Виктор Холенко

Ностальжи

О времени, о жизни, о судьбе

Том III

Письмо тринадцатое

В долине больших сражений

1

Больше ничего интересного из жизни в Лесозаводске той поры просто не вспоминается. Кроме того, что в 1969 году у нас с Иринкой родилась дочь Лена, которую я намеревался назвать Ладой, а всю жизнь зову Алёнкой, потому что так свою внучку хотела назвать моя мама Олимпиада Даниловна. Не уйдёшь от судьбы, однако. А ещё в том же году в первый класс пошёл наш сын Андрюшка, сорванец и вообще отважный парнишка. Слава Богу, школа была совсем рядом с нашим домом, и нам в какой-то степени было поспокойнее. Ну а Алёнку каждое утро рабочего дня забирал дед Фёдор Корнеевич к себе на Новостройку, где он теперь жил.

Так, может быть, и проработал бы я в этой газете до скончания века в должности ответственного секретаря. Но Всевышний думал иначе, и в конце мая 1970 года мой прежний куратор из крайкома партии Сергей Петрович Муромцев совершенно неожиданно предложил мне должность редактора районной газеты «Сельский труженик» в Яковлевке. Район этот в самом центре Приморья и абсолютно сельский. А я уже хорошо видел, как живут люди в дальневосточных сёлах, и меня эти картинки, конечно же, не очень-то вдохновляли. Но… Хотя тогда я ещё не знал крылатых слов Чингисхана, записанных в его «Великой Ясе»: «Делаешь – не бойся. Боишься – не делай», однако в данном конкретном случае поступил именно так. И согласился: мол, будь что будет. И в понедельник 1 июня я был уже в райцентре Яковлевского района, где нашей семье предстояло прожить три с небольшим года.

Как и водится, сразу же представился руководителям района, с которыми, между прочим, надо было сразу же решить квартирный вопрос. Меня вполне доброжелательно приняли первый секретарь райкома партии Горовой, второй секретарь Гурин и третий секретарь Барабанова, не говоря уже о председателе райисполкома Томиленко, с которым я был хорошо знаком ещё в те годы, когда он работал заворгом в Кировском райкоме партии и откровенно симпатизировал нам с редактором при рассмотрении на бюро райкома партии тех наших персональных дел по поводу моих многострадальных «Писем из Иннокентьевки». Все они, будто заранее сговорившись, друг за другом вошли в кабинет первого секретаря чуть ли не сразу вслед за мной. Здесь я увидел ещё одного своего хорошего знакомого по прежней работе в лесозаводской газете ещё в середине 60-х годов. Это был Химич, работавший в те годы инструктором орготдела Кировского райкома партии под непосредственным руководством Томиленко и тоже хорошо помнивший все наши с Нахабо те самые злоключения. Присутствие на этой первой встрече в районе этих двоих неплохо мне знакомых людей, честно скажу, я сразу принял как хороший знак. И не ошибся: мне и в самом деле легко было работать в этом районе.

Квартирный вопрос был решён практически на этой встрече в кабинете первого секретаря райкома партии, правда, предупредили, что с неделю предстоит пожить в местной гостинице, пока квартира не освободится. Но я и не расстроился: в гостинице мне выделили одноместный номер на втором этаже, на первом размещался единственный в Яковлевке ресторан под названием «Таёжный», совсем рядом был и сельский клуб, где крутили практически ежедневно кинофильмы, и через дорогу – гастроном, тоже единственный в селе. Так что с неделю можно было и так пожить. Хотя, забегая вперёд, не совсем так получилось, причём по моей собственной вине. Но об этом расскажу чуть попозже.

Моим предшественником на посту редактора местной газеты волею судьбы, как я и говорил в других главах, оказался тот самый Борис Степанович Меляков, который в своё время в качестве инструктора идеологического отдела Кировского райкома КПСС своим проектом решения бюро выстилал нам с Нахабо ковровую дорожку на партийный эшафот. Здесь у него на редакторской должности, видно, всё сложилось совсем неудачно, и он, не придумав ничего лучшего, избрал своим собеседником утешителем зелёного змия и в результате окончательно спился. А неделю примерно назад дело дошло вообще до безобразия: сам первый секретарь райкома партии Олег Петрович Горовой, квартира которого была прямо рядом с типографией, ранним воскресным утром вдруг заметил в окнах местного «печатного дома» включённый свет и решил посмотреть, кто ж там бдит в такой неурочный час. И перед ним предстала картина маслом: на плите большой печи, которую полиграфисты топили только зимой, сладко спал сам личной персоной главный редактор районной газеты, согретый, видно, подмоченными во сне собственными штанами. И этот шокировавший до онемения первого секретаря райкома партии случай стал последней каплей его терпения.

С Меляковым мы так и не встретились: он на меня не стал выходить, да и мне не хотелось его видеть. А совсем скоро он вообще исчез из района вместе с семьёй: в селе, как известно, ничего не утаишь от людей, и хорошая или плохая молва о каждом быстро расходится от двора к двору. А я, грешен, тогда ещё с грустным злорадством подумал: это тебе, парень, не сидеть важно в чиновничьем кресле и высокомерно поучать журналистов, как и о чём надо писать на страницах газеты. Недаром говорили ещё в древние века умные греки: кто умеет – делает, а кто не умеет делать – тот учит, как надо делать. А ты, мол, увидел в газете пару заметок за своей подписью, но написанных после беседы с тобой штатным журналистом, и уже возомнил себя готовым редактором – вот тебе и результат. Нет, не просто работать редактором газеты, это не справки да копии постановлений бюро райкома партии писать. Однако вслух этих слов, адресованных мысленно тогда моему предшественнику в тамошнем редакторском кресле, никогда и никому я не говорил: посчитал, что это ещё больший грех – смеяться злорадно над человеком, переоценившим по легкомыслию собственные силы в неведомом ему по сути деле…

Коллектив в редакции оказался абсолютно женским. Заместителем редактора была Аврора Ивановна Леоненко – весьма амбициозная дама лет тридцати от роду. Она оказалась, кстати, единственным человеком в редакции, кто встретил меня подчёркнуто сухо официально. Собственно, в самом начале я просто не придал этому особого значения, подумав, что это вполне обычная реакция человека такого склада характера, промучившегося долгие месяцы с безответственным и бесхарактерным, а попросту запойным редактором, в конце концов по этой самой причине и сошедшего с карьерной дистанции, и надеющаяся где-то в глубине души за все свои эти вольные и невольные страдания получить от властей вполне законный, по её мнению, карт-бланш, дающий ей право претендовать самой на освободившуюся редакторскую должность. Так или нет всё было на самом деле, выяснять я никоим образом не стал, хотя такая зловредная мыслишка у меня мелькнула тогда после первой нашей встречи с Авророй Ивановной. Однако позже я заметил, что точно так же она ведёт себя и со всеми без исключения остальными сотрудниками редакции, причём получая бумерангом ответную неприязнь со стороны подчинённых. Для меня же такая ситуация оказалась совсем уже не новой, и я её наличие именно здесь просто пропустил мимо ушей и не стал заводить какую-либо мышиную возню вокруг всего этого, сконцентрировав собственное внимание в первую очередь на изучение деловых и просто человеческих качеств каждого из своих немногочисленных сотрудников.

Однако всё-таки самый первый свой и уже ставший привычным шаг в новых коллективах я сделал в сторону закрепления в сознании подчинённых моего не только официального, но и по-настоящему профессионального права оценивать труд и требовать от сотрудников хотя бы должного журналистского мастерства, соответствующего занимаемой должности. А для этого надо что? Самому писать как должно, и остальное приложится. Так я и поступил: в первые же две-три недели опубликовал на страницах «Сельского труженика» целую серию вполне добротных материалов чуть ли не во всех мыслимых газетных жанрах от простой заметки до очерка и фельетона. И дело было сделано: в течение всех трёх лет мне было легко работать и с коллективом – он был теперь целиком на моей стороне, и с властями района – они сразу поняли, чего я стою в сравнении с Меляковым, и с жителями сёл всего района стали выстраиваться доверительные отношения, так как они увидели свою газету совсем в ином качестве – более интересной и к тому же зубастой.

Забегая вперёд, скажу, что через пару месяцев с небольшим всё-таки с Авророй Ивановной пришлось расстаться. Писала она неважно, довольно сухо, пересыпая фразы канцеляризмами, без какого-либо намёка на нормальный литературный язык, не говоря уже о каких-либо элементах образности. Имел я неосторожность её несколько раз в довольно резкой форме за это покритиковать на редакционных летучках-планёрках – для меня в этом плане были все равны в редакции. Пока я жил в гостинице, она даже несколько раз пыталась откровенно подольститься: приносила в редакцию мне домашние пирожки да оладьи. Но и это не помогло: где бы я ни работал, любимчиков не заводил никогда, уважал только тех, кто выделялся творческим отношением к труду и стремлением к совершенствованию профессиональных качеств. С остальными всегда старался быть корректным, но в то же время по-прежнему требовательным. В конце концов Аврора Ивановна подала заявление об увольнении по собственному желанию, которое я без каких-либо сожалений тут же и подписал. Она уехала во Владивосток, и след её на долгие годы для меня затерялся. Только где-то в конце лихих 90-х она снова ненадолго проявилась, но уже на политической арене – в качестве пресс-секретаря хорошо известного в те годы приморцам регионального депутата Черепкова, отличавшегося от многих своих прочих коллег подчёркнутыми радикальными настроениями.

Из «боевых штыков», то бишь творческих работников, в редакции мне достались ещё три представительницы женского пола. Это были заведующая отделом писем Лена Ефименко, раньше работавшая в районной библиотеке, ответственный секретарь Валя Федотова, бывшая учительница, и совсем ещё юная девчушка в качестве фотокорреспондента, имя и фамилию которой я, к великому сожалению, уже запамятовал. Все они были в журналистике самоучками, но с явными задатками в творческом плане. И очень старались быть всегда на достойном уровне. Из этой группы личного состава редакции особенно выделялась Валентина Александровна Федотова. Была она родом из староверческой казачьей семьи Забайкалья, после окончания пединститута в Чите приехала с мужем по распределению в Яковлевку, а здесь уже пошла работать в редакцию, где её муж, Иннокентий Федотов, тоже потомственный забайкальский казак, к тому времени уже освоил профессию линотиписта и работал бригадиром в местной типографии.

Эта очень хорошая семейная пара, честно скажу, здорово помогла мне освоиться на новом рабочем месте. Так, Иннокентий всегда надёжно руководил работой типографии, которая тоже находилась в моём подчинении, и ни разу не подводил редакцию. Длительное время мне приходилось работать без заместителя, но всегда и совсем незаметно для посторонних людей эту роль одновременно с обязанностями ответственного секретаря надёжно исполняла Валентина Александровна. Кроме всего прочего, она очень хорошо писала, особенно удавались рассказы на лирико-житейские темы, которые она публиковала на страницах «Сельского труженика» под псевдонимом «В. Лесная», всем казавшейся просто девичьей фамилией. Однако люди ошибались, как и я первоначально. Кстати, её девичья фамилия – Лескова сохранилась в партбилете: она вступила в партию, очевидно, до замужества. В конце концов я её официально утвердил своим заместителем. А через год всего по моей собственной наводке и рекомендации райкома партии крайком КПСС направил её на дневное обучение в Хабаровскую ВПШ, по окончании которой она более двадцати лет была редактором «Сельского труженика».

Все эти годы нам нередко приходилось встречаться на различных краевых совещаниях руководителей СМИ Приморского края. Последний раз нам удалось встретиться где-то в начале нулевых годов, когда вступил в управление краем губернатор Дарькин. Новый приморский владыка тогда устроил грандиозный фуршет для журналистов и руководителей всех СМИ края в честь собственной инаугурации. Проходила эта встреча в роскошном зале того самого дворца в пригороде Владивостока, в Сад-городе, в котором в середине 70-х встречались Леонид Брежнев с Джеральдом Фордом, и американский президент подарил нашему генсеку волчью шубу в обмен на русскую шапку-ушанку из роскошного меха. (Тогда поговаривали у нас, что Форду подарили эту шубу жители Аляски, через которую он летел к нам в Приморье, а поскольку такие подарки американским президентам не предусмотрены установленным регламентом, то он во избежание возможного скандала вроде бы решил от неё избавиться под таким благовидным предлогом. А вот как Форд избавился от ответного подарка Брежнева, история об этом похоже умалчивает.) Вот там в этом представительском дворце все мои старые друзья-коллеги собрались за одним большим праздничным столом, щедро сервированным неизвестно за чей счёт разными холодными и горячими закусками и в изумительном изобилии различными винами-водками-коньяками. Было весело, шумно, все вспоминали, как сказал поэт, «минувшие дни и битвы, в которых рубились они». Это был настоящий праздник для всех нас, для многих так и вообще итоговый, как, например, для меня, грешного. И всё же где-то в глубине души у меня осталось об этом массовом гульбище воспоминание как о пире во время чумы. Время было такое соответствующее. А, может быть, и потому, что от Валентины Александровны я узнал тогда печальную весть: наша всегда жизнерадостная толстушка Елена Григорьевна Ефименко, настоящая душа коллектива в те прежние годы, неожиданно ушла из жизни…

2

Однако несмотря на то, что меня в общем-то вполне доброжелательно местные власти приняли в этом маленьком сельском районе, а, может быть, как раз именно поэтому, я всё-таки в первые три-четыре месяца работы на новом месте сумел создать что-то похожее на конфликтную ситуацию с райкомом партии и райисполкомом. А дело было вот в чём.

Ключи от квартиры я получил практически сразу, всего лишь неделю-полторы перекантовавшись в гостинице. Но она мне совсем не понравилась. Была она в единственном двухэтажном кирпичном доме, почти такая же, как у нас в Лесозаводске: с водяным отоплением, но с дровяной печкой на кухне, с дровами и «услугами» во дворе и с водой питьевой из колодца через улицу. А все сельские улицы были застроены деревянными типовыми и индивидуальными домами с палисадниками и довольно просторными приусадебными участками. Как раз этим и привлекло нас с Иринкой это переселение в район: она и я – оба мы выросли в таких же сельских местах, в таких же деревянных домах с печными трубами на крышах, с маленькими палисадниками с цветочными клумбами и весёлыми деревцами, заглядывающими в наши окна. А тут – на тебе: снова холодные каменные стены, второй этаж, вода в колодце за десятки метров и по-прежнему никаких коммунальных удобств, кроме общественного нужника во дворе. Да ещё к тому же даже мизерной грядки возле дома и в помине нет. А как без этого жить в селе?

Загрустил я сразу же, но делать нечего: переехал в эту нежеланную квартиру из гостиницы. Правда, при удобном случае всё-таки пожаловался на этот счёт первому секретарю. Олег Петрович, отдать ему должное, вполне искренне посочувствовал мне, но развёл с сожалением руками, мол, ничем помочь не может – нет других квартир в райцентре. Что тут поделаешь, пришлось смириться. Однако не стал торопить переезд семьи, тем более, что Ирина ещё работала в городе на маслозаводе, а за городом, в пойме Уссури и на самом речном берегу оставался неубранным наш небольшой огородик. Поэтому и прописываться не стал в новой квартире. И, пожалуй, правильно сделал, потому что совсем скоро ситуация эта в корне изменилась.

