кокто, напротив, прославлял Гитлера и его скульптора Арно Брекера… Но большинство довольствовались обычной жизнью, не компрометируя себя и ничего не предпринимая: Сартр, Бовуар, Лакан, Пикассо, Дора Маар… Они называли это “Пассивным сопротивлением”»… Сопротивлением, которое заключалось просто в том, что они оставались.

У Лейриса все обстояло сложнее. Ему приходилось быть осторожным из-за жены: крупный торговец предметами искусства Генри Канвейлер, вынужденный скрываться в Южной Франции из-за антиеврейских законов, принятых в зоне оккупации, оставил свою галерею Луизе Лейрис, которая работала у него последние двадцать лет. Лишь немногие знали их семейную тайну: Луиза была его падчерицей. И эта тайна оставалась таковой до первого доноса. Если бы немцы узнали о ее родственной связи с галеристом, ее бы арестовали, а картины были бы конфискованы. Лейрис, в свою очередь, признавался: его ужасала мысль, что ему не хватит смелости, если его подвергнут пыткам. Поэтому, работая в Музее человека, он держался подальше от круга, в который входили большинство его коллег. При этом он рисковал, давая приют друзьям-коммунистам, участникам Сопротивления, таким как Лоран Казанова и Генри Канвейлер, когда тот находился в Париже.

И все же надо было жить дальше. Жизнь не терпит скуки. Чтобы скоротать время, они придумывали всякие «праздники». Они пренебрегали комендантским часом ради блюда из фасоли в гостиничном номере Симоны де Бовуар. И регулярно добывали что-нибудь, хотя бы отдаленно смахивавшее на алкоголь. В своем дневнике Лейрис рассказывает, как помогал добраться до дома мертвецки пьяной Симоне де Бовуар (по прозвищу Бобер), побывавшей на приеме у Галлимара… А однажды на вечеринке у Батайя Дора Маар так набралась, что стала изображать быка, вместо рогов прижав ко лбу руки и бросаясь на окружающих.

Близкое общение позволило Лейрису получше ее узнать. В своем дневнике в мае 1942 года он забавлялся тем, что классифицировал своих друзей в зависимости от того, насколько они «переодеты». Я избавлю вас от моих домыслов относительно глагола «переодеваться». Если коротко, давайте считать, что под «переодеванием» он имел в виду прятать, скрывать, утаивать то, кем они являлись, играть некую роль. «Бобер [Симона де Бовуар], Люсьен Салакру, Зетта [Луиза Лейрис] – не переодетые женщины… Сильвия [Лакан] – искусно переодетая, а Дора эстетически вырядилась под свой портрет работы Пикассо». Можно только догадываться, что она раздражала его своей манерностью, тем, что считала саму себя памятником искусства, переигрывая «плачущую женщину»…

Чуть позже у Доры Маар появились «фигуры речи»: «Под видом шутки (похоже, она начала это делать, подражая – забавы ради – Мари Лор де Ноай), почти все свои фразы она перемежает словечком-паразитом “эт’самое”. В действительности она это делает из необходимости постоянно обращаться к самой себе».

Самое трудное – забыть, кто они такие, представить их себе просто мужчинами и женщинами, которые разгоняли скуку в оккупированном Париже, по малейшему поводу пикируясь, обмениваясь сплетнями, насмешничая. Когда Лейрис пишет о «фигурах речи», так и слышатся хихиканье и пинки под столом при каждом Дорином «эт’самое», и безжалостные насмешки, едва она повернется к ним спиной. Но его взгляд был точен: ей требовалось чеканить жалкое «говорю» в попытке подтвердить свое существование, ведь она задыхалась в образе, который писал с нее Пикассо, начиная с 1937 года. «Официальная любовница» – это был ее «дворянский титул», а «плачущая женщина» – пышное одеяние.

После ареста в марте 1944 года Макса Жакоба Лейрис и Дора Маар испытывали одинаковое беспокойство. Жакоб был учителем поэзии у Мишеля Лейриса, когда тому было двадцать лет, очень близким другом и даже больше: Лейрис упоминает в дневнике о своих «историях с Максом». Позднее они отдалились.

Узнав о смерти Макса через несколько дней после того, как того похоронили в еврейской части парижского кладбища Иври [109], друзья решили воздать ему должное: в большой гостиной семейства Лейрис под портретом поэта, написанным Пикассо, они устроили первое прочтение пьесы, созданной последним, наброска дурацкой сюрреалистической поэмы, вдохновленной лишениями, вызванными войной, голодом и холодом. Впрочем, «Желание, пойманное за хвост», не имеет ни хвоста, ни головы. Пикассо накропал пьесу, не особенно утруждаясь, за три дня, видимо, не удосужившись ее перечитать.

Актерский состав впечатляет больше, чем текст: Лейрис играл персонажа «Большая нога», Раймон Кено был «Луком», Симона де Бовуар «Кузиной», Жан-Поль Сартр «Круглой коротышкой», Луиза Лейрис озвучивала «Двух собачек», Дора Маар была «Жирной тоской», а Альбер Камю взял на себя постановку. В числе зрителей, помимо Пикассо, были: Лакан и его жена, Жорж Батай, Жан-Луи Барро [110] и Мадлен Рено [111], Жорж Брак, Мари Лор де Ноай, Анри Мишо… а также Андре-Луи Дюбуа и его друг Люсьен Сабле. Как ни странно, Кокто отсутствовал… Он рассердился? Или не хотел своим присутствием одобрить вечеринку в память о поэте, к которому это действо практически не имело никакого отношения?

Дора Маар пришла под руку с молодым, еще неизвестным писателем Клодом Симоном [112]. Таким образом, число будущих нобелевских лауреатов по литературе в гостиной удвоилось. Если не считать Сартра…

Биограф Клода Симона [113] нашел в его архиве запись, относящуюся к Доре: «Красивое серьезное лицо, одета всегда в простые дорогие черные туалеты от Баленсиаги». Как ни странно, он тоже нашел ее «милой»… Накануне она развлекалась тем, что вытаскивала для него из колоды карты, обещая ему великую судьбу. Однако он признается, что не относится к ней как к женщине, по крайней мере, с эротической точки зрения. «Она неосознанно казалась мне совершенно недоступной, так, к примеру, можно с восхищением смотреть на “Роллс-Ройс” или “Кадиллак”, но без зависти, даже не испытывая при этом желания ими обладать – я, который в том возрасте раздевал всех женщин взглядом… Наверное, и даже совершенно точно, я вел себя с ней как дурак» [114]. Так вот он, ключ к слову «милая»: приятная, но не желанная.

Для нее это было неважно. Она также не испытывала ни малейшего желания по отношению к этому молодому неотесанному писаке. Сам он описывает себя как «симпатичного мальчика», но «с непомерной деревенской бестолковостью, с пустыми разговорами, еще не изжившего опыт войны и плена, неуклюжего и невежественного» [115]. Еще и наивного: он долго будет разгадывать эту «загадку», будет задаваться вопросом об «удивительной дружбе», которой неожиданно одарила его Дора Маар. Бедный «простак»: он не знал, что Пикассо собирался ее бросить и что его общество было желанным только в тщетной надежде вызвать ревность художника. Должно быть, она выбрала его, как подбирают на роль актера: тридцать лет, высокий, красивый, с голубыми глазами, которые светились умом, и губами, от которых можно пропасть. Возможно, это наивно, но она делала все, что могла. Она сопротивлялась, она держалась. Опустошенной, напуганной мыслью о том, что ее бросят, ей все же удавалось хоть чем-то за это отплатить.

Пикассо не проведешь, но этот застенчивый и измученный беллетрист, тем не менее, должен был его раздражать. Позднее Франсуаза Жило тоже с этим столкнется: Пикассо никогда не бросали. Его нельзя было никем заменить. Его женщины принадлежали ему даже тогда, когда они ему надоедали и он их отвергал. Если бы мог, он бы хранил их в какой-нибудь кладовке вместе со старыми вещами, с которыми не хотел расставаться. Он бы предпочел, чтобы они навсегда оставались ему преданными, восхищенными и покорными, как Мари-Тереза, которая хранила как реликвию даже его обрезанные ногти.

Тем не менее это удача, что Клод Симон сопровождал Дору Маар на вечеринку в доме Лейриса: благодаря ему мы располагаем единственным и немного отстраненным, а в чем-то жестким рассказом об этом приеме, в котором, как в театре, дань уважения отдается только имени.

«Я вошел вслед за Дорой Маар в своего рода вольер: обширную гостиную роскошной квартиры, заполненную толпой людей, которые громко кудахтали, вертелись, сталкивались, беседовали в атмосфере непринужденности, беспечности, светскости и изысканности, которая меня совершенно обескуражила. Я помню, в частности, Жана-Луи Барро и его простоватую фигуру, напоминавшую пугало или птицу, громко разговаривавшего, шутившего, притворявшегося, будто он собирался поставить пьесу Пикассо в своем театре […]. Весь этот прекрасный мир, конечно же, был миром “сопротивленцев” и в подавляющем большинстве коммунистов».

Внезапно Симон набрасывается на режиссера: «Помню, я сразу же поразился его сходством с Фернанделем [116] и буквально был ошеломлен невероятным самодовольством, которое исходило от этого персонажа с немного пухлым лицом, полными щеками, мягким подбородком, многозначительными речами и блаженным выражением лица». Ах нет, речь о Камю [117]!

Тихий голос шепчет мне, что я выбиваюсь из темы, но как удержаться от желания выяснить, почему эти два будущих нобелевских лауреата по литературе, похоже, ненавидели друг друга, даже не будучи знакомы. При этом оба были одного возраста и оба принимали участие в Сопротивлении. Но если у ног алжирца, который только что опубликовал своего «Чужого», уже был весь Париж, то Клод Симон все еще оставался знаменитым неизвестным, измученным войной и пленом. Его первая рукопись «Мошенник» залежалась у издателя, которому пришлось прекратить свою деятельность, поскольку он был евреем. Могло ли это стать причиной его озлобленности? Или, может, он имел виды на Марию Казарес [118]? В тот вечер молодая испанская актриса не сводила глаз с Альбера Камю, которого видела впервые…

Как бы то ни было, Симон почувствовал себя настолько плохо в этом светском мирке, что, увидев, как через Сену проезжает колонна немецких грузовиков, признался, что он, участник Сопротивления, испытывает больше сочувствия к несчастным солдатам, посылаемым на смерть, чем к «этим гнусным людям», что собрались у Лейриса.

Вечеринка затянулась. Прежде чем уйти, Пикассо снял со стены портрет Макса Жакоба и подарил Доре. Она была тронута до слез. Те, кто не думал уходить до комендантского часа, остались ночевать. Ранним утром Лейрис присоединился к Пикассо, Доре Маар и нескольким другим в церкви Сен-Рош, где проходила месса в память о Максе Жакобе. Собрались около шестидесяти человек, среди которых были Брак, Дерен, Реверди, Элюар, Мориак, Жан Полан, Коко Шанель, Мися Серт. Опасаясь появления немцев, Пикассо остался снаружи, спрятавшись под навесом соседнего здания.

Через несколько дней некоторые из этой группы собрались в мастерской, чтобы сфотографироваться на память о театральном вечере, который вел Брассай. Среди участников были Сартр, Симона де Бовуар, Лакан, Валентин Гюго, Камю, Мишель и Луиза Лейрис… Дора больше не входила в актерский состав. Хоть Франсуазы Жило и нет на фотографии, она уже заменила Дору в тот день в компании друзей Пикассо.

Тем не менее связи между Лейрисом и Дорой Маар не прервались, правда, мы мало что об этом знаем. В гостевой книге первой крупной выставки картин Доры в июне 1944 года можно видеть запись Луизы Лейрис, сделанную в день вернисажа, правда подписи Мишеля нет…

В августе 1944 года, при освобождении Парижа, во время паники, все передавали друг другу новости, стремясь делать это в безопасном месте. Дора позвонила Лейрису, чтобы успокоить: Пикассо отправился пешком, чтобы укрыться в доме Мари-Терезы, и шальная пуля чуть было его не задела. Она собиралась переехать к подруге, что жила на площади Мадлен, чтобы укрыться от боевых действий, которые проходили в Сен-Жермене.

Потом, на протяжении нескольких месяцев, ничего определенного… В освобожденном Париже клан Пикассо привыкал к попеременному присутствию Франсуазы и Доры. В час обеда старая любовница по-прежнему ждала звонка Пикассо, чтобы присоединиться к нему в «Каталонце». Надеясь, что он позвонит, она отказывалась от любых других приглашений. Все чаще и чаще она оставалась одна, рисуя и томясь, не смея зайти к нему в мастерскую. Иногда, днем или ночью, она закатывала ему по телефону ужасные скандалы, но это всегда заканчивалось письменными извинениями: «Прости меня, я снова плакала, снова вела себя ужасно», «Вернись, я обещаю тебе хорошо себя вести, оставаться спокойной» [119].

В начале мая 1945 года Доре позвонила Симона де Бовуар. Симона высоко ценила ее живопись и хотела увидеть последние работы. Дора не возражала и пригласила Симону провести остаток дня с Сартром, Лейрисом и его женой. В своей гостиной, превращенной в мастерскую, она показала последние полотна: натюрморты, будильники, клетку… Они наверняка говорили комплименты, как это обычно делается… Но когда гости собрались уходить, Дора неожиданно предложила провести сеанс спиритизма, о чем Симона де Бовуар подробно рассказала в своих мемуарах: «Дора верила во вращающиеся столы, в отличие от нас; она предложила попробовать. Мы положили руки на довольно обширный стол. Ничего не происходило, и вскоре это стало нас утомлять. Внезапно мебель задрожала, стала сдвигаться с места: мы сдвинулись за ней, все еще держась за руки на столе… Дух дал понять, что он – дед Сартра. Стол небольшими толчками выдал слово “ад”. Почти час он двигался и кружился, обрекая всех нас на вечный огонь. Дух рассказал о Сартре факты, которые знали только мы вдвоем. Дора ликовала. Лейрис и Сартр рассмеялись от изумления. Когда все уходили, я призналась, что это я двигала стол. Поскольку я перед этим поспорила, что стол двигаться не будет, никто меня не заподозрил» [120].

Эта сцена долго меня не отпускала… Сидя за своим компьютером, я возненавидела Симону де Бовуар. Я представляла себе их, умирающих со смеху, на тротуаре улицы Савой, и разглагольствующую Симону. Они вспоминали бедную Дору, ее широко раскрытые глаза, ее безумные галлюцинации, и хохотали. И кто бы на их месте не рассмеялся после такого странноватого сеанса? Да, но можно ли было писать об этом без малейшего сочувствия, зная, что через три или четыре дня та, что вела сеанс, была интернирована? Конечно, они в том не виноваты. Но как же жестоко хвастать тем, что привели в экзальтацию такую хрупкую женщину…

Мишель Лейрис в своем дневнике ничего об этой вечеринке не рассказал. Из смущения или потому, что произошедшее оставило его равнодушным? Тем не менее он тоже смеялся, и, несомненно, от души, как смеются над хорошей шуткой… Он также не рассказал еще об одном инциденте, относящемся к тому же времени: как Дора пришла к нему домой в изорванной одежде, утверждая, что на нее напали в Булонском лесу [121]. Ситуация неловкая, неприятная…

Таким образом, все они были свидетелями ее девиации. Все оказались скорее бесчувственными зрителями ее страданий и безумия. Такое равнодушие проявляется не случайно. Надменная и презрительная, она, должно быть, нажила себе много врагов за годы своего «правления», когда для того, чтобы получить доступ к Пикассо, всем приходилось ее обхаживать. Низвергнутая со своего пьедестала, отвергнутая любовница, несомненно, пожинала то, что посеяла. В 1945 году, для того чтобы составить список ее истинных друзей, не нужно было заполнять двадцать страниц, их можно было сосчитать на пальцах одной руки: Элюар и Нюш, Жаклин Ламба, которая, правда, была в Нью-Йорке, художник и иллюстратор Жорж Унье, поскольку она выросла в Аргентине, и Мари Лор де Ноай, если она располагала временем.

Шесть лет спустя, в 1951 году, имя Лейриса было записано вторым на страничке с буквой «Л», сразу после бельгийского поэта Тео Леже. Но они уже почти не виделись, а если и виделись, то случайно, на улице или на вернисажах…

При этом Мишель Лейрис оставался неизменным другом и поклонником Пикассо. Они вместе посещали корриды в Арле и Ниме. После ухода Франсуазы Лейрис выступил на стороне художника, подписав петицию с требованием запретить книгу, в которой она посмела рассказать об их совместной жизни [122].

Ведь речь шла об оскорблении величества! Правда, дружба не была бескорыстной: будучи галеристом и опытной деловой женщиной, Луиза Лейрис тщательно выстраивала свои отношения с Жаклин, новой любовницей, ставшей женой Пикассо. Важно заранее обеспечить добрые отношения с будущими правопреемниками… В день смерти Пикассо, 8 апреля 1973 года, чета Лейрис относилась к тем немногим, о ком вспомнила вдова и кого захотела оповестить.

Тем не менее в 1990 году, когда Марсель Флейс организовал последнюю выставку Доры Маар, даже ослабевший после недавнего сердечного приступа Мишель Лейрис выбрался на вернисаж, взволнованный от мысли вновь встретиться с ней после всех этих лет. Надо сказать, что их оставалось не так много, последних оставшихся в живых из тех времен, когда они водили дружбу с Сартром, Бовуар, Лаканом, Элюаром и Пикассо. Но она так и не явилась, даже ради того, чтобы снова его увидеть.

Триллат

ПОР 1521

Благодаря своему толстому телефонному справочнику за 1952 год я смогла идентифицировать этого месье Триллата: его звали Раймон, он был графологом. Его имя не упоминается ни в одной биографии Доры. И нигде не написано, что она интересовалась графологией… Но в интернете поиск обоих их имен приведет вас прямо к онлайн-каталогу аукциона «Сотбис».

«Точка опоры», редкое издание стихов Элюара, иллюстрированное офортами Пикассо, в 2016 году было продано за 135 тысяч евро. Оно было центральной частью лота, в который также вошли несколько рукописных листов, написанных рукой Элюара, где, согласно описи, поэт упоминает графолога Триллата и свою подругу Дору.

Поскольку лот был продан, эти документы, вероятно, хранятся в сейфе, забытые коллекционером, которого больше интересуют гравюры Пикассо, чем графология. Но, к счастью, на сайте «Сотбис» воспроизводится фотография страницы, на которой Элюар в деталях рассказывает об опыте, который провел с участием Триллата: в 1942 году поэт передал графологу образцы почерка Пикассо и Доры Маар, скрыв имена писавших. Пикассо еще не встречался с Франсуазой Жило, но ему уже наскучила эта назойливая вспыльчивая любовница. Она его утомляла, она ему надоедала, она больше его не забавляла… Неужели Элюар хотел найти в графологии объяснение этой продолжительной связи? Или просто пытался разобраться в их психологии с помощью столь необычных средств?

Открытка, которой он воспользовался, была шестилетней давности. Она была отправлена в сентябре 1936 года из Мужена, тем первым ярким летом безумной влюбленности, из пансионата «Широкий горизонт». «Ах, как сладко любить, – писал Пабло. – Я так рад получить ваше письмо, Нюш и Поль Элюар, дорогие друзья… Моя любовь к вам бесконечна…» И дальше несколько строк от Доры: «Мой дорогой друг, тысячу раз спасибо, вы оказали мне великую услугу. Надеюсь, до скорой встречи».

Элюар тщательно занес в свою записную книжку анализ, который сделал Раймон Трийя, исследуя почерк Пикассо: «Рыцарский, ребяческий дух… Безумный творец для одних, возвышенный для других… Острая чувственность, завоевывающая, соблазнительная и капризная… Слишком нежный и грубый… Он страстно любит и убивает то, что любит… […] Он не хочет, чтобы другие его разрушали. […] Экзальтированность: слишком мощный порыв, невыразимый словами. […] Деньги для него ничего не значат, но он вынужден придавать им жизненно важное значение, так как этот вопрос берет его за горло. Слишком нежный и грубый, он не знает середины и не признает цены…»

Элюар не анализирует сказанное и добавляет уже от себя: «Для тех, кто знает Пикассо, это впечатляющий анализ. Триллат говорит довольно быстро, без остановки, не задумываясь. Я привожу здесь заметки, которые мне удалось сделать, не меняя ни слова».

После этого графолог перешел к следующему образцу, не зная, кому почерк принадлежит и даже что он женский: «Немного колеблющийся, прежде чем принять решение, этот человек, начиная действовать, изящно и эффективно обретает уверенность в себе. Не допускает никакого постороннего вмешательства в свои дела… Имеет немного богемную, но в любом случае оригинальную сущность. И довольно странную чувственность. Она включает как глубокое погружение в материю, так и боязнь двинуться вперед, будто этот человек боится приобретенного опыта. Его эмоциональность исходит от ума и в большой мере связана с воображением, которое легко связывает его внешние отношения. Его социальность немного женственна и состоит из детских защитных рефлексов. Он несколько манерен и любит нравиться. Очень дорожит своей свободой и редко связывает себя обязательствами. И однако создает себе кабальные зависимости на уровне чувственности, которые сковывают его действия…»

Это портрет молодой художницы, умной, интуитивной, иногда сдержанной, ревниво охраняющей свою свободу, погрузившей тело и душу в любовь, которая и стала ее кабальной зависимостью. Разбор получился настолько тревожным, что Элюар наверняка поделился им с Дорой. И если она сохранила номер Триллата более чем через шесть лет после того эксперимента, она определенно узнала себя в составленном по ее почерку заключении.

Поэтому мне захотелось продолжить эксперимент. Как и Элюар, я передала написанный Дорой текст графологу, не сообщив ему никаких сведений. Как и он, я записала то, что графолог говорил. Но, в отличие от Раймона Триллата, который располагал образцом почерка, относящимся к самому началу ее любовной истории, Серж Ласкар изучал адресную книжку женщины, которая в 1951 году только вышла из депрессии.

«Видно, что с ним или с ней не все в порядке». Он не знал, что речь шла о женщине. Однако «в этом почерке есть некое слияние: с одной стороны, это хамелеон, способность принимать форму момента, питаться другим… Поглощать другого! Вероятно, для того чтобы заполнить зияющую внутреннюю пустоту… И одновременно слияние в смысле синтеза, взрыва, кипения, вулкана. Этот человек способен на вспышки гнева, очень сильные, не обязательно длительные. Психиатр сказал бы, что в этом почерке недостаточно организующих элементов… Его характеризует интенсивность: интенсивность страсти, уровень страданий. Этот человек обладает вкусом к интенсивной жизни, к трагическому, способностью вживаться в роли, оставаясь при этом в известном смысле зрителем. Я также вижу у этого человека великую гордыню…» Он снова погрузился в свои записи и пролистал блокнот… «Нет, гордыня – это не то слово… Скорее, нужно говорить о негодовании, о бунте, совершенно непроизвольном. Этот человек также может быть жестоким, он может бить, царапать… В нем нет основы, чтобы контролировать себя. У него есть что-то немного детское, сильные вспышки гнева и не менее сильные всплески энтузиазма. Но в основе почерка обнаруживается некая оставленность, которая должна восходить к раннему детству, к отношениям с матерью. Этому человеку чего-то не хватало…» Серж Ласкар на мгновение замолчал, словно колеблясь, затем наконец произнес: «Это действительно человек в пограничном состоянии…»

Как сказал бы Элюар, «впечатляющий анализ». Анализ моего графолога – даже более впечатляющий, чем анализ Триллата! И когда я назвала, чей почерк он изучал, похоже, Ласкар не удивился. Имя Доры Маар словно окончательно оформило все то, что он узнал из почерка. И только в одном пункте его наблюдения разошлись с наблюдениями Раймона Триллата: «Она не соблазняет, она находится в слиянии… Она наполняется Пикассо, становится Пикассо. Он дает ей возможность жить интенсивно».

Я рассказала ему о создании «Герники», о нескольких месяцах экстаза в 1937 году, когда она воображала, что, фотографируя его, пишет картину вместе с ним. «Да, именно это я имел в виду…» Но он полагал, что она, должно быть, уже была ранимой, прежде чем встретить его. «Он не сводил ее с ума, они нашли друг друга. Этот тотальный осмос, в котором, как ей казалось, она жила, сделал разрыв особенно болезненным… После чего место Пикассо занял Бог…»

Через несколько дней после нашей встречи Серж Ласкар обнаружил рукопись стихотворения, которое она написала в мае 1946 года, через год после того, как попала в больницу:

Я бреду одна по пустынной земле

День погожий —

Но солнца нет.

Времени нет.

И рядом – уже давно – ни друга, ни прохожего.

Я иду одна.

И говорю сама с собой.

Мои верные друзья – участливые прохожие.

Света тепла хлеба

Нет —

Да, я знаю, что, как бы то ни было, моя судьба прекрасна.

А прежде я утверждала, что она жестока.

Она хотела казаться сильнее, чем была. Но ее неровный почерк свидетельствует для эксперта, что она – «потерянное существо, которое больше не в состоянии ни рассуждать, ни решать».

По почерку в записной книжке, через пять лет, в нем уже заметно меньше страдания и сильнее желание быть независимой. «Должно быть, Лакан с этим поработал».

Логика подсказывала, что мне наконец следует заняться Лаканом. Но я отступила перед препятствием, придумала себе другие навязчивые идеи, чтобы обойти трудности.

Тем более что со временем общество владелицы записной книжки стало обременительным. Меня, так же, как других, в конечном итоге утомляла боль другого человека… «Как там Дора?» – часто спрашивали меня. Друзьям и редактору я отвечала: «Я в работе»… Но нет, дело почти не двигалось. У меня с ней были проблемы. Это сложно – привязаться к такой необычной, а порой и непривлекательной женщине. Чтобы попытаться ее понять, глубоко внутри себя я вспоминала разъедающее душу горе, которое, словно краб, пожирает вас, сводит с ума. Но мне не хватало мрачности или состояния измученности… Она мне досаждала, она меня утомляла. Как и Пикассо, я ее бросила… Мне необходимо было дышать, встречаться со счастливыми людьми, читать приятные истории.

Однажды воскресным утром я потерялась, по очень далеким от моей истории причинам, на профессиональной выставке в пригороде Парижа. Десятки производителей свечей и диффузоров теснились в рядах, овеваемые тошнотворно смешавшимися запахами. И вдруг черная вывеска развеяла мою тошноту: «Маар»… Да, Маар, как Дора Маар… «Нет, здесь нет ничего общего с подругой Пикассо, – заверил меня продавец. – Маар – это название немецкого происхождения, которое означает “кратер”… Это результат извержения вулкана, из-за которого обычно образуется круглое озеро. И если смотреть с неба, оно напоминает срез свечи… Это имеет отношение к огню, к слиянию… Это короткое, нервное слово… Вот почему я его выбрал…»

Я сразу отправила сообщение своему графологу: когда он комментировал почерк Доры, он постоянно использовал термин «слияние».

«Забавное совпадение», – сдержанно ответил он.

Я была уверена, что это не совпадение. Теодора Маркович, возможно, не говорила по-немецки, но наверняка знала значение псевдонима, который выбрала для себя в начале своей карьеры. Эта женщина, которая постоянно искала себя, во всяком случае, нашла верное слово: Маар.

На своем сайте создатель диффузоров выделил фразу Шатобриана, которая могла бы стать даже ее эпитафией: «Расставание с реальными вещами – это просто, но только не с воспоминаниями…»

Мадлен

СЮФ 9286

Так кто же такая Мадлен? Я постоянно возвращалась к этому вопросу, но мне не удавалось его прояснить. Код телефонного номера должен был совпадать с адресом рядом с Эйфелевой башней. Вначале я подумала о Мадлен Рено, поскольку Дора долгое время была подругой Жан-Луи Барро. Но в 1951 году пара жила на другом берегу Сены, на авеню президента Уилсона, с телефонным кодом КЛЕБЕР или ПАССИ.

Может, это Мадлен Солонь… Актриса только что снялась в фильме с Жаном Маре по сценарию Кокто. Они вполне могли быть знакомы.

Я просмотрела именные указали в биографиях Доры Маар и ее родственников. Вполне возможно, что это ее сестра Мадлен, с которой в начале 1950-х она часто встречалась. Однако та была монахиней и жила в монастыре, а не в этих кварталах.

Наиболее вероятно, что речь идет об участнице Сопротивления Мадлен Риффо. Ее пути с Дорой пересеклись в 1945 году в «Каталонце». Ей еще не было двадцати, но за ее спиной были уже два года борьбы в подполье. Она пошла на безумный риск, участвуя в вооруженной борьбе и даже хладнокровно средь бела дня застрелила в Париже немецкого офицера.

Девять пуль в магазине

Чтобы мстить за всех моих братьев

Страшно убивать

В первый раз

Семь пуль в моем магазине

Но все прошло как по маслу

Человек, стрелявший прошлой ночью, – это я [123].

Ее немедленно арестовал коллаборант и доставил в гестапо, где она подверглась ужасным пыткам. Но благодаря обмену пленниками казни удалось избежать. 19 августа 1944 года ее наконец освободили… И она продолжила сражаться за освобождение Парижа. Тогда эта девочка возглавила партизанский отряд, в котором были одни мужчины… На архивных снимках мы видим ее с развевающимися волосами на бронеавтомобиле, едущей по Парижу под восторженные крики ликующей толпы.

Война закончилась, и она, ошеломленная, вдруг оказалась в обретшем мир мире. Благодаря Пьеру Дексу, за которого через несколько месяцев вышла замуж, эта маленькая женщина оказалась в «Каталонце», с Элюаром и Пикассо, который даже написал ее портрет. Не было ничего невозможного в освобожденной столице, которая с триумфом встречала своих новых героев. Участник Сопротивления за их столиком – это было особым шиком.

Мадлен Риффо еще жива. В девяносто три года она сама отвечает на телефонные звонки в своей квартире в Марэ, загроможденной книгами, картинами, сувенирами и с громко щебечущей канарейкой.

Она прекрасно помнит ту женщину с пустым неподвижным взглядом, которая присоединялась к ним в «Каталонце», не прикасаясь к еде. «После войны мы оба были больны… Я, травмированная пытками, скорбела о товарищах, павших в последних уличных боях… С Дорой все было серьезнее…» Серьезнее? «Помимо депрессии, можно предположить, что у нее был психоз. Но не стоит говорить, что Пикассо не был к ней добр. Он никогда ее не отталкивал». В воспоминаниях Мадлен, молодой коммунистки и участницы Сопротивления, товарищ Пикассо остается героем: «Она сошла с ума. Вместе с Элюаром они сделали все, чтобы к ней не применяли электрошоковую терапию». Мадлен слышала их разговор. «Они говорили, что ей крайне необходимо избегать потрясений. Именно по этой причине они отвезли ее к Лакану. Ей требовалось нечто большее, чем просто психоанализ…»

Тем не менее Мадлен Риффо не смогла вспомнить, чтобы давала Доре Маар свой номер телефона. И она никогда не жила рядом с авеню де Сюффрен. Мадлен Риффо почти уверена, что Мадлен из записной книжки Доры – это не она…

Лакан

ЛИТ 3001

Требуется время, чтобы набрать номер психоаналитика. Тем более Лакана.