А случилось вот что: как только уволилась Аврора Ивановна, сразу же, автоматически, типография лишилась и своего главного линотиписта. Дело в том, что им работал муж уволившейся, человек поразительно молчаливый (порой казалось, что если он в течение рабочего дня скажет хотя бы пару слов, то наверняка среди лета снег пойдёт!), однако, с другой стороны, ещё более удивительно работоспособный и в совершенстве знающий своё дело и довольно-таки тонкую по характеру, если можно так сказать, и устройству свою рабочую машину под названием линотип. Уже давно в типографиях нет таких наборных строкоотливных машин – им на смену пришёл всемогущий волшебник Компьютер. Но тогда в этой сельской типографии мы очень сильно ощутили на себе потерю такого мастеровитого и по сути безответного кадра. Конечно, Иннокентий Федотов тоже хорошо знал линотип со всеми немалыми его капризами и практически так же виртуозно, как и высокоскоростная машинистка на пишущей машинке, работал на строконаборной клавиатуре этого истинно полиграфического чуда конца XIX и почти всего XX века. Но он был бригадиром, отвечал за бесперебойную работу всей типографии и мог только по необходимости подстраховывать работу штатного линотиписта. И сразу же выпуск газеты залихорадило, люди стали работать почти до полуночи, так как Иннокентию приходилось не только работать на обоих наборных машинах по очереди, но и ремонтировать выходящие из строя друг за другом эти давно уже не новые механизмы. В конце концов и сам бригадир выдохся, и пришлось даже к набору газетных полос подключить ручных наборщиков, как и в достопамятные допотопные времена. Но и тут оказалась загвоздка: наличных свинцовых литер необходимых кеглей хватало всего лишь для набора не более чем на полторы газетные полосы, да и с этой работой два наличных ручных наборщика с трудом справлялись, прихватывая нередко даже неурочные часы.

Правда, время от времени посильную помощь оказывали соседи – в городе Арсеньев типография была гораздо мощнее, и в особенно критические моменты к нам они присылали на день-два своих линотипистов. Но так всё это продолжаться не могло, потому что и у соседей немало было и своих проблем.

Разумеется, и я не сидел, сложа руки, а с самого начала стал барабанить в краевое управление по печати с просьбой найти линотиписта. Однако эта профессия в крае оказалась очень дефицитной, и каждый директор районной типографии как сказочный царь Кащей над златом чахнет над своим более или менее толковым линотипистом. Собственно, я и сам об этом хорошо знал ещё по опыту работы в Лесозаводске, и особенно – в Ольге. Поэтому и долбил каждый день своё в уши начальника и главного инженера управления по печати. И добился в конце концов: однажды мне всё-таки из Владивостока позвонил сам начальник управления Иван Ильич Козодуб и очень уж так осторожненько сказал, что такой кадр нашёлся, но… Это одинокая женщина средних лет с ребёнком школьных лет, и ей сразу нужна квартиру. Конечно же, радости моей предела не было, и тут же заверил Ивана Ильича, что квартира есть. А сам подумал, что, если власти района не найдут квартиру для линотиписта, то я свою ей отдам, тем более, что сам ещё не прописался в ней, да к тому же и семью в неё, к счастью, не перевёз.

Собственно, так и получилось: ещё одной свободной квартиры у районных властей, как я и предполагал, не нашлось. Поэтому, как только эта женщина с девочкой-школьницей приехала сразу же на следующий день после этого памятного мне разговора с Козодубом, я тут же вручил ей ключи от выделенной мне квартиры, а сам с немногими ещё своими вещами снова перебрался в гостиницу. Кстати, как и первый секретарь райкома партии Горовой, так и председатель райисполкома Томиленко только руками развели укоризненно, попеняв меня немного за этакий мой неординарный, по их мнению, поступок. Но дело было сделано, и я нисколько не пожалел об этом, хотя мне и пришлось чуть ли не до самой глубокой осени кантоваться снова всё в той же самой сельской гостинице. Анна Ивановна Плотникова оказалась очень хорошим линотипистом, и у нас сразу закрылись все проблемы с выпуском газеты в нормативные сроки, причём без какого-либо напряга, ещё накануне бывшего просто хроническим.

Забегая вперёд, скажу, что когда меня перевели в районную газету в Славянке (административный центр Хасанского района), то и она вскорости тоже переехала туда после моего приглашения: как раз освободилась квартира местного линотиписта, уехавшего на работу во Владивосток в краевой полиграфкомбинат. И там она оказалась на месте и в нужное время, хотя это уже была не моя непосредственная забота, потому что там у типографии был уже свой директор.

Ну а мне в Яковлевке всё-таки пришлось даже поскандалить немного из-за квартиры для меня. Дело дошло до того, что я прямо заявил первому секретарю, что не собираюсь зимовать в гостинице и что уже лопнуло у меня терпение в беспросветных ожиданиях. А потом просто и спокойно сказал: «Всё, ребята, я уезжаю от вас к семье в Лесозаводск». И буквально на следующий сразу день мне выдали ключи. Квартира оказалась в типовом двухквартирном домике из бруса – с палисадником, с двумя приличными огородными грядками, небольшим сарайчиком для домашней живности. Как нам и мечталось с Иринкой. Квартира оказалась просторной, из трёх комнат и с двумя печами: с плитой на кухне и с голландкой – в комнатах. На кухне даже подпол был для хранения овощей в зиму. Одним словом, жизнь налаживалась. И совсем скоро мы снова были все вместе: Алёнке нашлось место в детском садике, Андрюшка пошёл в школу во второй класс, а нашей дорогой маме Ирине Васильевне предложили работу в секторе партийного учёта в райкоме партии – к тому времени она уже и сама была членом КПСС. И никаких явных обид со стороны властей за мою настырность.

Кстати, ещё об этой нашей квартире. Она располагалась в доме на тихой улочке, которой, как оказалось, жили в основном работники райкома партии и райисполкома. За стенкой нашей квартиры, например, жил председатель районного комитета народного контроля с женой, на другой стороне улочки – инструктор райкома партии, до нас в этой квартире жил заведующий орготделом райкома партии Химичем, которого буквально накануне перед самым нашим вселением перевели, помнится, замполитом в горотдел милиции в Лесозаводске – он, собственно, перед самым отъездом и вручил мне ключи как своеобразную эстафету времён периодического переселения руководящих кадров на новые места, чтоб они подолгу не засиживались на одном месте – да, была такая практика в былые советские годы. А напротив через забор была раньше квартира бывшего редактора Мелякова, ну а теперь там проживала семья начальника местного стройуправления. Ни дать ни взять, а самая настоящая элитная улица райцентра, застроенная новенькими типовыми двухквартирными домами из пилёного бруса, с хорошими приусадебными участками. М-да…

3

Собственно, за все три с небольшим года пребывания в этом районе у меня, да и, пожалуй, у всех членов моей семьи, остались в основном хорошие впечатления. Прежде всего – чистая экология: «кругом тайга, опять тайга, и мы посередине», как пелось в то время в одной популярной песне о геологах той далёкой уже эпохи, канувшей, к сожалению, безвозвратно в Лету. И мир неприхотливого сельского быта среди на редкость доброжелательных людей. Наша маленькая Алёнка с удовольствием ходила здесь в детский садик, и в этом уютном детском заведении совершила первый, наверное, в своей жизни настоящий подвиг, после чего её зауважали не только все сверстники, но и воспитатели. Дело в том, что в её группе объявился хулиганистый парнишка, который постоянно приставал к девочкам, доводя их до слёз: то толкнёт, да так, что не ждавшая такого «знака внимания» какая-нибудь девчушка упадёт и больно ударится при этом, то за косичку больно дёрнет или бантик на голове дерзко развяжет и хохочет злорадно, а то и укусит неожиданно за руку. Вот так он развлекался, стоило лишь воспитателям отвернуться. Доставалось от него и Алёнке. Но она не плакала и никому не жаловалась, даже нам с мамой. А потом нам на неё пожаловалась одна из воспитателей: мол, ваша Лена-тихоня одного мальчишку в группе так сильно ударила, что он долго отдышаться не мог, – видимо, в под дых угодила кулачком, или в какое другое болезненное место. И при этом почему-то улыбнулась загадочно рассказчица. А потом, выдержав небольшую паузу, пояснила:

– Уж такой он у нас приставуха надоедный: к мальчишкам не лезет – те сдачи могут дать. А теперь и к Лене близко не подходит. А стоит ему других девчонок донимать, как прежде, так они сразу в крик: «Лена-а!» И он тут же ретируется на всякий случай…

Вот так-то. Оказывается, это её братишка Андрюшка, который старше на целых семь лет, научил однажды сестрёнку, как надо с обидчиками поступать.

У Андрюшки же свои приключения были, чисто ребячьи, а для этого в таёжном селе, да ещё если речка недалече, возможностей просто и не перечесть. Летом в погожие воскресные дни мы все вчетвером ходили на речку Даубихе, которую с 1972 года уже стали называть Арсеньевкой. Там, на маленьком пляжике с горячим песком на берегу этого притока Уссури, мы грелись на солнышке, пытались ловить на удочку рыбёшек и именно в те блаженные дни придумали наше «Тайное общество любителей костра, солнца и хорошо поесть», которое в нашей семье живёт и до сих пор. К нашим дням рождения именно там мы начали выпускать рисованую стенгазету под этим занимательным девизом. А первый выпуск такой «газеты» представлял собой большой парусник, нарисованный на плотной бумаге формата А2, с фотографиями всех членов «команды» из четырёх человек, где были Командор Витус, но не Беринг, штурман Дэй, корабельный доктор Элен и тоже корабельный повар-кок Ирэн. Догадайтесь с трёх раз, кто из них есть кто. Последний пока выпуск нашей семейной газеты состоялся 1 июля 2016 года и посвящён он был 55-летию рождения нашей семьи. И, смею надеяться, что он не станет именно последним.

Вот так мы и жили все те советские годы, находясь в условиях жуткого дефицита на всё и вся, несмотря на низкие в основном зарплаты и пустеющие катастрофически год от года магазинные полки. И даже между собой подшучивали не зло над неуклонно приближающимся наступлением всего через несколько лет объявленного незабвенным Хрущёвым коммунизма. Небогато жили, однако вопреки всему были счастливы. И люди как-то были дружнее друг с другом, не заморачиваясь о национальной принадлежности не только кого-то из своих соседей, но и вообще во всей нашей огромной многонациональной стране. Не знаю, может, это только нам с Илькой одним так здорово повезло?

Как бы там ни было, а вот с редакционным шофёром, например, мне и в самом деле повезло. Собственно, до моего прихода здесь вообще, видно, не было водителя – по крайней мере, я его совсем не обнаружил, когда знакомился с коллективом. Да и надобности в нём, пожалуй, не было совсем, поскольку редакционная машина в образе старенького проржавевшего «москвичонка», даже не помню какой модели, покоилась безнадёжно в захламлённом дощатом сарае, именуемым только по недоразумению гаражом. И вот, буквально всего через несколько дней после вступления меня в редакторскую должность на пороге моего кабинета появился крепенький довольно-таки молодой ещё сравнительно мужичок, моего примерно роста в 171 см, и, поздоровавшись, без обиняков спросил:

– Говорят, вам нужен шофёр? Я – Пархоменко… Андрей…

Конечно, я тут же сразу вспомнил, что днём раньше сам просил своего бухгалтера Марию Зарубину, о которой мне в краевом управлении по печати говорили как об очень толковом, грамотном, принципиальном специалисте и вообще надёжном работнике, к тому же хорошо знающей всех в округе людей, чтобы она помогла подыскать умелого водителя. Тогда-то она мне и сказала, что у нашего корректора муж хороший шофёр: он и раньше, мол, работал водителем в редакции, но не поладил с моим предшественником, а в редакции его все до сих пор добрым словом вспоминают.

Вот так в моей судьбе появился этот хороший человек и, можно сказать, настоящий друг, который никогда меня не подводил. Он увлёк меня настоящей таёжной охотой, для которой в тех местах ещё было истинное раздолье. И как-то совсем незаметно сдружились даже семьями. После нашего отъезда из Яковлевки к другому месту работы мы больше не встречались, но долго ещё обменивались короткими весточками почтой и по телефону по разным праздничным датам. Через несколько лет после нашего отъезда из Яковлевки с Андреем Пархоменко случилась беда: он, работая на молоковозе местного молокозавода, попал в серьёзную автомобильную аварию. Обгоняя длинную колонну машин на грейдере, окутанном облаком поднятой пыли, он совершил лобовое столкновение с встречной машиной. Погибла семья из трёх или четырёх человек. Андрей не должен был ехать в тот злополучный день, но оказалось, что некому было доставить на завод молоко после обеденной дойки из дальнего совхоза. В его крови обнаружили следы алкоголя, выпитого им минувшим вечером. Однако от тюремного заключения его уберегло то обстоятельство, что у него самого была многодетная семья и больная супруга. Аварию признали несчастным случаем, а его отправили на поселение в далёкий Усть-Илим, что на реке Ангаре и совсем недалеко от Байкала. Семья уехала с ним из родного Приморья, где остался их многочисленный род, идущий чуть ли не от первопоселенцев, приехавших на Дальний Восток в энные ещё годы. Но и на далёкой от родных мест Ангаре семья Андрея пустила прочные корни. Выросли дети, обзавелись своими семьями, сам глава семьи на долгие годы занялся сибирским охотничьим промыслом, а когда с возрастом уже трудно стало заниматься этим делом, его сменил на охотничьем участке его старший сын. И сейчас Пархоменки живут на сибирской реке. А совсем недавно нам позвонила из Ярославля их дочь Наталья, ровесница нашей Алёнки. Сказала, что работает там в трамвайном депо, что помнит мой «грязный» суп, и пообещала приехать в гости. Когда она была маленькой, ей несколько дней пришлось пожить в нашей семье по причине болезни её мамы Надежды Михайловны. Я однажды угостил её этим самым «грязным» супом, сваренным из магазинных суповых пакетиков. Я давно забыл об этом, а вот она до сих пор помнит.

Да, хорошие люди жили тогда на окраинах России, в дальневосточной и сибирской глубинке…

Здесь, фактически в центре Приморья, и в другом мне крупно повезло, если можно так выразиться: я в профессиональном плане был уже не так одинок, как, например, в Ольге, совершенно оторванной там от мира сего. Тут же был рядом город Арсеньев с двумя современными заводами оборонного комплекса, с крупной типографией и собственными газетами. Совсем недалеко была Чугуевка, являющаяся центром одноимённого района, – там редактором районной газеты, кажется, «За коммунистический труд» был Саша Авдеюк, совсем недавно работавший ответсеком в лесозаводской газете «Знамя труда». Но чаще всего мы общались с арсеньевцами, где редактором крупной городской газеты «Восход» был опытный журналист Волосастов. Там же я познакомился и с редактором многотиражки завода «Аскольд» Афанасием Сердюком, с которым в дальнейшем наши жизненные пути не один раз ещё пересекутся. Мы ездили друг к другу в гости, обменивались опытом работы, и это постоянное общение в немалой степени позволяло каждому из нас не закисать в кругу собственных коллективов, а мне, по сути, только начинающему в ту пору редактору, вообще заметно окрепнуть как в профессиональном, так и в творческом плане. Здесь я впервые написал несколько совсем неплохих рассказиков, прототипами героев которых были самые обыкновенные, но вполне конкретные люди, судьбы которых, на мой взгляд, просто понуждали меня на образное литературное осмысление. Пользуясь редакторским правом, я не удержался и напечатал их на страницах своей газеты «Сельский труженик», как и несколько глав приключенческой повести «Зубы дракона», которую я начал писать тут же, в Яковлевке, но закончить её так и не удалось. Хотя, вроде бы, было всё необходимое: и желание, и окрепшие творческие способности, и вполне достаточно фактического материала, который я начал собирать чуть ли ни со школьной скамьи и продолжал накапливать, и осмысливать все последующие годы. Но с головой погрузиться в эту тему не хватало просто времени: заедали редакционная текучка и пресловутый сельский быт с его бесконечными житейскими хлопотами, дровами-огородами, домашней живностью для сносного пропитания и т. д. Да и время было такое, что в магазинах кроме селёдки да «мокрой» колбасы ничего из мясного-рыбного и купить-то ничего нельзя было, и если бы не наши с Андреем Пархоменко время от времени тайные браконьерские рейды в окрестные леса, где тогда ещё удавалось подстрелить изюбра или пару коз, то и мяса настоящего мы бы не видели совсем. Хотя, и это тоже, наверное, не стоит сбрасывать со счёта, не хватило, пожалуй, более чёткой организованности и целеустремлённости. Однако тогда бы пришлось наверняка жертвовать более существенными вещами – семьёй и судьбами собственных детей. Да, не написал я романов, повестей, но мои сын и дочь получили, и не один даже, дипломы о высшем образовании и стали по жизни вполне успешными людьми. А это, на мой взгляд, всё-таки самое главное.

За все годы работы в редакциях районных газет в Приморье, где я был в качестве редактора (Ольгинский район – «Заветы Ленина», Яковлевский район – «Сельский труженик», Хасанский район – «Приморец», Пожарский район – «Победа), я написал и опубликовал в «своих» газетах, наверное, не менее десятка по самым скромным подсчётам таких небольших рассказов, тем самым удовлетворив в какой-то степени собственную тягу к литературному творчеству. Вот только две из сохранившихся в моём архиве небольшие разноплановые новеллы, написанные в разные годы во времена «социализма, развитого и не очень», как любят сегодня острить некоторые современные журналисты по поводу скоропостижно ушедшей в историю эпохи, в которой пришлось жить нам, сегодняшним уже старикам первых десятилетий XXI века…

Вот самый первый рассказ:

Лента чемпиона

1

Её не заметить было просто невозможно – единственную женщину в шеренге восемнадцати трактористов. Невысокая, стройная, на шоколадном от загара лице мягкая женская улыбка, за которой совсем юная трактористка пыталась спрятать своё волнение.

– Поднять флаг соревнования пахарей района предоставляется право…

Миша не слушал, что говорит в гулкий мегафон председатель организационной комиссии. Ошеломлённый неожиданной встречей, он видел только её, удивляясь и радуясь случаю, так негаданно сведшим их обоих на одной тропе. Тонька, Тонька, тростиночка-девчонка, вон ты какой ладной и милой стала! Да и ты ли это в нарядной клетчатой блузке, в элегантном синем комбинезоне, своими руками, видимо, сшитом, разрумянившаяся от всеобщего внимания, чего не мог скрыть и лёгкий весенний загар, – ни дать ни взять яркий радостный цветок на зелёной лужайке.

Лёгкая, гибкая, она подошла к флагштоку одновременно с кряжистым пожилым трактористом, прошлогодним чемпионом. Флаг, птицей выпорхнувший из её рук, озорно обнял Тоньку за плечи, а потом, вдруг развернувшись и затрепетав на ветру, быстро заскользил к вершине мачты. Она, запрокинув голову и прищурив глаза от ярких лучей солнца, следила за его весёлым взлетом. В улыбке шевелились её губы, видимо, Тоня что-то говорила своему напарнику, но слов не было слышно, их заглушили аплодисменты и бравурные звуки марша из громыхнувшего репродуктора.

Первым побуждением было желание тут же броситься к ней, пожать ей в горячем порыве руки и заглянуть в чистые, небесной сини глаза. Но он не сделал этого: то ли из природной робости, приучившей его прятать собственные чувства от посторонних, то ли помешала вполне оправданная боязнь пораниться вдруг о колючие льдинки отчуждённости – вполне заслуженной платы за годы молчания. Ноги налились свинцовой тяжестью, и Миша не сделал ни одного шага к ней…

Сколько лет прошло после их последней встречи? Три, пять? Позади служба в армии, позади блуждания по городам и весям в поисках себя самого. Неудовлетворённость чуть ли не десятком перепробованных профессий, сквозь лабиринт которых он упорно продирался к своей мечте стать журналистом. И он пришёл, наконец, в газету, но снова эта опостылевшая разочарованность в собственных силах, какая-то фатальная неудовлетворённость в самом себе – этакое горе-злосчастье, тенью следующее неотступно за ним после первого самостоятельного его шага по жизни.

Тогда, после выпускного вечера, когда на рассвете ребята расходились по домам, он торжественно поклялся ей:

– Буду журналистом!

– А я – трактористкой!

– Ну и зря…

Он снисходительно улыбался её непонятному чудачеству.

– А вот и нет. Ничего ты не понимаешь, чванливый писателишка…

Насмешливо хлопнула калитка, за листвой яблонь мелькнуло её белое платьице. А он остался один на залитой лунным светом улице, один со своими мечтами и уверенностью в их осуществлении: ведь недаром его последнее классное сочинение на свободную тему читала вся школа, и как-то по-особенному пристально на своего воспитанника после этого стала смотреть классная руководительница Людмила Константиновна, а ребята и девчата, кто с уважением, а кто просто с неприкрытой завистью, стали пророчить ему писательскую будущность.

Но упрямая Тонька с последним своим поцелуем, видно, унесла за калитку и его счастье. В университет Миша не прошёл по конкурсу, и даже сейчас, вернувшись после долгих лет в родные края и начав всё же работать в местной газете, он с горьким разочарованием сделал открытие, что желанный и влекущий его так настойчиво труд журналиста оказался довольно нелёгким и не сладким. Вот вчера, например, посылая Михаила в командировку на районное соревнование пахарей, редактор с досадой заметил:

– Пишешь ты, парень, каким-то дерюжным языком. Почти полгода работаешь у нас, а ничего путного не выдал…

Он ещё что-то хотел сказать, но потом только рукой махнул и бросил угрюмо:

– Делай выводы, дружище: или – или…

Действительно, у Михаила никак не клеилась работа, никак мысли не воплощались в нужные слова на бумаге. А после вчерашнего упрёка редактора вообще руки опустились. И, видно, ещё и поэтому он не подошёл сейчас к Тоне – стыдно было, что ли…

2

Последние минуты перед стартом. Группа экспертов уже оценила техническое состояние машин и плугов. Михаил невольно с удовлетворением отметил про себя, что Тоня пока потеряла только два очка. От неё ни на шаг не отходил высокий чернявый парень – всё давал советы, наставления. Вот и сейчас он, вытирая ветошью руки, успокаивал её:

– Хорошо для начала, Тоня. Главное – не торопись. Первую борозду не спеша пройди – ровно ляжет пласт. Развальную борозду будешь делать – всё внимание…

И как-то по-особенному, тепло и ласково смотрел он на свою подопечную с высоты почти двухметрового роста.

Главный судья соревнований взмахнул флажком. Затарахтели деловито дизели, отшлифованные до зеркального блеска лемехи плугов перевернули первые чёрные пласты.

Больше всех болельщиков собралось возле участка трактористки. Сразу же кто-то сочувственно отметил, что при жеребьёвке ей досталась трудная полоска поля: по середине – сырая впадина, да вдобавок ещё обнаружилась скрытая островком бурьяна кучка слежавшейся соломы. Но Тоня спокойно вела свой «Беларусь» и, кажется, совсем не обращала внимания на то, что трактористы-асы справа и слева уже «пробежали» свою первую борозду – первый след как по ниточке вывела. У кого-то из болельщиков невольно вырывается восхищение:

– Молодчина девка! Утрёт нос мужикам…

Закончен первый круг. Судьи делают контрольные замеры глубины вспашки, прямолинейности первой борозды. Удовлетворённо кивают головами:

– Хорошо!

Чернявый парень уже тут как тут, протягивает в кабину бутылку с холодным «Нарзаном». Тоня пьёт прямо из горлышка – жарко, солнце после затяжных дождей печёт немилосердно, будто старается наверстать упущенное. Болельщики шутят добродушно:

– Дмитриевна! Помни – за рулём пить не положено!

Задорно блеснули в улыбке влажные зубы.

– «Нарзан»-то?

И снова в путь, ведь первая борозда – это только начало…

Внимание и заботливое участие посторонних людей, многих из которых она вообще сегодня впервые встретила, подбадривали, успокаивали. На мгновение сознание выхватило из толпы болельщиков вроде бы знакомое лицо. Попыталась вспомнить, кто бы это мог быть, но тут же отказалась от этой затеи, – пахота поглощала всё внимание. Только с сожалением подумала, что нет здесь подружек, с которыми работала зимой на ферме, а по вечерам занималась на курсах трактористов, – посмотрели бы, как она пашет. Только один и знакомый здесь – совхозный механик Олег Ниценко. Перед началом соревнований он пытался успокоить, говорил:

– Призового места тебе, конечно, не занять – опыта ещё маловато. Но участвовать надо – хорошая школа…

Вот и последний круг. Удачно всё-таки рассчитала: невспаханная полоска всего около метра шириной – как раз для одного захвата. Но ведь сейчас надо развальную полосу делать… Олег говорил: «Крепче руль держи, чтоб плуг не бросало. А то не борозда получится, а канава». Это брак, значит. Но, видно, всё же поспешила немного сделать заезд, потому что Олег сзади остался с огорчённым лицом, качал головой и что-то говорил окружающим. А она не слышала его слов и больше не оборачивалась, сосредоточилась целиком на работе и даже не заметила, что начала огрех, а потом сама же его и исправила: машина на удивление стала послушной, будто слилась с трактористкой воедино.

Олег, действительно, сокрушался позади:

– Ох, испортит она всё. Так хорошо начала, и вот…

Кто-то пошутил:

– Сам бы сел за руль…

– Сам бы прошёл, а вот для неё эта борозда первая – никогда ещё в развал не пахала.

– Не горюй, паря, хорошо она пашет. Ровное поле, как после бороны, ни клочка бурьяна наверху.

Другие рядом подхватили наперебой:

– Чисто с женской аккуратностью…

– Ей бы ещё немного скорости – совсем бы хорошо было…

– Не боись, будет ещё и скорость…

Михаил, приглушая вдруг народившуюся неприязнь к этому высокому чернявому парню, подошёл к нему, представился.

– Корреспондент? – будто удивился тот. – Вот и добре. Напиши о ней просто: молодец! Была лучшей дояркой в совхозе, ещё лучшей трактористкой станет. Трое девчат у нас ходили на курсы, одна она села на трактор – две другие испугались. Бабы судачили: «Отчаянная!» Другие пугали: ничего у неё не выйдет, не женское это, мол, дело. А вот и вышло! – с каким-то ликующим торжеством подытожил он. Потом закончил: – Мы с ней на одном курсе в институте, на заочном отделении. Хорошая она, знаешь…

Парень уже отвернулся от Михаила и с тёплой задумчивостью смотрел в конец поля.

Заглушив трактор, Тоня медленно шла по меже, вытирая разгорячённое лицо цветастым головным платочком. Её встречали болельщики, механизаторы, участвовавшие в соревновании, в большинстве совершенно незнакомые ей люди.

– Утомилась, Дмитриевна?

– Конечно, – устало улыбнулась в ответ. – С непривычки-то…

Она обвела ищущим взглядом обступивших её мужчин, как будто искала кого-то среди них, но не находила. Потом провела ладонью по лицу, откидывая назад рассыпавшиеся русые волосы, и лукавые искорки заплясали в её глазах.

– Кончилась ваша монополия. Теперь всем женщинам буду говорить: не бойтесь трактора. Хорошая это машина, послушная, и не так уж сложно научиться ею управлять. Буду всем девчатам говорить: садитесь за руль, создадим наши женские тракторные бригады. Вот тогда и посоревнуемся с вами!

Она говорила взволнованно, всё больше воодушевляясь, отчего лицо её становилось ещё привлекательнее…

Миша в стороне у палатки пил тёплое пиво, не ощущая его вкуса. Он видел отсюда, как ей, Тоне, надевали огромный венок, сплетённый из свежих дубовых ветвей и перевитый алой лентой, а металлический голос громкоговорителя торжественно объявлял, что единственная женщина-трактористка заняла второе место среди пахарей района…

3

…Радостно улыбались её глаза, а губы беззвучно повторяли какое-то одно и то же слово – знакомое, ласковое. Пшеница расступалась перед нею, склоняя перед нею колосья, а она всё шла и шла, бесшумно и легко, зовуще протягивая перед собой руки.

– Миша-а! – Наконец-то прочитал он в беззвучном движении её губ, и тёплая волна радости хлынула к сердцу, повлекла к ней. Он рванулся навстречу, но какая-то неведомая сила сковала ноги, налила их свинцовой тяжестью.

С отчаянием увидел, как остановилась она среди колеблемых ветром колосьев, как в недоумении приподнялись её брови, а в глазах застыл немой вопрос и томительное ожидание. Она ждала, всё так же протягивала к нему руки, беззвучно звала губами:

– Миша-а!

А он по-прежнему не мог сдвинуть с места своих ног – приросли они будто к земле. Холодом пахнуло в грудь – это ветер всё сильнее клонил колосья к земле, дерзко трепал русые волосы Тони. Рядом с нею вдруг вырос другой – высокий, угрюмый, чёрный. Ехидная улыбка исказила его лицо, когда он потянул её за руку к себе.

– Миша-а-а!

Рванулся к ней, с трудом отрывая от земли непослушные ноги и… проснулся. Рядом с его кроватью, расплывшись в улыбке и комкая стянутое с Михаила одеяло, в майке и трусах стоял Стёпа Лобачев.

– Ну и здоров же ты спать. Бужу, бужу… Вставай, на работу опаздываем…

Миша сел на кровати, поёжился. В открытое окно текла колючая утренняя прохлада. В этой комнате общежития они жили вдвоём со Стёпой – ответственным секретарём редакции.

Стёпа заглянул в объёмистый кофейник и разочарованно присвистнул:

– Выдул до дна. Одна гуща…

Потом вытряхнул в мусорный ящик горку окурков из пепельницы, спросил:

– Написал?

Миша только кивнул в ответ. Голову ломило от выпитого ночью крепкого кофе, выкуренных без счёта сигарет, першило в горле, резало от недосыпания глаза.

– Стоит ли так изводить себя? – забрюзжал Стёпа. – Всё равно никто твоих мук не оценит, не заметит – газета живёт только один день…

– А, брось ты, – отмахнулся Миша от его назойливого жужжания. Ни о чём не хотелось думать и говорить.

Опустошённый, какой-то равнодушный ко всему, болезненно расслабленный, он пришёл в редакцию, и даже когда машинистка Аня, отстучав на машинке как всегда быстро его объёмистый материал, показала ему большой палец, Миша остался безучастным.