Я представляла себе, как Лакан с насмешливым видом встретил бы меня в кабинете на улице Лилль. «Что вас ко мне привело?» – «Я бы хотела, чтобы вы рассказали мне о Доре Маар, доктор Лакан». Совершенно естественно, он проводил бы меня до двери, более-менее быстро и любезно. Если бы повезло, «сеанс» обошелся бы мне всего в шестьсот франков.

Совершенно очевидно, что Лакан не стал бы говорить. Ни о Доре, ни о ком-либо еще. Он не оставил записок, по-видимому, не вел никаких записей о пациентах, и на своих курсах никогда не упоминал об этой женщине, которую вел целых семь лет. Медицинская тайна… Единственным едва заметным следом проводившегося им анализа стало посвящение в книге, которую он ей подарил в 1946 году: «В память о мучительном отпуске», намекая на работу, которую провел с ней летом 1945 года.

Придется реконструировать, предполагать, делать заключения.

Дора и Лакан встречались в 1935 году на собраниях группы «Контратака», которые объединяли сюрреалистов и людей, близких к Батайю. Молодой психиатр женился на художнице Малу Блонден, которая, как оказалось, была сестрой семейного врача Марковичей-Маар. Затем он оставил ее ради актрисы Сильвии Маклес, бывшей жены Батайя, прежде чем тот стал любовником Доры… Этот тесный мирок – словно деревня, в которой пары создаются, распадаются и смешиваются, не выходя из роду-племени и редко оставляя левый берег. Таким образом, в мае 1945 года Пикассо позвал на помощь не просто психиатра, но также терапевта и друга.

Это был не первый кризис. Элюар и Пикассо, должно быть, рассказали Лакану о нескольких недавних инцидентах: однажды вечером на нее наткнулся полицейский, когда она, с измученным видом, бродила возле Нового моста; она утверждала, что у нее украли велосипед, который вскоре был найден на том самом месте, где она его оставила… В другой раз подобное состояние вызвала смерть ее собаки. Это была маленькая болонка, подаренная Пикассо. Позже Дора выдавала себя за королеву Тибета и устроила скандал в кинотеатре. Наконец, ее обнаружили обнаженной на лестничной площадке. Возможно, они даже не знали о сеансе спиритизма, проведенном ею незадолго до этого с Симоной де Бовуар…

Пикассо особенно сетовал на то, что она регулярно звонила ему в дверь посреди ночи. За несколько недель до этого, когда на рассвете в дверь позвонил молодой американский солдат, художник решил, что это все та же Дора, и принялся кричать через дверь: «Что ты творишь?! Ты никак не можешь оставить меня в покое. Я провел всю ночь без сна, без отдыха, ты довела меня до отчаяния» [124]. Ему следовало бы побеспокоиться раньше. Но Пикассо был уверен, что она всего лишь хотела привлечь его внимание, помешать его новому роману с молодой и красивой Франсуазой.

15 мая 1945 года. Часто пишут, что Лакан вначале поместил ее в больницу Святой Анны… Чем дальше я продвигаюсь в своих поисках, тем очевиднее для меня, что никогда ее нога не ступала в эту психиатрическую больницу. Элюар и Пикассо не согласились бы на то, чтобы ее заперли вместе с безумными, кричащими, бредящими людьми. Скорее всего Лакан госпитализировал ее непосредственно в клинику Жанны д’Арк в Сен-Манде. Преимущество этого частного заведения, расположенного недалеко от Парижа, заключалось в том, что там была спокойная обстановка, без варварского обращения, применялись новые методы лечения. «Гидротерапия, электротерапия и психотерапия», – говорится в рекламной брошюре того времени, где также расхваливается «это совершенно очаровательное место» и «самый целительный воздух на окраине Венсенского леса». Это похоже на Реле Шато – с красивыми домиками, вписанными в парковый ландшафт. Дора жила в шале в Льерре, в Глисине или на Вилле роз… У нее была собственная спальня со всеми удобствами, и она могла воспользоваться библиотекой, несколькими гостиными, бильярдным столом или фортепьяно… Это была пятизвездочная клиника: Виктор Гюго выбрал ее для своей дочери Адель, Кокто проходил там детоксикацию от опиума, а Лакан часто отправлял туда своих самых беспокойных пациентов или неудачливых самоубийц, прежде чем начать их анализировать.

Обычно он появлялся в конце дня. Было слышно, как он заходил, как хлопали двери в коридоре. Затем он садился у ее изголовья и предлагал поговорить. Сначала она вряд ли говорила много, измученная, потерявшая себя…

Поскольку архив сгорел, единственное свидетельство ее пребывания в Сен-Манде – это счет: «Полный пансион с 15 по 24 мая, особый уход и лечение», без подробностей… По части лечения можно сказать, что арсенал терапевтических средств был тогда очень ограничен: никаких нейролептиков, только седативные средства, иногда это был прием инсулина, после чего пациенты погружались в полукоматозное состояние… Согласно слухам, Дора перенесла лечение электрошоком, что в то время было обычным делом. Психиатры были в восторге от этого нового средства, которое считалось чудесным антидепрессантом. На съезде психиатров в 1950 году некоторые зашли так далеко, что сравнили его с открытием Америки. Даже доктор Лакан относился к нему благосклонно.

Тем не менее, поскольку сеансы проводились без анестезии, они были проявлением неслыханной жестокости. Только представьте себе Дору, привязанную к креслу и насильно удерживаемую тремя или четырьмя медсестрами, чтобы предотвратить травму позвонков во время судорог. Включался ток, пропускался через мозг, и через пятнадцать секунд пораженное им тело становилось обездвиженным, как мертвое. Наконец она просыпалась с невероятно тяжелой головой, без всяких воспоминаний о том, что с ней произошло. И они могли проделать это еще раз через несколько дней, о чем она даже не подозревала…

Поскольку Дора пробыла в Сен-Манде всего десять дней, скорее всего ее подвергли не более чем четырем сеансам, чего, по мнению психиатров, было недостаточно, чтобы добиться улучшения. Нынешний директор клиники даже удивился, узнав, что ее пребывание было таким коротким. Обычно там содержались намного дольше… В случае Антонена Арто врачи прекратили шоковую терапию уже после третьего сеанса из-за ужасных болей в спине… Не исключено, что у нее были подобные побочные эффекты. Мне вспомнилась фраза Мадлен Риффо: «Элюар и Пикассо сделали все, чтобы уберечь ее от потрясений». Возможно, этим и объясняются проведенные в клинике «всего десять дней». Видя, что ей приходится переносить, они наверняка потребовали, чтобы ее оттуда выписали. Элюар, несомненно, даже более решительно, чем Пикассо…

24 мая она вернулась к себе домой, заторможенная, размякшая, с путанным сознанием. Взгляд, который когда-то пронзал собеседника, блуждал, не находя точки опоры. У нее даже голос изменился. Из яркой она стала никакой. Дора больше не кричала, не звонила по ночам, она больше не сопротивлялась, она сложила оружие. Ее уже ничто не интересовало, но при этом она чувствовала легкость. И хотя некоторые воспоминания улетучились, вместе с ними улетучились и тревоги. Теперь Лакан готов был с ней работать: работа предстояла долгая, но он надеялся, что ее состояние улучшится.

Стремясь избавиться от этого бремени, Пикассо хотел верить, что все хорошо, что хорошо кончается: ее полечили, значит, она исцелилась… Кроме того, через несколько дней после выхода из клиники он отправился с ней в театр.

Это было первое торжественное мероприятие после Освобождения. Премьера балета «Рандеву»: хореография Ролана Пети, музыка Косма, либретто Превера, декорации Брассэ и сценический занавес Пикассо. Театр Сары Бернар, который немцы переименовали, чтобы он не назывался именем еврейки, был ярко освещен огнями. Здесь был весь Париж: Марлен Дитрих и Жан Габен, Кокто и Жан Маре, Пикассо и Дора Маар.

Вокруг перешептывались, но, ни на кого не глядя, невысокий коренастый художник продвигался вперед под руку с измученной женщиной, которой было бы лучше остаться в постели. Тем не менее она радовалась своему первому публичному выходу, не догадываясь, что он будет одним из последних. Она надела свое самое красивое платье… Они уселись в первом ряду, где им было зарезервировано место слева от Брассе. И когда появился занавес Пикассо, в зале внезапно поднялся шум: одни кричали в знак протеста против его членства в коммунистической партии, другие аплодировали возможности сорвать спектакль, перекрывая крики первых. Дора оставалась невозмутимой как никогда. А Пикассо только поднял брови. Спектакль шел успешно, но очень скоро они заскучали, и он отвез ее домой. Назавтра у нее было другое рандеву, у Лакана.

Никто из тех, кто рассказывал о своих сеансах психоанализа в прессе, книгах и документальных фильмах, не посещал улицу Лилль в те же годы, что и Дора. Это не маниакальная одержимость деталями. Но у молодого Лакана конца 1940-х годов практика сильно отличалась от практики звезды психоанализа, какой он стал через двадцать лет. Доре не довелось столкнуться с бесконечными очередями пациентов, часами ожидавших на лестнице, чтобы в итоге покинуть кабинет порой через две минуты. В 1945 году Лакан еще назначал встречи на конкретное время, и сеансы были примерно одной и той же длительности.

Сначала она была нестабильной, и это его наверняка беспокоило: он принимал ее каждый день. В своем дневнике она обозначала сеансы большой буквой «А», «анализ». Он часто назначал ей встречи поздним утром. Она выходила на четверть часа раньше, чтобы пройтись вдоль Сены.

Как правило, она проводила у него больше часа. Вначале дверь открывала горничная, а в 1948 году появилась Глория, легендарная помощница Лакана. С дымящейся сигариллой в руке она провожала Дору в комнату ожидания. Очень скоро появлялся психиатр в розовой шелковой рубашке и галстуке-бабочке. Он называл ее «дорогой подругой» и элегантным жестом предлагал пройти в свой кабинет, словно приглашая на танец. Она ложилась, он садился… Она говорила, он слушал или, по крайней мере, слышал…

Я вполне сознаю, что проникаю в святая святых и хочу избежать святотатства, пытаясь вклиниться между Дорой, психоаналитиком и ее бессознательным. Я не хочу ни обманывать, ни выдумывать… Просто предположу, основываясь на деталях, где стоял диван, висели картины и стояли безделушки, которые оказывались у нее перед глазами, и как мог вести себя Лакан. «Имейте в виду, один анализ не похож на другой», – предупреждали меня друзья, которые были посвящены в мою работу. Тем не менее сцены, что я пытаюсь воссоздать, вполне вероятны, если не сказать реальны.

Лакан слушал ее, не делая никаких заметок. Вначале он позволял ей говорить столько, сколько захочет, побуждал продолжать, когда чувствовал, что она колеблется. Она, должно быть, видела его в профиль, склоненным над столом в своих круглых очках. В застывшем взгляде обычно читалось неодобрение. И напротив, когда он сам высказывался, это был хороший знак. Иногда он пожимал плечами и говорил: «Было бы лучше, если бы…» – и часто не заканчивал фразу, словно многоточие, в отличие от слов, открывало другие двери. Иногда Глория их прерывала, чтобы принести психотерапевту его обычный перекус: два финика и чай. Сочтя, что сеанс окончен, он говорил: «Хорошо, значит, до завтра!»

Понятия не имею, сколько он брал за сеанс. Это не вполне правильно, но поначалу Пикассо сам оплачивал сеансы своей бывшей любовницы. Возможно, он расплачивался картиной.

Случалось так, что Лакан принимал Дору по воскресеньям в своем замке Гитранкур, недалеко от Мант-ла-Жоли. К счастью, один из его привилегированных посетителей анонимно рассказал о том, как сам он проводил время по воскресеньям в этом замке примерно в тот же период[125].

Офис находился в хозяйственных постройках. Огромная комната с очень высоким потолком, с книжным шкафом в мезонине, с водруженным за стеклом портретом Фрейда. Именно там с 1955 года он будет прятать «Происхождение мира» Гюстава Курбе за картиной своего зятя Андре Массона.

Этот ритуал проходил почти каждое воскресенье в Гитранкуре: он садился за свой стол, Дора поворачивалась к нему спиной, раскинувшись в садовом шезлонге лицом к эркеру, выходившему в парк. Он почти ничего не говорил. Она должна была слышать только его дыхание и порой довольно громкую отрыжку, которую он так и не научился сдерживать. Когда тишина становилась слишком тягостной, он отправлял ее подумать: «Прогуляйтесь полчаса по парку, и мы продолжим». Она принималась бродить по аллеям, иногда пересекаясь с садовником, а затем они продолжали как ни в чем не бывало.

Когда сеанс завершался, обычно через час, они присоединялись к другим гостям в саду или столовой. Он не видел никаких проблем в том, чтобы перебраться с дивана за стол. Правила психоанализа в ту пору еще окончательно не установились, и ему было неловко навязывать их давней подруге.

Собрав воедино свидетельства, я закончила тем, что выстроила кадры один за другим, но фильм остался немым. Никто никогда не услышит, что они говорили друг другу. И особенно то, что она ему рассказывала.

Как и все остальные, Лакан был увлечен Пикассо, он, должно быть, с упоением выслушивал все то, что она о нем говорила. Он, безусловно, был еще более внимательным, когда она рассказывала о сексуальности Батайя, бывшего мужа его жены. Но, возможно, гораздо больше она говорила о трудных отношениях с матерью, бурных – с отцом… Как знать… Она избавлялась от страданий, облекая свою историю в слова. Иногда она, должно быть, бредила. Одним словом, он мог заставить ее сорваться, в хорошем смысле этого слова: сойти с рельсов. «Реальность – это когда люди сталкиваются друг с другом», – говорил он.

Можем ли мы хотя бы узнать, от чего она страдала? Как определить ее болезнь, симптомы этой болезни? Подруга-психиатр, которой я рассказала о Доре, склоняется к тому, что у нее был истерический психоз, при этом предположив, что Лакан скорее всего диагностировал паранойю.

Я наивно попыталась углубиться в это, изучая записи курсов, посвященных психозам, надеясь между строк найти то, что Дора могла бы привнести в эту теорию. «Если вы поняли, значит, вы точно ошибаетесь», – говорил он, так что мы не будем настаивать… Даже близкие ничего не знали. «Он никогда ничего не воспоминал, никогда не говорил о прошлом. Он был в настоящем» [126], – вспоминал Жерар Миллер в посвященном Лакану документальном фильме.

Один раз, всего один раз, через год после окончания работы с Дорой, он вспомнил о ее случае в разговоре с художником Андре Массоном и его женой: «Она стабилизирована. Был опасный период. Похоже, она его прошла…» Но Массон никак не мог взять в толк, как Дора, такой умный человек, могла горячо уверовать, как женщина, прежде глубоко скептичная и враждебная ко всякой мистификации, вдруг вверглась в суеверия и догматизм. «Выбора не было, – ответил Лакан, – нужно было выбирать между Богом и смирительной рубашкой». Да, но кто сделал этот выбор? Некоторые обвиняют психоаналитика в том, что он поощрял ее одержимость мистикой. Она это отрицала, словно настаивая на своем свободном выборе. В самом деле, она уже до Лакана начала движение по этому крестному пути. Можно предположить, что он просто подталкивал ее в ту сторону, куда она сама склонялась.

Вопрос религии, должно быть, занимал их на протяжении нескольких сеансов. «Я сын священника», – говаривал Лакан. «Воспитанный братьями маристами, он был благочестивым мальчиком и приобрел чувствительные, глубокие представления о мытарствах и хитросплетениях христианской духовности, – рассказывал его зять Жак-Ален Миллер. – Он также прекрасно умел говорить с католиками и склонять их к психоанализу… Фрейд, давний поклонник эпохи Просвещения, считал, что религия – всего лишь иллюзия, которую в будущем развеют достижения научного разума. В отличие от него Лакан, напротив, считал, что истинная религия, римско-католическая, в конце времен объединит всех, придав смысл все более настырной и невыносимой реальности, которой мы обязаны науке» [127].

Впрочем, от Лакана наверняка не укрылось, что, сокращая свое имя, Теодора избавилась от префикса Тео, который означает Бог, Господь… Не знаю, что он из этого заключил. Но Тео (Бог), возможно, оставался узлом страданий, как фантомные боли у людей, которые продолжают ощущать отсутствующую конечность.

В 1951 году, когда завела новую записную книжку, Дора консультировалась с ним несколько раз в неделю или звонила ему по телефону. В своем дневнике за 1952 год она продолжала писать карандашом заглавные буквы «А» на определенных страницах или удивлялась его молчанию. Вместе со своим другом Джеймсом Лордом она утверждала, что он был «верховным арбитром в безнадежных случаях» [128]. Если он был арбитром, то она – тем самым безнадежным случаем… В то же время она жаловалась Бальтусу на то, что «он слишком часто засыпал во время сеансов, чтобы лечение можно было назвать эффективным» [129].

А Лакан, что думал о Доре он? Он наверняка связывал ее случай со «случаем Доры», описанным Фрейдом в 1905 году [130]. Как и у Доры Маар, у той молодой австрийки наблюдались симптомы определенной формы истерии. Как и Дора Маар, молодая австриячка была очарована всемогущим отцом и немного презирала свою мать. На некоторых фотографиях в кабинете Лакана можно видеть книгу Фрейда, выставленную на видном месте в книжном шкафу. Она ее видела, это точно. А в 1951 году, году появления новой записной книжки, он как раз разбирал случай фрейдовской Доры на конгрессе психоаналитиков. Проскользнули ли в его речи неявные намеки на его собственное «дело Доры»? Я не смогла найти ключа.

Позже он, к счастью, дал комментарий, который поддается расшифровке, в разговоре с одним из своих самых известных пациентов, писателем Пьером Реем: «Пикассо, например. Ему достаточно пальцем шевельнуть, чтобы заполучить всех женщин. Так вот, похоже, он делает это специально, в поисках одной чертовки из тысячи» [131].

Мишель

25 набережная Бурбона

ОДЕ 8644

Я не думала, что мне придется заниматься поисками «Мишель». После того как я идентифицировала ее по справочнику за 1952 год, я поместила, забыв об этом, доктора Элен Мишель-Вольфромм в список «разных врачей», будучи уверенной, что это имя даст мне не больше информации, чем все кардиологи, стоматологи и врачи общей практики, какие есть в наших справочниках. Но в поисках информации о Лакане я узнала историю этой удивительной женщины: специалиста по бесплодию, пионера сексологии, основавшей после войны революционную дисциплину – психосоматическую гинекологию.

Говоря о Лакане, писатель Жером Пеньо приводит довольно комичный рассказ об ужине на берегу реки Эр в доме Мишель-Вольфромм в 1960-е годы. Элен была маленькой брюнеткой, веселой, гостеприимной, щедрой, любительницей выпить и покурить… Ее муж – пожилой банкир, богатый, немного сноб, довольно угрюмый, неисправимый бабник. И в тот вечер у них был один знаковый гость – Жак Лакан. Как водится, Лакан опоздал, а затем устроил целое шоу в течение всего приема пищи, устраняя все разногласия эффектным мановением руки. Через несколько дней Элен Вольфромм получила письмо: «Очарование этого места, ваше внимание и внимание ваших гостей позволили мне проявить себя наилучшим образом. Кроме того, я был бы весьма признателен Вам за выплату суммы, причитающейся мне за этот вечер, которая составляет шесть тысяч франков. В ожидании незамедлительного ответа заверяю вас в моем почтении. Жак Лакан» [132].

В свои девяносто два Жером Пеньо прекрасно помнит этот ужин. Правда, он позабыл, был ли чек на шесть тысяч франков «незамедлительно» отправлен Лакану. Элен предпочитала улыбаться кривотолкам и манерам психоаналитика, с которым оставалась очень близка. Став звездой его семинаров, она, ведущий специалист по женской сексуальности, выступала за противозачаточные средства и планирование семьи. Он регулярно посылал к ней пациентов, страдавших бесплодием, фригидностью и любовными терзаниями… Благодаря этой передовой практике нам осталась «Об этом» – невероятно гуманная и современная книга, опубликованная через несколько месяцев после ее смерти в 1969 году. Элен Вольфромм слишком рано ушла, чтобы ее имя осталось в истории борьбы за права женщин, в которой она могла бы занять достойное место.

В своей книге она, в частности, рассказывает об оставшихся у нее «самых ярких воспоминаниях о начале работы в акушерском отделении в 1936 году […]: о длительных беседах с женщинами, сделавшими аборт. […] Их презирали медсестры, которые и сами делали аборты, но менее болезненно. Здесь, по садистской воле начальства, женщин выскабливали без анестезии, в ошибочной надежде пробудить у них желание никогда больше сюда не попадать. Несмотря на наши усилия, это было до эры сульфаниламидов и антибиотиков, и многие умирали…» [133]

Доктор Вольфромм, которой было всего двадцать два года, была единственной, кто задерживался у постели этих страдалиц, обтирала им лоб, сочувствуя их страданиям. «История этих женщин не отпускала меня», – пишет она.

Возможно, Дора была одной из них. В то время двадцатидевятилетняя Дора, молодой фотограф, все еще жила в родительском доме, но часто оставалась ночевать в своей новой студии на улице Астор. Или месяцами пропадала, готовя репортажи… По большому счету, они ничего не знали о ее жизни.

Но если она беременела, разве могла она им это сказать? Вернее, могла ли ничего не сказать? Подруга могла подсунуть ей адрес подпольной врачихи. С 1920 года закон ужесточился, аборт считался преступлением, которое рассматривалось судом присяжных. Специализированная бригада преследовала женщин, делавших аборты, и условия, в которых они делались подпольно, были ужасны. Сколько женщин умерли от сепсиса из-за плохо продезифицированных инструментов? Сколько истекли кровью где-то на заднем дворе? Если везло, они попадали в больницу, где отвратительный врач «заканчивал работу», небрежно и без анестезии, считая, что они получают то, чего заслуживают… Если бы я писала романы, я бы представила Дору беременной, от Пикассо или от Батайя, вынужденной сделать аборт, а затем, после неудачного прерывания беременности – ставшей навсегда бесплодной, с вечным чувством вины. Это была бы достоверная, если даже не правдивая история, во всяком случае для тех лет.

Но более вероятно, что она познакомилась с Элен Вольфромм только после войны. Этот адрес на острове Сент-Луис был одновременно ее квартирой и офисом. Она с мужем переехала туда в 1945 году, вернувшись из Алжира, где они служили в ВВС.

Когда Дора начала посещать Лакана, он, возможно, счел полезным обратиться к гинекологу. Из-за женских болей или желания родить ребенка… В свои тридцать восемь она вполне могла уцепиться за идею вернуть Пикассо, родив ему ребенка. Не сказать, что это было ее яростное желание, однако она воображала, что, если забеременеет, он к ней вернется. И она станет более нежной, более влюбленной, более зависимой…

Возможно, она не так уж была неправа. В архивах ИНА[134] я обнаружила удивительный диалог между Пикассо и радиожурналисткой в день его восьмидесятилетия.

Пикассо: Я думаю только о любви, я только и делал, что любил. Я люблю всех, и если бы людей не было, я любил бы растение, не знаю, дверную ручку…

Журналистка: Раз вы говорите, что любите только любовь, что вы думаете о женщинах?

Пикассо: Женщины? Послушайте, у меня четверо детей… (Смеется.) Четверо… Тут все понятно… Разберитесь сами с тем, что я только что сказал… (Смеется.)

Услышав такой неопределенный до глупости вопрос, он мог просто пожать плечами. Тем не менее он ответил и, застигнутый врасплох, сослался на своих детей, которые стали самым очевидным доказательством его любви к женщинам. То есть сами женщины, их роль в его глазах сводилась к способности рожать, давать новую жизнь. Дора прекрасно это понимала.

Но никто никогда не узнает, почему она обратилась к доктору Вольфромм. Та, что посвятила свою жизнь бесплодию других, сама не захотела или не смогла иметь детей. И ее архив утрачен. Адресная книжка Доры Маар содержит лишь несколько смутных указаний или впечатлений: в 1951 году ее имя переписано на второй строке на букву «M», сразу после Мейеров, пары англичан, ближайших соседей в Менербе. Значит, оно появилось там не случайно. Она сама и ее номер телефона были приоритетными и в записной книжке, и в жизни Доры. Тем не менее кажется удивительным, что эта женщина-врач значится в Дориной записной книжке под фамилией мужа – Мишель, а не Мишель-Вольфромм, под которой ее знали пациенты. Хотела ли Дора отделаться от мысли о том, что Элен еврейка? Или это просто буржуазный обычай обозначать женщину именем мужа?

Вик.

Ноай

ПАС 8024

Вик. – сокращенное от «виконтесса». Дора была знакома и с виконтом, но Мари Лор де Ноай была одной из главных фигур в ее жизни в течение не менее тридцати лет. Даже несмотря на то, что за поцелуями, доверительными отношениями и всякими «моя дорогая», угадываются взлеты и падения, обиды и примирения…

Виконтесса была эксцентричной дивой, которая меняла друзей и любовников как перчатки. Она обожала, скучала, воспламенялась, сердилась, прощала, бросала… Выйдя замуж за Шарля де Ноайя, Мари Лор, застенчивая и замкнутая девушка, сделала очень удачную партию. Но она и сама была наследницей колоссального состояния своего отца, бельгийского банкира еврейского происхождения. По материнской линии она происходила от маркиза де Сада, а ее бабушка вдохновила Пруста на создание образа герцогини Германтской.

Вместе супруги Ноай стали крупнейшими покровителями искусства своего времени. Их коллекция впечатляет: Брак, Дали, Пикассо, Бальтус, Джакометти, Шагал, Эрнст, Клее присоединились к Гойе, Рембрандту и Рубенсу, унаследованным от ее отца. Чрезвычайно увлеченные сюрреализмом, они не обошли вниманием всех тех, кто вошел в историю искусства. Они также поддерживали музыкантов и финансировали ранние фильмы Бунюэля, Дали и Кокто.

Но их шедевром стала вилла в Йере, носившая их имя и построенная Малле-Стивенсом. Нужно было обладать раскрепощенным воображением, чтобы в 1920-е годы мечтать о таком необычном доме. Нужно было посмеяться над своими корнями, традициями и, очистив сознание, выдумать новые. К каждой из пятнадцати небольших спален примыкала ванная комната. Был также бассейн, тренажерный зал. В свободное от приема пищи время гости могли делать все то, что им заблагорассудится. Дресс-кодом были кроссовки, спортивная одежда и купальник. «У Ноай они себя чувствовали, как в круизе», – резюмировал Лоуренс Бенайм, биограф Мари Лор.

Они принимали только представителей бомонда: Дали, Бретона, Кокто, Жида, Джакометти, Бунюэля, Ман Рея, самых известных музыкантов, Дариуса Мийо, Жоржа Аурика, Пуленка по прозвищу Пупуль и, конечно, Дору Маар.

Пара, которая получилась у Мари Лор и Шарля, была образцом невероятного успеха и безудержной современности. Интеллектуально они дополняли друг друга, но в том, что касалось чувств, потерпели крушение. Кончилось тем, что она застала мужа в постели с его тренером. Она писала стихи, чтобы забыться, и утешалась в объятиях сменявших друг друга любовников, которые на самом деле ее не любили или любили совсем недолго. У нее был талант встречаться с мужчинами, которые предпочитали мужчин. Она начала с Кокто, когда была подростком, а затем их коллекционировала: часто – молодых музыкантов, очень красивых и почти всегда бисексуальных…

Мари Лор и Дора Маар встречались с начала 1930-х годов. Дора была одной из немногих женщин, к которым Мари Лор относилась благосклонно, поскольку та была художницей, к тому же умной, элегантной, талантливой и придерживавшейся революционных взглядов. Дора Маар написала один из самых своих красивых портретов с Мари Лор, подловив у той некоторую меланхолию, о которой многие даже не догадывались. Титул официальной любовницы великого Пабло Пикассо делал Дору особенно привлекательной… И их связь, сначала скорее светская, под оккупацией переросла в дружбу.

В то время как виконт нашел себе укрытие на Юге Франции, Мари Лор предпочла остаться в Париже. Одна, но в окружении армии слуг и друзей. Она дошла до того, что ездила на метро или на велосипеде через Сену, чтобы встретиться со своей подругой Дорой, во «Флоре» или в «Каталонце»… По четвергам она обедала там с Элюаром, который часто приносил чью-то картину или рукопись на продажу, чтобы свести концы с концами. Она больше не давала званых ужинов из-за комендантского часа. Но Дора, Пикассо, Элюар и Кокто часто приезжали обедать на площадь Соединенных Штатов вместе с Андре-Луи Дюбуа. Поскольку на войне как на войне, здесь подавали паштет вместо фуа-гра и яйца вместо икры. А по воскресеньям они ходили на концерты.

Для Мари Лор и ее компании странная оккупация сменила странную войну. Она боялась, что немцы реквизируют ее особняк, но ее друг-танцор Серж Лифарь, у которого были отличные отношения с одним из оккупантов, спас ее от размещения там немцев. Она, похоже, привыкла ко всему: к свастике, плывущей по Парижу, комендантскому часу, дефициту всего, черному рынку, желтым звездам и арестам. Однажды она попала в аварию, когда ранним утром возвращалась домой в машине немецкого солдата.

Тем не менее Мари Лор отнюдь не была коллаборанткой. Ее оскорбляла пресса петенистов, которая называла ее «оевреившейся». И она всегда очень гордилась, рассказывая, как, не вставая с постели, встретила двух немцев, которые явились допросить ее о еврейском происхождении. Потребовался максимум дипломатических усилий все того же Дюбуа, поспешившего на выручку, чтобы убедить их не арестовывать ее…

Не всем так повезло. В конце 1942 года у них пропала подруга – Соня Моссе, художник-сюрреалист еврейского происхождения, актриса, танцовщица, тоже очень близкая Доре. В 1939 году они вместе были в Мужене. Узнав о ее аресте, компания в «Каталонце», должно быть, искренне расстроилась… Но постепенно они просто перестали о ней говорить. Никто не знал, что ее депортировали в Собибор. Никто из них даже не знал таких названий – Собибор и Освенцим. Они беспокоились за нее не больше, чем за парней, участвовавших в Сопротивлении.