Стёпа потянул из его рук стопку отпечатанных на машинке листов, но Михаил вдруг ожил и воспротивился:

– Нет, я сам отдам…

– Ха, – удивлённо приподнял брови Стёпа. – Ну, валяй…

Через полчаса Миша вышел из кабинета редактора. Растерянная улыбка кривила его губы, непослушные пальцы никак не могли ухватить в разорванной пачке сигарету.

– Ну, как? – встревоженно спросил Стёпа. Он ждал друга под дверью.

Миша не успел ответить, как снова распахнулась дверь, и с его рукописью в руках в коридорчик стремительно шагнул редактор.

– Ты здесь? – увидел он Степана. – На первую полосу. Полужирным, на четыре с половиной квадрата. Подвал. Окончание – на четвёртой… – отбарабанил он быстро. И добавил, подумав: – Экстра!

Потом порывисто повернулся к Мише, окинул его оценивающим взглядом с головы до ног, сказал:

– Собирайся на пару дней в командировку. Привезёшь очерк о молодом агрономе. И что по мелочи подвернётся. Лады?

Миша всё так же растерянно улыбался…

* * *

Этот, по сути первый мой рассказ, был написан летом 1971 года и тогда же напечатан в газете «Сельский труженик». Сюжет незамысловатый, конечно, и я совсем не уверен, что он и в самом деле увидел бы свет, будь у газеты в ту пору другой редактор. Но, как говорится, хозяин – барин. Нет, и в самом деле, выгодно иногда быть начальником.

А вот повод для его рождения был: Яковлевский район, где я тогда жил и работал, готовился, как оказалось, к проведению первых в местной истории районных соревнований пахарей, и надо было газете как-то проанонсировать это новое дело. Ровно два года назад я был точно на таких же соревнованиях в Кировском районе, когда ещё работал в лесозаводской газете «Знамя труда». 20 июля мой репортаж с этих соревнований был опубликован в краевой газете «Красное знамя» под заголовком «Дебют Антонины Водопьяновой» (кстати, в каких бы районных газетах я ни работал за все мои сорок с лишним лет журналистского стажа, я всегда тесно сотрудничал и с главными газетами Приморского края «Красное знамя», «Тихоокеанский комсомолец», «Вечерний Владивосток», переименованный позже просто во «Владивосток», «Красное знамя Приморья» – была и такая газета на рубеже XXI века, где первым её редактором был мой сын Андрей Викторович Холенко). В этом репортаже была чётко изложена вся схема организации и проведения этих соревнований на конкретном живом материале. Так что в этом плане ничего и выдумывать не надо было, и практически целые куски текста из репортажа просто органически перекочевали в мой рассказ, как и имена главных героев – Михаила и Антонины Водопьяновых, переехавших по переселению с Северного Кавказа в Кировский район Приморья, кажется, в совхоз «Преображенский». Придумать пришлось только лирическую часть сюжета, новую профессию для Михаила и разлуку для них на несколько юных лет до замужества.

За сюжетами, собственно, всех моих рассказов, опубликованных в районных газетах, в которых я работал, всегда стояли конкретные живые люди. И писал я их совсем не потому только, что вдруг захотелось щегольнуть своим очередным литературным «шедевром». Просто я использовал этот литературный жанр как собственный журналистский приём, появившийся у меня как-то однажды, видно, на интуитивной основе совершенно, когда о заинтересовавшей меня жизненной ситуации какого-то конкретного человека из соображений такта очень неудобно было указывать его настоящую фамилию. Вот как в другом моём рассказе, опубликованном уже в газете «Победа» 7 октября 1986 года. Фактический главный герой его хороший мой давний друг Василий Дениско, работавший в те годы главным инженером в совхозе «Лучегорский» Пожарского района, к сожалению, в середине 90-х неожиданно для всех ушедший из жизни после скоротечной тяжёлой болезни – добрая ему память! Однажды в ходе дружеской беседы на природе он рассказал мне одну короткую свою житейскую историю, которая меня и настроила на творческий лад в очередной раз. Однако, как показалось мне, просто неудобно было рассказывать об этом на страницах газеты, непременно упоминая его имя: люди разные, ещё подумает кто-нибудь, что он хвастается, не дай Бог, да цену себе набивает, хотя по жизни всегда был скромником небывалым. В общем, не хотелось его, хорошего человека, подставлять таким образом. И тогда как-то сам собой родился этот рассказ, без конкретных фамилий. Только имя главному герою оставил настоящее (мало ли Василиев на свете!), а придумал новое отчество, причём умышленно узнаваемое с фамилией. Так, на всякий случай, для недогадливых, если что: мол, друзья или родственники, если и помнят эту историю, то не подумают об этом конкретном человеке-прототипе ничего плохого. А для всех других он так и останется, по сути, вымышленным литературным образом, хотя и вроде бы узнаваемым. Да и мало ли бывает подобных совпадений, не правда ли?..

Написал я этот рассказ за одну ночь. Вот он:

Ключи от дома

1

В это утро Василий Денисович встал раньше всех в доме. Растопил печь припасёнными с вечера дровами, потом, стараясь не греметь посудой, неторопливо начал готовить завтрак, пока жена и дочь досматривали последние сны.

Сквозь морозные разводы на стекле в кухонное окно ещё глядела густая декабрьская темень, студёная и безмолвная, а в старой, просевшей по середине печи жарко горели сухие ильмовые поленья, и от раскалённой плиты плыло в настывшие за ночь комнаты убаюкивающее тепло.

Василий Денисович не спеша чистил ножом крупные картофелины над ведром, роняя в него длинные стружки кожуры, и пытался представить, с чего начнёт свой первый после отпуска рабочий день. Вечером он был в конторе, в коротком разговоре с директором вошёл в курс последних совхозных дел – тот сейчас, наверное, уже в хабаровском аэропорту садится в рейсовый самолёт, который унесёт его к родственникам на Украину. Такая уж доля, а иные говорят – специфика сельского жителя: с ранней весны до поздней осени – в поле, а время массовых отпусков – только зима.

Уже у порога своего кабинета, уходя домой, директор протянул Василию Денисовичу связку новеньких ключей и благодушно усмехнулся:

– Хватит тебе в завалюхе жить. Уже лет двадцать в ней, верно, да? Больше? Вот время летит… Это тебе мой новогодний подарок, вот только на новоселье не побываю, жаль. Ну, давай…

Улица новеньких коттеджей появилась в селе ещё в прошлом году: первые, поставленные шефами-строителями из райцентра аккуратные кирпичные домики с непривычными для этих мест крутыми и высокими крышами, вызывали всеобщую зависть. Ещё бы: двухэтажные, на одну семью, с теплом и водопроводом, с ванной и электропечью, с погребом и гаражом, с тёплым сараем на краю приусадебного участка – они будто сразу приблизили всегда манящий сельчанина своими бытовыми прелестями город, но и от привычного деревенского образа жизни не отдалили. Одним словом, многие бы хотели переселиться из старых домов в эти новоявленные коттеджи с весёленькими окнами на улице Новой, но совхозный триумвират в лице директора, секретаря парткома и председателя профкома сразу порешил: вначале давать новые квартиры только достойным рабочим и специалистам, ну и, конечно, молодожёнам. Кое-кого не обрадовало такое решение, но большинство всё же одобрило.

В этом году на улице Новой построили ещё десять таких коттеджей, и вот на последний из них, который строители сдали под ключ в самое предновогодье, ордер был выписан на имя совхозного главного инженера. Точно так же в прошлом году и в это же время в новую квартиру вселился и директор.

Хотя об этом решении заранее было всем известно в их небольшом селе, однако связка новеньких ключей принесла вчера всё же настоящую радость в семью Василия Денисовича. Они втроём допоздна засиделись и, забыв о включённом телевизоре, всё прикидывали, что надо будет сделать в новом доме ещё до вселения, так как строители строителями, а свои руки как-то надёжнее, какую мебель обновить и не пора бы подумать о собственных «Жигулях», коль есть теперь такой хороший гараж. Но вот что странно: вчера была общая искренняя радость, долго и терпеливо вынашиваемая, а сегодня утром Василию Денисовичу отчего-то вдруг стало грустно. И тишина в сонных комнатах уже казалась какой-то иной, чуть ли не скорбной, и расхлябанные половицы поскрипывали будто с упрёком, и жаркое пламя в старой печи, похоже, гудело тоже обиженно, отчуждённо даже.

Завтрак собрал всех домашних за одним столом в семь часов. С завидным аппетитом уплетая жареную картошку, Алёнка-девятиклассница, хитровато щуря свои карие бедовые глазёнки, сказала:

– Давай, папка, мы тебя напостоянно в кухню определим – ты всегда так вкусно готовишь, не то что мы с мамой…

– А в новом доме – совсем красота. Электропечь, вода, канализация, – в тон дочери с улыбкой продолжила и жена…

– Ну, уж, конечно, – последним устраиваясь за столом, возразил он. И вдруг без всякой связи с этим шутливым разговором вопросительно взглянул на жену: – А помнишь, кто дал нам ключи от этой квартиры?

Жена кивнула в ответ – она помнила. Два десятка лет с небольшим назад этот дом был тоже новым. Сделанный из сухих кедровых брусьев, он так же вот безмолвно ловил восхищённые взгляды жителей села. Одна из двух квартир в этом доме была выделена для тогдашнего завгара – пожилого уже Ивана Ивановича Завгороднего, ветерана войны и труда. Но не успел он переехать в него со своей большой семьёй: узнал, что совхозный шофёр, недавно вернувшийся с действительной армейской службы, женился и засобирался уезжать к молодой жене и к её родителям в райцентр, поскольку в селе ему не нашлось квартиры. И, жалея потерять хорошего работника, Иван Иванович отдал ему ключи от новой квартиры, которую тоже долго и терпеливо ждал. Этим шофёром был Василий Денисович, тогда, конечно, совсем ещё молодой.

Алёнка, как оказалось, ничего не знала об этой давней истории и сейчас в любопытстве таращила на отца и мать карие глаза, поэтому пришлось, хоть и в двух словах, но рассказать ей.

– А ведь он так и прожил до конца дней в той старой пятистенке, ещё довоенной, наверное, – задумчиво прихлёбывая чай, сказала жена.

Алёнка же безапелляционно заявила:

– Таких людей сейчас уже нет!..

2

Рабочий день для Василия Денисовича начался с обычной утренней разнарядки, а потом дела закрутили в неизбежном круговороте совхозных забот так круто, что он тут же начисто забыл, что ещё вчера находился в отпуске и что только три дня тому назад отдыхал и лечился в уютной Шмаковке. И лишь через пару часов, когда схлынула обычная утренняя горячка, он выбрался, наконец, на машинный двор, чтобы посмотреть новую технику, поступившую в его отсутствие. Увидев же стоящий под навесом сверкающий заводской краской грузовой «газик» с металлическим самосвальным кузовом, вспомнил ещё об одном деле, задуманном до отпуска, но так и не законченном тогда. Осторожно спросил у завгара:

– Без хозяина?

– Ждём вас, Василь Денисыч, – поспешно успокоил тот. Он знал давно и особую любовь главного инженера к автомобилям и помнил, что даже директор не препятствовал его монопольному праву назначать «хозяев» на каждую машину. Однако завгар считал, видно, себя вправе, будто ненароком, направить мысли главного инженера в нужном ему, завгару, направлении. Поэтому и сказал полувопросительно:

– Может, Ишкову? У него машина – старая кляча, списывать пора…

Василий Денисович только головой покачал, ответил с осуждением в голосе:

– Не заслужил такую красавицу… Вспомни, сколько он хлопот всем доставляет? – И стал загибать пальцы: – В медвытрезвителе был недавно, навоз дачникам с фермы тайком возил, пока не поймали, и на товарищеском суде сколько раз обсуждали, а он всё попивает. Забыл? То-то… Дадим Сашке Завгороднему – внуку покойного Ивана Ивановича. Он недавно из армии вернулся. Не приходил ещё устраиваться?

Завгар насмешливо присвистнул:

– Ищите ветра! Он уже в гараже ремтехпредприятия работает…

Василий Денисович озадаченно глянул на завгара, тот почему-то отвёл глаза в сторону, но главный инженер, глубоко уязвлённый этим сообщением, даже не заметил мимолётной растерянности своего собеседника.

– Как же так? – с горьким сожалением, наконец, выговорил он. – Ведь мы с ним уже договорились месяц назад. Говорил, отдохнёт и придёт…

– Да он вроде бы невесту в райцентре присмотрел, – поспешил затушевать своё минутное замешательство завгар. – Жениться собирается…

Расстроивший его так вопрос Василий Денисович задал Сашкиному отцу, которого застал в мехмастерской за ремонтом трактора. Но тот, всегда спокойный, приветливый, неожиданно обиделся:

– А это у вашего завгара спросите. Он сказал, что машин свободных нет и новых не будет. На трактор же Сашка не захотел – на службе шоферил. А там ему сразу «зилок» дали и в общежитие определили…

– А как насчёт свадьбы?

– Так это ещё вилами писано, – пожал плечами Сашкин отец.

– Эх, Сергей Иванович, не ожидал от тебя. Думал, поможешь сына в селе удержать…

– И рад бы, да… Гордость свою тоже имеем – не падать же в ноги вашему завгару. Думаете, не видим его лисьих ходов?

Василия Денисовича будто кипятком ошпарило – ведь Ишков завгару каким-то родственником доводится! Вот хитрован, свой личный интерес блюдёт, а о совхозе пусть другие думают. Давно за ним такое подозревал, но не думал, что столь серьёзно заражён человек такой зловредной болезнью – приспосабливать всё вокруг только к собственной выгоде. Понял и немудрёный ход его мыслей: мол, машина Ишкова на списании, а коль шоферов свободных нет, так ему, волей-неволей, новую машину отдадут. Дудки, дорогой…

Всё это молнией пронеслось в голове Василия Денисовича, но тут же взнуздал он взвившийся было праведный гнев, сказал лишь коротко:

– Разберёмся…

А через час уже катил на своём «уазике» в райцентр…

3

Стылые декабрьские сумерки щедро подсинили заснеженные крыши, огороды, улицы, оплетённые густой бахромой инея деревья. Ароматные струйки дыма из печных труб уходили прямо в холодную темнеющую высь, лишь слегка подсвечиваемую разгорающимися, пока ещё редкими, звёздами да тоненькой льдинкой народившегося месяца. Подумалось о приближающемся Новом годе и почему-то о гоголевском чёрте, собиравшем с ночного неба горячие звёздочки в подарок возлюбленной ведьме, и Василий Денисович тихо рассмеялся. Саша Завгородний удивлённо глянул на этого пожилого лысеющего человека, неизвестно чему развеселившегося, сидя за рулём слева, и неожиданно для себя самого озорно усмехнулся и сам.

– Вот уж не думал, что вы уломаете меня, – признался он, вылезая из машины с чемоданом возле калитки родительского двора.

– Да, ты оказался крепким орешком, – великодушно согласился и Василий Денисович. – Привет отцу, матери…

И только дома он почувствовал, как сильно устал за свой первый после отпуска рабочий день. Гася в глазах лукавые искорки, он рассказал за ужином домашним и о коварной проделке завгара, и о том, как долго пришлось убеждать Сашу Завгороднего вернуться в родное село, а потом и его начальство, чтобы парень без проволочек смог получить расчёт. Всё закончилось благополучно. Только…

– Знаете, – почему-то вдруг смутившись, сказал Василий Денисович, – я ведь сегодня почти отдал ключи от нового дома ему… Сашке…

Достав из кармана связку новеньких ключей, он осторожно положил её на стол. Жена и дочь молчали, видимо, ошарашенные таким сообщением. Это вывело его из равновесия, и он сердито подтвердил:

– Да, почти… Но он отказался, сказал, что с женитьбой не торопится. Вот так…

После затянувшейся паузы первой опомнилась Алёнка. Спросила недоверчиво, даже с ехидцей в голосе:

– Так и отдал бы сразу? И не жалко?

– Жалко, но отдал бы, – твёрдо сказал он.

– Ой, папка, не верю я тебе. Ну нисколечко!..

Вновь смутившийся Василий Денисович читал в Алёнкиных глазах и удивление, и восторг одновременно.

– А я верю, – тихо сказала жена и забрала со стола ключи…

* * *

Вот такой получился рассказ – практически из ничего, а только из нескольких фраз, сказанных в случайном разговоре, даже не помню, по какому поводу, Василием Дениско, главным инженером совхоза «Лучегорский» Пожарского района Приморского края…

А вот ещё один рассказик совсем недавно нашёлся в моих бумагах. Он тоже невелик, а тема у него совсем иная. Называется он так:

Сумерки

1

– Ну, вот, девчата, сегодня вечером вы уже отдыхаете, – сказал бригадир. – Приглашайте на танцы…

«Девчата» заулыбались, заговорили разом, и в маленькой комнатке красного уголка сразу стало шумно. Самая молодая из доярок 35-летняя толстушка Шура Овечкина, громкоголосая и остроязыкая, махнула рукой:

– Куда тебе, Анисимыч! Крутнёшь тебя разок-другой в вальсе, ты и рассыпешься…

– А ты прижми покрепче, – под смех женщин посоветовал бригадир и с шутливой игривостью подмигнул выцветшим глазом.

– Значит, по-городскому теперь работать будем, – с удовлетворением констатировала Шура, когда смех подруг поутих. – Хоть сегодня телевизор посмотрю, как все люди…

А самая пожилая доярка, Полина Руденко, вздохнула:

– Ой, что-то боязно. Моя Красавка никого к себе и не подпустит. Приду я на вечернюю дойку, не выдержу…

– И не вздумай, Андреевна, – запротестовал бригадир. – Во второй смене доярки тоже не по первому году работают.

– Всё так, – согласно кивнула головой Полина Андреевна и снова вздохнула, – да непривычно как-то…

Доярки машинной группы впервые переходили на двухсменную работу, и в сознании Полины Андреевны никак не укладывалось, что кто-то другой сегодня вечером будет доить всех её «красавок» и «малюток», чужие руки будут мыть и массировать им вымя. И она представила, как её коровы будут недоверчиво разглядывать эту чужую доярку, боязливо переступать с ноги на ногу и жалобным мычанием звать её, свою добрую хозяйку с ласковыми привычными руками. Представив всё это, Полина Андреевна ещё что-то хотела сказать бригадиру, но Анисимыч уже решительно подвёл черту:

– Шабаш, девчата. По домам. И не думайте приходить вечером – прогоню!..

Доярки шли с фермы к селу все вместе, не торопясь. Под их сапожками и валенками похрустывал свежий снежок, белые кристаллики его весело играли лучами низкого ноябрьского солнца, слабо греющего даже сейчас, после обеда. Говорили о том, что две смены – это хорошо. Но получится ли? Не сбавят ли коровы и без того низкие надои? И ругали «начальство», которое до сих пор не наладило запарку кормов, которое «заэкономилось» – бережёт силос. А ведь именно сейчас, как никогда, нужно бы получше кормить коровушек, чтобы поддержать их в это трудное переходное время первых недель зимнестойлового содержания. И ещё говорили о том, кто что делать сегодня будет – ведь вечер свободный и не надо идти на ферму. А домашней работы непеределанной у каждой набиралось много – у всех семьи, дети да мужья. Только Полина Андреевна не говорила о своих домашних делах – второй год совсем одна в большом сельском доме. Старший сын и дочь давно уже своими семьями живут, младший, Саша, в мореходке учится. А муж… «Муж объелся груш», – сказала бы Шура Овечкина. Муж… Она и не знает, где он обитает вот уже девять лет, с того самого дня, как ушёл из дома. Ушёл к другой…

Вроде бы всё уже отболело и выгорело в сердце, но вот вспомнила, и снова, как тогда, стало обидно и тоскливо, и себя жалко, одинокую на старости лет. Поэтому и молчала.

Дальше всех шли вместе с Шурой. Они соседки – огороды через забор. У Шуры пятеро детей. Муж механизатор. Живут дружно, весело. Позавидуешь тёплой радостной завистью. Не всем, видно, дана такая жизнь.

Прощаясь возле своей калитки, Шура пригласила:

– Приходи вечерком, Андреевна. Моёму старшему двенадцать сегодня исполнилось. Чайку попьём, телевизор посмотрим.

– Спасибо. Как управлюсь…

А дел-то не особенно много было: в доме сорить некому, со стиркой на днях справилась, хозяйство невелико – куры, гуси, поросёнок. Но идти в чужую семью, на чужую радость свою печаль нести, не хотелось. Телевизор и дома хороший стоит – «Горизонт». Подарок колхоза. Да смотреть некому.

И стиральная машина «Приморье», и холодильник «Океан» – всё это премии колхозные за многие годы труда, за высокие надои, за первенство в соревновании. Вот ты какая, Андреевна, люди скажут, богатая да счастливая. Всё у тебя есть в доме, и дети на добром пути, и в газетах о тебе пишут, и наградами награждают. Но не всё, видимо, в этом доме есть для полного счастья, если такая тишина тоскливая смотрит сквозь тюлевые шторы из окон в раме искусной резьбы наличников, когда-то любовно сделанных хозяйской мужской рукой.

«Схожу вечером к Наде, у неё последние дни дочка прибаливает. Отнесу внучке малинового варенья…» – подумала Полина Андреевна, открывая расшатанную калитку.

Она подошла по дощатому тротуарчику во двор и остановилась у крыльца дома: на двери не было замка. Из конуры выбрался старый лохматый Полкан и, гремя цепью, подошёл к хозяйке.

– Кто в гости пришёл, Полкаша? – ласково спросила она и заглянула в его добрые умные глаза.

Полкан лизнул её ладонь и приветливо замахал хвостом.

«Кто-то из своих», – обрадованно подумала Полина Андреевна, поднимаясь на высокое крыльцо…

2

В первую минуту она не узнала его. За кухонным столом сутулил широкую спину незнакомый пожилой мужчина с седеющей в проплешинах головой. Он отложил газету и поднялся со стула – высокий, костистый, с бороздами глубоких морщин на лице.

– Здравствуй, Поля, – хрипло сказал он и как-то неестественно, жалко и вымученно улыбнулся.

Она задохнулась, ноги приросли к порогу. Растерянно прошептала только:

– Петро?

Он всё так же виновато и жалко улыбался, переступая с ноги на ногу у стола, не решаясь шагнуть ей навстречу. А она, ещё сломленная неожиданностью, всё стояла у двери и смотрела на него неотрывно и долго, медленно стягивая с головы пуховый платок. Растерянность первых минут во взгляде её широко распахнутых глаз сменилась мгновенной вспышкой тёплой радости, тут же погасшей в холодных льдинках отчуждённости.

– Петро? – переспросила она тихо. – Какими судьбами?

Он опустил голову, не выдержав её ставшего насмешливым взгляда, и ничего не ответил.

– Не стой столбом, садись. Будь… гостем, – сказала она с деланым равнодушием и прошла мимо него в комнату.

Он сел за стол, скрипнув стулом, неловко закинул ногу на ногу и обхватил руками колено. Пётр молчал, угрюмо насупив широкие посеребрённые брови, уставившись взглядом в половицы.

– Полкан не узнал меня сначала, – заговорил он, его хриплый смех сломал неловкую паузу. – Потом ласкаться начал, старый пёс… А ключ ты на прежнем месте кладёшь…

Полина Андреевна, сняв пальто, присела с другого края стола, посидела так недолго, в задумчивости подперев ладонью щеку. Потом спросила просто, как будто и не было между ними девяти лет разлуки:

– Обедать будем, Петро Алексеевич?

Он облегчённо вздохнул и кивнул головой:

– Перекусить не мешает…

– Не обессудь… Чем богаты… Не ждала ведь, не готовилась…

Он коротко глянул на неё, но тут же опустил глаза долу.

– Ладно уж…

– Не ждала, – ровным бесстрастным голосом повторила она.

– И то правда, – угрюмо повторил он. – Девять лет – не девять дней…

– Девять лет не девять дней, – как эхо повторила она за ним ничего не выражающим голосом и встала из-за стола.

Она неторопливо ходила по кухне, выходила в сени, хлопала крышкой погреба. На столе появились ломтики солёного подмороженного сала с мясными прожилками, консервированные домашние огурцы и помидоры, холодец и грузди, миска ещё тёплой картошки, горка ломтиков белого хлеба. Всё это она доставала молча, не глядя на Петра. А он следил за её неторопливыми передвижениями по дому насторожённым взглядом и тоже молчал. Снова заговорил лишь тогда, когда она наконец присела на свой стул.

– Под такую закуску грех не выпить, – усмехнулся он криво, искусственно бодрясь, и, нагнувшись, достал из-за ножки стола бутылку водки. – Прихватил по дороге, – торопливо объяснил он, перехватив её усмешливо колючий взгляд.

Она достала из шкафчика над столом маленькие гранёные стопки, пододвинула к нему и как-то непривычно простодушно спросила:

– В городе разве хуже закуска?

– А стопки всё те же…

– У меня пить да бить посуду некому было…

– Да-а…

Он налил водку в стопки до краёв, одну поставил возле её тарелки, другую поднял сам – она чуть подрагивала в его руке.

– За встречу?

Он выжидательно смотрел на Полину Андреевну. Она встрепенулась, взяла свою стопку и глухо повторила:

– За встречу…

И выпила водку до дна, не расплескав ни капли. Никогда так не пила, а тут вот надо ж тебе…

Он с преувеличенной жадностью закусывал, расхваливал снедь, расспрашивал о колхозных делах, о детях. Она равнодушно и односложно отвечала на его хаотические торопливые вопросы. Потом он налил ещё по одной и взглянул на неё пытливо, решительно.

– Прости, Поля, если можешь, – сказал он дрогнувшим голосом. – Я совсем пришёл…

– А та? – вскинула она в удивлении брови.

Он махнул рукой, опустил глаза.

– С ней давно уж не живу. Мотаюсь вот бобылём…

– А работаешь где?

– Рассчитался. Буду проситься в колхоз. Может, примут…

– Старые механизаторы тебя ещё помнят, – убеждённо сказала она. – Ты был хорошим механиком в МТС. Если бы не ушёл в автоколонну…

Он огорчённо вздохнул:

– Окрутила меня девка…

Полина Андреевна насмешливо уколола:

– Она, бедолага, конечно, во всём виновата. А мужики всегда ни при чём…

– Да нет, – поморщился он, – я не то хотел сказать…

Они помолчали. Потом он снова поднял свой стаканчик и взглянул на неё из-под насупленных бровей: его взгляд, пытливый и жалобный, выражал только самоуничижающую мольбу о прощении.

Полина Андреевна не притронулась к своей стопке.

– Тебе уже не двадцать шесть, – сказала она, медленно подбирая слова, – и мне не двадцать… Иди к детям, у них проси прощения – они росли без отца… А я…

Она споткнулась и замолчала, плотно сжав губы.

Пётр резко поставил стопку на стол, расплескав водку по скатерти. Дрожащими пальцами вытянул из пачки папиросу и с жадностью закурил. Потом решительно сорвал с вешалки пальто, шапку и шарф. Полина Андреевна молча следила за его порывистыми движениями. У двери он обернулся и сказал необычно глухо, с дрожью в голосе:

– Хорошо…

Она слышала, как хлопнула дверь в сенях, как радостно завизжал Полкан. Потом еще услышала медленные тяжёлые шаги Петра по дощатому тротуару и дребезжащий стук калитки. Уже не сдерживаемые слёзы хлынули из её глаз. Полина Андреевна уронила голову в ладони и разрыдалась…

3

Короток ноябрьский день. Серые сумерки быстро окутывают село с заснеженными крышами домов, с расплывающимся в морозном тумане сизым дымом из печных труб. Полина Андреевна давно уже управилась с домашними делами и, задумавшись о своём, личном, стояла у расшатанной калитки. Она не пошла ни на ферму, ни к дочери, ни к соседке, не хотелось смотреть и телевизор. Она стояла у калитки и смотрела на яблоневые деревья в пушистой бахроме инея. И ей начинало казаться, что сейчас не холодный заснеженный ноябрь, а тот полузабытый пьянящий май одел деревья в белую свадебную фату.

Из густеющих сумерек с улицы кто-то большой и решительный шагал к калитке, хрипло, с надрывом рыдал под его подошвами подмороженный снег. Он остановился по ту сторону забора, и она узнала его, не разглядев ещё в темноте лица, потому что, хоть и скрывала от себя самой, ждала. Ему навстречу, как было бы всегда в далёком прошлом, распахнула калитку. Но он вошёл не сразу. Потрогал, покачал расшатанную решётчатую дверцу, ворчливо прохрипел:

– Мишка что, починить не может?

– Живёт далеко, не всегда и придёт, – заступилась она за сына.

– Хорош…

– Ну и как? – спросила она с безжалостным простодушием.

Он вздохнул и, прокашлявшись, усмехнулся:

– Как и должно было быть… Михаил выставил за дверь, Надежда тоже прогнала… Так и должно быть… И я бы сам, наверное, так поступил…

Они ещё молча постояли у калитки. Полина Андреевна с полузабытой теплотой смотрела на его непослушные замерзшие пальцы, ломающие о коробок спички. Он так и не прикурил, а она всё смотрела на эти вздрагивающие пальцы сильных мужских рук и чувствовала, что где-то возле её сердца всё жарче и жарче разгорается всёпрощающий огонёк неизбывной женской жалости к этому большому неустроенному человеку, который сам себя жестоко наказал, а сейчас перед нею неуклюже пытается скрыть собственное раскаяние в связи с этим. Она легонько тронула его за рукав пальто и сказала просто, как и раньше чисто по-родственному:

– Пойдём ужинать. Холодно…

И, зябко передёрнув плечами, повернулась и пошла к крылечку. У двери она остановилась, не услышав за собой его шагов. Она обернулась и увидела его у яблони, прижавшегося плечом к дереву, которое сам когда-то посадил. Ей показалось, что в конуре жалобно скулит старый замерзший Полкан, и не сразу догадалась, что это неумело и стыдливо рыдает у яблони пожилой мужчина…

В. Холенко.