Дора наверняка молилась за Соню, как каждый день молилась за свою недавно умершую мать и за ребенка Югетт. Но при этом она становилась все более равнодушной к живым, за исключением Пикассо, и по-прежнему боялась, что ее примут за еврейку. Этот вопрос волновал ее гораздо больше, чем Мари Лор, у которой отец был евреем.

При этом обе женщины разделяли одну и ту же страсть к иррациональному и эзотерическому. Они развлекались тем, что гадали друг другу, вытаскивая из колоды карты. И, как наивные девочки, мечтающие о прекрасном принце, радовались, когда на картах им выпадала любовь. Они также изучали астральные карты друг друга. Обе родились под созвездием Скорпиона, как и Пикассо… О рожденных под этим знаком говорят, что они мятежны, страстны, таинственны, активны, склонны к саморазрушению…

Мы никогда не узнаем, какое будущее они напророчили друг другу по астральным картам, но, разыскивая гороскоп Доры, я обнаружила, что Пикассо, который никогда ничего не выбрасывал, сохранил астральную карту своей старой любовницы. Это четыре машинописных листка, датированных декабрем 1936 года, в самом начале их любовной истории. Не вдаваясь в термины, все эти «дома» и «союзы», можно сказать, что выводы, сделанные астрологом, так же тревожны, как выводы графолога: «Будет проявляться склонность к пессимизму, которую нужно преодолевать, а также преувеличенные опасения по поводу будущего. Звезды указывают на препятствия и горести, почти наверняка не будут давать покоя отношения с ближайшим окружением… Область чувств содержит, пожалуй, самый большой негатив в гороскопе. Все, что касается привязанностей и чувств, будет каким-то образом разрушено либо предотвращено обстоятельствами и событиями. Брак будет отложен, если не предотвращен, и отношения с противоположным полом не всегда будут способствовать моральному спокойствию. Только дружеские отношения будут вам порой полезны, и вы получите действенную материальную помощь».

Словно некая злая фея наложила на нее проклятие. Словно с самого ее рождения планеты намеренно выстроились так, чтобы она никогда не была счастлива в любви. «Но ты же не станешь верить во всю эту астральную чепуху», – немного раздраженно сказал мне Т.Д.

А почему бы и нет? Друг, хорошо знающий астрологию, продвинулся в анализе астральной карты еще дальше. По его словам, если Дора умела читать карту неба, она видела в ней подтверждение своего страха, что у нее никогда не будет детей: «Черная Луна в Раке часто означает бесплодие». Оппозиция Сатурна предсказала ей ужасный период, начиная с мая 1945 года. «Очень жесткий, очень негативный… До такой степени, что она поглощается собственной тенью…» Это был месяц, когда ее интернировали…

Однако ни карты, ни планеты не смогли предвестить появление весной 1943 года новой музы в жизни Пикассо – в ресторане на левом берегу Сены. Звезды не вдаются в такие подробности…

В тот день там была и Мари Лор. Можно себе представить, как она сидит в «Каталонце» между Дорой, которая не произносит ни слова, и Пикассо, который чуть не сворачивал себе шею, оборачиваясь к столику актера Алена Кюни. Он заметил там девочку лет двадцати, которая утверждала, что она художник… Он ей в дедушки годился. Я представляю, как Мари Лор поднимает очи горе, слыша, как Пикассо бормочет на ухо юной Франсуазе Жило: «Разве можно быть художником с такой внешностью?» [135] Как это жалко звучит…

Она старается говорить громче, чтобы оживить разговор. Но он слишком занят тем, что угощает черешней Кюни и его подругу. Она обменивается несколькими сплетнями с Дорой, которая обычно при этом оживляется. Но в данный момент Дора оставалась окаменевшей… Ревность, как краб, пожирала ее изнутри.

Какой это был ужасный обед! Пересечь весь Париж, чтобы встретиться с такими несносными людьми. Если бы она прислушалась к себе, Мари Лор осталась бы дома, а не отправилась сюда на метро. Но она сидела за столиком с Пикассо и не думала уходить.

Обед наконец закончился, и это принесло облегчение как ей, так и Доре. Обе женщины покинули бистро, даже не взглянув на девочку, просто попрощавшись с Кюни. Если бы они увидели себя такими, какими их видел Пикассо, они бы поняли: разодетые в свои меха, Мари Лор – от Шанель, Дора – от Баленсиага, они выглядели как дамы, светские и самоуверенные. Он же предпочел остаться с этой девчонкой, которую даже пригласил посетить его мастерскую. Мари Лор было на это плевать. Она только очень расстроилась из-за того, что ей испортили обед.

Через год Париж был освобожден. В порыве неслыханной радости все собрались у Ноай вместо Елисейских полей. Обращаясь к фотографу Сесиль Битон, Мари Лор сравнила оккупацию с ванной: «Сначала это действовало расслабляюще, но вода становилась все горячее, и в конце концов мы ошпарились» [136]. Другие ошпарились намного раньше, но совершенно очевидно, что, выйдя из этой ванны, она испытала облегчение.

Есть не очень четкая фотография, на которой можно узнать Дору Маар на шествии, проходившем во время освобождения Парижа. Она идет как тень, одна среди солдат армии США, с фотоаппаратом на шее, и выглядит удивительно грустной в эти радостные дни. Опустошенная, потерянная… Она заставила себя выйти на улицу, но не смогла заставить себя радоваться. Она по-прежнему ждала, когда ему наскучит та, юная, как наскучили другие… Но иногда уже не верила, что так случится…

В мае 1945 года Дора была интернирована, затем заперта в своем доме, в то время как Мари Лор вновь погрузилась в водоворот вечеринок и маскарадов. Мне не удалось выяснить, участвовала ли она в жизни Доры. Должно быть, беспокоилась, звонила Элюару, чтобы быть в курсе…

Можно предположить, что они снова встретились только тогда, когда Дора была готова противостоять свету и знаменитостям. Она больше не была ни модным фотографом, ни спутницей гения. Ее картины не вызывали восторга у критиков. Но она осталась легендой в истории искусства, заметной фигурой парижской жизни и темой для пересудов.

Это был суд безжалостных, Мари Лор и ее окружение, порой они ее отвергали: «Чтобы вечеринка удалась, нужны наказанные…» Дора несколько раз играла эту роль. Она была «наказанной», потому что слишком удручала. Она терпела унижения, немного дулась для вида, но в конце концов принимала следующее приглашение, не питая при этом никаких иллюзий: «Вы же знаете, какие люди злые» [137], – сказала она однажды подруге, говоря о Мари Лор.

Для Джона Ричардсона, биографа Пикассо, виконтесса была самой противоречивой женщиной, какую он когда-либо встречал: «Испорченный ребенок, щедрая, коварная, бесстрашная, умелый манипулятор, порывистая, злая, заботливая, ребячливая, выводящая из себя, а главное – чрезвычайно воспитанная» [138]. По всем этим причинам, даже самым неприятным, Дора каждый раз к ней возвращалась. И подруга регулярно знакомила ее со своими новыми протеже.

В 1951 году, когда Дора завела новую записную книжку, фаворита звали Нед Рорем: это был молодой и красивый американский композитор, умный, самоуверенный и очень увлекавшийся спиртными напитками. С тех пор как оказался в Париже, он кружил головы как мужчинам, так и женщинам. Виконтесса всюду таскала его за собой и даже собиралась приютить у себя, ослепленная его красотой, восхищенная его музыкой, забавлявшаяся его разговорами и шутками. Но иногда он выходил за рамки дозволенного. Однажды дал ей пощечину на вечеринке, просто смеха ради. И она смеялась… Чем старше она становилась, тем больше любила выход за грань дозволенного и провокации.

О Доре, с которой вел долгие серьезные разговоры, Нед Рорем вспоминал, как она смеялась, чистым, кристально чистым смехом, вспоминал длинный мундштук с сигаретой, который она элегантно держала в руке, и завязанный на голове тюрбан, который делал ее похожей на Мату Хари. Он находил ее менее забавной, чем Мари Лор, но более глубокой. Однажды она предложила написать его портрет. Оставшись с ней наедине, молодой человек обнаружил простую чувствительную женщину, которая была одновременно «спокойной и нервной». Она, похоже, попыталась обратить его в католичество. Он едва слушал ее проповеди и с нежностью за ней наблюдал: «Она была… не несчастной, но в некотором роде нереализовавшейся…» [139] Как точнее истолковать слово нереализовавшаяся? Латентная, неуспешная, нестабильная, развивающаяся, становящаяся… Она менялась, Дора. Она оказалась в точке между вчера и завтра. Между Пикассо и чем-то еще… Музыкант почувствовал это интуитивно – или после долгих разговоров с Мари Лор.

Виконтесса поддерживала с молодыми гомосексуалистами не только платонические отношения. В начале 1950-х она стала любовницей художника Оскара Домингеса, который не был ни молодым, ни гомосексуалистом: он обладал лицом боксера, телосложением водителя грузовика и способностью выпить столько, что хватило бы целому батальону. Не говоря уже о том, что алкоголь тогда был плохого качества… Перед войной он одним ударом выбил глаз художнику-сюрреалисту Виктору Браунеру… Во время войны Домингес много писал под Пикассо, продавая картины немцам и утверждая, что финансирует Сопротивление и что из дружбы или ради благотворительности мастер иногда соглашался подтвердить их подлинность. Но и после Освобождения он продолжал подписывать картины его именем…

С ним у нее было чувство, что она живет полной жизнью. С ним она была Мари Лор, а вовсе не виконтессой. Они смеялись и совокуплялись очень громко… И ей нравилось шокировать, она не обижалась, когда он оскорблял ее или провоцировал публичные скандалы.

Однажды вечером они ужинали с Дорой Маар в ресторане на улице Мазарини. После нескольких стаканчиков он сорвал со стола бумажную скатерть, разодрал ее в клочья, запихнул их в горлышко бутылки и поджег. В конце концов стол загорелся, а он принялся швыряться горчицей и орал на посетителей ресторана, которые осмеливались протестовать. Дора принимала такое поведение как вызов: «Не скромничай, дорогой. Всем известно, что, когда Пикассо гадил, ты подавал ему туалетную бумагу!» Еще сильнее ее вывела из себя Мари Лор, которая ворковала: «Послушай, дорогой, будь добр…» Но в тот вечер она по-настоящему не сердилась ни на того, ни на другую. Она вполне была способна понять, что безумные выходки Оскара – всего лишь проявление безмерного отчаяния.

Домингес был не просто сумасшедшим, он и физически обретал все более чудовищный вид. Ее лицо деформировалось из-за болезни, которая называется акромегалия, в то время как у Мари Лор рос живот – из-за кисты, которую она отказывалась оперировать. Можно только представить себе эту пару: человек-слон в объятиях беременной старухи. Как далеко был теперь образ безупречной виконтессы в одеяниях от Шанель. Она сама признавала, что стала «самой плохо одетой женщиной в Европе».

Но ничто не могло успокоить или утешить Оскара. Ни деньги, ни привязанность Мари Лор. Он кончил тем, что потерял себя: слишком много алкоголя, слишком много мрака в душе. В 1957 году он покончил жизнь самоубийством, в отчаянии от мысли, что всегда был лишь бледной копией Пикассо. Именно Дора заказала мессу на его похоронах. Из любви, но также для того, чтобы преподать урок Мари Лор, которая предательски предпочла в поисках утешения уехать на юг.

Понятно, что после этого они скорее всего больше никогда не встречались. Окончательно рассорившись… Не примирившись. В мае 1968 года виконтессу порой видели на роликах у баррикад, где она поддерживала протестующих.

Тем не менее в 1973 году, через три года после смерти Мари Лор, Дора с нежностью вспоминала о ней с теми редкими друзьями, которым соглашалась открыть дверь своего жилища. По ее словам, то, что она была отрезана от мира, позволяло ей не чувствовать отсутствия давних друзей. У нее было такое ощущение, будто они где-то живут, все вместе, и мертвые, и живые.

Будино

95 улица Боэция

ЭЛИ 4678

Будино из тех, кого установить оказалось проще всего. Достаточно было поискать в справочнике: Будино, косметические услуги, 95, улица Боэция, телефон ЭЛИ 4678. Правда, у Доры закралась орфографическая ошибка, но у нее указан правильный адрес и правильный номер.

Дора, должно быть, обращалась туда, чтобы делать маникюр. Она всегда придавала большое значение своим рукам. На портретах работы Пикассо ее легко узнать по ухоженным ногтям. Чаще всего они окрашены в ярко-алый цвет.

И это далеко не мелочи. В 1930-е годы большинство продаваемых лаков были прозрачными, их было трудно наносить, и они быстро отслаивались. Дора Маар принадлежала к очень ограниченному кругу любительниц ярких ногтей. Высшим шиком у Доры, как и у других немногих привилегированных женщин, было доверять свои руки знаменитому сеньору Перрере, звезде, чей номер телефона был одним из самых сокровенных секретов модников, от Парижа и Венеции до Нью-Йорка. Она разделяла эту роскошь только с герцогинями, княгинями, миллиардершей Барбарой Хаттон – и Мари Лор де Ноай.

Этот эксцентричный каталонец, который был фетишистом рук, как другие – фетишистами ног, работал золотыми инструментами, подаренными ему королевой Испании Эной. Будучи художником по маникюру, он любил подпиливать ногти в форме когтей, прежде чем покрыть их лаком с деликатностью художника-миниатюриста. К тому же сеньор Перрера изобрел «лак, который сразу же высыхал, оставляя ногти твердыми, как камень» [140]. И ревниво хранил секрет своей магической формулы… До того времени, пока двум американцам не удалось достать почти пустой флакон из-под лака, провести химический анализ состава и воспроизвести его в больших масштабах. Так появился бренд Revlon…

Таким образом, в 1950-е годы Доре Маар больше не нужно было пользоваться услугами сеньора Перреры за бешеные деньги. Она звонила в Институт Будено, откуда каждый четверг в 11 часов к ней приходила маникюрша. Как правило, русская, которых она находила докучливыми, болтливыми и нескромными [141]. Дора всегда устраивала так, чтобы отвечать на телефонные звонки, пока у нее была маникюрша, чтобы с ней не приходилось разговаривать. В одной руке она держала телефонную трубку, в то время как молодая женщина молча обрабатывала другую. И поскольку тому не было никаких препятствий, за час она рассказывала – или придумывала – всю свою жизнь. Иногда ей даже приходилось притворяться и разговаривать с трубкой, когда на другом конце провода ее никто не слушал, рассказывая о воображаемых встречах с Пикассо. Надо было держать марку! И маникюрша уходила, услышав гораздо больше, чем Дора могла бы сказать, просто отвечая на ее вопросы.

В Менербе Дора справлялась сама. Она закрывалась в ванной комнате и выходила из нее только после того, как высыхал лак.

Однако настал день, когда ей пришлось прекратить заниматься маникюром.

Маршан

31 улица Кампань Премьер

ОДЕ 1097

Порой у меня возникало немного странное чувство, что не я нашла эту записную книжку, а она меня нашла.

На страничке с буквой «М» Дора добавила карандашом имя некоего Маршана, проживавшего по адресу: улица Кампань Премьер, 31, и телефон: ОДЕ 1097.

Андре Маршан – это художник, который сегодня почти забыт. Но в 1940-е годы его считали восходящей фигурой «новой парижской школы». Его талант высоко ценили Матисс, Брак и Боннар. Его популярность была сродни популярности Шагала. Мари Лор де Ноай даже назвала его одним из десяти французских художников, имена которых будут известны потомкам [142]. И когда во время оккупации Луи Карре удалось вновь открыть галерею, он посвятил первую выставку Маршану. Весь Париж останавливался перед его полотнами, вплоть до самого Пикассо, заинтригованного творчеством молодого художника, которого критики осмелились представить как его самого талантливого наследника. Слова «наследник» было достаточно, чтобы вывести его из себя, однако из любопытства он все же пришел. Брассай вспоминал, что видел как-то картину Маршана, которая валялась в мастерской Пикассо. Ничего удивительного, ведь они были частью одного и того же мира, в котором все постоянно встречались, праздновали свой успех и поздравляли друг друга… Дальше – больше.

По загадочным причинам Маршан, как и Дора Маар, постепенно отошел от большого мира живописи. Его называли вспыльчивым, цельным, обидчивым… С телосложением как у Селина и несносным характером. В глубине души он так мало себя любил, что не выносил ни малейшей критики. После выставки, не имевшей успеха, он на несколько месяцев уехал в Бургундию. Именно в Прованс, где родился, он отправился в конце 1940-х искать вдохновения и заглушить свою обиду. Он проживал в Арле по меньшей мере шесть месяцев в году, где в 1997-м его застала смерть.

Но Арль – это мой дом… Город, в котором я выросла, в котором пишу сегодня эту книгу и на улицах которого, возможно, когда-то встречала его… И я забросила всех остальных. Что мне за дело до Бальтуса, Брака, Арагона, Джакометти… Мне нужно было все знать о Маршане, его живописи, его блуждающих персонажах, его жителях Арля, ласточках и натюрмортах, которые он предпочитал называть «безмолвной жизнью».

К счастью, в Арле его до сих пор помнят по крайней мере двое: Жан-Морис Рукетт, бывший куратор городских музеев, и Жан-Мари Маньян, восхитительный писатель, который был другом Пикассо, Кокто и Турнье. Они одинаково описывают этого человека, чувствительного, обидчивого, вспыльчивого. И рассказывают об одной и той же сцене, которая имела место на площади Форума, в конце 1950-х.

Пикассо возвращался с корриды. Он стоял гордо и прямо, как тореадор, на крыльце отеля «Нор-Пиню». Жермена, владелица этого легендарного места, увидела Маршана, и ей пришла в голову идея их познакомить: это так естественно, два художника должны знать друг друга. Ей было невдомек, что они уже знакомы. «Ах, Марршан!» – воскликнул, шутя, Пикассо и принялся высмеивать ласточек на Роне, которых тот порой рисовал. «Это город быков, а не ласточек!» – воскликнул он. Из них двоих Пикассо был особенно пылким. Маршан сделался белым, как полотно. Хозяйка гостиницы попыталась вмешаться, но нарвалась на оскорбления. «Идите сюда, смотрите, Пикассо сейчас будет драться!» Все больше и больше зевак толпились вокруг мужчин, но Маршан отказался от поединка и развернулся на каблуках.

И это все из-за ласточек? Два моих старых свидетеля, которые ведут себя как дети, улыбаются уголками губ. Нет, ласточки здесь ни при чем. Истинная причина ненависти, которую они испытывали друг к другу, – женщина: «Пикассо умыкнул у него Франсуазу Жило!» Своим друзьям в Арле Андре Маршан действительно рассказывал, что Франсуаза Жило была его моделью и любовницей, прежде чем Пикассо пригласил ее в свою мастерскую. Один из моих свидетелей утверждает, что в тот день сам это видел собственными глазами. Другой, более осторожный, не заходит так далеко. Но оба они точны в деталях.

Проблема заключается в следующем: эта легенда совсем не вписывается в официальную версию. Во всех биографиях Пикассо говорится о том, что он встретил юную Франсуазу во время обеда в «Каталонце»: Пикассо сидел за столом с Дорой Маар и Мари Лор де Ноай, а она – с Аленом Кюни. Никто нигде не упоминает имя Маршана, в том числе сама Франсуаза Жило в своих мемуарах [143].

Но Арль – это особый город, который не боится отстаивать свою правоту перед остальным миром. Я встретила искусствоведа, еще сильнее увлеченного творчеством Маршана, чем я.

Лоран Леконт достал мне из своего архива номер журнала «Лайф» за 1947 год: в очень длинной статье о Пикассо американский журналист утверждает, что «Франсуаза была подругой другого художника, Андре Маршана». Эта еретическая версия истории жизни Пикассо встречается также в архивах региональной прессы, в Бретани и Бургундии… Везде, где бывал Маршан и где у него мог развязаться язык.

Несколько лет назад, на выставке, организованной в Ниме, об этом спросили Франсуазу: она ответила, что не помнит его имени. Стоит ли разглагольствовать о старом мифомане, цель которого – поразить воображение своих провинциальных друзей? Или я клюнула на выдумку старого вруна, который просто эпатировал своих знакомых?

Но рассказ Маршана подтверждают несколько портретов «Мадемуазель Жило», которые он написал в 1943 году. Неужели она забыла, что позировала ему?

Так кто же врет? Кто выдумывает? Кто преувеличивает? Только Франсуаза Жило могла бы ответить на мой вопрос. Но старушка больше не желает слышать об этой истории.

Однако мне удалось восстановить то, что, по всей видимости, было на самом деле, – благодаря интервью, которое она дала одной американской журналистке в 1980-е годы [144]. Итак, вот воссозданная правдивая история Пабло Пикассо, Доры Маар, Франсуазы Жило и… Андре Маршана.

Все началось весной 1943 года. Как обычно, Дора Маар и Пикассо обедали с друзьями в «Каталонце». За соседним столиком сидели Ален Кюни и Франсуаза Жило. Пикассо заметил ее, пригласил посетить его мастерскую, они стали любовниками… До этого места ничего нового. Маршан появился спустя несколько месяцев, когда Дора Маар узнала о существовании соперницы. «В постели, но не за столом!» – потребовала она от Пикассо, надеясь удержать ее на расстоянии. Но надо было его знать: он стал постоянно навязывать всем общество той, которую Дора презрительно называла «школьницей», и усаживал ту за свой стол. Чтобы соблюсти приличия, Франсуаза решила явиться с мнимым женихом: это и был Андре Маршан. Молодой художник был без ума от радости, он гордился тем, что встречается со студенткой, в которую тайно влюблен, гордился тем, что оказался за одним столом с Пикассо, который до того времени как будто его презирал… Из этой истории получился бы банальный водевиль, если бы в нем не был задействован величайший художник столетия… Маршан, судя по всему, ни о чем не подозревал. Он только рассказывал [145], что был удивлен нарядом той, которая утверждала, что впервые посещает мастерскую на Гран-Огюстен: она пришла с занятия верховой ездой и не успела переодеться. Какое это имело значение? Девушка была столь очаровательна в этих кавалерийских сапогах, и реакция Пикассо польстила мнимому жениху. Он, ослепленный, следовал за ней, а она бродила, невероятно дерзкая, среди картин мастера, небрежно касаясь их хлыстом, чтобы указать, что нравится и что нравится меньше. «Мне не нравится этот зеленый…» Пикассо, похоже, ничуть не обижался. Напротив, много смеялся. После чего все трое отправились в «Каталонца» к Доре Маар.

Официальная любовница очень хорошо знала Андре Маршана. Она познакомилась с ним в 1930-е годы у актера Жан-Луи Барро, у которого он был свидетелем на свадьбе. Поэтому она готова была пригласить его со «школьницей», воображая, что Пикассо поймет, что та в отношениях, и оставит мысли о ней. Ревность порой сбивает с толку. А Маршан снимался в кино и считал себя ее парнем, однако позднее, когда мнимый кавалер стал больше не нужен, от него избавились. Он, вероятно, так ничего и не понял, но этот истинно-ложный разрыв вверг его в подавленное состояние.

Через год Франция была освобождена. Разделительной линии больше не существовало. Пикассо наконец мог, как обычно, отправиться на Ривьеру. Он думал, что средиземноморский воздух пойдет на пользу Доре, недавно выписавшейся из клиники. Она все еще тешила себя иллюзиями, хотела верить, что время «школьницы» уже прошло…

Путешествие началось в Каннах, где они пробыли несколько недель. Так случилось, что Маршан тоже был там: его галерист Эме Маег одолжил ему мастерскую, чтобы он мог спокойно подготовить следующую выставку. Ему, видимо, было приятно всех их видеть… Воображая, что отношения Жило с Пикассо закончились, он принял их радушно. Измученная Дора, не пришедшая в себя после электрошока, оставалась достаточно здравомыслящей, чтобы заметить, что большинство картин были повернуты лицом к стене. Как и многие молодые художники, Маршан с подозрением относился к Пикассо. Он боялся, что тот позаимствует его идеи. Разве не он украл когда-то его черных купальщиц? Выходя из мастерской, испанец, которому не удалось ничего увидеть, был взбешен: «Дьермо, дьермо…» Она была настолько расслабленной, что у нее не было сил ни противоречить, ни разделить его возмущение.

Это была их последняя совместная поездка.

После Канн Пикассо захотел проехать через Люберон, чтобы увидеть в Менербе дом, на который обменял во время войны свою картину. Он планировал предложить его Доре, чтобы таким образом купить себе свободу. «Ты же хотела загородный дом!» Вернувшись в Париж, он отвез ее к ней домой и попрощался немного теплее, чем обычно. Все было кончено. Даже удалось обойтись без слов. После той поездки Франсуаза поселилась у него.

Маршан, должно быть, узнал об этом из прессы или от общих друзей. И у него наверняка хватило наглости рассказывать о своих переживаниях… Но как посмел он жаловаться? Пикассо становился чертовски злым, когда начинал ненавидеть. Прежде он потребовал, чтобы галерист Луи Карре разорвал контракт с Маршаном. На этот раз он устроил скандал перед галереей Маэга еще до открытия выставки своего псевдосоперника. Его еще больше взбесило, что он обнаружил там картины, которые тот скрыл от него в Каннах. И Пикассо носился по всему Парижу с воплями: «Маршан – это дьермо!»

Журналисты задавались вопросом, какая муха его укусила. От простой фразы Маршана ярость Пикассо удесятерилась: «Для молодых женщин вполне нормально иметь дело со старыми и знаменитыми мужчинами» [146]. Франсуаза тоже была в ярости. Но она довольствовалась тем, что вычеркнула его из своей жизни и своей официальной биографии… Пикассо, напротив, не унимался: «знаменитый» еще было приемлемо, но «старый» – никогда! Зная это, мы лучше поймем причину безжалостности, с которой он обошелся с Маршаном после корриды, на площади Форума в Арле…

Как ни странно, в 1965 году, после выхода мемуаров Франсуазы Жило [147], Маршан подписал петицию в поддержку Пикассо, в которой содержалось требование запретить эту книгу. Вероятно, его больше всего раздражало то, что она о нем даже не упомянула. Но Пикассо не оценил этот умиротворяющий жест: в 1971 году, когда Андре Маршан собирался передать все свои работы крупнейшему музею в Арле, Пикассо, еще более злопамятный, чем прежде, внезапно решил пожертвовать в тот же Музей Реаттю пятьдесят семь рисунков. Маршан и его ласточки, на выход – нужно освободить место для Минотавра! Проклятый художник так и не оправился от этого удара, он упивался этой горечью до самого конца, живя на другом берегу Роны, с видом на музей. Он даже поссорился с ближайшими друзьями, фотографом Люсьеном Клергом и писателем Жан-Мари Маньяном, из-за того, что те встречались с Пикассо.

Обида испанца была еще более живучей. Накануне своей смерти он поручил художнику Пиньону написать последнее послание Маршану, в котором сказал, что сожалеет об их ссоре… Неужели Пикассо стал великодушным? Нет! Последний удар был самым убийственным: он сожалел о ссоре лишь потому, что злиться стоит «только на настоящих художников».

Об этом совершенно иррациональном соперничестве рассказывается в документальном фильме, снятом незадолго до смерти Маршана ныне покойным специалистом по современному искусству Даниэлем Ле Контом. В нем Маршан произносит ужасную фразу: «Пикассо – это Люцифер… На моем пути повстречался Люцифер…» [148]

Но как при такой ненависти имя Маршана оказалось в записной книжке Доры Маар? Если Франсуазе Жило удалось вычеркнуть его из своей жизни и воспоминаний, то Дора наверняка ничего не забыла. Вначале она, видимо, разделяла мнение Пикассо: «Дьермо!» Разве можно было жить с Пикассо, не разделяя его гнев, паранойю и убеждения? С течением времени она от этого освободилась. Столь схожие переживания в конечном итоге сблизили Дору и Маршана. Оба они были сопутствующими жертвами одной и той же любовной истории.

Как ни странно, они в одно и то же время предались определенной форме мистицизма. В 1946 году Андре Маршан нашел себе приют в аббатстве Лигюге в Вене. Но он недолго оставался в монастыре, где ему запретили рисовать, и не стал таким же набожным, как Дора.

Однако, если верить записной книжке, они снова встретились в 1951 году. Номер Маршана не был аккуратно записан коричневыми чернилами, как все те, которые она переписывала из предыдущих записных книжек. Он записан карандашом в нижней части странички с буквой «М». Очевидно, записная книжка была у нее под рукой в тот день, когда он позвонил. Или, может быть, они пересеклись в ресторане, на вернисаже либо в тех парижских салонах, которые он якобы ненавидел и которые она по-прежнему часто посещала. Должно быть, он захотел посмотреть ее последние картины. Им обоим было сорок четыре года. Оба цветущие, вспыльчивые, обидчивые. Она, все еще очень красивая, даже с темными кругами под глазами и несколькими лишними килограммами. И он, не очень удачно сложенный, но с возрастом это стало не так заметно… И все еще кавалер.

Да, они снова встретились, это так… Племянница Андре Маршана нашла его записную книжку за 1953 год, где дядя записал несколько свиданий с Дорой. Иногда они встречались два дня подряд. Писатель из Арля Жан-Мари Маньян призывал меня соорудить из этого целую историю. «Вы создали бы полноценный роман, используя правду-ложь… Выдумывайте, выдумывайте, от этого всегда что-то да останется!» Но можно ли представить себе столь маловероятные отношения? Она была слишком горда, чтобы показываться на людях с обычным художником. Лучше ничего, чем так мало.

Дуглас Купер

Замок Кастилии

Дуглас Купер – историк искусства, критик, коллекционер… Он любил, когда его сравнивали с Оскаром Уайльдом. Но на фотографиях этот пухлый, пузатый персонаж, позирующий рядом с Пикассо, скорее напоминает Бенни Хилла [149]. Комичный в своих больших очках, эксцентричный, в клетчатом костюме, сиявший от удовольствия оказаться именно здесь, на вершине современного искусства, так близко к гению.

О Купере можно прочесть самые ужасные вещи. Пикассо, который в конце концов с ним рассорился, называл его «омерзительным Купером». А Фрэнсис Бэкон [150] описывает его как «вероломную женщину, более отвратительную, чем можно судить по виду». Но было бы несправедливо свести все к злобным высказываниям и забыть, что он, прежде всего, был одним из величайших специалистов по кубизму.

Он начал интересоваться живописью в начале 1930-х годов, изучая историю искусств в Сорбонне. Именно в это время он познакомился с Дорой Маар… Ей было двадцать пять, она была молодым и красивым фотографом, «решительным и провокативным». Будучи наследником очень богатых английских аристократов, он обладал широкими финансовыми возможностями и увлекался кубизмом. Таким образом, он нашел Дору раньше Пикассо. Когда началась война, ему было всего двадцать восемь, а он обладал уже почти ста пятьюдесятью картинами, подписанными Пикассо, Хуаном Грисом [151], Браком и Леже.