Этот небольшой рассказ сохранился у меня в машинописной копии. А написан он был наверняка в Яковлевке и напечатан в местной газете «Сельский труженик»: в конце был указан даже мой деревенский адрес, видно, я собирался его куда-то в другую газету или журнал послать. Однако вряд ли я это сделал на самом деле. А вот за сохранённый на последней странице рукописи адрес – большое спасибо: память уже иногда подводит, никак не мог вспомнить, на какой улице там мы жили. И вот, пожалуйста, адрес неожиданно нашёлся: 692360, с. Яковлевка Приморского края, улица Лазо, 24. А в Ольге мы жили на улице Интернациональной, в Лесозаводске – в разное время на улицах имени 9 Января, Маяковской, Калининской. Но вот на какой улице жили в Славянке – забылось. Вроде бы на Молодёжной, но не уверен, что там такая улица, проходящая между нашим длинным домом и дворцом культуры напротив, так называлась…

4

Во времена В. К. Арсеньева и до 70-х годов XX столетия, как я и говорил уже выше, главный приток Уссури река Арсеньевка, разрезавшая Яковлевский район надвое, называлась Даубихе, что в переводе на русский означало «Долина больших сражений». Естественно, речь шла не о тех кровопролитных сражениях, которые случались в этих местах в годы Гражданской войны после 1917 года, хотя и об этом здесь свято хранили память потомки: на центральной площади села Яковлевка, рядом с райкомом партии и райисполкомом, на могиле погибших красных партизан стоял обелиск, возле которого в праздничные дни проводились официальные торжества. Старожилы села рассказывали, что рядом с этой могилой находится захоронение погибших белогвардейцев, и, поскольку уже все давным-давно позабыли, кому какая могила принадлежит, то неизвестно, над которой именно из них фактически и сооружён этот краснозвёздный обелиск. Прежнее название этой реки уходит в глубину веков, когда на территории сегодняшнего Приморья существовали, сменив одно другое, царства бохайцев и чжурчжэней, которым и приходилось извечно сражаться с воинственными соседями. Поэтому, наряду с давней моей темой Гражданской войны, и эта наша дальневосточная древность оказалась в сфере моих интересов. С той самой поры я и начал собирать и читать книги известных советских археологов-дальневосточников Алексея Окладникова и Анатолия Деревянко, прошедших по раскопам древних городищ Алтая, Сибири, Приамурья, Дальнего Востока, по русским поселениям Алеутских островов и Аляски. Честное слово, это было очень увлекательное чтение, и в глубине души появилось даже тайное желание что-нибудь хорошее и самому написать об этом же. Но как думалось тогда, в молодости: мол, жизнь только начинается, и впереди ещё такая уйма времени! Вот и отодвигалось всё на потом по причине ежедневных забот о насущном. А это, как известно, семья, работа, непритязательный сельский быт, бесконечные хлопоты по поводу чего надеть-обуть-поесть в ту эпоху «развитого и не очень» социализма с его ненавязчивым «изобилием» всего что надо, но нет.

И всё равно об Яковлевском районе и его простых и непритязательных людях у меня остались хорошие воспоминания. Работая здесь, я заканчивал учёбу в высшей партийной школе. Первый год пришлось ездить на сессии во Владивосток, где нам, заочникам ВПШ при ЦК КПСС, читали в краевой совпартшколе лекции и вели семинарские занятия, принимали зачёты-экзамены лучшие преподаватели Дальневосточного университета. А потом снова перевели в Хабаровск, где по два раза в год почти по месяцу за один раз нас интенсивно пичкали лекциями и семинарскими занятиями между экзаменами и зачётами уже знакомые мне преподаватели Хабаровской ВПШ. А в перерывах между экзаменационными сессиями мы уже каждый у себя дома писали по учебным планам письменные работы и отсылали их почтой всё в ту же Хабаровскую ВПШ. Там их оценивали и о результатах также письменно и почтой уведомляли нас, заочников. Помню, однажды было такое задание: написать пространную рецензию по собственному выбору на современное литературное произведение. Как раз я накануне прочитал в «Роман-газете» повесть «Смерть и дождь» писателя из ГДР Харри Тюрка. Она мне очень понравилась. Автор в ней от первого лица в образе журналиста Западной Германии рассказывал о событиях в Сайгоне и во всём Южном Вьетнаме, где американцы воевали с вьетнамцами. С великим удовольствием я написал эту рецензию, и через месяц получил ответ из ВПШ, где сообщалось, что работа зачтена «на отлично» и оказалась самой лучшей на курсе. Мелочь вроде бы, а всё-таки приятно. И спасибо партии родной, как было ещё принято тогда говорить (а я и сейчас совершенно искреннее говорю точно так же), за то, что она всё же заставила меня и помогла в конце концов получить диплом о высшем образовании.

Да и работалось мне здесь на удивление легко и интересно. Наверное, всё же именно потому только, что впервые я по-настоящему ощутил себя полноценным редактором газеты, полностью свободным в своих творческих поисках. Сразу же восстановил периодический выпуск «Литературной страницы», напрочь ликвидированной предыдущим редактором. В те годы, кстати, практически в каждой районной газете была такая страничка, в которой публиковались в основном стихи и рассказы самих читателей. Была и сатирическая страница «Перец» здесь до меня, но и она оказалась надолго забытой. И её я возродил, правда, уже совсем под другим названием. Раньше между всеми соседними районами было принято за правило обмениваться своими газетами, и в каждой редакции велись их подшивки. Когда я их полистал за текущий год, то заметил, что в каждой из них этот популярный у читателей раздел тоже носил такое же жгучее название. Как, впрочем, и в лесозаводской и ольгинской газетах, в которых я работал до этого. И я решил соригинальничать и назвал эту страничку «Ну, погоди!» – по названию выходящих в ту пору мультфильмов про Волка и Зайца, – сразу же ставших популярными. Сделали клишированный заголовок для этой странички, и тематика её сразу же расширилась, стала по характеру уже сатирико-юмористической. И это тоже понравилось читателем, а тираж газеты заметно стал увеличиваться.

Да и авторитет мой в глазах районных властей как-то сразу окреп. Осенью первого же года работы в районе меня избрали на партийной конференции членом бюро и райкома партии. Кроме того, я почти каждый месяц посылал материалы о людях и жизни в районе в краевую газету «Красное знамя», в которой меня уже давно признали за своего. Особенно часто обращался за свежими новостями заведующий отделом сельского хозяйства Виктор Хлопитько или его коллега по отделу Вася Шпак, поскольку наш район был чисто сельскохозяйственным. Всегда получал в своих делах поддержку со стороны и сектора печати крайкома партии во главе с Евгением Петровичем Муромцевым, и краевого управления по печати, которое в те годы возглавлял бывший первый секретарь Чугуевского райкома партии Иван Ильич Козодуб: помогали кадрами, всего через несколько месяцев, как только я вступил в должность, в редакции появился собственный новенький «Москвич-412», и весь коллектив редакции сразу же вздохнул с облегчением – мы уже перестали «падать на хвоста» кому-то из райкомовцев при поездках в сёла.

Вполне естественно, не обходилось и без ошибок, просмотров случайных, но мне как-то всё сходило с рук. Приведу только два характерных и, откровенно говоря, трагико-комичных случая, произошедших со мной, которые при ином раскладе могли бы грозить всё-таки довольно серьёзными взысканиями. Но, Бог миловал, обошлось.

Первый из них случился в самом начале моей работы в этой газете. Закончилась посевная, и в районе в один из воскресных летних дней был устроен традиционный праздник по этому случаю: День пахаря. Проводился он, как тут было принято, в райцентре – в селе Яковлевка, где размещалось крупнейшее в районе сельхозпредприятие – колхоз «Заря». Вот на его землях и проводились ежегодные соревнования лучших пахарей района, посмотреть на которые съезжались земледельцы практически со всех окрестных сёл. К этому дню была приурочена широкая выездная торговля на месте проведения праздника, творческие концерты сельских коллективов художественной самодеятельности и многие другие самые разные развлекательные мероприятия. Естественно, газета не могла пройти мимо такого значимого для района события, в котором главной экономической отраслью было именно сельское хозяйство. Мы подготовили праздничный номер, в котором рассказывали о передовиках производства, первую и четвёртую страницы отпечатали в двух красках, чего до меня здесь ещё никогда не делали: красной – заголовки корреспонденций, чёрной – их тексты. И я постарался сам: написал хорошую, прямо-таки душевную праздничную передовицу, в которой просто не было каких-либо цифр и лозунгов, да и обычных для этого газетного жанра упоминаний о выполнении социалистических обязательств и о благодарностях ленинской партии и правительству за бесконечную заботу о людях труда, где бы они ни работали.

Был это субботний номер, получился он практически вообще не политизированным, а своеобразным коллективным портретом людей района, с их трудовыми и житейскими радостями и заботами. Мне очень понравился этот праздничный номер: в моей, ещё сравнительно небольшой тогда, редакторской практике никогда пока не было таких газетных выпусков. И когда в понедельник утром меня пригласил к себе первый секретарь райкома партии, я пришёл к нему с радостным ощущением честно исполненного профессионального долга. Однако Олег Петрович был на редкость мрачен и, молча кивнув в ответ на моё приветствие, протянул мне эту субботнюю газету, где в моей передовице были жирно подчёркнуты красным карандашом две строчки: «…в этот праздничный день встретятся старые друзья и товарищи, и за кружкой пива и вина (было подчёркнуто дважды) вспомнят трудовые будни весенней страды и поделятся семейными радостями и заботами…» Всего две петитные строчки размером в 5,5 квадрата.

На мой недоумённый вопрос в глазах первый секретарь угрюмо сказал:

– Партия борется с пьянством и алкоголизмом, а ты тут призываешь пить вино кружками…

– Но не водку же, – попытался хоть как-то оправдаться я, огорошенный его репликой.

– Иди уж, адвокат-самоучка, – сказал он совсем уж как-то вяло и отрешённо и махнул рукой.

А на меня будто ушат холодной воды вылили, тем более, что знакомы были мы с Олегом Петровичем тогда всего лишь неделю-другую, а партия наша в то лето 1970 года, как-то забылось мне даже, снова начала (в который уже раз!) борьбу с этой пагубной расейской забавой…

А вот второй подобный случай, о котором я хотел рассказать, оказался гораздо серьёзнее. И произошёл он чуть ли не через два года после этого первого, и к тому времени я уже давно являлся полноправным членом бюро Яковлевского районного комитета партии. Был как раз канун очередного государственного праздника, только не помню какого именно, и мы на первой странице праздничного номера поместили по этому случаю традиционные Призывы ЦК КПСС, переданные нам по телеграфу ДальТАССом (в наших районках ещё не было даже обычных в ту пору в больших городах телетайпов). И вот в актовом зале райкома начинается праздничное заседание районного партхозактива, я сижу на первом ряду среди членов бюро и ведущих работников аппарата райкома и райисполкома, настроение прекрасное: рабочие будни завершаются, а впереди – праздник и вполне заслуженный отдых. Болтаю беззаботно с кем-то из сидящих рядом и смотрю, как суетливо усаживаются за столом президиума наши районные руководители. И вдруг вижу: третий секретарь райкома партии Клавдия Барабанова, пропаганда и идеология, склонилась над сидящим уже за столом первым секретарём, держит в руках нашу праздничную газетку и что-то говорит ему тихо чуть ли не в ухо прямо. Олег Петрович берёт из её рук газету, склоняется над ней, а потом так зыркнул исподлобья в мою сторону, что мне сразу стало не по себе.

Так до конца праздничного заседания я и просидел в недоумении, совсем не слушая докладчика, и ломал голову над вопросом, что же крамольное узрела Клавдия Матвеевна на первой страничке газеты (а что это и в самом деле была первая страница, я сразу узрел!), ведь там ничего, кроме Призывов ЦК КПСС, и не было напечатано! А когда уже после заседания Олег Петрович показал мне эту первую страничку, где жирно карандашом был очерчен один из призывов, не помню даже, под каким номером он значился, у меня, как показалось, даже волосы на голове зашевелились. Вот какая абракадабра была там напечатана полужирным петитом в строках размера на 4,5 квадрата: «Трудящиеся всех стран, боритесь против всех форм Советского Союза!..» И далее – уже по верному тексту.

Вот это был ляп так ляп, ничего не скажешь!

Конечно, пришлось попереживать не мало, хотя мне сразу же всё стало ясно: опять наш опытный, старательный, безотказный, но очень болтливый за работой метранпаж Володя Стецько всех подставил – и корректора, и дежурного по выпуску номера, называемого между собой «свежей головой» и обычно назначаемого по очереди из творческих редакционных работников, и самого редактора в конечном итоге. Была за ним такая страсть, как у старушек на лавочках с вязальными спицами в руках, судачащих безудержно о чём угодно, да лишь бы не молчать, а пальцы рук совсем автономно работают при этом. Да вот только в руках у метранпажа, верстающего газетную полосу, не бабушкины вязальные спицы в руках, а отлитая на линотипе металлическая строка после корректорской правки и которую надо поставить в колонку на место такой же строки, но с ошибкой. А он увлёкся разговором с соседями за наборными столами, а пальцы его рук, у которых, как известно, совсем нет глаз, произвольно могут выхватить и из соседнего абзаца строку, которую абсолютно не надо править, а на её место поставить строку, предназначенную для абзаца с ошибкой. При третьей правке и после «свежей головы», часто совпадающей с ней, уже никто не читает полосы целиком, поэтому чужую строку, заброшенную метранпажем по халатности в чужой абзац, вместо его своей и не имеющей ошибки, никто уже не сможет обнаружить. А просто снова исправят ту строку с ошибкой, которую не выбросил метранпаж. Так и тут случилось: я вспомнил, что дважды, уже при редакторской правке, отмечал ошибку в одной и той же строке, якобы не замеченную линотипистом или метранпажем, а она, родимая, уже исправлена и стоит в полосе, но только совсем в другом абзаце, вляпанная туда не в меру разговорчивым метранпажем. Вот и случился такой несуразный ляп, который в иные годы мог бы стоить головы не только одному редактору, но и всем участникам правки полосы.

Отделался я всё-таки довольно легко, сумев убедить первого секретаря райкома и иже с ним в причине такого казуса. Однако на бюро райкома партии мне всё же объявили выговор, правда, без занесения в учётную карточку. Да и обсуждался этот вопрос на бюро кулуарно, без лишних глаз и ушей, по этой причине, видно, и не вышел за пределы района, в том числе и в крайком партии. А всего через несколько месяцев этот выговор был вообще отменён.

Недавно в своих бумагах я всё-таки нашел этот «исторический» документ. Составлен он, на мой взгляд, довольно оригинально, а если сказать точнее, то очень даже умно. Приведу его текст полностью:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

бюро Яковлевского райкома КПСС

от 25 апреля 1972 года.

«О грубом искажении текста, допущенного газетой „Сельский труженик“ при перепечатывании первомайских призывов»

20 апреля 1972 года при печатании газеты «Сельский труженик» было допущено грубое искажение текста в Призывах ЦК КПСС к 1 Мая с. г.

Вместо первой строчки текста призыва № 56 была напечатана первая строка текста 55, в результате чего был искажён смысл призыва. Газета была отправлена подписчикам с искажённым текстом. Факт выпуска газеты «Сельский труженик» с браком не единичен и не является случайным. В редакции газеты большая текучесть кадров, низка трудовая дисциплина у некоторых работников, на что уже неоднократно указывалось редактору газеты тов. Холенко В. Ф.

Бюро райкома КПСС ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. За допущенное грубое искажение первомайских призывов редактору газеты «Сельский труженик» т. Холенко объявить выговор.

2. Отделу пропаганды и агитации райкома КПСС (т. Романенко Н. П.) и партийной организации редакции и типографии (т. Лескова В. А.) оказать необходимую помощь редакции в улучшении трудовой дисциплины, укреплении кадрами работников.

Секретарь Яковлевского райкома КПСС О. ГОРОВОЙ.

Мне этот экземпляр дали на руки, правда, в правом углу листа стоял штамп с напоминанием о возврате в РК КПСС. Но возвратить я, естественно, «забыл», поэтому он у меня и сохранился…

5

Что уж было совершенно точно подмечено в этом постановлении, так это то, что в редакции газеты сельского района и в самом деле ещё как было очень трудно с кадрами. Если в начале ещё как-то выкручивались за счёт молодых ребят, по сути только начинающих журналистов – их время от времени присылали к нам из Владивостока, хотя они, горожане, надолго, как правило, и не задерживались по причине отсутствия нормального жилья, то уж совсем плохо стало, когда уехала на учёбу в ВПШ Валя Федотова-Лескова – мой самый надёжный помощник из местных кадров. Поставив её на должность заместителя редактора после отъезда Авроры Леоненко, я практически взял на себя работу ответственного секретаря редакции, потому что работа эта мне всегда нравилась и совмещать её с редакторской никогда мне не было в тягость. А когда уехала Валентина, так сразу стало очень туго уже по-настоящему: без заместителя редактора да ещё из-за отсутствия ответсекретаря вообще не на кого было оставить редакцию, если мне приходилось куда-либо отлучиться по делам, в тот же Владивосток, где нас, редакторов районных газет, частенько собирали то на пленумы крайкома партии или собрания краевого партхозактива, то вообще на всякие там семинары на тему дня по разным насущным проблемам. Честное слово, мне просто не везло с новыми заместителями, не задерживались они надолго в редакции. Иногда приходили и хорошие ребята из других районных газет, но поработав от силы два-три месяца, да пожив в местной гостинице и попитавшись всё это время в её ресторане, когда в магазине на полках шаром покати – ни молока, ни яиц, ни той же хотя бы варёно-мокрой колбасы в скользкой полиэтиленовой плёнке, ставшей значимой приметой последних лет эпохи «построения коммунизма», люди вынуждены были уходить восвояси. Не было жилья, хотя бы и с «услугами во дворе», не было даже общежитий в районе, где бы можно было хоть на время выхлопотать комнатку для проживания – вот такая аховая ситуация была в наших сельских районах в те годы. А чаще приходили хоть и с опытом вроде бы мужички, с немалым журналистским стажем, но на поверку оказывались вообще откровенными забулдыгами-алкашами – насмотрелся уж на всяких.

А однажды вообще подзалетел, причём совершенно с неожиданной вроде бы стороны. Друг или не друг он был мне, но всё же вместе мы учились с ним на последних курсах в ЗВПШ, познакомились на экзаменационных сессиях, кажется, ещё во владивостокской совпартшколе. Как-то он пооткровенничал со мной. Я узнал, что он несколько лет проработал замполитом капитана на судах Дальневосточного пароходства, но потом почему-то списался на берег. Жена от него ушла и, кажется, даже с ребёнком. Теперь живёт с больной старенькой матерью, перебивается с хлеба на квас без постоянной работы. Мне он даже понравился: почти мой ровесник, грамотный, эрудированный парень, хорошо подвешен язык, пишет неплохо, вроде бы не выпивоха совсем. Подумал: вот будет мне надёжный заместитель. Пригласил, и он без какого-либо жеманства тут же согласился. На некоторое время его пришлось поселить даже в моей собственной квартире, пока в гостинице освободится какой-либо из одноместных номеров – потеснились, хотя супруга и наши ребята встретили такое моё решение совсем без восторга. Пошли навстречу мне и районные власти – нашли небольшую квартирку в двухэтажке, и он сразу перевёз туда свою мать, кажется, из Кавалерово. И я вздохнул с облегчением: жизнь вроде бы налаживалась.

И вдруг как-то рано утром звонит первый секретарь: зайди в райком – ЧП! Я бегом туда. В кабинете первого – все три секретаря: сидят в мрачной озадаченности, на меня глядят. Олег Петрович кивнул мне приглашающе головой и – Гурину, второму секретарю, хмуро:

– Ну, вот – все в сборе. Рассказывай…

И тот начал: поздно ночью к нему на квартиру прибежал из гостиницы один из двух проживавших там наших новеньких редакционных работников, был он в безобразно растрёпанной одежде и крайне напуган. Оказывается, вчера вечером к ним в номер пришёл мой новый зам и предложил ребятам, так сказать, «обмыть» его назначение на новую должность. А когда уже все хорошо набрались, и один из «хозяев» номера отключился совсем, тогда-то и началось главное безобразие, и перепуганный парнишка, который по молодости лет и хлебнул-то всего чуть-чуть спиртного, побежал искать защиты у второго секретаря райкома, квартира которого была недалеко от гостиницы…

– В общем, – глядя куда-то в сторону, с поразительной усталостью в голосе перебила второго секретаря Клавдия Барабанова, в табеле о рангах наш непосредственный куратор в райкоме партии, – ваш новый заместитель, Виктор Фёдорович, оказался просто-напросто…

И осеклась, подыскивая, видимо, наиболее точное определение, но как можно поделикатнее.

– Педерастом он оказался, – прямолинейно и очень зло рубанул ей в помощь Гурин. – Педерастом, уважаемая Клавдия Ивановна…

– Из пароходства, как я только что узнал, его именно за это уволили с должности замполита капитана, – устало подтвердил и первый секретарь…

…Не хочу даже называть здесь имя и фамилию этого незадачливого моего сокурсника, оказавшегося «голубым». В тот же день он был исключён из партии и уволен с работы, а затем и крайком отозвал своё направление о его учёбе в ЗВПШ – в наши партийно-советские времена совсем не церемонились с геями. Он уехал, не попрощавшись, а мне и видеть его не хотелось. Больше мы с ним не встречались никогда. Правда, где-то года через два-три, когда я уже работал в другом районе Приморья, ко мне из Воронежской области пришло от него короткое письмо, в котором он просил дать положительную рекомендацию о его работе в газете «Сельский труженик». Может, это и очень плохо, вроде бы даже и не по-людски как-то, но я ему так и не ответил…

6

Одной из самых излюбленных моих тем за всё время работы в журналистике, с самой той поры, когда ещё с первых шагов в этой профессии в газете «Знамя труда» я ушёл от чиновничьей менторской опеки заместителя редактора Ивана Худолея, и особенно в пору своего собственного редакторства в районных газетах, когда практически все мои личные материалы публиковались уже без какой-либо правки, кроме моей непосредственно, была тема Великой Отечественной войны. Необычного в этом творческом пристрастии нет ничего, ведь моё детство выпало как раз на эти памятные годы в истории нашего Отечества, когда весь советский народ напрягал все свои силы для победы над фашистской чумой, а мы, детвора, только начинали собственную осмысленную жизнь. Жил я в ту пору, так уж случилось, в глубоком тылу от фронтов, однако на опасно тревожной всегда дальневосточной границе. Мы вместе со взрослыми смотрели одни фильмы и киносборники – только военные, и игры наши детские были тоже только военные, и заканчивались они непременно нашей победой. А ведь детские впечатления, как известно, самые сильные и живучие, они остаются на всю нашу жизнь, зачастую определяя смысл и содержание её, единственной, данной нам Богом.

В моём архиве сохранилось только несколько таких материалов, к великому моему сожалению. Они, на мой взгляд, совсем не плохие, и я решил их все поместить в этой небольшой подглавке:

Неурочный рассвет над Зееловскими высотами

На Зееловских высотах было ещё тихо, лишь ночную тьму тревожили редкие всплески ракет. Там, за прочными оборонительными укреплениями, затаился враг – последний заслон перед Берлином. Он знал: бой грянет, последний, жестокий бой, но когда…

На часах без десяти минут пять. Части пятой ударной армии рядом с войсками других трёх армий 1-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Г. К. Жукова уже стояли на исходных позициях, сосредоточенные для главного удара. Бойцы и офицеры ждали своего часа.

Накануне был отдан категоричный приказ:

– Назад не оглядываться!

Многие недоумевали: таких приказов ещё не приходилось слышать. Ну, что ж, что бы ни случилось, а ждать недолго.

До начала артподготовки осталось десять минут. Орудия наведены на цели, бойцы застыли у пушек. Осталось десять минут тишины. Капитан Мачахин до рези в глазах всматривался в темноту, пытаясь ещё раз увидеть намеченные ранее ориентиры. Сколько было больших и малых боёв до этого последнего и решительного! Сколько солдат мечтали дожить до этого боя, чтобы в пылу схватки ворваться в фашистское логово и собственными руками придушить гидру, погубившую миллионы жизней. Не всем удалось дойти до этого последнего рубежа атаки, но их месть горит сейчас в сердцах живых.

Капитану Мачахину повезло. По крайней мере, он сам так считает. Ему не пришлось изведать горечь поражений, обидную долю отступающего солдата. Его, кадрового офицера-дальневосточника, Родина послала в бой в 1944 году. 5-я ударная армия, в состав которой входила артиллерийская часть командира батареи Мачахина, приняла тогда участие в ликвидации ясско-кишинёвской группировки. Потом 5-я ударная в составе 1-го Белорусского фронта прошла по полям и перелескам Польши к Варшаве и дальше к Одеру…

Забудется ли бой на реке Пилице в Восточной Польше! Фашисты плотным огнём прижали нашу наступающую пехоту к земле. Атаки захлёбывались одна за другой. Тогда капитан Мачахин принял дерзкое решение: артиллеристы под непрерывным обстрелом выкатили свои 76-миллиметровые пушки на прямую наводку и почти в упор начали разбивать вросшие в землю доты. Вместе с передовыми порядками пехоты ворвалась батарея Мачахина в укреплённый район, метким беглым огнём подавляя огневые точки врага. И гитлеровцы оставили позиции.

Командир пехотного полка обнял капитана:

– Вот это пушкари, твои ребята! Спасибо, брат, здорово ты помог нам. Буду просить, чтобы тебя на всё время придали моему полку!

Солдатская похвала – высокая награда. Отметила подвиг капитана и Родина: он был награждён за этот бой орденом Красного Знамени…

А забудется ли молниеносный прорыв, с охватом с запада, на помощь утопающей в крови и пожарах восставшей Варшаве! Тогда пришлось вести бой с гитлеровцами, одновременно наступающими и с востока, и с запада. Решительные действия 5-й ударной армии и других войск фронта вынудили фашистов в спешном порядке оставить столицу Польши…

А семь дней на одерском плацдарме севернее Кюстрина? Другому такое не пережить и за 70 лет. Три километра по левому берегу Одера и полтора – в глубину Германии. А позади взломанный ранним весенним паводком и авиацией врага лёд реки, постоянно разбиваемая переправа и неумолкаемый гул канонады. Только после узнали, что наши части все эти дни вели упорные бои с наседавшими с севера и юга фашистами, удерживая на правом берегу реки узкий коридор к разбитой переправе на плацдарм за Одером.

Семь дней непрерывных боёв на узкой полоске плацдарма. Врытые в землю пушки стояли в трёхстах метрах от позиций фашистов, мало снарядов, большие потери. Капитану Мачахину пришлось тогда командовать группой батарей. Днём – бой, ночью – поиск. Пришлось две ночи подряд выносить с ничейной полосы ящики со снарядами, оставшиеся от погибшей во время захвата плацдарма нашей батареи…

Такой была дорога капитана Мачахина к своему последнему и решительному бою. Ему судьба позволила дожить до него, чтобы отомстить за погибших друзей-солдат.

А пока над Зееловскими высотами тишина и ночь. Этой тишины всего одна минута…

И вот долгожданная команда:

– Огонь!

Зееловские высоты в сполохах взрывов. Начался последний и решительный бой, который будет длиться больше двух недель и закончится водружением Знамени Победы над рейхстагом. Историки потом напишут, что очистительная гроза пришла в Европу с востока. Сейчас эта гроза бушует над Зееловскими высотами, уничтожая фашистскую нечисть. Эту грозу принесли на своих плечах советские солдаты.

– Огонь! – глохнет голос командира в грохоте выстрелов. – Назад не оглядываться!

В амбразуры дотов на Зееловских высотах, прямо в глаза фашистам, ослепляя их, бьют прямые лучи десятков прожекторов. Неурочный рассвет занялся на подступах к Берлину…

Это было 24 года назад…

* * *

С Иваном Степановичем Мачахиным мы знакомы давно. Грудь ветерана в праздничные дни украшают ордена Красного Знамени и Александра Невского, боевые медали. Сейчас у него одна из самых мирных профессий: уже десять лет он руководит работой Дома культуры Уссурийского ДОКа. Его хорошо знает заводская молодёжь, да и люди старших возрастов. Никто из живущих на правобережной части Лесозаводска не минует по вечерам дома культуры. Здесь и кинофильмы, и лекции, библиотека, многочисленные кружки художественной самодеятельности: хоровой, танцевальный, театр сатиры.

Но немногие, особенно из молодёжи, знают ещё и капитана Мачахина – одного из миллионов советских солдат, добывших нам мирную жизнь, и которым люди отдают сегодня земной поклон.

В. Холенко.

«Знамя труда», 9 мая 1969 года.

Гор. Лесозаводск.

А вот другой подобный материал, написанный уже в Яковлевском районе:

Дальневосточный характер

1

В центре села Яблоновки, возле недавно построенного сельского дома культуры, стоит обелиск. Строгая безыскусная фраза останавливает каждого как вспышка молнии в тёмную ночь: «Здесь похоронен командир партизанского отряда Давыдов Иван Иванович, заживо сожжённый японскими интервентами 29 августа 1919 года». И человек невольно склоняет голову перед скромным обелиском, и ему уже чудятся в скорбной тиши гулкие выстрелы из клокочущего пламени, и из багровых отсветов его встаёт мужественный образ молодого бойца в солдатской шинели, так и не сломленного врагами. Он так и шагнул из пламени в память народную – несгибаемый, непреклонный, решительный, и подвиг его на долгие годы для многих поколений яблоновцев стал мобилизующим и вдохновляющим примером.

Дальневосточный характер… Сколько поэтов и писателей на протяжении многих лет вдохновляются этой неисчерпаемой темой, пытаясь в взволнованных строчках осмыслить, понять всю глубину и прелесть характера дальневосточника! Но чем больше написано или сказано об этом, тем больше ещё хочется сказать, и этой удивительной цепной реакции, которую питают прошлое, настоящее и будущее дальневосточника и его чудесного края, видимо, никогда не будет предела: и вдохновенные слова, и яркие художественные образы, как и бесстрастные математические формулы всегда и всюду бессильны передать истинное очарование оригинала. Да, лучше, чем он есть на самом деле в жизни, никогда не скажешь о дальневосточнике, о его мужественном многогранном характере.

Старожилы села помнят своего партизанского командира только молодым. Иван Давыдов, сын рабочего, пришёл в Яблоновку по поручению владивостокских подпольщиков. Он возглавил отряд крестьянских повстанцев и водил их в бой к железной дороге, по которой двигались в Сибирь эшелоны колчаковцев и интервентов. Но в знойном августе он пришёл в село один, чтобы лично выполнить поручение объединённого партизанского штаба. Его выдал кулак – Иуда, и дом, где ночевал партизан, окружили японские солдаты. И тогда партизанский командир принял свой последний бой с целым взводом врагов…

Нет, об этом человеке не скажешь лучше, чем он сам о себе сказал своим подвигом…

2

Яблоновский совхоз – крупнейшее в районе сельскохозяйственное предприятие. А село Яблоновка – центральная усадьба этого совхоза. Новая школа десятилетка, красивое здание сельского дома культуры, современные производственные помещения, обилие мощной техники на полях, телевизионные антенны над крышами домов – вот оно сегодняшнее село. А Иван Макарович Скрипка и его поседевшие сверстники помнят село совсем не похожее на теперешнее.