Признанный непригодным для участия в боевых действиях, он получил назначение на службу в разведке Королевских ВВС. Затем вошел в состав знаменитого подразделения, которому было поручено разыскивать произведения искусства, разграбленные нацистами. Он выделялся из других своими познаниями в живописи, владением немецким языком и драчливостью. В частности, ему поручили арестовать одного из главных советников Гитлера по искусству.

Именно в 1951 году, когда Дора завела эту записную книжку, он снова с ней связался. Он только что переехал в замок Кастилии, в нескольких милях от моста Гар. Это дивное строение в стиле барокко он обнаружил случайно, когда ехал в Юзес. Я тоже отправилась по той дороге и увидела замок с возвышающимися среди сосен обшарпанными колоннами, которые в лучах заходящего солнца кажутся золотыми. Они образуют нечто вроде храма под открытым небом, неожиданного в этой сельской местности.

Когда Дуглас Купер обнаружил на решетке ворот табличку «Продается», здание уже совершенно обветшало. Но от этой красоты дух захватывало. В таком антураже Кокто мог бы написать свою «Красавицу и Чудовище». Дуглас решил разместить в замке свою кубистскую коллекцию. После реставрационных работ он приглашал туда художников, друзей и родственников. Дора была одной из них, так как Менерб находится оттуда всего в семидесяти километрах.

Поскольку у нее был только мопед, чтобы ездить туда, ей необходимо было вызвать такси либо воспользоваться услугами одного из посетителей с автомобилем. Иногда Купер и его друг Джон ехали через Дюранс, чтобы с ней пообедать. Она обычно не впускала их в дом, словно стыдясь своего жилья. Дора предпочитала приглашать их в небольшой ресторанчик в Бометте, в нескольких километрах отсюда.

Купер в шутку называл ее «соседкой». Если смотреть из Лондона, возможно, это так и выглядело, однако от Кастилии до Менерба нужно было ехать больше часа, даже если вести машину с такой же бешеной скоростью, с какой он ездил по дорогам Люберона.

Он часто говорил: «Я очень люблю Дору, – и делал вид, будто заботится о ней. – Она, должно быть, чувствует себя такой одинокой. Бедная Дора, мне жаль ее, она живет с призраком Пикассо и Богом в этом мрачном доме…» Он, несомненно, испытывал искреннюю привязанность и проявлял сочувствие к памятнику истории искусства, который она собой представляла, однако более всего интересовался ее Пикассо, которых она иногда продавала, чтобы оплатить свои счета. В 1954 году во время приема у Шагала он даже устроил ей публичную сцену, поскольку она уступила несколько рисунков маршану Канвейлеру, не предупредив об этом Купера… Она, конечно, никогда не обманывалась относительно причины его интереса, но извлекала выгоду из сложившейся ситуации. Он был прав, она была одинока и нуждалась в этих отношениях, чтобы добиваться интереса к своему творчеству.

Одна из самых запоминающихся вечеринок в замке Кастилии состоялась в июне 1954 года. Ужин проходил так странно, что по крайней мере трое из десяти посетителей рассказали о нем в своих дневниках или мемуарах, и их рассказы совпадают. Дора позвонила Куперу, вызвавшись провести ночь в его замке. Она была с Джеймсом Лордом, молодым другом, писателем-гомосексуалистом, которым увлекалась несколько последних месяцев. Они должны были вернуться на машине в Париж, планируя отправиться в путь уже на следующий день, чтобы остановиться в доме Бальтуса в Ниевре. «Конечно приезжайте!» – ответил Купер. Но Пикассо, узнав об этом, тоже напросился в гости. Его предупредили, что будет Дора. И он даже сказал: «Тем лучше! Я не видел ее целую вечность. Но вы ничего ей не говорите! Пусть это будет приятным сюрпризом» [152].

Сюрприз удался. У Доры перехватило дыхание, когда она увидела его «Испано-Сюизу», припаркованную перед замком. Но она взяла себя в руки. Дора не хотела доставить ему удовольствие своим расстроенным видом. «Естественно, он приехал из-за меня», – со вздохом сказала она своему другу. Она не знала, что от него только что ушла Франсуаза… Он жил один и без женщины, впервые за более чем пятьдесят лет. Место было свободно, чтобы начать все сначала…

Пикассо готовился к стычке, как боксер перед выходом на ринг: он распрямился и дышал полной грудью. Он первым вышел вперед: «Дора, дорогая, какой сюрприз, что ты здесь! Я и не знал!» И поцеловал бывшую любовницу в губы, прежде чем со смехом взглянуть на странную пару, которую она составляла со своим другом-геем: «О… вы женаты?» – «Нет, только помолвлены», – спокойно ответила она.

В течение всего ужина Пикассо называл Дору «дорогая» и подтрунивал над молодым американцем: называл его «мой маленький лорд», потешался над его слишком резким смехом, противоречил, когда тот говорил, или бросал на него убийственные взгляды. Хозяин замка был на седьмом небе: Дуглас Купер очень ревниво относился к тому, какое место занимал Лорд в жизни Доры. Он вообще считал, что его друзья не имеют права любить друг друга больше, чем его.

В конце ужина обсуждение продолжилось в гостиной. Говорили о живописи, литературе… Внезапно художник встал и попросил Дору следовать за ним. Он сказал, что ему нужно сказать ей что-то очень интимное, очень личное, что никто другой не должен слышать. И увлек ее в угол гостиной, держа за плечо. Остальные молчали. Как и Дора, они воображали, что он попросит ее вернуться… Однако, дойдя с ней до конца гостиной, Пикассо внезапно развернулся, и она оказалась одна в своем углу. Даже у Дугласа перехватило дыхание. Она стояла там некоторое время, ничего не понимая, а затем вернулась на свое место, подавленная, как если бы ей дали пощечину.

Эту сцену обычно истолковывают как садистское желание художника публично унизить бывшую любовницу. Долгое время я не могла этому поверить… Ситуация казалась мне скорее нелепой, чем жестокой. Зачем понадобилось это кино? Но Пикассо порой был способен на жестокость, смысл которой ускользал от обычных людей. Его единственной целью в данном случае было заставить ее прогнуться, показать, что она все еще ему принадлежит… Но на этом он не остановился. Поздним вечером Пикассо снова обратился к ней: «Значит, вы собираетесь остановиться у Бальтуса? Звучит забавно, почему бы нам не поехать вместе?» Одними губами Дора ответила: «Почему бы нет», но насторожилась. В чем на этот раз заключалась ловушка? Он захотел сопровождать их; ей было бы намного комфортнее в «Испано-Сюизе», чем в маленькой машине американца. Джеймсу Лорду оставалось бы только следовать за ней с багажом. Должно быть, несколько секунд она колебалась… И впервые в жизни решилась сказать ему «нет». Пикассо был взбешен ее отказом, он немедленно отправился в путь и ночью вернулся в Валлори. Они виделись тогда в последний раз.

Она же вернулась к Куперу, о котором говорила самые нелицеприятные вещи: «Это вероломный человек, который получает слишком очевидное извращенное удовольствие, высмеивая своих многочисленных врагов, а иногда и друзей…» [153] Джеймсу Лорду она клялась, что «никогда даже не подумает просить Купера о какой-либо услуге». Никогда не говори никогда, Дора! Три года спустя она попросила его написать предисловие к каталогу своей выставки в галерее Берггрюен… Странное предисловие, из которого видно, что он написал его через силу: «Только ты знаешь, почему ты решила, что твои картины нужно “представить» публике и почему твой выбор остановился на мне…» Можно себе представить, как он вздыхает. Она была явно не его уровня… Наконец начав, он двигается дальше с немного большим энтузиазмом: «Эта выставка знаменует собой конец долгого периода, когда ты заперлась в своей мастерской, чтобы работать, в полном одиночестве и с редкой страстью… И теперь, когда двери вновь открылись, это похоже на вылупившуюся бабочку. Ты уже не та… Такой прогресс…» Дальше его уже ничто не останавливало: он закончил тем, что сравнил ее пейзажи с пейзажами Курбе и Тернера. Она должна была почувствовать себя польщенной. Но она была слишком умной и слишком психопатичной, чтобы заглотить эту гадость. Она знала, что он хотел подольститься, как делали все галеристы, которые выставляли ее работы только ради этого; она знала, что он злился на нее за проданные рисунки Пикассо. Она была умнее, чем они это себе представляли. Они ничего или почти ничего не получат.

Дуглас Купер умер в 1984 году, а тот, кто был его компаньоном на протяжении всех этих лет в замке Кастилия, все еще проживает в Нью-Йорке: Джон Ричардсон стал самым известным биографом Пикассо, автором монументальной многотомной работы.

Подруга помогла мне с ним связаться. И вот я приглашена к нему домой!

Я осмелилась лишь ненадолго остановиться перед шедеврами, которыми увешаны стены… Мне запомнился только первый Пикассо, что висел возле лифта: женщина с волосами средней длины, сидящая на знаменитом стуле, на который он столько раз усаживал Дору. Я могла спросить, не она ли это, но мне могли ответить, что однозначно не она. И все же я предпочла представить себе, что меня встретила Дора Маар.

Джон Ричардсон в молодости был очень красив, теперь это элегантный, очаровательный старый джентльмен с острым умом. Только годы, тяжким грузом легшие на плечи, сделали его более сутулым.

Маленькая записная книжка его заинтриговала. Вероятно, он согласился встретиться со мной только ради того, чтобы увидеть ее собственными глазами. Он медленно ее листал, низко над ней склонившись. Встречая имена друзей, нашел для каждого доброе слово, вспомнил какую-нибудь деталь, дал пояснение, рассказал историю. Он говорил по-французски, по-английски, а иногда, когда воспоминал, эти два языка у него смешивались…

«Мне нравилась Дора, но она была такой black [черной]. Иногда очень милой, но часто огорченной, грустной, несчастной… Она одевалась как буржуазка, хотела предстать в образе респектабельной женщины… Но, старея, становилась все менее кокетливой…» Он, как и все остальные, вспоминал, что по воскресеньям она ходила в церковь, «очень набожная, прямо религиозная маньячка… Она заставила нас с Дугласом пойти на исповедь, это стало у нее навязчивой идеей. Мы никогда не знали, чего от нее ожидать. Она могла внезапно стать одержимой чем-то еще… Ее жизнь была вечным зигзагом. She became right wing, you know? [Она стала правой, понимаете?] В то время как была так предана левым…» До такой степени правой, что стала чуть ли не антисемиткой.

Джон Ричардсон всегда сожалел, что не спросил ее, зачем ей «Майн кампф». Возможно, ради провокации, «но, скорее всего, это объясняется болезнью…»

Болезнь… Смирительная рубашка, которую хорошо воспитанные люди надевают на докучливую, ненормальную или абсолютно сумасшедшую… Но безумие – не из тех болезней, которыми можно заразиться. Мы «заболеваем» обычной болезнью, но не «болеем» сумасшествием. Сумасшедшими становятся, в сумасшествие соскальзывают, в безумие впадают… И иногда лишь временами. Как узнать, когда это начинается? В стихотворении Луи Шаванса еще в 1935 году упоминается «нервная сумасшедшая», «агрессивно гневливая»; Пикассо тоже утверждал, что у нее уже было нервное расстройство, когда они встретились. Освобождая себя от ответственности, он обвинял сюрреалистов в том, что это все из-за их бредовых идей. В качестве доказательства он использовал сцену в «Двух обезьянах», когда, чтобы привлечь его внимание, она самозабвенно орудовала ножом, совершенно забыв при этом, что в то время сам считал ее, прежде всего, «безумно волнующей».

«Вы ничего не поймете в Доре, если оставите без внимания ее потаенный мазохизм, – предупреждал меня Джон Ричардсон. – Она стала рабыней Пикассо, у которого не было с ней настоящих любовных отношений… Их связывал садомазохизм. Он ее наказывал. И получал удовольствие, наказывая». Вероятно, она тоже…

Он помнил тот день, когда Пикассо отправил его и Дугласа Купера к Доре, забрать альбом для публикации рисунков из него. Она неожиданно разрыдалась, когда Дуглас озвучил его требование, и, смущенные, мужчины не стали настаивать. Но Пикассо пришел в бешенство, когда узнал, что она не подчинилась, и тут же стал звонить бывшей любовнице. Два эмиссара вернулись к Доре. Она положила альбом на свой рабочий стол… Они предположили, что речь шла о комиксе, рассказывающем о визите в Идеальный дворец почтальона Шеваля[154]. Однако, листая страницы, Дуглас и Джон заметили, что Дора заволновалась и побледнела. Причину ее волнения они поняли, обнаружив в конце рисунки, где она была изображена в развратных позах.

«Чудовище, за что он так мучает меня?» – сказала Дора, рыдая… «Так она плакала?» – спросил потом Пикассо…

От этого альбома, который в конечном итоге так и не был издан, осталось всего два листа. Прежде чем умереть, она, должно быть, позаботилась о том, чтобы остальные исчезли навсегда.

«Женщины – это машины для страданий, – сказал Пикассо Андре Мальро. – Для меня Дора всегда была плачущей женщиной. Она всегда была кафкианским персонажем».

Пикассо

Тринкетай, Арль

Пикассо никогда не жил в Арле. Приезжая туда на праздники, он останавливался в гостинице. И его имени нет в записной книжке Доры Маар. Тем не менее вечером у меня была назначена встреча с месье Пикассо в квартале Тринкетай… Это был Клод Пикассо. Сын художника оказался проездом в Арле. И одна подруга, которая знает его много лет, предложила мне к ним присоединиться… Простой ужин в беседке, их дети играли в саду, и вокруг не было никого из тех, кто мог бы обхаживать наследника, требовать организации выставки или подтверждения подлинности картин. Только записная книжка Доры в моей сумке…

В первую очередь притягивает его взгляд. Те же большие, широко раскрытые черные, пристально смотрящие на собеседника глаза. Та же невыразимая меланхолия. Тем не менее в сыне есть нежность, которой совершенно не заметно на фотографиях отца. Стоит ему улыбнуться, как лицо озаряется почти детской радостью: и тогда мы видим личико маленького мальчика, за ростом которого Франция 1950-х годов наблюдала по журналу «Пари-Матч», и ослепительную улыбку его матери Франсуазы Жило. Эту улыбку она утратила, когда жила с Пикассо. И вновь обрела, когда его оставила; эту улыбку она сохранила, став задорной солнечной старушкой.

Прогуливаясь по улицам Арля, Клод наткнулся на очень красивую фотографию матери на городской стене. А рядом с ней – и он сам, маленький мальчик, ослепленный своей мамой. Улыбчивый…

Моя подруга Анни уже рассказала ему о моей записной книжке. У его жены, кажется, она вызвала больше любопытства. Он серьезно молча ее пролистал и через несколько минут вернул, задержавшись на нескольких страницах: «Это невероятно… Всех их я знал!»

В 1951-м, году записной книжки, Клоду было всего четыре года, он жил в Валлори с матерью Франсуазой, отцом Пабло Пикассо и сестрой Паломой. Они жили в маленьком непривлекательном доме, довольно далеко от моря, стоявшем посреди сухой травы… Его называли Галлуаз… Друзья часто удивлялись, что великий Пикассо довольствовался таким скромным жилищем.

Кокто, Дуглас Купер, Элюар, Лейрис, Брассай, Шагал, Дюбуа, Арагон, Ноай… «Я очень удивлен, обнаружив, что ее мир не изменился. Даже после расставания с моим отцом у нее были все те же друзья, она виделась с теми же самыми людьми!»

Можно понять, что для нее это было своего рода удовольствием оставаться в его орбите, знать, чем он занимается, где он, с кем… Или говорить о нем, передавать сообщения, оставаться в его жизни… В то же время с какой стати ей было менять друзей? И кто сказал, что она с ними действительно виделась? Некоторые, например Элюар, могли быть просто именами, которые она сохраняла, чтобы оставаться в курсе.

С другой стороны, имя Андре Маршана не вызвало у Клода Пикассо никаких воспоминаний… И он пообещал расспросить мать.

Я завершила встречу тем, что задала ему самый очевидный вопрос, правда через час после начала разговора. Хотя, по логике вещей, мне следовало с него начать: «Вы ее знали, Дору?..» Я была совершенно уверена, что он ответит «нет»… Разве мог сын Франсуазы за спиной матери встречаться с официальной любовницей отца? В своей книге Джеймс Лорд даже утверждает, что Дора «была слишком горда, чтобы общаться с Клодом […], живым символом ее унижения и страданий».

Очень тихим голосом он почти прошептал «да»… Как нечто само собой разумеющееся… Но разве это возможно? «Да, в 1977 году». В 1977-м? «Да, через четыре года после смерти Пикассо. Она позвонила мне и предложила встретиться, и я отправился к ней домой…»

Представляю, как он был взволнован встречей с одной из женщин, имевших наибольшее значение в жизни и работах отца. Отца, с которым он был жестоко разлучен в подростковом возрасте: после выхода книги Франсуазы Жило, в которой она рассказала о своей жизни с ним, Пикассо мстил ей, отказываясь видеть своих детей. «Ты должен был этому помешать!» – упрекнул сына разъяренный художник. Больше они никогда не встречались… Так что Дора разделила с Клодом тот факт, что их отвергли, каждого по-своему.

Ей было семьдесят. Она больше не входила в число почитателей дома моды Баленсиага, но, конечно, приложила усилия, чтобы хорошо выглядеть, быть причесанной и накрашенной. Возможно, она испытывала страх.

«Нет, вовсе нет, – ответил Клод Пикассо. – Она даже не особенно мной интересовалась…» Мне пора уже перестать наделять эту женщину чувствами, которые могла бы испытывать я. «Ее интересовали только деловые вопросы, связанные с ценностью имевшихся у нее работ Пикассо. Мне кажется, она вела себя со мной так же, как с моим отцом, сплошные претензии!»

Тем не менее он несколько раз возвращался на улицу Савой. При каждой встрече все те же вопросы, те же навязчивые идеи. Она была отлично осведомлена обо всех работах Пикассо, проданных на аукционах, хранила каталоги и отмечала цены на торгах. Воспринимал ли он ее как «больную»? «Не сумасшедшая, но и не вполне уравновешенная. Она была одержима исключительно ценой на картины». И очень скрытная, непостижимая, никому не доверявшая: только после ее смерти, двадцать лет спустя, он с изумлением обнаружил, сколько у нее было картин отца.

До конца ее жизни он посылал ей цветы на день рождения. Каждый год, 22 ноября, почти двадцать лет…

Анхорена

53 авеню Фош

КЛЕ 4682

Это самое первое имя, которое она записала в свою книжку. Я могла бы начать с него. Но черные чернила слегка расплылись, и его труднее всего было прочесть. Я месяцами разглядывала эти буквы в лупу, показывала страницу всевозможным специалистам и все время искала, кто мог жить на авеню Фош, 53. В конце концов врач-гигиенист из Шалон-сюр-Сон, между прочим, пылкий биограф художника-сюрреалиста Люсьена Куто [155], с первого взгляда расшифровал это имя: Анхорена.

Марчело и Гортензия Анхорены – аргентинские миллионеры, наследники большой семьи, которая владеет сотнями тысяч гектаров в пампасах. В Париже они жили в верхних этажах дома, построенного в стиле ар деко на авеню Фош. Очень богатые люди, эксцентричные и ужасные снобы, они гордились тем, что принимали у себя только поэтов, писателей и художников-авангардистов. Помимо картин, которыми у них были увешаны стены, они коллекционировали другие сокровища – письма и автографы всех этих звезд, полученные в благодарность за их благодеяния.

Они доверили внутреннюю отделку своего дуплекса величайшим художникам того времени: Брак, Де Кирико, Жан Гюго и Люсьен Куто расписали по одной двери. Пикассо пообещал расписать для них дверь в ванной, но в итоге она так и не покинула его мастерскую. А Кокто, на которого были большие надежды, довольствовался тем, что разрисовал мелом маленькое пианино из сланца, в котором они спрятали проигрыватель.

Кокто был одним из заглавных гостей на обедах у Анхорен. Там бывали Брак, Пикассо, иногда Элюар и, конечно, Дора Маар, которая с удовольствием по-испански делилась с хозяевами дома своими воспоминаниями о детстве в Аргентине…

Но в разгар оккупации этот бомонд приходил сюда в основном, чтобы поесть. Стол ломился от яств, а обслуживали их метрдотели в визитках и лакеи в ливреях. «Сколько слуг! Сколько еды! Сколько мороженого, глазами можно наесться!» – писал Кокто, который, правда, иногда находил, что «обед слишком изобиловал соусами» [156]. Это было во время карточной системы, и он единственный был чем-то недоволен.

И ни у кого не страдал аппетит от того, что в библиотеке «под портретом Гитлера можно было видеть “Майн кампф”» [157]. Очередная причуда этих южноамериканцев. Они считали фюрера величайшим человеком столетия. Но разве это имело значение, если посетителям было весело, а шампанское – прохладным? Анхорена даже были приглашены на чествование Макса Жакоба. Они явились с огромным шоколадным тортом… Разве от такого отказываются…

Пикассо был единственным, кто открыто заявлял, что их ненавидит. Но это не мешало ему принимать от них очередное приглашение. Обычно часов до шести вечера всех веселил Кокто. И Пикассо вместе с Дорой оглушительно аплодировал старым историям, которые, однако, знал наизусть. У Анхорен все вообще много смеялись. Клод Арно, биограф Кокто, усматривал в этом «своего рода гитлеро-далинизм, переосмысленный де Кирико» [158], неудачную помесь декадентского сюрреализма и светского нацизма.

Я так и вижу Дору, потерявшуюся среди всех этих людей. Она утратила или, по крайней мере, похоронила свою пассионарность, которую до войны разделяла с Жаклин Ламба, Бретоном, Превером и сюрреалистами. Речь больше не шла ни о революции, ни даже о сопротивлении. Теперь она боролась только за собственное выживание. Из страха быть арестованной, депортированной или оставленной Пикассо.

Или я ошибаюсь: она не потерялась, а нашла себя. Дочь обаятельного хорвата и церковной мыши, Дора Маар, возможно, до войны была революционеркой только ради того, чтобы выйти замуж за эпоху и следовать моде.

После Освобождения, когда ей стало немного лучше, она снова начала выходить, в частности к Марчело и Гортензии. На их торжественных приемах теперь можно было встретить художника Вламинка, денонсированного коллаборациониста, и герцога и герцогиню Виндзорских, известных своими симпатиями к нацистам.

Дора, оставшись без Пикассо, вела долгие беседы с Гортензией, ярой католичкой. Они обменивались книгами по мистике и адресами лучших духовников Парижа.

В 1951 году Анхорены были первыми, чьи данные Дора позаботилась занести в свою записную книжку. Но только, написав первые четыре буквы, ее новенькое перо поставило жирную черную кляксу на маленьком белом листе. Не имея возможности ее стереть, она попыталась избавиться от нее, увеличив буквы и написав огромное «о» в фамилии Анхорена.

Но истинное пятно было в другом: в недостойных отношениях и непристойной легкомысленности, в салонном нацизме и продовольственных компромиссах, Гитлере и «Майн кампф», политых шампанским.

Этьен Перье

573 авеню Луиз,

Брюссель

Я и представить себе не могла, что кто-то из друзей, записанных в блокноте, мог быть еще жив. Они казались такими далекими, призраками и легендами из другого века и другой эпохи.

И однако, когда установила личность и историю жизни Этьена Перье, я обнаружила, что нигде нет даты его смерти. Он бельгиец, родился в Брюсселе в 1931 году. Был кинорежиссером. Снимал Мишеля Пикколи, Мишеля Серро, Леа Массари, Мишеля Буке, Энтони Хопкинса, Даниэля Дарье, Шарлотту Рэмплинг… Я помню один из его фильмов – «Такая красивая деревня»… Жан Карме сыграл там следователя, который расследовал исчезновение жены известного человека Виктора Лану в годы правления Жискара д’Эстена. Это был последний полнометражный фильм Этьена Перье. Впоследствии он снимал только для бельгийского телевидения, но лет пятнадцать, не долее. Так что ни у продюсеров, ни у критиков, к которым я обращалась, не сохранилась его контактная информация.

Проще было найти дом в Брюсселе, адрес которого указан в записной книжке Доры. Он так и называется «Дом Перье». Это очень красивый модернистский особняк красного кирпича, украшенный деревянными деталями цвета черный металлик, с крыльцом, встроенным в своего рода цилиндр. Отец режиссера построил его в 1928 году: Жильбер Перье, президент бельгийской авиакомпании «Сабена», был ценителем искусства, коллекционером, ненасытным читателем и в прошлом художником. Он принимал в своем доме величайших художников того времени. В его коллекции были картины Пикассо, Магритта, Макса Эрнста и Цадкина…

То есть Этьен Перье вырос среди этих работ и был знаком со всеми этими художниками. Учитывая, что он был на двадцать четыре года моложе Доры, можно предположить, что так они и познакомились… Но как это проверить? Дом давно продан. А в свои восемьдесят пять режиссер, возможно, болен или заблудился в тумане, окутавшем память… Мой отец, того же возраста, умер несколько недель назад… Я боялась, что ожидаю слишком многого от встречи с последним выжившим из записной книжки.

В конце концов я его нашла. Этьен Перье обрел прибежище в еще более красивой деревне, чем показана в его последнем фильме, у подножия Маврских гор, в нескольких километрах от Средиземного моря, на высоте птичьего полета. Он сам отвечает на телефонные звонки. Бодрый, радостный, веселый. Послушать его, история с записной книжкой могла бы стать идеальной затравкой для сценария. Он в две секунды сочинил историю о приключениях молодого человека, который, заполучив однажды ночью в Париже записную книжку, отправился на поиски ее владельца. «Да, но я не молодой человек, и я не хочу ничего выдумывать!» – «Напрасно, мадемуазель, это было бы восхитительно», – улыбаясь, настаивал старый режиссер, который уже представил себе, как это можно снять.

Терпеливо слушая его фантазии, я только хотела знать, какую роль он играл в жизни Доры Маар и почему его имя значится в ее записной книжке. К счастью, Этьен Перье это помнил: он познакомился с ней в 1950 году в Сен-Тропе, у подруги семьи Надин Эффрон. Это имя есть в моем справочнике, адрес и телефон… О ней я знала только то, что она бельгийка и скульптор.

В июле 1950 года Этьену исполнилось восемнадцать. К большому огорчению отца, он решил прервать учебу на факультете права, чтобы работать в кино. Он подъехал к дому за рулем старой машины.

До прихода Доры Надин Эффрон его предупредила: «Знаешь, это и есть плачущая женщина! Бедняжку Дору бросил Пикассо». Что за манера вечно добавлять слово «бедняжка», когда о ней говорят! «Я принимаю ее, поскольку ей не на что остановиться здесь, в Сен-Тропе. Вот увидишь, она странная…» У Этьена действительно сохранился в памяти образ странной женщины, склонной к перепадам настроения, к экспансивности, переходящей в молчаливую меланхолию. Женщина без возраста, которая никогда не ходит на пляж, оставаясь читать или болтать с Надин на террасе. Она не интересовалась другими, была очень эгоцентрична, но способна в некоторые дни внезапно явить себя «очаровательной и воркующей». Особенно когда узнала, что Этьен обладал талантами гипнотизера. Отец друга, очень солидный врач, научил его этому. После ужина Надин иногда приглашала его провести сеанс, как ребенка просят спеть песню или прочитать стихотворение. Такие опыты всегда имели безумный успех у гостей. Убаюканный голосом молодого Этьена, подопытный довольно быстро отключался, а затем механически отвечал на простые вопросы, ответы на которые были известны только ему: «Как вы были одеты в день первого причастия? Как звали вашу бабушку?» Этьен делал заметки, чтобы затем подтвердить сказанное в состоянии сознания, в которое ввел спящего.

Для Доры в этом не было открытия. С Батайем, а затем с сюрреалистами, она часто практиковала гипноз, увлекаясь автоматическим письмом и рисунками, которые появлялись из-под ее руки в состоянии отключенного сознания. Но на этот раз ей не нужно было отключаться, тем более с этим парнем, и рисковать тем, что в ответ на его вопросы могло сорваться у нее с языка.

Она нисколько не обманывалась. Она хорошо знала, что ее приглашали постольку, поскольку она была живой легендой современного искусства, и ее всегда представляли как «плачущую женщину». Она даже наверняка знала, что ее называют «бедняжкой» и что другим гостям запрещено произносить в ее присутствии имя Пикассо. Неужели они столь глупы, что считают ее такой наивной? Но она играла свою роль, ей доставляли удовольствие их любопытство и смущение. И она сама заговаривала о Пикассо, если ей этого хотелось. Редко для того, чтобы сказать о нем что-то плохое. Чаще всего – чтобы вызвать к жизни воспоминания, если ситуация ей о чем-то напоминала. Идя к морю, она внезапно начинала рассказывать, как именно сюда художник приехал за ней в августе 1936 года. «Я была у подруги, в том доме за виноградниками. Он приехал с Элюаром, брал меня с собой на долгие прогулки к мысу Сален… На обратном пути я поехала с ним в Мужен…» Она поехала бы с ним на край света.

У нее был талант жаловаться без нытья. Этьену Перье казалось, что она мстит бывшему любовнику, разыгрывая из себя «бедняжку», давая понять без слов, что «этот монстр» оставил ее жить в нищете. «Бедняжка…» В то время как всего одна работа Пикассо, из тех, что она прятала под кроватью, позволила бы ей купить самый красивый дом на полуострове. Возможно, она для того и приезжала… Отомстить по-своему… Или снова увидеть место, где была так счастлива. Этьен утверждал, что встречался с ней два года подряд в доме Надин, и удивился, узнав, что она внесла его имя в свою записную книжку.

В самом деле, зачем было записывать адрес молодого студента, которого она едва знала? Старый джентльмен разразился детским смехом: «Это совсем не то, что вы себе вообразили!» Но я никогда ничего не воображаю… И уж точно у меня и мыслей не было о такой маловероятной связи. Я бы скорее заподозрила ее в том, что она хотела через Этьена получить доступ к его отцу, богатому коллекционеру, увлеченному сюрреализмом. Даже если бы мне хотелось придумать более удивительный сценарий, я никогда бы не смогла сочинить такую безумную историю, как та, которая случилась с Этьеном за четыре года до встречи с Дорой.

Но рассказал мне ее не он, а одна старушка, которая живет одна в Альпах и которую наша общая подруга представила мне как приемную дочь Надин Эффрон… «Этого не может быть, – предупредил меня по телефону Этьен Перье, – у Надин никогда не было приемной дочери. Возможно, речь идет о моей сестре. Поскольку, когда умерла наша мать, мы были совсем юными, и Надин вела себя с нами как вторая мать». В самом деле, Жанна оказалась сестрой Этьена Перье. И именно она рассказала мне о трагедии, которую они пережили 18 сентября 1946 года на борту самолета авиакомпании «Сабена», следовавшего из Брюсселя в Нью-Йорк. Этьену было пятнадцать лет, а Жанне семнадцать. Они путешествовали с матерью и старшей сестрой. На борту самолета с детьми босса обращались как с принцем и принцессами.

Внезапно, в нескольких километрах от Ньюфаундленда, где ночью предстояло осуществить последнюю заправку, самолет «Дуглас Скаймастер» исчез с экранов радаров. У пассажиров был ужасный шок. Крылья обломились, задев верхушки деревьев, и самолет врезался в лесную поляну. В салоне, конечно, были крики, сцепленные руки, окаменевшие лица… Жанна помнила только, что она была последней, кто живым вышел из самолета. Мать и старшая сестра застряли внутри: Жанна и Этьен никогда не узнают, умерли ли они сразу или просто были без сознания. Этьен, который был весь в крови, хотел достать их из самолета, но кто-то его удержал. Самолет загорелся… Мужчине пришлось связать подростка, чтобы он не вернулся за матерью и сестрой… Спасенные, дрожа, ушли, а двое окаменевших детей смотрели на горящий самолет… Пришлось дожидаться два с половиной дня, прежде чем их эвакуировали. Из сорока четырех пассажиров и членов экипажа спасатели насчитали двадцать шесть погибших, среди которых были мадам Перье и ее старшая дочь, и восемнадцать выживших, включая Этьена и его сестру Жанну. Так, ошеломленные, они стали чудом выжившими сиротами.

Новость о первой крупной аварии самолета гражданской авиации несколько дней подряд оставалась на первой полосе газет всего мира. Это был первый авиалайнер, потерпевший крушение с таким количеством пассажиров на борту. Четыре года спустя, когда Дора оказалась в Сен-Тропе в обществе Этьена, она не могла игнорировать то, что с ним произошло. Даже если, погруженная в свою депрессию, она пропустила эту информацию, когда они беседовали в тени под соснами, Надин совершенно точно рассказала ей ужасную историю семьи Перье. И Дора была даже сильнее потрясена, чем мы сегодня.

Этьен счел, что она была «не интересующейся другими людьми, эгоцентричной», но, возможно, Дора просто была смущена, растеряна или потрясена его историей. Что могла она ему сказать? Как к такому подойти? Она знала, что он видел, как погибла его мать, точно так же, как сама она слышала, как ее мать замертво упала с трубкой телефона. И он был так же беспомощен, как она. Лучше, чем кто-либо другой, она догадывалась, что он чувствовал. Но большие печали наводят страх. Особенно если такое случается с подростком.

Таким образом, Этьен Перье уже был выжившим задолго до того, как стал последним живым персонажем из записной книжки Доры…

Эфрон

55, улица Жандармов, Юккле

Заслуга Надин Эфрон была не только в том, что она принимала молодого Этьена и Дору Маар в Сен-Тропе. В середине двадцатого века она была известным скульптором, входившим в круг сюрреалистов и самых крупных художников в Париже и Брюсселе. И хотя сегодня она канула в Лету, ее работы все еще встречаются на аукционах: это бронзовые статуэтки с текучими формами, столы из кованого железа, алюминия, стекла или малахита, реже – ювелирные изделия.

Не найдя ни одной ее фотографии, я попыталась составить «фоторобот», собрав воедино даты, высказывания и определения.

Она родилась в 1901 году. Скорее всего встретилась с Дорой Маар в 1948-м, когда стала любовницей художника-сюрреалиста Оскара Домингеса – за несколько лет до Мари Лор де Ноай: он безумно влюбился, встретив ее в Брюсселе, до такой степени, что сразу бросил свою жену… Видимо, она была очень красивой… И достаточно странной, чтобы трахаться с этим крикуном с замашками боксера, пьяницей и скандалистом.

В посвященной ей статье на испанском языке Надин Эфрон характеризуют как «культурную, либеральную и богатую»… В то же время в своем парижском дневнике американский музыкант Нед Рорем упоминает «статную бельгийскую женщину-скульптора». Из чего я по глупости заключила, что она была крупной…

«Вовсе нет! Скорее маленькая и изящная, – вспоминает Этьен Перье. – Но действительно очень красивая, всегда очень элегантная, в духе Коко Шанель, которую она, кстати, прекрасно знала». И подтверждает, что она была «богатой»: ее отец, русский химик и анархист, бежавший от революции, сделал состояние в Бельгии, изобретя рецепт разрыхлителя для теста.

Она жила по адресу: 55, улица Жандармов, в самом шикарном пригороде Брюсселя: это был больше, чем просто дом, – особняк, окруженный огромным парком. Именно здесь она принимала Домингеса, прежде чем ей надоели его вспышки гнева и пьянство. «Вам говорили, что у нее было семь мужей?» – спросила меня Жанна, сестра Этьена Перье. Значит, соблазнительная, непостоянная… Роковая женщина…

Надин Эфрон стала скульптором поздно, после рождения дочери, как буржуазка, стремившаяся найти себе занятие… Но она обладала чудовищной наглостью и связями в мире искусства: довольно быстро она стала ученицей Брака. Когда Надин принимала Дору Маар, она жила с сыном скульптора Анри Лоранса, еще одним любовником, о котором Жанна говорит, что он был «красив, как американский актер». Вместе они каждое лето снимали этот дом, стоящий среди сосен и виноградников, всего в нескольких шагах от совершенно дикого пляжа Салин. В то время не было еще яхт и бассейнов, а Сен-Тропе еще не стал обиталищем излишества. Атмосфера здесь скорее напоминала атмосферу богемы: художников, богатеев и значимых фигур во всех областях принимали без излишеств, но уже это было верхом шика в кое-как обставленном жилище. Они одевались как попало и ходили в тапках. Надин любила готовить сама для немногих гостей и внуков.

Может, она и была бабушкой, но невероятно свободной и смелой. Жанна Перье вспоминает, как однажды летом сопровождала Надин в Италию, чтобы выбрать мрамор в Каррарских карьерах. У Надин была навязчивая идея: избегать неровного загара. Она утверждала, что мужчины ненавидят полоски незагорелой кожи на теле женщин… Поэтому вела свой красный кабриолет с открытой грудью, держа под рукой шарф «Эрмес», чтобы прикрыться в случае необходимости. Но в какой-то момент машина застряла в деревне, посреди похоронной процессии. «Вы не поверите, но это чистая правда, – настаивала старушка. – Она прикрылась платком, зажав его под мышками. Если бы вы знали, как мы потом смеялись».

В Сен-Тропе Дора не любила ходить на пляж. Поскольку поправилась после депрессии, она предпочитала не переодеваться в купальник. Надин оставалась с ней в беседке. Они очень доверяли друг другу. Дора, несомненно, была более открытой. Видимо, с ней было не особенно весело, когда она с жаром говорила о Боге, но она была великолепна, когда говорила о живописи, и Надин могла часами слушать Дору, когда когда та рассказывала о своей жизни с Пикассо.

Кстати, Надин хорошо его знала, они познакомились у Брака, когда он еще жил с Ольгой. Надин ненавидела ложь и обман: она не скрывала от Доры, что иногда он приезжал на обед в Сен-Тропе с Франсуазой и детьми. Должно быть, она заметила, что бывшей любовнице нравится ходить по его стопам, слышать о нем, поддерживать общие знакомства, словно связь между ними уже не могла окончательно прерваться.

Надин любила принимать и делала это очень просто. Но ей также нравился покой в доме, когда она могла позагорать в одиночестве на пляже Сален. Конечно, голая, чтобы избежать следов на коже! Иногда жандармы Сен-Тропе, и это не выдумка, заставали ее там и составляли протокол. Каждый раз разыгрывалась одна и та же сцена, достойная Луи де Фюнеса: когда ее спрашивали адрес, она, обнаженная, отвечала с улыбкой: «55, улица Жандармов». И они злились, убежденные, что она над ними смеется. Бесстыдно – видимо, дело было в фамилии[159]…

Этьен Перье в итоге прислал мне ее фото, которое сделал в те времена в Париже. Она была не из тех женщин, на которых оборачиваются на улице, не была утонченной и вызывающей: на фото она без макияжа или почти без него, с довольно короткими волнистыми волосами, небрежно зачесанными назад, одетая в мужской пиджак поверх блузки, застегнутой почти до самого верха. Но в свои пятьдесят (на шесть лет старше Доры Маар) она излучала невероятную чувственность. Она была натурально волнующей. Лейрис наверняка сказал бы, что эта женщина «не переодета». На самом деле фотография мне ничего не дала, Надин выглядела точно так, как я себе это представляла.

Пенроуз

Ферма Фарли, Чиддингли, Сассекс

ЧИ 308

Роланд Пенроуз – английский художник-сюрреалист и поэт. Еще один друг Пикассо, который надолго остался другом Доры.

Летом 1937 года Пенроуз входил в ту веселую компанию, которая остановилась в пансионе «Широкий горизонт», где жил со своей новой любовницей, фотографом-американкой Ли Миллер. Между прочим, Пикассо написал в Мужене несколько портретов Ли в одеяниях жительницы Арля: в подражание Ван Гогу, но особенно – опере Бизе «Кармен», поскольку она олицетворяла для него роковую женщину.

В самом деле, никто не мог устоять перед этой ослепительной блондинкой, бывшей моделью Vogue, талантливым фотографом, своенравной, буйной и сексуально абсолютно свободной. Ей было всего тридцать, но она уже побывала любовницей Ман Рэя, придумав вместе с ним соляризацию, меняла любовников как перчатки, вышла замуж за египетского миллиардера и вернулась в Париж, где только что влюбилась в Пенроуза.

Интуитивно я понимаю, что Дора ужасно ее опасалась: тоже фотограф, как она, но такая красивая, такая свободная, такая опасная… Не говоря уже о том, что на пьяных вечеринках американка легко могла оказаться в объятиях Пикассо. Для нее секс не имел ничего общего с любовью.

Ли Миллер много фотографировала Дору, что свидетельствует о ее интересе к ней. Ей даже удалось уловить улыбку Доры. Но две женщины запечатлены вместе только на одной фотографии, рядом с Пикассо, перед его машиной. Одна улыбается, другая нет. Дора Маар, вероятно, ждет, когда останется наедине с любовником, чтобы устроить ему новую сцену, за которую потом извинится, как это часто бывало: «Прости меня, не принимай это всерьез, я постараюсь исправиться» [160].

Война взорвала эту «семью», которая называла себя «счастливой». Роланд и Ли вернулись в Англию, где он стал специалистом по камуфляжу в британской армии, а она – фотографом Vogue. Но мода казалась ей ничтожным занятием в такие тяжкие времена. Накануне высадки союзников Ли Миллер получила аккредитацию в качестве военного корреспондента. Она стала единственной женщиной-фотографом в зоне боевых действий. А в августе 1944 года прямо в униформе приехала к Пикассо: он встретил ее, ослепленный, восхищенный, будто это она освободила Париж. Он ничуть не изменился. Зато Дора Маар стала тенью самой себя: изможденной, замкнутой, мрачной, молчаливой и иногда как будто готовой выйти из себя. Но в водовороте начавшегося освобождения им не пришлось много общаться. Ли почувствовала себя не на месте. И довольно скоро ушла вместе с армией США…

Она дойдет до Дахау и Бухенвальда, где одной из первых увидит этот ужас и сфотографирует то, на что невозможно смотреть. Вокруг нее цепенели от ужаса солдаты. Похоже, она не теряла присутствия духа, но по вечерам пила, чтобы забыться. В день самоубийства Гитлера она случайно оказалась с другим фотографом в бывшей квартире фюрера в Мюнхене. И решила принять ванну, а ее спутник увековечил эту сцену: обнаженная и торжественная, в ванне фюрера, а рядом на кафеле валяются ее грязные ботинки. Чтобы добавить провокационности, слева от крана они поместили фотографию Гитлера. Это было сюрреалистическое мгновение, потрясающая фотография, жуткая постановка, чему они, кажется, даже не обрадовались. Победа не внушала надежд тем, кто видел ад.

Возвращение к миру уже не могло быть радостным. Сегодня мы бы сказали, что речь шла о посттравматическом шоке. Тогда было принято утешать словами: «Все пройдет». Но это не так, не помогли ни брак с Роландом, ни друзья-сюрреалисты, которые наводнили дом, ни даже рождение сына Энтони. Красавица Ли Миллер спивалась и погружалась в депрессию. Ее красота угасала.

В 1950-е годы Пенроузы порой виделись с Дорой, когда бывали в Париже, и как минимум трижды приглашали ее к ним домой: как указано в адресной книжке, теперь они жили на уединенной ферме в сельской местности в Англии.

Переживание боли связало более прочными связями двух этих женщин, которые до тех пор никогда не были близки. Разговоры с Роландом вращались вокруг живописи и Пикассо. Но молодой Энтони Пенроуз помнит, что Дора и Ли часто уединялись на кухне. Они наверняка говорили о войне и своих страданиях, о мужчинах и алкоголе, психоанализе и Боге. И если Дора выказывала настойчивое желание пойти на мессу, Ли, которая ни во что не верила, старалась найти открытую церковь и отвезти ее туда на машине. Он также помнит огромную печаль, которая охватила Дору: «Если бы я хотел ее нарисовать, – сказал он, – я изобразил бы ее раздавленной гравитацией и накрытой черным облаком». На ферме Фарли она сделала несколько эскизов: оставила в подарок несколько пейзажей и портрет Ли, написанный в технике пуантилизма.

Правда, за спиной Доры Пенроуз и его друзья сожалели о ее новой одержимости мистикой, но они утверждали, что продолжали ее любить, уважать ее выбор и восхищаться ее талантом. Тем не менее Дора, должно быть, чувствовала себя осуждаемой, непонятой и видела, как ширится пропасть между ней и даже Ли Миллер… Да, ей больше нечего было сказать «этим левым сюрреалистам» [161].

В 1958 году Дора Маар побывала в Лондоне на открытии выставки ее картин в галерее Лесестер. Ли Миллер и Роланд Пенроуз присутствовали на вернисаже. Два года спустя Роланд Пенроуз организовал ретроспективу Пикассо в галерее Тейт. Дора согласилась предоставить ему некоторые полотна, но внезапно потребовала их назад, несмотря на то что время экспозиции было продлено, при этом сославшись на какие-то смутные проблемы со страховкой. Они были удивлены и обеспокоены ее психическим здоровьем. Наиболее вероятным представляется, что ее расстроили некоторые фрагменты биографии Пикассо, которую написал Пенроуз и которая только что вышла в свет [162]. И хотя английский поэт проявил крайнюю деликатность, с годами Дора становилась все более обидчивой.

Она постепенно отдалялась, игнорируя их письма и звонки. С ее стороны было бы правильно, если бы она поздравила Роланда Пенроуза, когда узнала, что в 1966 году королева присвоила ему рыцарское звание, но нам об этом ничего не известно.

Со своей стороны, Ли Миллер вновь обрела вкус к жизни, открыв в себе страсть к кулинарии. У каждого свои навязчивые идеи, у каждого свой мир. Ли умерла от рака в 1977 году, Пенроуз ушел семь лет спустя.

Саррот

КЛЕ 9383

Натали Саррот и Дора Маар… «Конечно, они должны были знать друг друга, – вздохнула Клод Саррот. – Но я совсем этого не помню, дорогая. Ты же знаешь, мне уже за девяносто…» Но кто же это помнит? Архив ее матери, писательницы Натали Саррот, хранится в Национальной библиотеке Франции, и в каталоге утверждается, что в нем есть письмо от Доры Маар. Увы, это всего лишь рекомендательное письмо, не датированное, вложенное в конверт, не скрепленный ни печатью, ни датой, на имя месье Шевалье, улица Д’Астор, 29.

«Дорогой друг, могу ли я рекомендовать вам Анну Саррот, фотографа? У нее уже есть опыт. Она любит свое дело. Я была бы вам признательна, если бы вы могли ей помочь. Надеюсь, у нас будет возможность встретиться снова в ближайшее время. Дружески, Дора Маар».

Я надеялась на что-то другое, более интимное, более захватывающее. Но в этом письме, по крайней мере, рассказывается история двух женщин, которые были достаточно дружны, чтобы одна могла попросить другую найти дочери работу. «Все так и было…» – прокомментировала бы Натали Саррот. Имея в виду: «Теперь сама разберись, чтобы заполнить имеющиеся пробелы».

Начнем с того, что мы знаем об этой женщине: Натали, которую настоящие друзья называли Наташей, была на несколько лет старше Доры. Она родилась в России, в богатой и культурной еврейской семье. Сначала была адвокатом, затем посвятила себя литературе, когда ее исключили из коллегии адвокатов из-за антиеврейских законов. Но ее дебют был сложным: даже снабженные предисловиями Сартра ее ранние книги остались невостребованными.

Анна, ее дочь, которую рекомендует Дора, родилась в 1930 году, на три года позже старшей, журналистки Клод Саррот. Если она достигла возраста, в каком ищут работу, это письмо вполне могло быть отправлено в 1951 году, в год, когда Дора завела новую записную книжку. Еще одна девочка, которую Дора взяла под свое крыло. С тем большей нежностью, что та намеревалась стать фотографом, в том возрасте, в каком сама Дора дебютировала в этой профессии. И вряд ли она снова претендовала на роль крестной. Но Анна умерла, и разве кто-то об этом помнит?

Вновь обратимся к архиву: в Национальной библиотеке также хранятся дневники Натали Саррот. Тетрадь за 1951 год, к сожалению, не сохранилась, но в 1952 году она отметила несколько встреч с Дорой Маар. В январе они встречались в 8 вечера. В феврале она пригласила ее к себе, на проспект Петра I Сербского. В марте они обедали с художником Хавьером Вилато, племянником Пикассо. Иногда она просто писала «Каталонец» – ресторан, где они по-прежнему обедали. Но дальше, начиная с апреля 1952 года, в ее дневниках больше не встречаются ни Дора, ни «Каталонец».

Дневник продолжился в 1955 году, имя Франсуазы Жило, недавно ушедшей от Пикассо, встречается в нем несколько раз. Но имя Доры больше не упоминается.

Признаю, всего этого маловато, чтобы представить себе место, которое Натали Саррот занимала в жизни Доры…

У меня дома собралось немало книг: биографии, военные дневники, переписка, откуда я иногда могла почерпнуть моменты ее жизни, фрагменты ее истории. T.Д. с трудом переносил эти горы книг и мою навязчивую идею гоняться за этими призраками.

В конце концов я нашла Дору и Натали – в мемуарах композитора Неда Рорема. 1952 год… Как это часто бывало, Мари Лор де Ноай отправилась обедать в «Каталонца» с этим молодым американцем, которого она обожала. За соседним столиком они заметили Натали Саррот и Дору Маар, которые вели оживленную беседу, и в конце трапезы присоединились к ним за кофе. Главное тут – вывод, к которому пришел Нед Рорем: «Мне показалось, что Саррот в точности соответствует тому, что я уже знал о Доре: художник без фантазии, работящая, достаточно левая, презирающая легковесность сегодняшних активисток-феминисток».

Обе женщины были меньше похожи друг на друга, чем он себе вообразил, но им действительно были свойственны строгий вид и радикализм. Из них двоих Саррот была более андрогинной, с короткими волосами и шарфом на шее, как обычно носят мужчины. Дора – более женственная, с накрашенными ногтями, с волосами, собранными в пучок, одетая во все черное, как вдова. Но они одинаково отпугивали своим видом и манерой смотреть, не говоря ни слова и внушая полную уверенность, что они вас не одобряют.

Ему казалось, что они очень близки, практически единомышленницы, и однако они видели друг друга в последний раз. Много лет спустя Натали Саррот рассказала Неду Рорему, что больше не видела Дору Маар после того обеда, не пояснив, почему они расстались. Дора иногда была иррациональна. Натали безжалостна. Она вполне могла расстаться по соображениям недостаточно основательным, а может, она просто устала.

Дора вряд ли допускала антисемитские высказывания, но ее христианский прозелитизм, несомненно, стал непереносим.

Дю Буше Ламартин 9301

41 улица Мучеников 9е

Именно Натали Саррот познакомила поэта Андре дю Буше с Дорой Маар. В адресной книге его имя не входит в число тех, которые она скопировала из предыдущей. Как и Маршан, это ее новое знакомство, или новый друг, с которым она встретилась в 1951 году, через несколько недель после того, как завела записную книжку. Должно быть, она не сразу решила, на какую букву его записать, на «Б» или на «Д». В конечном счете он стал одним из последних, кого Дора записала на букву «Б»: Буше – коричневыми чернилами, крупнее других имен, и, словно сожалея, добавила карандашом «дю».

Когда Дора с ним познакомилась, ей было сорок четыре, а Андре дю Буше – на двадцать лет моложе. Он мог быть ее сыном. Он вернулся из Соединенных Штатов, где его родители укрылись после принятия антиеврейских законов. Отец – американец французского происхождения, отсюда и фамилия. Но мать, как и мать Саррот, родилась в России, в еврейской семье. Так что он звал ее Наташей.

В 1951 году первые стихи Андре еще не были опубликованы, он зарабатывал на жизнь, работая библиотекарем, и жил на улице Мучеников, 41, с молодой женой Тиной Жола, которая только что родила маленькую девочку Поль.

Мне потребовалось время, чтобы получить возможность встретиться с Поль дю Буше. Как минимум с десяток сообщений, любезных бесед, одна или две встречи были перенесены. Писательница в конце концов согласилась на встречу только после того, как настояла на том, что ей нечего особенно мне рассказать. Она назначила встречу в кафе «Надежда», словно подчеркнув мою настойчивость.

Но уже первое ее воспоминание о Доре Маар вполне вознаградило мое упорство: в 1951 году, когда она родилась, Дора решила стать ее крестной матерью.

Поль дю Буше с недоумением наблюдала, как я восприняла эту новость, которая представлялась ей ничтожной. Никогда бы она не подумала, что это может кого-то интересовать, тем более что на самом деле она не стала крестницей Доры: Андре и Тина, которые совсем не были религиозны, отказались ее крестить. И, по-видимому, Дора не проявляла интереса к ребенку. Тем не менее Поль дю Буше выросла с мыслью, что у нее где-то есть крестная мать, похожая на фею, склонившуюся над ее колыбелью, не подозревая, что она была не единственной… После Брижит Ламба это была еще одна маленькая девочка, крестной матерью которой захотела стать Дора. Но через пять лет после рождения Поль ее молодая мать по уши влюбилась в поэта Рене Шара. И бросила все: мужа, детей, Париж [163]…

Дора наверняка осудила ту, которая бросила семью ради человека на двадцать лет старше ее. Кстати, говорят, что Рене Шар, адреса которого нет в записной книжке, ненавидел Дору Маар. Особенно ее огорчали переживания Андре, убитого горем, как это было с ней, опустошенного, какой она все еще, возможно, оставалась… «Я понял, что страдание – это не довод» [164]. Эту фразу Андре дю Буше могла произнести она. Она прекрасно знала, что страдание никого не заставит вернуться, как не вернулись ни Пикассо, ни Тина.

Их также сближала поэзия. Как могла я до сих пор игнорировать этот аспект ее личности? Элюар, Понж, Пьер Жан Жув, Тео Леже, дю Буше: в ее записной книжке значатся имена пяти поэтов и ни одного писателя. Любить поэзию – значит чувствовать потребность приблизиться к невыразимому во внутренней жизни. Любовь к поэзии – это способность увлекаться образами, эмоциями, умение слушать музыку слов, иногда это любовь без понимания, просто на уровне чувств… Для поэзии дю Буше характерны прихотливый язык, намеренно обедненный, меланхоличный, созерцательность и раздробленность; в ней графично представлены разрывы и пробелы, ускользающий синтаксис, передающий молчание, дыхание и медитацию [165].

Дора его поддерживала. Как поддерживала Пикассо в его экспериментах с автоматическим письмом. С тех пор она и сама так писала. Тем более когда испытывала страдания. В 1956 году она проиллюстрировала четырьмя оригинальными офортами сборник поэзии Андре дю Буше «Соль горы».

Два года спустя Андре поселился совсем рядом с ее домом на улице Гран-Огюстен. Как Пикассо. Поль не помнит, чтобы когда-либо сталкивалась там с Дорой. Но, должно быть, Доре пришлось самой обо всем позаботиться и даже найти эту квартиру, как когда-то она нашла мастерскую для Пикассо. Они также виделись, когда она была в Менербе, а он – в Дроме. Бродили по «горам, далеким горизонтам», от которых испытывали одинаковый восторг. Он взял с собой записную книжку, куда писал на ходу. С ней был мольберт, который она пристроила на своем мопеде.

Начиная с 1958 года, она просила большинство друзей больше не писать и не звонить… Она клялась, что больше никому отвечать не будет. Но продолжала встречаться с Андре дю Буше. «В своем одиночестве, после ухода от дел, у нее оставались лишь несколько редких друзей, среди которых она числила меня. С остальными она рассталась без сожаления, едва ли с ними у нее получалось держать дистанцию». Ужасные люди, особенно Мари Лор де Ноай. Дора была намного лучше их всех, намного умнее, честнее. Жесткая и чистая женщина. Я встречался с ней в тот период ее жизни, когда она старалась оторвать себя от Пикассо. В те годы она обладала бешеной энергией и отличным чувством юмора, даже когда говорила о религии» [166].

«Жесткая, чистая, умная, честная…» Тщательно подобранные слова поэта не лишены преувеличений, порой избыточны и иррациональны, но в основном они свидетельствуют о прямоте, утонченности и порой шаловливости женщины, не знавшей компромиссов, «щедрой с теми, кто ничего не просил».

В архиве Доры письма Андре дю Буше отличаются от всех остальных. Он говорит, что скучает, рассказывает о своих «прогулках по земному одиночеству и белому свету», комментирует публикации «Монд», а иногда и новости, которые ее пугают… Между ними никогда не возникал вопрос об антисемитизме. Андре дю Буше, чья мать была еврейкой, не стал бы его терпеть. Они вели долгие беседы о жизни, живописи и о Боге, иногда между ними устанавливалось умиротворяющее молчание, как это бывает между двумя людьми, достаточно искренними, чтобы не бояться тишины. Именно благодаря дю Буше я начала любить Дору.

Летом 1973 года, через несколько недель после смерти Пикассо, Андре дю Буше навестил ее со своей дочерью. Он, должно быть, беспокоился о ней… Доре Маар было шестьдесят пять. Она очень коротко подстригла свои седые волосы, даже не пытаясь быть привлекательной. Но, судя по всему, она чувствовала себя довольно хорошо и была рада их видеть. Она очень заинтересовалась девушкой, расспрашивала ее об учебе, о планах… Дора наверняка не забыла, что хотела быть ее крестной матерью.

В конце лета Андре дю Буше вернулся в Менерб, на этот раз с новой спутницей – молодой женщиной, которую Дора очень хорошо знала, Анной де Сталь, дочерью Николя.

Сталь

7 улица Гоге

ГОБ 9624

В 1951 году Николя де Сталь еще не жил по соседству с Менербом. Этот великий русский жил в Париже со своей новой женой и четырьмя детьми в тихом тупике недалеко от парка Монсури.

Если Дора Маар записала его телефон и адрес, то только для того, чтобы посмотреть картины. Она, должно быть, впечатлилась его новой мастерской. Ничего общего с «мансардой для гномов», где он долгое время жил: восемь метров в высоту, пространство, наконец достаточное для его роста и полотен. Цвета у него взрывались, краски стали буйными, переполненными материей и энергией. Гораздо интереснее, считала она, чем его полотна времен войны. Тогда они имели дело с одной и той же галеристкой Жанной Бюше, но жили и творили в разных мирах: он был нищим художником, она – светской львицей, и оба они поклонялись Пикассо. В то время Николя исповедовал абстракцию, а она верила только в фигуративную живопись.

В 1951 году он был уже не таким бедным, а она потеряла свой статус официальной любовницы, и их взгляды на абстракцию и фигуративную живопись в конечном счете совпали. Они могли вести диалог практически на равных. Только нужно было подождать три-четыре года, чтобы лучше узнать друг друга.

В 1953 году первая выставка в Нью-Йорке вызвала к Сталю взрывной интерес, и у него наконец появились средства, чтобы позволить себе дом в Провансе. «Я купил себе мечту!» – сказал он. Этой мечтой был Менерб, те же места, что и у Доры. Он нашел небольшой укрепленный замок XVI века, немного в стороне от Менерба. Она хорошо его знала и даже пыталась убедить Бальтуса его купить. Николя поселил там свою семью и завязал с Дорой довольно теплые соседские отношения. Он часто заходил без приглашения. Или она садилась на свой мопед, чтобы приехать к нему на обед. Они могли часами говорить о живописи и имели схожие радикальные представления о роли и месте художника.

Ей также приходилось иногда ездить с ним в его пикапе, чтобы поужинать у Дугласа Купера.

Но Николя де Сталь на самом деле не интересовался живописью Доры. Он очень активно переписывался с друзьями, галеристами и ни в одном из писем ни разу не упомянул свою соседку. Он едва удостаивал внимания ее пейзажи. Обиженная, она выражала ему свое презрение, рассказывая направо и налево, что он «ничего не понимает в Провансе и не извлечет пользы из пребывания в Менербе» и что «со временем станет очевидно, сколь поверхностны его картины» [167]…

В любом случае его пребывание в Провансе было коротким. Через несколько месяцев он влюбился в молодую женщину, с которой его познакомил друг Рене Шар. И последовал за ней до Антиба. Но возлюбленная отказалась оставить мужа, и он покончил жизнь самоубийством в сорок один год, оставив после себя тысячу картин, вдову и четырех сирот.

Как и в случае с Андре дю Буше, Дора, соседка по Менербу, оказалась в центре этой семейной драмы и предложила свою помощь молодой вдове. Из христианского милосердия или из вкуса к трагедиям? В первую очередь она позаботилась о старшей, Анне де Сталь, дочери предыдущей спутницы Николя, которая тоже умерла.

В свои четырнадцать Анна, похоже, страдала из-за самоубийства отца больше, чем единокровные братья и сестра. Мне рассказывали, что Дора назначила себя ее крестной матерью. В разговоре со мной Анна де Сталь это опровергла, признав важную роль, которую Дора сыграла в ее жизни. Они много говорили. Дора утешала девочку и, прочитав ее стихи, поощряла продолжать. В поисках образца для подражания девочка-подросток говорила себе, что если ей удастся «повзрослеть, вырасти», в чем она, похоже, сомневалась, она хотела бы «стать такой же, как Дора» [168]…

Была ли Дора вспыльчивой? «Естественно, как всякий человек с характером. Людям было трудно оценить ее по достоинству. Она была женщиной большой культуры. В ее картинах, рисунках есть что-то особенно нежное, свободное, дерзкое. Она никогда не показывала их и никогда этим не пользовалась» [169].

Вполне счастливая и успешная, эта девушка, которую Дора любила, в конце концов увлеклась ее большим другом Андре дю Буше. Я даже предположила, что Дора их и познакомила. Видимо, это не так. Но она наверняка была довольна…

Тем не менее в 1973 году она и с ними перестала видеться. В тот году умер Пикассо, а за четыре года до этого – ее отец. Она потеряла ориентиры… Сожгла последние мосты, закрылась у себя дома со своими призраками. У нее больше не было никакой защиты. Даже с Андре дю Буше, который по-прежнему жил по соседству в Париже, она уже не виделась. Но каждый раз, когда его спрашивали о Доре, он говорил о том, что это счастье – быть ее другом.

Шедан

ДАН 9767–4781

Шедан – один из последних, кого удалось установить. Предполагая, что Дора исказила написание имени, я рассматривала всевозможные варианты: Шетан, Шитан, Середан, Шеридан… Жорж Шеаде, великий ливанский писатель и поэт, показался мне наиболее вероятным персонажем, поскольку Дора в том же году работала над декорациями и костюмами для его пьесы «Месье Боб’ле» в Театре Юшетт. Режиссер спектакля Жорж Витали, кстати, тоже значится в адресной книге. Так что да, почему бы не Шеаде?

Идея поработать над театральным проектом должна была ее воодушевить. И ей наверняка понравилась эта поэтическая, сказочная и мистическая история. Сохранился макет декорации: небольшая беленая комната с двумя дверными проемами, напоминающая ризницу.

Нет никаких сомнений в том, что она была знакома с автором пьесы. Она даже хранила в своей библиотеке машинописный экземпляр пьесы «Месье Боб’ле» с автографом: «Доре Маар с искреннейшим восхищением от Жоржа Шеаде». Я уж было собралась погрузиться в жизнь и творчество этого ливанского автора, когда узнала, что он всегда жил в шестнадцатом округе. Это означает, что номер его телефона не мог начинаться с кода ДАН, который соответствовал шестому округу.

И тогда появился Шербан Сидери, персонаж из биографии Мари Лор де Ноай, в которой о нем говорится как о «деликатном конфиденте и мальчике для битья» [170]. Очевидно, это он!

Шербан, а не Шедан, писатель, сценарист, автор песен и переводчик. Он родился в Бухаресте, но, поскольку во всех богатых румынских семьях дома говорили по-французски, учился читать по детской книжке «Проделки Софи», написанной графиней Сегюр. Он открыл для себя Париж в начале 1930-х годов, когда приехал учиться в Сорбонну. Этот молодой гомосексуалист увлекался живописью и литературой, шатался по кабаре и оказался за одним столиком с Кокто на представлении «Бык на крыше». Париж – это праздник!

Должно быть, Шербан Сидери встретился с Дорой Маар до войны или в самом начале немецкой оккупации. Потому что, когда в 1942 году ее мать умерла, они уже были до такой степени близки, что он позволил себе послать ей очень дружеское письмо с соболезнованиями. И на первой выставке картин Доры в 1944 году он с самого открытия поспешил внести свою запись в гостевую книгу: его имя там значится сразу после имени Пикассо.

Я нашла только одну его фотографию: молодой денди без возраста с волнистыми волосами и довольно романтичной внешностью. Мари Лор де Ноай также описывала его как «вечно молодого персонажа с улыбкой а-ля Луини» [171]. Незаменимый, утонченный, эрудированный… Именно тот тип молодых людей, какими любила окружать себя виконтесса. Ей нравилось его дразнить, надеясь вывести из себя. Он всегда отделывался умной и забавной репликой, но никогда не язвил. Мари Лор даже утверждала, что «психоаналитики сломали об него зубы». Кажется, она тоже.

В конце 1940-х годов именно психоанализ сблизил Дору и Шербана. В течение многих лет его консультировала Бланш Ревершон, жена поэта Пьера Жана Жюва, очень известный психоаналитик среди поэтов и художников; Шербана завораживал тот факт, что она познакомилась с Фрейдом в Вене и затем перевела его работы. Она также стала специализироваться на гомосексуализме, в каком-то смысле вопреки своему желанию: в сообществе, которое еще не называли «геями», ее адрес передавали друг другу как панацею, позволявшую надеяться на улучшение. Некоторые приезжали из Лондона, чтобы наблюдаться у нее, при полной конфиденциальности и на английском языке.

Дора и Шербан разделяли не только веру в психоанализ. Воспитанный в православии, по прибытии в Париж он обратился в католичество. Как и Дора, стал очень набожным. Но, в отличие от нее, говорил о вере только с теми, кто разделял его убеждения, и был не так строг. Она полагала, что религия основана скорее на слепом и регулярном исполнении практик и обрядов, чем на убеждениях. Шербан считал сомнение добродетелью. Ему приходилось много ее слушать. Ей это нравилось. Но она также ценила тонкость его суждений, эрудицию и юмор – как ни странно для румына, очень британский…

Тем не менее она нередко отказывалась его принять или не приходила на встречу: он знал ее достаточно хорошо, чтобы не обращать на это внимание. Можно не сомневаться, что, если бы что-то случилось, он бы пришел. Оба они были изгнанниками. Румыния Сидери не имела ничего общего с Хорватией Маркович, куда, кстати, ее нога никогда не ступала, но, возможно, им обоим было знакомо чувство, которое принято называть балканским братством.

На Рождество 1948 года Шербан подарил Доре экземпляр одной из своих любимых книг «Человек, открывающий свою душу» Карла Юнга с таким посвящением: «Доре, моей дорогой подруге, в память о наших совместных исследованиях, с неподдельной любовью от Шербана».

Он употребил слово «любовь» совершенно сознательно. Он был действительно в нее влюблен. Очевидно, платонически: она олицетворяла для него одновременно плачущую женщину и идеальную женщину, легенду современного искусства и недосягаемую икону. А Дора вполне удовлетворялась такой формой умственного обожания и преданности.

Он был не единственным, кто так за ней ухаживал… В то время, когда она завела эту записную книжку, к ней тяготели и ее почитали несколько молодых геев: бельгийский поэт Тео Леже, сын банкира, очень красивый, очаровательный, депрессивный, который тоже наблюдался у Бланш Ревершон; но особенно – американец Джеймс Лорд, ее спутник на памятной вечеринке в доме Дугласа Купера.

Дора обращалась с ними как с детьми, веселилась, когда они ревновали друг друга, и вела себя как капризная школьная учительница, которая регулярно меняла своих любимчиков. Часто это был Шербан, но она могла без предупреждения уехать в Менерб вместе с Джеймсом. Возможно потому, что у него была машина… В итоге в ее завещании фигурировал Тео…

Но, в отличие от Джеймса Лорда, который опубликовал свои воспоминания о Доре и Пикассо, приписав себе некие заслуги, Сидери оставался деликатным и никогда ничего не рассказывал об их необычной дружбе.

И верным другом: он поддерживал с ней связь и после 1958 года, когда она отказалась от всего светского и в одночасье перестала видеться с интриганом Джеймсом Лордом. Вряд ли Сидери был одним из тех «ужасных людей», о которых говорил Андре дю Буше. Он был светским, но чутким, культурным, увлеченным живописью, театром, поэзией и литературой. Он переводил как с английского, так и с немецкого… И если она еще этого не знала, наверняка открыл ей значение слова «Маар»: расплавленное жерло вулкана.

В 1971 году Шербан стал автором серьезного исследования иудаизма у Пруста. Понятно, что они об этом говорили… Но вряд ли она все еще была одержима этим вопросом…

4 апреля 1973 года прошел слух, что состояние здоровья Пикассо ухудшилось. Шербан послал ему трогательную телеграмму: «Я думаю о тебе, и если ты захочешь меня видеть, немедленно приеду» [172]. Художник умер через четыре дня. Дора не отвечала ни на письма, ни на звонки. Что она чувствовала, опустошение? Особенно сильную ярость и отчаяние она испытала, узнав, что Пикассо не был похоронен по христианскому обряду. Поэтому вовсю молилась о спасении его души.

До конца своих дней она хранила в своих ящиках письма и бесчисленные поздравительные открытки от Шербана, который уже не знал, что придумать, чтобы снова ее увидеть. Все было тщетно… Тем более что временами она становилась совершенной гомофобкой. Американский коллекционер Сэм Вагстафф испытал это на себе. Желая купить ее фотографии, он думал, что доставит ей удовольствие, присовокупив к письму очень красивую книгу, в которой были собраны иллюстрации части его коллекции. В ответ он получил письмо с оскорблениями. Дора была в ярости, увидев, что один из ее коллажей расположен рядом с изображениями Мэпплторпа, которые сочла развратными. Она была шокирована даже розовой обложкой: «Полное извращение, дьявольский цвет…»

Вагстафф не сдавался: он поручил своему другу писателю Сержу Брамли, который в то время работал в Бобуре, позвонить ей, не говоря, что звонит от него. Она была вполне любезна и сразу рассказала ему об этом «американском извращенце», у которого недавно хватило наглости опубликовать одну из ее фотографий наряду с этими уродами-гомосексуалистами. Она согласилась встретиться с молодым человеком и предложила ему выпить чаю у нее дома.

Но увы, в назначенный день его ожидала оставленная в двери записка: извините, я больна, устала, перезвоните в следующем месяце. Он будет не раз перезванивать, а она – назначать встречу, которая неизменно откладывалась… Ей, вероятно, не хотелось, чтобы ее видели такой, какой она стала. Но зато они подолгу болтали по телефону. И она по-прежнему пользовалась обаянием своего голоса, который звучал все так же молодо. Брэмли утверждал, что у нее был едва заметный акцент, который делал звучание ее голоса еще более обворожительным.

Помимо гомосексуализма, у нее обнаружились еще две идеи фикс. Первая – что ее фотографии не представляют никакого интереса; единственное, что имеет значение, – ее живопись. Вторая касалась Пикассо: она была убеждена, что люди хотят видеть ее только из интереса к нему, чтобы вырвать у нее какие-то признания или картины (и она не ошибалась). Это не мешало ей самой предаваться воспоминаниям, испытывая при этом нежность и горечь. Она также подправляла некоторые моменты в своей биографии, которые ее раздражали: нет, она никогда не просилась в ассистентки к Ман Рэю, а он, этот одержимый, страстно желал затащить ее в постель… Очень часто она лгала или переиначивала правду. И каждый раз противоречила тому, что говорила прежде. Она очень плохо отзывалась о некоторых из своих бывших друзей, в частности о Джеймсе Лорде, чья последняя книга о Джакометти ей страшно не понравилась: как он посмел проецировать на него собственную гомосексуальность? Так что она снова заговорила о гомосексуалистах… Возможно, забыв, что было время, когда Шербан, Джеймс и Тео были ее лучшими друзьями и поклонниками.

Ветеринар Пишон

авеню Ловендаль

СЮФ 0307

В 1951 году она сохранила номер телефона ветеринара для Мумун. Мумун – это тигровая кошка, которую ей подарил Пикассо после того, как в мае 1945 года умерла ее болонка.

Чтобы утешить Дору, он сначала мастерил кучу мелких предметов в виде белой болонки из бумаги и картона, с пробкой и проволокой. Затем, за неимением лучшего и после ее госпитализации, подарил ей эту кошку.

Так Мумун заменила ей потерю: «Мне пришлось оставить ее у себя. Он знал, что так и будет. Потому что это был его подарок – и неважно, нравилась она мне или нет» [173].

Я пыталась понять, что общего у нас с Дорой… Оказывается, кошка – одной и той же масти, пятнистая и полосатая. С удивлением я наблюдаю за своей Сюзанной. Хоть она и не подарок Пикассо, тем не менее у нее такой вид, будто она считает себя принцессой, небрежно перепрыгивая с кресла на диван, который по ходу дела еще и дерет. Джеймс Лорд вспоминал, как Мумун «с небрежной грацией пробиралась между ножек кресел»…

Как у Сюзанны сегодня, жизнь Мумун проходила между Парижем и Южной Францией, и при этом она ненавидела путешествия. Я спрашиваю себя, как же справлялась Дора, одна, со всем своим багажом, еще и с кошкой в корзине, со всеми ее запахами.

Некоторые ветеринары изучали характеры кошек в зависимости от цвета шерсти: согласно их выводам, серые полосатые очень дружелюбны, любопытны, игривы, ласковы, умны. Однако Мумун вовсе не воплощала собой радость жизни. Правда, Дора была непредсказуема. Со своей кошкой, как и с людьми… Однажды вечером, когда ей было очень плохо, она плакала одна в темноте, Мумун подошла и лизнула ее руку. С того вечера Дора поклялась, что никогда ее не оставит. Однако часто злобно отталкивала ее, говоря: «Я ненавижу это животное», «Чтоб ты сдохла, оставь меня в покое!» И кошка шарахалась от нее как ошпаренная.

С годами они стали похожи на двух старых дев, которые злились друг на друга, но не могли друг без друга жить. В 1954 году Мумун заболела. Она отказывалась есть и неподвижно лежала в своем углу. «Возможно, уже слишком поздно», – вздохнула Дора, когда Джеймс Лорд предложил отвезти ее к ветеринару. В самом деле, они едва успели. В тот день месье Пишон срочно прооперировал Мумун и спас ее. Похоже, кошка умерла в конце 1950-х, лет за тридцать до смерти Доры. Не исключено, что Дора похоронила ее в своем саду в Менербе.

Андре Маршан

94 набережная Сен-Пьер, Арль

Дора Маар не записала последний адрес Андре Маршана в Арле. Квартал, разрушенный американскими бомбардировками при Освобождении, в 1951 году оставался строительной площадкой под открытым небом, на которой архитекторы попытались создать новый город на берегу реки. Маршан работал тогда на другом берегу, в заброшенных залах Музея Реаттю, который тоже пострадал от войны… Там же он и жил, в отеле или у друзей.

Должно было пройти несколько лет, и только в 1955-м он смог наконец переехать на набережную Сен-Пьер. Сегодня эти белые здания, расположенные вдоль реки, считаются социальным жильем. Но на тот момент они были самыми современными и шикарными в городе. Племянница Андре Маршана, Виолен Меню-Брантомм, вспоминает большую мастерскую, балкон с видом на Рону. Большую часть года он жил там с Одиль, молодой женщиной, на которой женился в 1957-м. Одиль рассказывала, что знала Дору Маар…

Значит, они поддерживали отношения, по крайней мере, до 1957 года. Анне, моей подруге из Арля удалось обнаружить ее след.

Я познакомилась с Анной в каком-то смысле благодаря Доре. Я бывала в ее галерее, кто-то спросил меня о теме моей следующей книги, и, когда я произнесла имя Доры Маар, она ошеломленно обернулась: на протяжении последних пятнадцати лет эта молодая галеристка увлекалась забытой художницей. Еще будучи студенткой факультета истории искусств, она собирала статьи и книги, касавшиеся Доры. Она все читала, все видела, прохаживалась под ее окнами на улице Савой, совершила паломничество в Менерб и даже потратила свои сбережения, чтобы приобрести один из ее рисунков. С тех пор я регулярно с ней консультируюсь. Она знает все. В моменты, когда Дора сбивает меня с толку или утомляет, я звоню ей, чтобы она напомнила мне, за что можно любить эту женщину, которую я сама не выбирала.

Иногда Анна совершает пробежки вдоль реки Рона. В морозное февральское воскресенье она отважилась добраться до остатков старого железнодорожного моста, подвергшегося бомбардировке американцами в августе 1944 года. В самом конце набережной Сен-Пьер, за кладбищем, на этом берегу остались только две старые колонны, увенчанные двумя фавнами, которые, словно разозлившись, повернулись спиной к своим близнецам на другой стороне Роны.

У Анны перехватило дыхание, когда она посмотрела на реку: среди инициалов, высеченных влюбленными на камне, она внезапно увидела имя, выдолбленное глубже остальных: «Дора»… И чуть выше: «Маа…», похоже было, что буква «р» попала на стык между блоками. «Ты видишь то, что я увидела?» – написала она в смс, прислав мне фотографию столба. Конечно, я увидела. Но что делает Дора Маар на этом затерянном столбе и на этом берегу, который оканчивается тупиком в тростниковых зарослях? Сразу пришла на ум мысль о Маршане…

Дом, где он жил, находится в двухстах метрах от этого места. Кто еще, кроме него, мог знать здесь Дору Маар? Иногда он гравировал гальку, почему бы ему не выбить надпись на столбе? Я показала его племяннице фотографию букв, выбитых в камне.

Ей очень хотелось найти сходство с его графикой. Но в этом так легко ошибиться…

«Это не я смотрю на дерево, это дерево смотрит на меня и диктует мне суть своих загадочных форм», – написал Андре Маршан в своем завещании художника. Стоя перед этими буквами, я надеялась, что они в конечном итоге продиктуют мне свою историю… Но, увы, они мало что сказали, если не считать того, что эти два слова были явно выгравированы разными людьми. Слово «Дора» получилось угловатым, очень глубоко выдолбленным, а «Маар» – более округлым и поверхностным.

Анна связалась со специалистом по граффити. По его мнению, надписи в виде фамилий, если они не сопровождаются сердечком, чаще всего выбивает сам обладатель этой фамилии. Еще одно предположение заключалось в том, что Дора – довольно распространенное немецкое имя. Во время оккупации солдат, которому было поручено охранять мост, мог написать имя той, по которой тосковал. Чуть позже кто-то ради забавы добавил «Маар», так что «р» попало в разлом. Мне хотелось верить, что это был Маршан.

Т.Д. заметил мне, что все эти годы под мостом была вода… Да, но я нашла на этом самом столбе еще более старую надпись, датированную июнем 1940 года.

А в архиве Доры есть письмо от директора городских музеев Арля, в котором он благодарит ее за посещение и работу Пикассо, представленную для выставки 1957 года. Значит, она совершенно точно приезжала сюда в 1957-м.

Маршан был ее единственным другом в этом городе, она непременно предупредила его о своем приезде. Он наверняка встречал ее на вокзале. Они прошли по набережным до Музея Реаттю и вместе осмотрели выставку Пикассо. Мне представляется, что они остались довольны. И тот, и другая умели делать свое дело, восхищаться гением, не доверять людям. Затем они перешли реку, чтобы пообедать. Выйдя из кафе, решили пройтись. Доре захотелось взглянуть на Рону, которую она так любила рисовать, когда садилась на поезд до Авиньона. Из квартала Тринкетай открывается самый красивый вид на старый город. Они прошлись вдоль кладбища, наблюдая за старыми барками, качавшимися от порывов мистраля. Они говорили о ветре, свете и реке. Маршан был менее религиозным, но оба они одухотворяли природу, что отличало и их живопись… Заинтригованные именем «Дора», выгравированным на колонне, они остановились. И тогда Маршан вытащил нож, который всегда носил в кармане, чтобы добавить «Маар»… Правда, для «р» не хватило места… Дора, должно быть, улыбалась. Вот и все…

Маршан вполне мог захотеть в последний раз оставить с носом Пикассо. Но этого никогда бы не захотела она. Тем более чтобы его дразнил другой художник. Тем более чтобы кто-то мог сказать, что она довольствовалась посредственным, второстепенным, запасным вариантом. И поскольку на земле не было никого лучше, «после Пикассо мог быть только Бог».

Как ни странно, Дора Маар и Андре Маршан умерли в один и тот же год, в 1997-м, в возрасте девяноста лет. Она – в Париже, на улице Савой. Он – в Арле, на набережной Сен-Пьер, в том самом доме, из которого открывается вид на Рону и ее ласточек.

И вот я тоже оказалась между двумя этими городами. Переходя от архива Доры к архивам моих недавно умерших родителей. Погружаясь в ящики, из которых извлекаю письма, фотографии, дневники Доры, а в другие дни заполняя другие ящики вещами, письмами, воспоминаниями. Все смешалось… Вплоть до образа Доры и моей мамы, о которых говорят, что они похожи. Мне потребовались месяцы, чтобы это допустить. Только одна улыбалась, другая – нет.

Бальтус

Замок Шасси, Ньевр

В 1950-е годы, когда Дора осталась без Пикассо, Бальтус, вероятно, оказался тем художником, который, как она чувствовала, был наиболее к ней близок. Они познакомились в 1941 году, когда, проклятый и нищий, он жил в маленькой мастерской на шестом этаже на площади Фюрстемберг; она была с Пикассо, когда тот купил у него картину.

Во времена этой записной книжки Бальтус стал продавать больше своих работ, выдавал себя за аристократа и посещал некоторые салоны. Он, так же, как и Дора, был одним из тех художников, которых чаще всего приглашали в дом Мари Лор де Ноай. Он привлек Дору к участию в более конфиденциальных приемах у поэта Пьера Жана Жува и его жены-психоаналитика Бланш Ревершон. Там она познакомилась с Шербаном Сидери и Тео Леже.

Между Дорой и Бальтусом не было никакой двусмысленности: «Она не была некрасивой» [174], – без энтузиазма признался он незадолго до смерти. Очевидно, в 1951 году Дора, которой исполнилось сорок четыре, была для него уже слишком стара. Но в Сен-Жермен-де-Пре их часто можно было видеть вместе за обедом, в «Каталонце» или в бистро на улице Кристин, с Мари Лор де Ноай или вдвоем. Как и с Пикассо, она собирала эскизы, которые он рисовал на скатерти… Однажды он нарисовал ее портрет, но Мари Лор его порвала, чтобы вклеить в свой альбом, рядом с информацией, озаглавленной «Атомные взрывы омолаживают египетские мумии». Вероломная, она, должно быть, ревновала, сочтя, что встречи с Бальтусом особенно ценны для ее подруги.

Их даже видели смеющимися, что, как для одной, так и для другого, было совсем не характерно. Обоих художников особенно сближало увлечение итальянскими примитивами, кватроченто и особенно работами Пьеро делла Франчески. Кстати, Пикассо раздражало, что Бальтус оказывал влияние на стиль его бывшей любовницы. Она как будто ускользала от него…

У Доры и Бальтуса была еще одна общая черта: они оба определяли себя как христианских художников. Каждое утро, прежде чем приступить к работе, они молились и рассматривали живопись как «путь к Богу […] поиск чудесного» [175]. Вероятно, он был единственным, кто понимал, что она испытывала, и совсем не беспокоился о том, что другие называли ее «мистическим дрейфом».

Приезжая в Менерб, она иногда останавливалась в замке Шасси в Ла-Ньевре, где он поселился с 1953 года. Художник, которого считали нелюдимым, давно мечтал о месте, где можно было бы уединиться. И, поскольку он называл себя графом, ему нужен был замок. Этот замок вполне соответствовал его мечтам и средствам: огромный, ветхий и… сдававшийся в аренду.

Бальтус и Дора, тем не менее, потеряли друг друга из виду, когда Мальро устроил его на вилле Медичи. Иногда она сетовала, что он ее бросил. Он тоже упрекал себя в том, что оставил ее. «Я слышал, что она хотела меня видеть. Но она уже была мертва, когда я наконец собрался к ней…» – сказал он одной немецкой журналистке незадолго до смерти. В ходе последнего интервью он повторил по крайней мере четыре или пять раз «да, она уже была мертва», так что Таня Фёрстер ушла от него с чувством, что он принял ее только для того, чтобы освободиться от этой вины и попытаться себя оправдать.

Лейрис

ОДЕ 1861

Я недооценивала Дору… Чем дальше я продвигалась, тем больше мне открывалась более умная, более образованная женщина, чем я себе поначалу представляла. Возможно, я недооценила и ее способности в правописании. Внезапно меня осенило: что, если, решив, что речь идет о художнике, ошиблась я, а она-то как раз написала эту фамилию без ошибок[176]? Лейрис с телефонным кодом ОДЕ 1861 вполне мог относиться к Пьеру Лейрису-переводчику. Эта догадка обрадовала меня. Т.Д. с недоумением наблюдал очередную вспышку моего энтузиазма. Хорошо, и что с того?

Пьер Лейрис был другом Бальтуса, с которым познакомился еще в лицее. Они оставались настолько близкими, что в 1930-е годы он даже приютил у себя художника. Хорошо, и что с того? В 1950-м или 1951 году Бальтус наверняка познакомил Дору со своим другом Пьером Лейрисом. Это был отличный переводчик, которому французы обязаны лучшими переводами Шекспира, Мелвилла, Диккенса, Эмили Бронте, Генри Джеймса, также он перевел несколько книг Джеймса Лорда, близкого Доре человека. Пьер Лейрис, Джеймс Лорд, Тео Леже, Шербан Сидери: вся эта небольшая компания встречалась в «Двух обезьянах», «Флоре», «Каталонце», на приемах у Мари Лор де Ноай, у психоаналитика Бланш Ревершон и ее мужа Пьера Жана Жува.

К сожалению, сыновья Пьера Лейриса не помнят, чтобы встречали ее у них в доме, они даже не слышали, чтобы ее имя произносилось в ином контексте – только в связи с портретами работы Пикассо.

К счастью, переводчик опубликовал свои мемуары [177], фрагменты идей и воспоминания, которыми, правда, перестал заниматься при приближении смерти. Сегодня уже никто не читал Пьера Лейриса… Даже продавец, похоже, удивился, что его воспоминания кому-то интересны. Но там, на странице 25, я нашла официальное доказательство: «Живя на улице Савой, я перехожу улицу Кристин…» Значит, они были соседями, оба жили на столь маленькой улице, что ее правильнее было бы назвать переулком. Выходит, это он, точно он!

«Хорошо, и что с того?» – снова вздыхает T.Д. Я вижу в этом признак того, что Дора была открыта к общению. Ошибочно было считать, что через шесть лет после того, как Пикассо ее оставил, она замкнулась в своем мирке. Из любви или нежности она сохранила в адресной книге номера Элюара, Кокто и Вилато, племянника Пикассо. Но видела их очень редко или не видела больше вообще. В 1951 году вселенная Доры состояла из нескольких галактик, а имена в записной книжке – это планеты. Она постепенно удалялась от ближайших спутников Солнца-Пикассо. Ее притягивали несколько созвездий, как и свобода перехода от одного к другому: дю Буше, Сидери, Бальтус. Эти созвездия порой совмещались или противостояли друг другу.

Мари Лор де Ноай любила спрашивать друзей: «В каком возрасте вы стали самими собой?» Мне хочется верить, что на этот вопрос Дора бы ответила: «В 1951 году!» Это придало бы смысл моей записной книжке. Ей было сорок четыре года. Ей удалось прожить шесть лет без Пикассо. Она вышла из депрессии. Бог, Лакан и живопись – эти три столпа позволяли ей удерживать равновесие, конечно, хрупкое, и все же она говорила: «Да, я знаю, что, как бы то ни было, моя судьба прекрасна.

А прежде я утверждала, что она жестока».

Через несколько месяцев она прекратила сеансы психоанализа и еще больше изолировалась от окружающих. Из трех столпов осталось только два. Ее состояние стало менее стабильным… В 1973 году, после смерти Пикассо, она сожгла еще несколько мостов, которые связывали ее с внешним миром. Осталась наедине с Богом и своими призраками, ей больше никто не был нужен. Она заперлась, рисовала, ослепленная природой, которая связывала ее с Богом… Легко вообразить, как, лишенная опоры, она себя теряла, а порой и бредила.

Герцог де Люин

15-бис улица Франкевиль

ТРО 3562

Дора определенно не была феминисткой. В адресную книжку она записала «герцог Люин», хотя близкие отношения ее по большей части связывали с герцогиней.

Они познакомились после войны, в доме Анкорен или других аристократов из шестнадцатого округа. Это был период «светского телефонного справочника». Она достала свои меха и вечерние платья. Бывшая гошистка так естественно вернулась в богатую, снобистскую и консервативную среду, в какой росла в Аргентине. Но ее отношения с мадам де Люинес вышли далеко за рамки светских: обе они провели детство в Буэнос-Айресе. Это было как удар молнии.

История герцогини немного похожа на историю Золушки из пампас. Она родилась в семье бедных фермеров. Когда мать умерла, ей впервые посчастливилось: девочку усыновила богатая пара аргентинских заводчиков. А в Париже она познакомилась со своим прекрасным принцем: Филиппом Анн Луи Мари Дьедонне Д’Альбером де Люином, 11-м герцогом де Люином и де Шеврезом.

Помимо удовольствия поддерживать разговор по-испански, было еще одно общее: Хуана Мария и Дора Маар жили в одних и тех же кварталах, пересекли Атлантику на том же лайнере. Обеих женщин отличал религиозный пыл, который усиливался обоюдным интересом к авторам мистических трудов.

Кстати, именно благодаря герцогине де Люин и ее супругу Дора познакомилась в 1952 году с человеком, помимо Пикассо, тоже перевернувшим ее жизнь: с Домом Жаном де Монлеоном, монахом-бенедиктинцем из аббатства Сент-Мари в Париже. «Бывший военный, цельный и необычный человек, который с прошлой жизни сохранил уважение к дисциплине, труду и иерархии», – объяснил мне Жан де Базелер, исследователь, посвятивший ему свою научную работу. Он также был блестящим экзегетом, с которым советовались некоторые верующие-традиционалисты из шестнадцатого округа. Не будучи фундаменталистом, Дом Монлеон тем не менее выступал против современных рационалистических интерпретаций Библии. Полагая, что евреи изменяли оригинальные тексты, «чтобы не придавать никакого значения Христу» [178], он опирался на основы христианства и переводил самые древние книги. Все то, что в них написано, представлялось ему истиной: Иону действительно проглотил кит, Авраам в самом деле хотел принести в жертву своего сына, Иисус ходил по воде… Каждому из этих рассказов он придавал духовный и нравственный смысл. «Такие писатели, как Поль Клодель и Франсуа Мориак, проявили большой интерес к его работам». Но Жан де Базелер никогда не слышал об особой его связи с Дорой Маар. Правда, я заметила, что он колеблется. Затем внезапно вспоминает одну деталь, которой до сих пор не придавал значения: «Дом Жан де Монлеон сумел возродить издательство монастыря благодаря картине, пожертвованной монастырю одной из прихожанок. Мне говорили, что это была работа Пикассо, но я не поверил…» Теперь все обретает смысл. Очевидно, это Дора Маар передала одно из принадлежавших ей полотен этому монаху, чтобы помочь ему опубликовать свои книги.

Только просматривая записи Доры, можно оценить значение, которое он имел в ее жизни. В том числе это видно из ее записной книжки за 1952 год. Без видимой причины, начиная с 26 июля, она изо дня в день стала рассказывать о своей жизни и своих мучениях. Страницы столь малы, что вынуждали писать в телеграфном стиле, но это ей не мешало: «Огромная усталость. […] Никакого желания рисовать. Тем не менее работала, но не могла сосредоточиться. […] Отправила письмо преподобному отцу Монлеону. Усталость, грусть, все это было давным-давно. […] Подтверждение бесполезности анализа или просто момент бездушия. В любом случае, момент тяжелый. Или атака, чтобы заставить меня сдаться. […] Похоже, это провал анализа. […] После семи лет работы в висцеральной и кощунственной вони. […] Ответ преподобного. Встреча в субботу. Как ни странно это звучит, ожидание этого ответа меня опустошило. […] Телефон А [анализ, то есть Лакан] я не нашла. […] Встреча с отцом Домом Монлеоном. Усилия, печаль, страх, но воздействие, которое я чувствую, благотворно. […] Я вновь обрела Бога» [179]. Ее первое свидание с Домом Монлеоном состоялось 2 августа 1952 года в монастыре де ла Сурс. «Превосходный разговор», – отметила она.

Страница за страницей, день за днем, эта записная книжка содержит болезненную и полную надежд хронику жизни женщины, которая все еще пребывала в депрессии, но в течение нескольких недель перешла с кушетки психоаналитика в исповедальню. Она отвергла психоанализ, чтобы довериться духовному наставнику, полумонаху – полугуру.

Письма Дома Монлеона тоже сохранились. Иногда он обращался к ней «дорогая мадам», чаще всего «дорогое дитя», а порой и так и так. В основном он побуждал ее искать успокоение в одиночестве, молитвах и медитации. По его совету она часто посещала женские монастыри, где несколько раз подолгу оставалась и куда делала значительные пожертвования.

Она обращалась к нему по любому поводу: так, в 1957 году она отправила ему письмо, которое предназначалось Пикассо и в котором она пыталась обратить его в веру, и монах его одобрил: «Вполне вероятно, что письмо заставит его хотя бы на мгновение задуматься. И, возможно, он останется во плоти его сердца, как бандерильи в теле быка. В любом случае вы выполнили свой долг…» Раздраженный этой фанатичной одержимостью, Пикассо даже не ответил. Но Дом Монлеон не оставлял эту тему: «Дружба, которая вас с ним связала, требует от вас взять на себя ответственность за спасение его души… Какими бы ни были его пороки, неправедность, средства достижения целей… Несомненно, что обращение такого знаменитого человека было бы великолепным свидетельством в пользу Церкви и ценная победа над адом».

Коммунистическая партия, должно быть, радовалась почти на тех же основаниях, когда он вступил в нее в 1944 году. Но у каждого свой ад…

Еще одно письмо от бенедиктинца заслуживает того, чтобы мы остановились на нем подробнее. В 1958 году Дора Маар рассказала ему о своем желании стать крестной матерью одного ребенка. Определенно, у нее это была навязчивая идея! Дом Жан де Монлеон посоветовал ей обратиться в испанскую католическую миссию… В той же папке содержатся несколько писем и открыток от молодой девушки. Дора стала ее крестной, а также крестной ее младшего брата. Наконец-то она нашла детей, чего ей так хотелось. Тем не менее в этих письмах нет эмоциональной вовлеченности. Стоит наконец признать, что потребность спасти душу была сильнее, чем желание любить ребенка.

Переписка с Домом Жаном де Монлеоном, похоже, прервалась в 1960-х, или письма не сохранились. По словам Жана де Базелера, «он немного потерял голову в конце своей жизни». Вначале она должна была принимать все, что он говорил, за откровение. Потом он перестал отвечать. Конечно, она была сбита с толку, но продолжала духовную практику по его рекомендации: несколько молитв в день и первая утренняя месса.

Как ни странно, она делала заметки во время богослужения. С 1967-го по 1973 год она замарала десятки страниц. Поначалу они кажутся чуть ли не забавными: подобно инспектору, наблюдающему за молодым учителем из глубины класса, она каждый день фиксировала все оплошности священников, разоблачала их ошибки в ходе литургии, упоминания о политике, которые ее раздражали, или запахи из кухни, из-за которых она утрачивала чувство благоговения… С годами ее тексты стали больше напоминать заметки, сделанные на уроках богословия. Но после 1973-го, года смерти Пикассо, никаких заметок больше не было.

Соседи по-прежнему видели, как она шла на заре в церковь Сен-Сюльпис или Сен-Жермен-де-Пре. С годами она была все более согбенной, иногда в странном парике, но все с такой же решительной походкой. После мессы она сразу направлялась домой, чтобы продолжить писать, прерываясь только для молитвы, через регулярные промежутки времени. В каком-то смысле она вела монашескую жизнь вне монастырской среды, которая, возможно, больше бы ей подходила. В ее архиве сохранилось множество книг по религиозной медитации: Блаженный Августин, Святая Тереза Авильская, Фома Аквинский и, конечно, полное собрание сочинений Дома Жана де Монлеона с автографом автора.

Но и «Майн кампф»… Белая обложка со свастикой и красным орлом, перевод на французский, полное издание, не предназначенное для продажи. Это для меня не новость: галерист Марсель Флейс видел эту книгу в ее библиотеке. Тем не менее я ошарашена и осмеливаюсь лишь приоткрыть книгу, словно из нее вот-вот вырвется что-то гнусное.

Книга изрядно потрепана, видимо, ее много раз читали, она и ее отец. Ни заметок на полях, ни подчеркнутых фраз, зато из нее выскользнула служившая закладкой открытка с Гитлером перед Эйфелевой башней. Если бы Дора купила ее просто так, она бы выбросила эту фотографию. Мне даже не хочется больше понимать, что было у нее в голове, меня от этого тошнит.

Кониль,

архитектор из Менерба

22 улица Петит Фюстери, Авиньон

Было бы несправедливо забыть об архитекторе из Менерба, который, не будучи духовным проводником, все же проводил меня до Доры.

На этот раз мне не повезло: региональная палата архитекторов не сохранила никаких контактов, и ни один из Конилей из Воклюза мне так и не ответил.

К счастью, интернет хранит память о забытых людях. Его зовут Альбер Кониль. Его агентство находится в Авиньоне, но, поскольку он родился в Иль-сюр-Ла-Сорг, он хорошо знает Люберон. Во время войны он участвовал в утопическом приключении нескольких молодых художников в деревне-призраке, в четырех милях от Менерба. Руководителя группы из Оппеда звали Бернар Зерфюсс, позднее он получил в Риме Гран-при, это был великолепный архитектор, отчим Патрика Модиано. В течение нескольких месяцев с ними жила Консуэло де Сент-Экзюпери, жена писателя и художница, в итоге Оппеде появились несколько сюрреалистов, обосновавшихся на вилле Эйр-Бель в Марселе.

После войны группа из коммуны Оппед распалась. Но Альбер Кониль остался и продолжил участвовать в восстановлении старой деревни. Когда Дора искала архитектора, кто-то подсказал ей обратиться к нему.

В то время дом едва ли был пригоден для жизни. В 1946 году Франсуаза Жило сетовала, что дом был ветхим и у него осыпались потолки [180]. Никогда прежде не замеченный в бестактности Пикассо попросил у Доры ключи, чтобы провести там несколько дней со своей новой спутницей. «Я была тогда дурой и дала ему ключи» [181]. Точно так же, как он никогда по-настоящему не отпускал женщин, которых бросал, он по-прежнему считал, что владеет всем тем, что им дарил, картинами и домами. Но они недолго пробыли в Менербе: молодая любовница чувствовала себя очень неуютно в доме старой, а главное – она терпеть не могла скорпионов. Уезжая, Пикассо оставил, словно в качестве платы за жилье, два рисунка, которые сделал из окна комнаты Доры, где спал с Франсуазой…

Если верить свидетелям, она мало что там изменила. Сначала она поручила Альберу Конилю ремонт второго этажа: трех спален и двух ванных комнат. На фасаде она добавила ставни. И выбросила сиденье унитаза, которое Пикассо выкрасил в зеленый цвет и расписал маленькими цветочками. «Должен быть предел идолопоклонству», – сказала она. «Теперь осталась только моча папы», – ответил художник, узнав об этом.

Но этот дом был словно черная дыра. Каждый год приходилось ремонтировать кровлю, сантехнику, белить стены известью. Архитектор, должно быть, рассказывал жене или партнерам о своих удивительных визитах к ней на стройплощадку: о ее одержимости нелепыми деталями, уловках, чтобы поменьше заплатить, ее несомненном обаянии и обольстительном голосе.

Она хранила все и вся. Я нашла в ее архиве счета за все работы, которые производились до 1953 года под руководством Кониля компаниями из Авиньона, а затем каменщиками Менерба. После чего Альбер Кониль исчез из ее жизни.

Жером де Сталь, сын Николя, вспоминает, что в 1970-е годы дом находился в плачевном состоянии. «Когда шел дождь, вода стекала по лестнице, и ступени покрывались пеной».

Тем не менее Дора приезжала в Менерб почти до конца своей жизни.

Долгое время она добиралась поездом до вокзала Авиньона, где ее ожидало такси из Менерба. Начиная с 1980-х, этот же водитель приезжал за ней в Париж. Она складывала все свои вещи в полиэтиленовые пакеты, надевала друг на друга несколько жакетов и усаживалась в машину, как когда-то в «Испано-Сюизу».

Анна де Сталь вспоминает, что в деревне «имели обыкновение наблюдать за ставнями Доры» [182]… Они также замечали, как ее мопед мчится среди виноградных лоз, или как согбенная фигура влечется в часовню Нотр-Дам-де-Грас, расположенную недалеко от ее дома. Но очень немногие осмеливались подойти. С ней никогда не знали, чего можно ожидать.

Пуйо, мрамор

1 авеню Симетьер, Кламар

МИК 0039

Его звали не Пуйо, а Руйяр! Что за мания неправильно записывать имена. Для нее было неважно, Руйяр или Пуйо, главное – мрамор, на всякий случай. Кстати, это имя записано на букву «М»!

Что касается того, почему она выбрала ремесленника из Кламара… Ответ высечен на мраморе: бабушка и дедушка Доры по материнской линии уже много лет покоились в семейном склепе на маленьком кладбище Буа-Тардье: Генриетта и Жюль Вуазен.

Р. Руйяр в то время был одним из двух мраморщиков Кламара, и, несомненно, лучшим: город обязан ему памятником павшим на Первой мировой войне, который, в силу обстоятельств, стал памятником павшим и на Второй.

В октябре 1942 года на похоронах матери Доры было немного людей: добраться до Кламара, особенно в условиях оккупации, было непросто. Были несколько старых друзей родителей, возможно, Пикассо… И опять же, это не точно: он изо всех сил старался жить так, будто ничего не случилось, обманывал смерть, чтобы не думать о ней. Возможно, были Поль Элюар, Нюш, Югетт Ламба…

Но 3 февраля 1969 года, перед гробом отца, который умер в возрасте девяноста четырех лет, Дора была еще более одинока. С момента своего окончательного возвращения из Аргентины в середине 1950-х он руководил туристическим бюро и югославским информационным агентством, живя как набоб в отеле «Пале-д’Орсе». Каждое воскресенье он приглашал дочь на обед в «Лютецию». Каждый раз это было целое представление, он срывал дурное настроение на официантах, горько размышлял о жизни и упивался своим антисемитизмом. Однако она всегда относилась к нему с безумной снисходительностью. Из Менерба, как маленькая девочка, она отправила ему открытку, едва он приехал. В последние годы, когда ему стало сложно передвигаться, она даже предложила ему поселиться у нее на улице Савой. Он оплатил счет за обед, размышляя: «Почему бы и нет». Но он был слишком горд и не хотел заканчивать свои дни ни в доме дочери, ни в доме престарелых. И умер в отеле.

Когда в июле 1997 года гроб с телом Доры Маар опускали в землю, ее провожали человек десять: соседка-англичанка, компаньонка Жан Клер и Элен Секель-Кляйн из Музея Пикассо, Вернер Спайс, директор Бобура, художник Раймон Масон и галерист Марсель Флейс. Она четко дала понять, что не хочет, чтобы было объявлено о ее смерти. «Монд» сообщил об этом только через десять дней.

То, что было после, и сегодня дразнит воображение.

После ее смерти стали искать завещание. У нее дома его не нашли. Нотариусы обнаружили только то, которое она написала в 1958 году [183]. В нем она назначила единственным наследником своего отца, а в случае, если он умрет раньше нее, – Дома Жана де Монлеона и еще двух монахов. Она также оставила своему духовному наставнику гравюру и три рисунка Пикассо, в том числе знаменитый портрет Макса Жакоба. Андре дю Буше и Тео Леже она оставила оригинальные издания, иллюстрированные Пикассо. И двум своим крестникам – небольшую сумму деньгами.

Однако через сорок лет единственными оставшимися в живых из лиц, упомянутых в завещании, были Андре дю Буше и два ее крестника, Одетта и ее брат. Поскольку они упомянуты только как наследующие часть имущества, по закону нотариус обязан был отыскать возможных дальних родственников. Это было поручено двум генеалогическим фирмам: Архиву Андриво, учреждению, основанному в девятнадцатом веке, и небольшому агентству «Делабр», совсем недавно созданному молодыми юристами. На кону была предполагаемая комиссия в 25–30 % от стоимости наследства. Учитывая количество принадлежавших ей работ Пикассо, предполагалось, что сумма будет колоссальной.

Андриво довольно быстро классически отработали французскую линию, отыскав старую двоюродную сестру шестой степени родства по материнской линии. В Хорватии же завязалась жесткая схватка, так как десятки Марковичей претендовали на наследство: страна только что оправилась от пятилетней войны, в городах и деревнях все еще оставались следы разрушений, а большая часть архивов была утрачена. Каждый торопился направить лучших ищеек, пути которых пересекались в церквях и которые лишь на несколько часов опережали друг друга в ратушах. Эта охота на человека в горах Хорватии во многом напоминала гонку за жареными фактами, какой занимается пресса, повествуя о важных событиях. И только самый молодой расследователь из «Делабра» в конечном итоге нашел курицу с золотым яйцом – старую крестьянку, которая скромно жила на отдаленной ферме. Ей было девяносто три года; вся в черном, с дурацкой повязкой на голове, она сидела у себя на кухне. Если бы не дочь, которая, по счастливой случайности, говорила по-французски, она бы ничего не поняла из этой истории с наследством. Она не знала о существовании этой французской художницы, даже имя Пикассо мало что ей говорило… Но она очень хорошо помнила двоюродного брата-архитектора, который уехал делать карьеру в Аргентине… Это было состояние, свалившееся на нее с небес.

Когда на карту поставлены такие суммы, и неизвестные наследники знаменитостей получают наследство, словно выиграв в лото, всегда есть подозрение, что это незаконно. Почему именно они? Кто на самом деле должен воспользоваться наследством? Тем более что в данном случае известные люди из мира искусства публично высказали сомнения по поводу этого наследства: Джон Ричардсон, признанный биограф Пикассо, Хайнц Берггрюен, очень известный торговец произведениями искусства, и последний галерист Доры Марсель Флейс: все трое в один голос утверждали, что Дора Маар поведала им о своих планах завещать свое состояние Церкви. Правда, один из них имел в виду церковь в шестнадцатом округе, а другой – в шестом, в то время как для епархий округов не существует… Но они были едины во мнении, что настоящее завещание Доры Маар уничтожено. Некоторые соседи также утверждали, что видели свет в окнах в течение всей ночи, через несколько дней после ее смерти. Одна горничная даже заявила, что ее уволили, поскольку она слишком много знала. Возможно, ведь она потом исчезла. До самого конца Дора поддерживала свою легенду… До самого конца мы задаемся вопросом: в самом ли деле она стала жертвой «зла»? Были ли у нее веские причины остерегаться тех, кто против нее ополчился?

В самом деле странно, что бездетная женщина, одержимая страхом быть ограбленной и изо дня в день отслеживавшая цену на своих Пикассо, не озаботилась тем, чтобы оформить свое наследство. Но если ее якобы существовавшее завещание действительно уничтожено, это могло произойти только до того, как дверь опечатали, или в день, когда дверь была вскрыта. В то утро в квартире столпилось много народу, так как нужно было все инвентаризировать, и можно себе представить, какую беспрецедентную секретность нужно было сохранять, чтобы никто никогда не проговорился. Но кто был заинтересован в таком коварном замысле? С завещанием или без него оплата труда нотариусов, аукционистов или экспертов остается неизменной. Исчезновение завещания могло быть выгодно только двум пожилым дамам старше девяноста лет и генеалогам, конкурировавшим между собой. Но до того, как дверь была опечатана, одни еще не знали, что наследство упадет им с небес, а другие еще не были уполномочены искать наследников.

Ничего нельзя исключать, тем более дезориентацию старушки, которая беседовала с Богом чаще, чем со своим нотариусом. Она опасалась всего, сама будучи страшно неорганизованной: понадобилось вмешательство куратора из Музея Пикассо, чтобы она наконец, в восемьдесят восемь лет, получила авторские права на свои фотографии. Возможно, ей казалось, что она составила новое завещание, но на самом деле она этого так и не сделала или, по случайной прихоти, сама разорвала оформленный нотариусом документ. Или ей было все равно… Она думала, что, поскольку у нее не осталось детей и семьи, все отойдет государству и в Музей Пикассо. Это не должно было ее расстраивать, так как она ценила хранителей музея, которые регулярно звонили ей по телефону, чтобы справиться, как у нее дела. Однажды она даже сказала им: «Имейте терпение, когда я умру, вы получите все!» И потом вновь соединиться с Пикассо – разве это не мечта всей ее жизни?

Но более всего ей хотелось унести эту тайну с собой.

Пикассо

90182 «Калифорния», Канны

4 Вовенарг

Мне удалось просмотреть другие записные книжки в архиве Доры Маар, аккуратно упакованные в черную пластиковую коробку, вместе с ее паспортами, водительскими правами и карточками избирателя. Я терпеливо сравнивала, видела, как исчезали некоторые друзья, а другие появлялись снова. Но мне пришлось несколько раз перелистать более свежую книжку, чтобы найти имя Пикассо. Строчка была почти стерта, но это был именно Пабло Пикассо, его телефон в Каннах, 90182, и номер 4 в Вовенарге. Ей пришлось восстановить его контактные данные в конце 1950-х, когда она решила обратить его в веру и отправила письмо Дому Жану де Монлеону. Но ей никогда не приходилось набирать ни один из этих двух телефонных номеров. У нее не было ни малейшего желания нарваться на эту змею Жаклин Роке…

Одеон 2844. Этого номера нет ни в одной записной книжке Доры. Я нашла его в книге воспоминаний молодой коммунистки, которая стала любовницей Пикассо в начале 1950-х, когда он еще жил с Франсуазой и детьми.

Одеон 2844. Даже годы спустя Дора помнила этот номер наизусть… Эти буквы и цифры были выбиты, если не в сердце – это было бы немного чересчур – но в каждой клеточке все еще живой памяти. Даже после электрошока.

Одеон 2844. Он редко сам подходил к телефону. Чаще всего это был Сабартес, друг, секретарь, цербер. Она его ненавидела, и он платил ей тем же. Даже не поздоровавшись, она небрежным тоном просила позвать Пикассо или вешала трубку… Иногда, по счастливой случайности, попадала на Инес, гувернантку. Дора заметила эту молодую служанку в пансионе «Широкий горизонт» в Мужене. И наняла ее к Пикассо. Долгое время Инес оставалась ее должницей. Но, видя, что звезда Доры почти погасла, тоже стала отдаляться. Должно быть, Дора говорила себе, что люди неблагодарны или просто заняты только собой.

Одеон 2844… Когда они расстались, так трудно было больше не звонить. По ночам она заставляла телефон подолгу трезвонить в пустоте. Он не отвечал или в конце концов снимал и клал возле аппарата трубку, чтобы она оставила его в покое. Как бы то ни было, он знал, что это была она. И эти звонки словно позволяли ей протиснуться между ним и этой девочкой. Она звонила, чтобы беспокоить, звонила, чтобы кричать, звонила, чтобы он не забыл, что она страдает.

Когда она перестала звонить, у него порой появлялась потребность вспомнить и позвонить самому, послать ей ошеломляющие подарки, смысл которых понимала только она… Особенно ей запомнился огромный ящик, присланный ей на улицу Савой. Джеймс Лорд был взволнован, полагая, что там скульптура… Это был всего лишь стул. Смутная копия того, на который он ее усаживал, чтобы писать ее портреты. Грязный, ужасно неудобный стул, обвязанный веревкой, словно для того, чтобы привязать ее к нему. Как и с кошкой, он был уверен, что она его сохранит, потому что подарки от Пикассо не выбрасывают… В другой раз, чтобы посмеяться, он отправил ей в Менерб аналой. А в 1983 году, через десять лет после его смерти, канадский врач неожиданно нашел в доме у художника пакет, на котором было написано «Для Доры». Он попытался с ней связаться. Она не ответила. Тогда он в конце концов открыл его и обнаружил кольцо с гравировкой «П» и «Д». Внутри кольца был крошечный гвоздь, который непременно поранил бы палец, если бы она его надела… Как когда-то нож в «Двух обезьянах».

Одеон 2844 или Канны 90182. Ей больше не нужно было звонить, чтобы говорить с ним. Он умер для других, но жил в ее мечтах и молитвах… И она каждый день молилась, чтобы Господь спас его душу. Прежние друзья могли подтрунивать над ней или сожалеть о ее «одержимости мистикой». Ее успокаивала уверенность в том, что она выполняет свой долг.

Однако вполне прозаичным выглядит то, что она всегда была в курсе всех аукционов. И подписалась на «Аргюс»[184], чтобы получать сведения обо всех статьях, в которых говорилось о Пикассо.

Дора Маар

11, Менерб

Я могла бы продолжать поиски, долго и упорно определять имена, которые никак не поддавались расшифровке, найти парикмахера или идти по следам Арагона, Юне, Деарм, Брака, Джакометти… однако, как и в путешествии, выбранный добровольно или обязательный маршрут редко позволяет исследовать весь ландшафт. Главное – добраться до цели, в данном случае до Менерба.

Я спала в доме Доры в прекрасной комнате на четвертом этаже, прямо над ее собственной спальней, с тем же видом, что у нее, на сад, смоковницу, жасмин, где справа – скала, слева – виноградники в долине, а вдали – горный массив Люберон.

Несколько картин все еще обозначают ее территорию. Но дом, полностью отремонтированный американским фондом, стал Домом творчества и принимает теперь ученых и художников. Что бы она подумала об этом современном комфорте, этих глубоких диванах, вай-фай, кондиционерах?

«Мне кажется, – пишет Модиано, – что при входе до сих пор слышится эхо шагов тех, кто проходил по коридорам раньше и кого уже с нами нет. Что-то продолжает вибрировать от их шагов, эти волны становятся все слабее, но, если прислушаться, их можно уловить». Эта фраза, взятая из «Доры Брудер», находит отклик в доме Доры Маар. Вот и я постаралась быть внимательной к самым слабым волнам. Я смотрела вдаль из окна ее мастерской, ходила вокруг ее мопеда, надеясь, что, возможно, увижу ее во сне. Но никакой вибрации не услышала. Ни шепота, ни призрака! Просто отключился вай-фай, а роутер вдруг начал мигать в ночи. Но вряд ли это она отключила интернет.

Затем взошло солнце, и свет залил комнату, как когда-то это было в ее комнате по утрам. И я увидела, что солнце слепило ей глаза… Даже после бессонных ночей или ночной тоски она брала четки, лежавшие на ночном столике, опускалась на колени у окна и молилась, глядя на холмы, которые то появлялись, то исчезали в тумане. Это было зрелище, за которое каждый день она благодарила Господа.

В тайне от самой себя самой себе

Тайной

Живой, ты заставляешь меня жить

В этой комнате, где я пережила безумие, и

Страх и горе – это просто пробуждение в летний день

Отверженность огромна, но сейчас лето,

Тишина при ярком солнце —

Это место покойно, где душа слагает только

Счастье ребенка на пути к дому [185].

Она могла казаться неуловимой. Ее жизнь была похожа на кубистический портрет, разбитый на несколько граней, которые, как правило, непрозрачны, они множат точки зрения и взламывают направление и перспективу. «Чем больше я смотрю на Дору, тем хуже ее вижу. Чем больше я думаю о ее судьбе, тем меньше ее понимаю», – писал каталонский биограф Пикассо Хосеп Палау-и-Фабр [186]. Следовало бы добавить: «Возможно, это было то, чего она хотела, оставаться непроницаемой и сделаться сфинксом для потомков». Хотела ли она этого на самом ли деле? Главное – она заставила меня почувствовать, что никогда не переставала искать себя. Изучая записную книжку, я узнала о существовании нескольких Дор.

Первая была амбициозным молодым фотографом, искренне преданной левым идеям, свободной, блестящей, но вспыльчивой.

Вторая – страстной любовницей, совершенно отказавшейся от независимости, все больше и больше подчинявшейся своему господину, наслаждавшейся своей покорностью, страдавшей от того, что ее не любят.

Третья – потерянной женщиной, которая бредила и теряла рассудок.

Четвертая – женщиной, которая восстала, благодаря психоанализу, Богу и живописи. Это она вела записную книжку.

Пятая – мистиком, постепенно погружавшимся в свое искусство и благоговейное молчание.

Шестая была пожилой женщиной, которая уже не выходила в мир и оставалась связанной с другими только телефоном. Непредсказуемой, иногда очаровательной, иногда параноидальной, исполненной горечи… Иногда гомофобкой и антисемиткой. Мне не хотелось видеть ее сумасшедшей старухой, зацикленной на своих навязчивых идеях. Но такая тоже существовала.

Еще я не хотела превращать ее в жертву. Было бесчестно со стороны Пикассо присвоить ей унизительное прозвище «плачущая женщина». И лишь немногие видели, как она плачет… Из-за него мы имеем все основания пожалеть об участи музы, которую мучили, отвергли, а затем терзали, держа при себе, но на расстоянии. И однако с первого же дня в «Двух обезьянах» Дора Маар добровольно отдалась его воле, неистово доверилась ему. И если ее наслаждение страданием осталось непостижимой тайной, мы должны принять ее свободную волю, которая проявилась в рабском подчинении, выбранном или навязанном самой себе, в отношениях как с Богом, так и с Пикассо. «Я не была его госпожой, – говорила она, – это он был моим господином».

До сих пор не могу понять, почему эта записная книжка попала ко мне. Почему именно я? Почему именно она? Я обменялась несколькими письмами с одним из ее наследников, который не смог объяснить, как записная книжка появилась в Сарла и Бержераке. Он предположил, что один из покупателей торгов 1998 года просто опустошил доставшуюся ему сумку, не представляя, что записная книжка попадет в руки такого упертого человека, как я. Сколько раз я слышала: «Случайностей не бывает»? Но когда все развеяно на семи ветрах – все решает ветер… Да, случайностей не бывает, бывают только совпадения.

Когда по почте пришла эта записная книжка, я только что закончила работу над книгой, в которой рассказала о судьбе прадедушки, родившегося в Алжире и умершего в Освенциме. И одной из первых вещей, которые я узнала о ее владелице, было то, что в конце жизни она была антисемиткой и держала в библиотеке «Майн кампф»… Я могла бы от нее отмахнуться, как мы отмахиваемся от неприятного запаха. Но мы не можем отмахнуться ни от Доры Маар, ни от вопроса: как из антифашистов становятся антисемитами? Отчасти я нашла ответ в ее архиве; в очень длинном тексте, где речь идет о Боге, она писала: «[…] Художники часто зависят от еврейских торговцев, которые, в свою очередь, зависят от американских миллиардеров, в основном евреев, насколько мне известно, […] места для христианской живописи уже не осталось…» Она была банально одурманена этим коктейлем из разочарований, обид, горечи и извращенной веры. Что еще надеялась я найти, кроме этой обыкновенной ненависти?

Я часто задавалась вопросом, что бы она подумала о моих поисках, моих вопросах, моем упрямстве. В начале, как я представляю, ее бы забавляли сама находка и связанные с ней сюрреалистические загадки. Позднее я бы наверняка ее разозлила. «Я не хочу, чтобы обо мне писали, – говорила она. – Из этого получился бы просто набор сенсационных деталей. Писатели – в любом случае предатели» [187]. Да, от некоторых деталей, из тех, что нашла, я отказалась, поскольку это были просто сплетни. Но я не считаю, что я ее предала.

«И ты в конце концов ее полюбила?» – спросил меня T. Д. Да, в конце концов я полюбила, но не сумасшедшую старую женщину, которой манипулировал монах и которая всех ненавидела из-за переполнявших ее одиночества и горечи. Но мне полюбилась та, которой принадлежала эта записная книжка. Та, которая находила в себе силы творить, выходить в свет и уединяться. Та, которая упорно цепляясь за прошлое, требовательно искала себя и сдалась, только замкнувшись в одиночестве. Та, что занималась анализом с Лаканом и беседовала с дю Буше. Она тронула меня своими слабостями, впечатлила своей силой. Я поняла ее потребность в одиночестве. Но больше, чем быть любимой, она хотела, чтобы ею восхищались, уверенная, что со временем мы признаем ее творчество. И тогда, после того как мне понравились ее фотографии, мне также стали нравиться ее картины, ее чистые пейзажи, натюрморты, как темные, так и яркие, ее пуантилистические наброски и упорное стремление идти своим путем, не заботясь о том, что скажут критики.

Я даже ходила на ее могилу, чтобы сосредоточиться. Я думала об этом неделями, не зная, что рассчитываю там найти. Напротив ее имени, выбитом в граните, я обнаружила две вещицы, несомненно, оставленные поклонницами: маленького, странно обезглавленного Будду, и медальон с изображением Нефертити. И вновь стала ломать себе голову: при чем тут обезглавленный мудрец, при чем жена фараона? Но в итоге я поняла, что пришла не за этим: мне нужно было только поблагодарить ее за это путешествие в ее мир, с записной книжкой в качестве багажа.

Благодарности

Я хотела бы посвятить эту книгу памяти Джона Ричардсона, биографа и друга Пикассо, который ушел раньше, чем я смогла поблагодарить его за столь добрый прием и ценные советы.

Благодаря Марселю Флейсу я смогла подтвердить подлинность этой записной книжки. Но моя книга обязана ему гораздо большим.

Я также благодарю Клода Пикассо, Сильви Вотье и Анни Майи за доверие, а также Жана Луи Клэра и Антуана Делабра.

Благодарю Этьена Перье, последнего выжившего из тех, чьи адреса значатся в записной книжке.

Благодарю мою помощницу из Арля Анну Карпантье.

Моя всемерная признательность Гвен Штраус из дома в Менербе, режиссеру Фабрису Мазу и галеристу Лоре Пешёр.

Благодарю мою подругу Жаклин Ожандр, которая провела меня по извилистым дорожкам психиатрии, и Сержа Ласкара, графолога.

За свидетельства, прямые и косвенные, моя благодарность Об Бретон, Энтони Пенроузу, Жерому де Сталь, Клоду Сарроту, Мадлен Риффо, Арманде Понж, Мишелю Шавансу, Полю дю Буше, Виолен Меню Брантом, Жану Бендеру, Этьен и Жану Лейрисам, Жан-Мари Маньяну, Сержу Брамли, Мартине Монто, Ричарду Оверстриту, Жерому Пеньо, Жанне Перье, Даниэлю Вольфромму, доктору Лезиньяну.

Благодарю за помощь и поддержку Лорана Ле Бона, Бернара Блистена, Оливье Берггрюена, Элен Сейкель Кляйн, Дельфина Уизингу, Анну Хайльбраун, Дамарис Амао, Аманду Мэддокс, Патриса Аллена, Менеульда де Базелера, Элен Дюбруль, Александра Маре, Жана Ива Мока, Паскаля ле Торель-Давио, Виолетту Андрес, Сильви Гонсалес и Анну Яновер, Лорана Леконта, Роз-Элен Ише, Луи де Базелера, Жан-Поля Луи, М. Л. и Э. Муассе, Вирджинию Монье, Йойо Маэга, генеалогов Жан-Мари Андриво, Пьера Николя, Паскаля Казиля и Флору Гомбар, не говоря уже о Родике Сиблейра, архивистке галереи «1900–2000».

Особая благодарность Жану Морису Рукету, бывшему куратору музеев Арля.

Спасибо моим друзьям, которые открыли для меня другие записные книжки или помогали мне в моих поисках: Анне Клерг, Аннет Герлах, Анне Шаон, Фредерику Малле, Сюзанне Леа, Сикстине Леон Дюфур, Софи Ламбер Дюма, Филиппу Моро Шевроле, Доминик Паскаль, Стефану Леви Куэнц и Нурии Ньето.

Спасибо моему редактору Мануэлю Каркассону, который поверил в мою удачу, и Эмилии Пойнтеро, которая неизменно внимательна.

Спасибо Роксане Лагаш, «официальному иллюстратору».

Спасибо за терпение моим драгоценным сокровищам Пьеру и Жозефине.

Но эта книга появилась лишь благодаря тому, что Тьерри Демезьеру вздумалось потерять свою старую записную книжку.

Примечания

1

Жан Кокто (1889–1963) – французский писатель, драматург, живописец, режиссер, театральный деятель, член Французской академии.

2

Марк Шагал (1887–1985) – российский и французский живописец, график, сценограф, художник-монументалист.

3

Альберто Джакометти (1901–1966) – швейцарский скульптор, живописец и график, один из крупнейших мастеров XX века.

4

Жак Лакан (1901–1981) – французский психоаналитик, философ и психиатр; одна из самых влиятельных фигур в истории психоанализа.

5

Луи Арагон (1897–1982) – французский поэт и прозаик, член Гонкуровской академии.

6

Андре Бретон (1896–1966) – французский писатель и поэт, основоположник сюрреализма.

7

Брассай (наст. имя Дьюла Халас; 1899–1984) – венгерский и французский фотограф, художник и скульптор, фотодокументалист.

8

Жорж Брак (1882–1963) – французский художник, график, сценограф, скульптор и декоратор; основатель кубизма.

9

Бальтус (Бальтазар Клоссовский де Рола; 1908–2001) – граф, французский живописец, иллюстратор и сценограф.

10

Поль Элюар (1895–1952) – французский поэт-сюрреалист.

11

Леонор Фини (1907–1996) – аргентинская художница-сюрреалист, дизайнер, иллюстратор.

12

Мишель Лейрис (1901–1990) – французский писатель и этнолог.

13

Франсис Понж (1899–1988) – французский поэт и эссеист.

14

Франсис Пуленк (1899–1963) – французский композитор, пианист, критик.

15

Поль Синьяк (1863–1935) – французский художник-неоимпрессионист, представитель направления пуантилизма.

16

Никола де Сталь (1914–1955) – французский живописец русского происхождения.

17

Натали Саррот (1900–1999) – французская писательница, критик и драматург, родоначальница «антиромана».

18

Тристан Тцара (наст. имя Сами Розеншток; 1896–1963) – румынский и французский поэт еврейского происхождения.

19

Эдит Пиаф (1915–1963) – французская певица и киноактриса.

20

Борис Виан (1920–1959) – французский прозаик, поэт, джазовый музыкант и певец.

21

Жозеф Косма (1905–1969) – французский композитор.

22

Мари-Лор де Ноай (1902–1970) – французская художница, виконтесса.

23

Лиз Деарм (урожд. Анн-Мари Лиз Хирц, 1898–1980) – держательница салона, писательница и поэтесса, муза сюрреалистов.

24

Луис Фернандес (Луис Фернандес Лопес; 1900–1973) – испанский художник, друг Пикассо.

25

Луис Фернандес (Луис Фернандес Лопес; 1900–1973) – испанский художник, друг Пикассо.

26

Сэр Роланд Алджернон Пенроуз (1900–1984) – английский художник, историк искусств и поэт, коллекционер и пропагандист современного искусства.

27

Сусана Сока (1906–1959) – уругвайская поэтесса, переводчик, издатель.

28

Андре дю Буше (1924–2001) – французский поэт, эссеист, переводчик.

29

Жан Пьер Жув (1887–1976) – французский поэт, прозаик, эссеист, переводчик.

30

Оскар Домингес (1906–1957) – испанский художник-сюрреалист.

31

Жан Элион (1904–1987) – французский художник-абстракционист.

32

Валентина Гюго (урожд. Валентина Мари Огюстин Гросс; 1887–1968) – французская художница и иллюстратор.

33

Анри Матисс (1869–1954) – французский художник и скульптор, лидер течения фовистов.

34

Сальвадор Дали (1904–1989) – испанский художник и скульптор, один из самых знаменитых представителей сюрреализма.

35

Жоан Миро (1893–1983) – каталонский художник-абстракционист, скульптор и график.

36

Рене Шар (1907–1988) – французский поэт, один из крупнейших лириков XX века.

37

Алиса Бабетт Токлас (1877–1967) – американская писательница.

38

«Дора Брудер» – биографический и автобиографический роман французского писателя Патрика Модиано (р. 1945), лауреата Нобелевской премии по литературе (2014).

39

Мари Франсуаза Жило (р. 1921) – французская художница и график, ставшая знаменитой в 1964 году, с публикацией ее мемуаров «Моя жизнь с Пикассо».

40

Анри Картье-Брессон (1908–2004) – знаменитый французский фотохудожник, отец фоторепортажа и фотожурналистики, основатель жанра «уличная фотография».

41

Камилла Клодель (1864–1943) – французский скульптор и художник-график; ученица и возлюбленная скульптора Огюста Родена, последние 30 лет своей жизни проведшая в клинике для умалишенных.

42

Адель Гюго (1830–1915) – младшая дочь Виктора Гюго, одержимая безответной любовью, которая свела ее с ума.

43

Лорд Дж. Пикассо и Дора. Изд-во «Сегье», 2000. James Lord, Picasso et Dora, Séguier, 2000*.

44

Флейс М. От «Герники» до «Майн кампф». На сайте «Правила игры». (Marcel Fleiss, «De Guernica a` Mein Kampf», sur le site La Re`gle du jeu.)

45

FIAC – Парижская ежегодная ярмарка современного искусства, одна из крупнейших в Европе; проводится обычно в Гран-Пале.

46

Ман Рэй (1890–1976) – французский и американский художник, фотограф-сюрреалист и кинорежиссер, признанный одним из 25 самых влиятельных художников XX века.

47

Лео (Леон) Мале (1909–1996) – французский писатель, автор детективной и сюрреалистической прозы.

48

«Тетушка Даниэль» – французская черная комедия 1990 года режиссера Этьена Шатилье. «Плачущая женщина» (1937) – знаменитый портрет Доры Маар работы Пикассо.

49

Марсель Жан (1900–1996) – французский художник, писатель и скульптор, присоединившийся к движению сюрреалистов.

50

«Маленькая красная книжица» – краткий сборник ключевых изречений Мао Цзэдуна, впервые изданный правительством КНР в 1966 году, очень популярный в ту эпоху во всем мире.

51

Филипп Супо (1897–1990) – французский поэт и прозаик; в 1919 году вместе с Луи Арагоном и Андре Бретоном основал журнал «Littérature», положивший начало сюрреализму.

52

Робер Деснос (1900–1945) – французский поэт, писатель и журналист, близкий к сюрреализму. Участник Движения Сопротивления. Погиб в концлагере «Терезин».

53

Ликер крепостью 30 %, который производят на одноименном острове в Карибском море. В состав входят винный спирт, высушенная апельсиновая цедра, корица, гвоздика и мускатный орех.

54

Артюр Рембо (1854–1891) – великий французский поэт.

55

История сюрреалистической живописи. С. 280. Цит. по: Чэдвик У. Женщины в сюрреалистическом движении. Изд-во «Шен», 1986. (Histoire de la peinture surréaliste, p. 280, cité dans Whitney Chadwick, Les Femmes dans le mouvement surréaliste, Chêne, 1986.)

56

Жаклин Ламба (1910–1993) – французская художница, работавшая в сюрреалистической манере.

57

«Безумные годы» – эпоха с середины 1920-х годов во Франции, когда наблюдалось относительное экономическое и социальное благополучие (в том числе достигнутое за счет германских репараций, в сумме составивших 8 млрд золотых марок); по темпам развития Франция в ту пору уступала только США. Для этой эпохи характерна погоня за всеми возможными удовольствиями и радостями жизни; особенно рьяно французы танцевали, и на каждом шагу были открыты танцполы.

58

Шарлотта Перриан (1903–1999) – французская архитектор и дизайнер; еще при жизни ее произведения вошли во все энциклопедии по дизайну; важным этапом ее карьеры было создание сборных домов для людей с невысоким достатком.

59

Анри-Жорж Клузо (1907–1977) – сценарист и режиссер, снимавший триллеры, «французский Хичкок».

60

Жорж Орик (1899–1983) – французский композитор; его музыка звучит в фильмах Кокто, Рене Клера, Дассена, Уайлера, Клузо.

61

«Жаклин Ламба», документальный фильм Фабриса Маза. «СевенДок», 2006. (Jacqueline Lamba, documentaire de Fabrice Maze, SevenDoc, 2006.)

62

Письмо будущему художнику Соланж де Бьевр. Декабрь 1928. Музей Пикассо. (Lettre a` la future peintre Solange de Bie`vre, décembre 1928, musée Picasso.)

63

Луи Шаванс (1907–1979) – французский сценарист; наиболее известен сценарием к фильму «Ле Корбо», напианному в 1933 году, фильм по которому был снят только через десять лет.

64

Бретон А. Сумасшедшая любовь. Изд-во «Галлимар», 1937. (André Breton, L’Amour fou, Gallimard, 1937.)

65

Градива – мраморный барельеф, повторивший не дошедший до нас древнегреческий оригинал – изображение молодой женщины, которая ступает, приподняв подол. Французские сюрреалисты, высоко ценившие одноименную повесть австрийского писателя В. Йенсена (1902), где эта женщина является герою во сне, объявили ее музой сюрреализма.

66

Наследство Доры Маар. (Succession Dora Maar.)

67

Цит. по: Бальдассари А. Было так темно. (Citée par Anne Baldassari, Il faisait tellement noir, Flammarion, 2006.)

68

«Жаклин Ламба», документальный фильм. (Jacqueline Lamba, documentaire cité.)

69

Речь идет, очевидно, о серии операций Королевского флота Великобритании по захвату и уничтожению кораблей французского флота в английских и колониальных портах Франции, которые начались после заключения 22 июня 1940 года перемирия между Францией и Германией. Великобритании было необходимо не допустить перехода французского флота, четвертого по величине в мире, под контроль Германии, что могло представлять для нее серьезную угрозу.

70

См. Боск А. Капитан. Изд-во «Сток», 2018. (Voir Adrien Bosc, Capitaine, Stock, 2018.)

71

Лорд Дж. Пикассо и Дора. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit.)

72

Наследство Доры Маар. (Succession Dora Maar.)

73

Речь идет об Авиньонском театральном фестивале, основанном в 1947 году Жаном Виларом.

74

Цит. по: Каус М. А. Жизни Доры Маар. Изд-во «Теймс-и-Хадсон», 2000. (Cité par Mary Ann Caws, Les Vies de Dora Maar, Thames & Hudson, 2000.)

75

* Открытое письмо, или Декларацию против войны в Алжире (фр. Déclaration sur le droit à l’insoumission dans la guerre d’Algérie), за его право на независимость и право военнослужащих не выполнять приказы и дезертировать, подписал 121 представитель французской интеллигенции; оно было опубликовано 6 сентября 1960 года в издававшемся нелегально журнале Vérité-Liberté.

76

Ален Кривин (р. 1941) – один из лидеров троцкистского движения во Франции; один из основателей Новой антикапиталистической партии (НПА).

77

С любезного разрешения историка искусств Патрис Аллен.

78

Симон К. Архив. 14 марта 1989 – 16 марта 1989, 29 сентября 1990. Цит. по: Колль-Грюбе М. Указ. соч. (Claude Simon, archives du 14 mars 1989-16 mars 1989, 29 septembre 1990, citées par Mireille Calle-Gruber, ibid.)

79

Колль-Грюбе М. Указ. соч. (Mireille Calle-Gruber, ibid.)

80

Бальдассари А. Было так темно. (Anne Baldassari, Il faisait tellement noir, op. cit.)

81

Наследство Доры Маар. (Succession Dora Maar.)

82

Брассай. Беседа с Пикассо. Изд-во «Галлимар», 1969. (BrassaÏ, Conversation avec Picasso, Gallimard, 1969.)

83

Ibid.

84

* Шатобриан – мясное блюдо (стейк) из говяжьего филе, зажаренного на гриле между двух меньшими кусками мяса, которые после приготовления удаляют.

85

Ibid.

86

Рой К. Мы. Изд-во «Галлимар»/«Фолио», 1972. (Claude Roy, Nous, Gallimard/Folio, 1972.)

87

Согласно свидетельству Франсуазы Жило из ее книги «Жить с Пикассо» (Selon FranÇoise Gilot, Vivre avec Picasso.)

88

Элюар П. Время переполняет. Сборник стихотворений, опубликованных под псевдонимом Дидье Декрош. Изд-во «Кайе д’ар», 1947. (Paul Éluard, Le temps déborde, recueil de poe`mes publié sous le pseudonyme de Didier Desroches, Cahiers d’art, 1947.)

89

Ар пресс, ежемесячное обозрение современного искусства. (Art Press, op. cit.)

90

Пенроуз Р. Пикассо. Его жизнь и творчество. Первое издание вышло в 1958 году в Великобритании, на французском опубликовано в 1961 издательством «Грассе». (Roland Penrose, Picasso. His Life and Work, premie`re édition parue en 1958 en Grande-Bretagne, et publiée en franÇais en 1961, par Grasset.)

91

Мориак К. Беседы с Андре Жидом. Изд-во «Альбэн Мишель», 1990. (Claude Mauriac, Conversations avec André Gide, Albin Michel, 1990.)

92

Жан Жене в письме Морису Теска. Конец марта 1944. Цит. По: Марти Э. в «Введении в литературу», опубликованном в «Университетскй прессе Ренна» под редакцией Э. Бужю. 2005. (Jean Genet, lettre a` Maurice Toesca fin mars 44, cité par Éric Marty dans L’Engagement littéraire, ouvrage publié aux Presses universitaires de Rennes sous la direction d’Emmanuel Bouju, 2005.)

93

Жиру Ф. Нельзя быть счастливым всегда. Изд-во «Файар», 2001. (FranÇoise Giroud, On ne peut pas être heureux tout le temps, Fayard, 2001.)

94

Дюбуа А.-Л. Под знаком дружбы. Изд-во «Плон», 1972. (André-Louis Dubois, Sous le signe de l’amitié, Plon, 1972.)

95

Арно Брекер (1900–1991) – немецкий скульптор, поставивший свой талант на службу нацистской Германии.

96

Эрнст Юнгер (1895–1998) – немецкий писатель, философ и теоретик военного искусства; хоть и служил в армии, втайне не одобрял нацизм; во время службы в Париже сблизился с деятелями Сопротивления; был знаком со всеми участниками заговора Штауффенберга, но избежал расправы, так как пользовался особым расположением Гитлера.

97

Герхард Хеллер (1909–1982) – немецкий нацистский издатель и переводчик.

98

Наследство Доры Маар. (Succession Dora Maar.)

99

В 1958 году Пенроуз был удостоен ордена Британской империи; в 1966-м ему было присвоено рыцарское звание.

100

Комбалиа В. Дора Маар. Изд-во «Сирс», 2013. (Victoria Combalia, Dora Maar, Circe, 2013.)

101

Кокто. Дневник. (Cocteau, Journal.)

102

Переписка Пикассо и Кокто. 1915–1963. Изд-во «Галлимар», 2018. (Picasso Cocteau, correspondance, 1915–1963, Gallimard, 2018.)

103

Дранси (фр. Drancy; 1941–1944) – нацистский концлагерь и транзитный пункт для отправки евреев в лагеря смерти; через Дранси прошли 70 тысяч евреев, из них 61 тысяча были отправлены в Освенцим и Собибор.

104

Соге А. Музыка – моя жизнь. Изд-во «Либрери Сегье», 1990. (Henri Sauguet, La Musique, ma vie, Librairie Séguier, 1990.)

105

Макс Жакоб подписал в 1938 году, вместе с интеллектуалами-католиками Манифест к испанским интеллектуалам, в котором выражается поддержка режиму франкистов. Зная, что до него это сделал Клодель, он подписал его, не раздумывая и не оценивая последствий.

106

Переписка Пикассо и Кокто. 1915–1963. Письмо от июля 1945 года. (Picasso Cocteau, correspondance, 1915–1963, op. cit., lettre de juillet 45.)

107

Оливье Ф. Интимные воспоминания. Изд-во «Калманн-Леви», 1988. (Fernande Olivier, Souvenirs intimes, Calmann-Lévy, 1988.)

108

Эта этнологическая экспедиция получила название «Миссия Дакар – Джибути» (1931–1933).

109

Согласно его желанию, с 1949 года он покоится на кладбище Сен-Бенуа-сюр-Луар.

110

Жан Луи Барро (1910–1994) – выдающийся французский актер и режиссер.

111

Мадлен Рено (1900–1994) – французская актриса театра и кино, прославившаяся со своим вторым мужем Жаном Луи Барро.

112

Клод Симон (1913–2005) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1985).

113

Колль-Грюбе М. Жить чтобы писать. Изд-во «Сей», 2011. (Mireille Calle-Gruber, Claude Simon. Une vie a` écrire, Éditions du Seuil, 2011.)

114

Симон К. Архив. 14 марта 1989 – 16 марта 1989, 29 сентября 1990. Цит. по: Колль-Грюбе М. Указ. соч. (Claude Simon, archives du 14 mars 1989-16 mars 1989, 29 septembre 1990, citées par Mireille Calle-Gruber, ibid.)

115

Колль-Грюбе М. Указ. соч. (Mireille Calle-Gruber, ibid.)

116

Фернандель (наст. имя Фернан Жозеф Дезире Контанден, 1903–1971) – французский актер, один из величайших комиков Франции и Италии.

117

Альбер Камю (1913–1960) – французский писатель-экзистенциалист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1957).

118

Мария Казарес (1922–1996) – французская актриса испанского происхождения; подруга Камю и «муза экзистенциализма».

119

Бальдассари А. Было так темно. (Anne Baldassari, Il faisait tellement noir, op. cit.)

120

Бовуар С. де. Сила вещей. Т. 1. Изд-во «Галлимар», 1963. (Simone de Beauvoir, La Force des choses, vol. I, Gallimard, 1963.)

121

Сцена, описанная художником Хавьером Вилато, племянником Пикассо, историку искусств Виктории Комбалии. «Ар пресс». Указ. соч. (Sce`ne racontée par le peintre Javier Vilato, neveu de Picasso, a` l’historienne d’art Victoria Combalia, Art Press, op. cit.)

122

Жило Ф. Жить с Пикассо. (FranÇoise Gilot, Vivre avec Picasso, op. cit.)

123

Стихотворение Мадлен Риффо «Женщины с винтовками». (Poème de Madeleine Riffaud, «Femmes avec fusils».)

124

Лорд Дж. Пикассо и Дора. С. 327. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit. 327)

125

«Малоизвестные аспекты жизни Жака Лакана». Рассказ анонимного пациента, наблюдавшегося с 1952-го по 1966 год, в блоге Ролана Жаккара leblogderolandjaccard.com. («Aspects méconnus de Jacques Lacan», récit d’un patient anonyme suivi de 1952 a` 1966, sur le blog de Roland Jaccard, leblogderolandjaccard.com.)

126

Мийе Ж.-А. Встреча с Лаканом. Изд-во «Монпарнас», 2011. (Gérard Miller, documentaire «Rendez-vous chez Lacan», 2011, Éditions Montparnasse.)

127

Мийе Ж.-А. Предисловие к книге Жака Лакана «Триумф религии». Изд-во «Сёй», 2005. (Jacques-Alain Miller, présentation du livre de Jacques Lacan, Le Triomphe de la religion, Éditions du Seuil, 2005.)

128

Лорд Дж. Пикассо и Дора. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit.)

129

Вебер Н. Ф. Бальтус. Изд-во «Кнопф», 1999. (Nicholas Fox Weber, Balthus, Knopf, 1999.)

130

Фрейд З. Дора. Фрагмент анализа истерии (1905). Изд-во «Пейо», 2010. (Sigmund Freud, Dora. Fragment d’une analyse d’hystérie [1905], Payot, «Petite Bibliothe`que Payot», 2010.)

131

Рей П. Один курс у Лакана. Изд-во «Робер Лаффон», 1989. С. 174. (Pierre Rey, Une saison chez Lacan, Robert Laffont, 1989, p. 174.)

132

Пеньо Ж. Портреты в зеркале. Изд-во «Энпрессьон нувель», 2017. (Jérôme Peignot, Portraits en miroir, Les Impressions nouvelles, 2017.)

133

Мишель-Вольфромм Э. Об этом. Изд-во «Грассе», 1969. (Héle`ne Michel-Wolfromm, Cette chose-la`, Grasset, 1969.)

134

INA (фр. Institute National Audiovisual) – хранилище всех французских радио-, теле– и аудиовизуальных архивов.

135

Жило Ф. Жить с Пикассо. (FranÇoise Gilot, Vivre avec Picasso, op. cit.)

136

Цит. по: Бенаим Л. Мари Лор де Ноай. Странная виконтесса. Изд-во «Грассе», 2001. (Cité par Laurence BenaÏm, Marie Laure de Noailles. La vicomtesse du bizarre, Grasset, 2001.)

137

Лорд Дж. Пикассо и Дора. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit.)

138

Ричардсон Дж. Ученик чародея. Изд-во «Кнопф», 1999. (John Richardson, The Sorcerer’s Apprentice, Knopf, 1999.)

139

Рорем Н. Знать, когда установиться. Воспоминания. Цифровая медиа-компания «Оупен Роад Медиа», 2013. (Ned Rorem, Knowing When to Stop, a Memoir, Open Road Media, 2013.)

140

Фитусси М. Елена Рубинштейн. Женщина, придумавшая красоту. Изд-во «Грассе», 2010. (Miche`le Fitoussi, Helena Rubinstein. La femme qui inventa la beauté, Grasset, 2010.)

141

Лорд Дж. Пикассо и Дора. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit.)

142

Ревю ар. 1956. Ноябрь. (Revue Art, novembre 1956.)

143

Жило Ф. Жить с Пикассо. (FranÇoise Gilot, Vivre avec Picasso, op. cit.)

144

Стассинопулос Хаффингтон А. Пикассо, создатель и разрушитель. Изд-во «Сток», 1989. (Arianna Stassinopoulos Huffington, Picasso, créateur et destructeur, Stock, 1989.)

145

Об этом свидетельствует историк искусства Даниэль Ле Конт в фильме «Ориентировка: Андре Маршан». «Копси видео», 2007. (Témoignage recueilli par l’historien d’art Daniel Le Comte, Avis de recherche: André Marchand, Copsi Vidéo, 2007.)

146

«Лайф». 1947. 13 октября. (Life Magazine, 13 octobre 1947.)

147

Жило Ф. Жить с Пикассо. (FranÇoise Gilot, Vivre avec Picasso, op. cit.)

148

Ле Конт Д. «Ориентировка: Андре Маршан». (Daniel Le Comte, Avis de recherche: André Marchand, op. cit.)

149

Бенни Хилл (наст. имя Альфред Хоторн Хилл, 1924–1992) – английский комик, создатель «Шоу Бенни Хилла».

150

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – английский художник-экспрессионист, мастер фигуративной живописи.

151

Хуан Грис (1887–1927) – испанский художник, один из основоположников кубизма.

152

Ричардсон Дж. Ученик чародея. (John Richardson, The Sorcerer’s Apprentice, op. cit.)

153

Лорд Дж. Пикассо и Дора. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit.)

154

Крупное сооружение, построенное почтальоном Фердинандом Шевалем в 1879–1912 годах; признанный шедевр наивного искусства; находится в коммуне Отрив, в департаменте Дром во Франции.

155

Жеан Бенде (Jean Binder.)

156

Кокто. Дневник за 1942–1945. Изд-во «Галлимар», 1989. (Cocteau, Journal 1942–1945, Gallimard, 1989.)

157

Гюго Ж. Взгляд из прошлого. Изд-во «Акт Сюд», «Бабель», 1989. (Jean Hugo, Le Regard de la mémoire, Actes Sud, «Babel»,1989.)

158

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник, предтеча сюрреализма. Арно К. Кокто. Изд-во «Галлимар», 2003. (Claude Arnaud, Cocteau, Gallimard 2003.)

159

Фамилия Надин пишется почти так же, как слово «наглый, бесстыжий»: Effront – effronte´.

160

Неопубликованное письмо. Апрель 1937. Цит. по: Ортиз А. Д. Дора Маар. Узница взгляда. Изд-во «Грассе», 2003. (Lettre non publiée, avril 1937, citée par Alicia Dujovne Ortiz, Dora Maar. Prisonnie`re du regard, Grasset, 2003.)

161

Интервью по телефону Виктории Комбалиа. «Ар Пресс». 1995. Февраль. (Entretien téléphonique avec Victoria Combalia, Art Press, février 1995.)

162

Пенроуз Р. Пикассо, его жизнь и творчество. (Roland Penrose, Picasso, His Wife and Work, op. cit.)

163

Дю Буше П. Несдержанная. Изд-во «Акт Сюд», 2011. (Paule du Bouchet, Emportée, Actes Sud, 2011.)

164

Дю Буше П. Стоя на земле. Изд-во «Галлимар», 2018. (Paule du Bouchet, Debout sur la terre, Gallimard, 2018.)

165

Дю Буше А. Огонь и сияние // Меркюр де Франс, 1962. (André du Bouchet, «Le Feu et la lueur», Dans la chaleur vacante, Mercure de France, 1962.)

166

Интервью Алисии Ортиз, автора книги «Дора Маар. Узница взгляда». (Entretien accordé a` Alicia Dujovne Ortiz, Dora Maar. Prisonnie`re du regard, op. cit.)

167

Цит. по: Лорд Дж. Ученик чародея. (Citée par James Lord, The Sorcerer’s Apprentice, op. cit.)

168

Послесловие к книге Стефана Леви Куэнца «Без Пикассо». Изд-во «Манусиус», 2017. (Postface au livre de Stephan Levy Kuentz, Sans Picasso, Manucius, 2017.)

169

«Точка». 2007. 24 января. (Le Point, 24 janvier 2007.)

170

Бенаим Л. Мари Лор де Ноай. (Laurence BenaÏm, Marie Laure de Noailles, op. cit.)

171

«Кайе де сезон». 1963. Май. № 34. (Les Cahiers des saisons, n° 34, mai 1963.)

172

Наследство Доры Маар.

173

Лорд Дж. Пикассо и Дора. (James Lord, Picasso et Dora, op. cit.)

174

Воспоминания Бальтуса, записанные Аленом Вирконделе. Изд-во «Лё Роше», «Пош», 2016. (Mémoires de Balthus, recueillis par Alain Vircondelet, Le Rocher, Poche, 2016.)

175

Лейрис П. Чтобы помнить. Изд-во «Серти», 2002. (Pierre Leyris, Pour mémoire, Certi, 2002.)

176

* Обе фамилии: Leyris (переводчик) и Leiris (художник) читаются одинаково.

177

Фёрстер Т. Дора Маар, плачущая женщина Пикассо. Европейское издательство, 2001. (Tania Förster, Dora Maar, Picassos Weinende, Europaische Verlagsanstalt, 2001.)

178

Дом Жан де Монлеон. Комментарий о пророке Ионе. Париж, «Нувель эдисьон латин», 1970. (Dom Jean de Monléon, Commentaire sur le prophe`te Jonas, Nouvelles Éditions latines, Paris, 1970.)

179

Архивы Доры Маар. (Archives Dora Maar.)

180

Жило Ф. Жить с Пикассо. (FranÇoise Gilot, Vivre avec Picasso, op. cit.)

181

Цит. по: Дж. Лорд «Ученик чародея». (Citée par James Lord, The Sorcerer’s Apprentice, op. cit.)

182

Послесловие к книге Стефана Леви Куэнца «Без Пикассо». (Postface au livre de Stephan Levy Kuentz, Sans Picasso, op. cit.)

183

Историк искусства Виктория Комбалия смогла ознакомиться с этим завещанием. Она воспроизводит его в книге «Дора Маар». (L’historienne d’art Victoria Combalia a pu consulter ce testament. Elle le reproduit dans Dora Maar, op. cit.)

184

«Аргюс» (L’Argus de la Presse, позднее – Cision) – компания по мониторингу СМИ, основанная в 1879 году.

185

Цит. по: Каус М. А. Жизни Доры Маар. (Cité par Mary Ann Caws, Les Vies de Dora Maar, op. cit.)

186

Цит. по: Виктория Комбалия «Дора Маар». (Cité par Victoria Combalia, Dora Maar, op. cit.)

187

Лорд Дж. Ученик чародея. (James Lord, The Sorcerer’s Apprentice, op. cit.)

Content

Бриджит Бенкенмун
Тайна записной книжки Доры Маар. Дневник любовницы Пабло Пикассо

Предисловие Находка

Благодарности

Примечания