Основателями села были полтавские и черниговские мужики. Рассказывают, что сразу между ними возник спор: как назвать село? Полтавчан оказалось больше, и последнее слово осталось за ними: в память по своему родному украинскому селу они назвали новоселище Яблоновкой. Собственно, черниговцам тоже, говорят, пришлось по душе название села: и долину, и увал, на котором стали сооружать новопоселенцы свои первые шалаши, по весне захлестнули белопенные волны цветущей дикой яблони.

Иван Макарович прибыл в село в 1910 году одиннадцатилетним парнишкой. Отец уехал раньше, а им с матерью пришлось отправиться в далёкий путь одним. Денег хватило до Забайкалья. Здесь, на приграничной станции, вышли они из приземистой теплушки, и загоревала мать: как дальше-то добираться? Выход был один: устраиваться на работу и экономить гроши на дорогу. Но выручили земляки-односельчане. Вместе с семьёй Никлонских пересекли по железной дороге Маньчжурию, а из Спасска уже на волах через таёжные дебри доехали до Яблоновки.

До сих пор помнит тот голодный год Иван Макарович. Отец с соседом Никлонским сшили невод, и потом всё лето маленький Иванко бегал по дворам уже обжившихся односельчан, меняя связки сомят и карасей на медяки. Тем и жили первый год. Потом стала кормить с трудом отвоёванная у тайги скупая дальневосточная земля. Жизнь нелегко устраивалась на новом месте: потом, кровью, здоровьем платили люди за каждый клочок разработанного поля, за каждую горсть выращенного зерна. Но как ни трудно было добывать хлеб насущный, строились основательно, на долгие годы. Именно поэтому односельчане сообща в 1912 году построили в селе первую школу: люди думали о будущем, о счастье своих детей.

Когда же на эти выстраданные поля ступила нечистая нога интервента, и белогвардейские охвостья попытались остановить колесо истории, Макар Скрипка увёл своего сына Ивана в партизанский отряд. В народную армию тогда ушли со своими отцами и братьями и Яков Лойко, и Степан Струк, и Дементий Навродский, и Пётр Лавриненко, и ещё многие десятки других. И теперь уже с оружием в руках они отстаивали своё право на свободную счастливую жизнь.

Радостен итог полувековой трудовой жизни для Ивана Макаровича и его сверстников. Внуки и правнуки их – полновластные хозяева расцветающего Дальневосточного края, неотъемлемой части Советской России, братского союза народов – СССР. И русское дальневосточного поле стало щедрым, обильным, просторным. Его сделали таким руки дальневосточников, вооружённые рычагами социалистического преобразования деревни, данными Советской властью.

3

Есть в селе ещё один обелиск. Он сооружён в память односельчанам, погибшим на фронтах Великой Отечественной войны. По словам старожилов, в годы Первой мировой войны из односельчан на фронте погибло четыре человека. После Великой Отечественной в село не вернулось несколько десятков человек. Их имена хранят сердца земляков, их имена – на плитах обелиска. Но ещё больше возвратившихся с победой. Они и сейчас живут и работают в Яблоновке, и не каждый порой, догадается, что все эти мирные работники совхоза когда-то были бравыми солдатами, сержантами, офицерами, которые огненной метлой вышвырнули прочь фашистскую нечисть с полей Родины и Европы. Работают они наравне с молодыми, провожают в армию, в институты сыновей, справляют им свадьбы, нянчат внуков и очень редко говорят о прошлых боевых делах. Чаще напоминают им об этом старые раны да награды за воинскую доблесть. Скромность – одна из черт характера дальневосточника.

Кто не знает главного бухгалтера совхоза Василия Павловича Фомина? Сидит он в отдельной комнатке конторы, отпугивающий строгим выражением лица с кажущейся неприветливостью – неподкупный и бессменный главный финансовый страж совхоза, и немногие знают, что 30 лет тому назад он так же вот, прищурившись и насупив брови, смотрел из-за щита противотанковой пушки на приближавшиеся фашистские танки. Как-то раз в его присутствии зашёл разговор о киноэпопее «Освобождение». Когда все поделились своими восторженными впечатлениями, Василий Павлович вдруг тихо сказал:

– А я ведь был на Курской дуге…

Несколько опешив, собеседник спросил:

– Ну и как? Похоже?

Он улыбнулся, и эта задумчивая улыбка сразу смягчила его строгие черты лица.

– В кино ведь всего не покажешь, – сказал он. – Я был там одни сутки – ранение в голову. И до сих пор не знаю от чего: то ли от осколка бомбы, то ли от снаряда, то ли от мины. Да и наш он, или его, немца – не скажу, настолько всё перемешалось… И Белоруссию освобождал. За Минском, в болотах, был второй раз ранен тяжело – сразу три осколка досталось. А ещё раньше в Сталинграде был – с лета 42-го и до конца. Там только раз был ранен – легко. Повезло, хотя всё время на передовой, в госпитале только сутки.

Немного помолчав, он заговорил снова, снисходя к нашей просьбе.

– Вот только один бой, к примеру. Было это 26 или 27 октября 1942-го года. Начался бой с 8 утра, а закончился в 6 вечера – рабочий день. С перерывом на обед, – усмехнулся он. – Немец тогда ещё режим соблюдал… Позиция у нашей батареи была удачной, пристреляли ложбину метров на 800. Танк только из ложбинки башню покажет, мы его прямой наводкой. Автоматчиков подпускали метров на 200 – на картечь. Батарея подбила семь танков, моё орудие – два. Последнюю атаку отбивало только наше орудие, остальные три молчали уже. Да и у этого двое в живых только остались: Миша Островерхов – наводчик (сейчас живёт в Михайловском районе) и я – заряжающий. Отстрелялись, осталось три снаряда. Миша говорит: «Сходи ко второму орудию, там должны быть снаряды. А я здесь присмотрю…» Только выскочил из-за щита, тут мне плечо снайпер и обжёг. Всё равно ползу. Дополз до второго орудия – наши все побитые лежат. Снаряды нашёл. Потянул правой рукой, а не тут-то было – рука онемела, не слушается. Как быть? Привязал к ноге проволокой и пополз, так и притащил ящик с пятью снарядами. Перевязал меня Миша, подождали. Вечереет, и немцы больше не идут. Начал на всякий случай Миша замок снимать, тут ему снайпер и влепил разрывную в кисть руки. «Вася, вот и я ранен», – говорит и руку в крови показывает. Разорвал рубаху, перевязал его… Вот так и закончился этот бой. С батареи только одиннадцать человек уцелело, но все раненые, кроме одного сержанта…

И так, просто, не приукрашивая, как о вполне рядовом случае рассказал Василий Павлович об этом эпизоде своего ратного труда. Вот тебе и мирная профессия – бухгалтер!

В совхозе целая династия Фоминых. Дети все его получили высшее образование и работают в селе: сын Геннадий – инженер-мелиоратор, дочь Надежда – математик в школе, сын Анатолий – секретарь парткома совхоза, студент четвёртого курса сельхозинститута. Жена Вера Михайловна работает кладовщиком в совхозе.

Дружно живут Фомины. Часто собираются вместе. И хоть сыновья и дочь давно уже стали авторитетными в селе людьми, но совет и слово отцовское для них – закон. Нет-нет да и поворчит старый бухгалтер (скоро ему 60 лет):

– Не так хозяйство ведёте. Своё личное – ваше дело. А вот совхозное…

И начинается беспристрастный разговор о делах совхозных, о нерешённых проблемах, о стиле хозяйствования.

Таких вот рабочих династий высшей пробы в селе немало: и Лойко, и Скрипки, и Шепитько, и ещё много других…

4

Основное направление совхоза «Яблоновский» – мясо-молочное. Только крупного рогатого скота здесь насчитывается около 2000 голов, да кроме того самые крупные в районе свинотоварная и птицеводческая фермы. Своими добрыми делами животноводы совхоза известны далеко за пределами района. Коллектив свинотоварной фермы первым в районе завоевал несколько лет тому назад высокое звание коммунистического труда и из года в год подтверждает его. А откорм бычков, направленное выращивание тёлочек, комплексное решение кормовой проблемы, механизация труда животноводов? Нигде в районе так настойчиво и целенаправленно не решаются все эти вопросы, как здесь. С каждым годом всё больше и больше совхоз «Яблоновский» становится в нашем районе настоящей академией передового опыта в животноводстве. Именно в этом хозяйстве наиболее чётко проявляется ещё одна из главных черт характера дальневосточника: чувство нового, передового, постоянное новаторство.

Кто первым высказал идею об откорме некастрированных бычков на привязном содержании? Управляющий первым отделением Омельченко, директор совхоза Клименко, бывший главный зоотехник совхоза Рябоконь, скотники Магазинников и Скрипка, или ещё кто другой? Трудно это сейчас восстановить, да и нет в этом необходимости. Главное, идея эта, раз появившись, овладела умами всех, кто связан в совхозе с животноводством. Осуществить её взялись в первом отделении: управляющий Владимир Омельченко эту проблему взял даже темой своей дипломной работы. Муж и жена Магазинниковы, а за ними и Скрипки поставили бычков на откорм. Но… первый блин комом – не получилось. Бычки не стояли на привязи, били друг друга, плохо поедали корм. Пришлось их отвязать. Но потом, несколько изменив схему расстановки и привязи животных, снова вернулись к этой идее. И получилось, даже сверх ожидания. При том же расходе кормов привесы увеличились вдвое, за счёт производства мяса высшей категории совхоз стал получать всё больше и больше доходов. Победа была одержана.

А вот другая проблема. Из-за бруцеллезного заболевания сократилась продуктивность дойного стада, воспроизводство поголовья. И тут был найден выход из многолетнего тупика. Тёлочек выделили в отдельную группу, поставили на усиленный откорм, а весной отпустили на летний выпас на улахинские острова, засеянные культурными травами. Эксперимент ещё не закончился, но здесь на него возлагают большие надежды. И не зря: в условиях совхоза поднять продуктивность дойного стада можно только за счёт направленного отбора и выращивания молодняка. И уже есть первые обнадёживающие результаты, хотя вся ещё основная работа впереди.

В совхозе стало правилом: хорошая идея, раз появившись, после тщательного изучения становится программой действия всего коллектива. Кто не знает, как нелёгок труд доярок? За механизацию его здесь взялись с жаром все – от директора и секретаря парткома до рядового рабочего. В первую очередь механизировали доение в стационарных помещениях первого отделения. Но это лишь полдела. И тогда сообща взялись за устройство механизированного летнего лагеря. Его построили за несколько воскресников в живописной дубовой рощице на высоком берегу озера, огородили клетками культурного пастбища. Красивый, удобный лагерь получился, на зависть животноводам из других хозяйств района. Сейчас такие же лагеря строятся и в других отделениях совхоза.

И это ещё далеко не полный перечень осуществления новаторских планов в совхозе.

Трудный год выдался у тружеников села. Особенно тяжело пришлось овощеводам: сухое лето, дождливая осень. Но несмотря на это, совхозные овощеводы, единственные в районе, не только справились с плановым заданием продажи государству овощей, но перевыполнили и собственные социалистические обязательства. В этом году здесь впервые применялась передовая технология выращивания овощей с использованием целого комплекса машин. Но сегодня здесь и это считается недостаточным.

– На следующий год введём на овощах систему орошения, – говорит директор совхоза. – Тогда уж мы будем застрахованы от любых капризов погоды. А люди у нас хорошие – с ними горы можно свернуть!..

Да, люди здесь замечательные. Вот только одна семья – муж и жена Воротынцевы. Зинаида Федотовна впервые в этом году возглавляла звено овощеводов, однако только её одно звено перекрыло весь совхозный план продажи овощей государству. Владимир Воротынцев лучше других в совхозе разместил картофель – на супесчаных увалах. И хотя семена были плохие, сев затянулся, но механизатор обработал и вырастил картофель на площади 65 гектаров и сам убрал урожай, собрав вместо плановых 70 по 89 центнеров клубней с гектара. И это в такой трудный год!

А механизатор Николай Островерхов? Он на МТЗ-50 не только сделал весь комплекс обработки огородов своего звена овощеводов, но и помог проделать эту работу овощеводам села Озёрного. И это в порядке вещей в совхозе.

5

Взгляд дальневосточника всегда устремлён в будущее. В этой его черте характера находит своё яркое проявление природный оптимизм людей, привыкших противостоять любым трудностям. Вот только один факт. То, что у нас трудно с квалифицированными кадрами, известно всем. Выход: применение высокой механизации, передовой технологии. Кадры же для этого готовить самим. В Яблоновском совхозе так и делают: здесь сами готовят кадры от механизаторов до командного состава. Мне дали в совхозе длинный список совхозных специалистов, обучающихся сейчас в техникумах и институтах. Это, в основном, бывшие работники совхоза, хорошо себя показавшие в производственных делах, или дети совхозных рабочих. Среди них Владимир Ерофеев – бывший шофёр и секретарь комитета комсомола второго отделения совхоза, Пётр Скрипка – два года работал механизатором, потом освобождённым секретарём комитета комсомола совхоза, Геннадий Витрук – бывший тракторист. На повышенной стипендии учится Михаил Король, приобретают необходимую совхозу специальность в институте Николай Пипко, Владимир Баранов и другие. После окончания средних и высших учебных заведений они вернутся в совхоз, чтобы оправдать доверие, которое им оказал коллектив.

Дальневосточный характер… Разве можно объять необъятное только перечнем некоторых его черт? Непосильная это задача, потому что каждая из этих чёрточек в отдельности, каждый мизерный штрих или проявление его – это отдельная и неисчерпаемая тема. И каждая из них ещё ждёт своего вдумчивого исследователя и вдохновенного певца. Одно можно сказать с определённой уверенностью: характер современного дальневосточника – это многогранный характер советского человека…

В. Холенко.

25 октября 1972 года,

с. Яковлевка, газета «Сельский труженик».

А вот ещё мой опус, связанный одной темой: один из обещанных трёх, но разнесённых по времени и месту публикации. Их было много за все 40 лет моего журналистского стажа, а сохранилось вот всего лишь три. Итак:

Рассея – не только от Волги до Енисея…

В отличие от авторов одной популярной песенки об этом знает каждый школьник, не говоря уже о взрослых людях. А вот Анна Фёдоровна Долгова к тому же сумела убедиться в этом на личном жизненном опыте ещё в годы далёкой юности. Родилась она в деревушке недалеко от Волги в Ульяновской области, а когда в 1945 году ей исполнилось 20 лет, она уже жила в Приморском крае. И между этими двумя значимыми вехами первых двух десятков лет жизни, прямо скажем, лежит целая эпоха.

Прожив почти полвека только в Пожарском районе, Анна Фёдоровна совсем недавно встретила свой 80-летний юбилей. Она уже давно на пенсии, живёт сейчас в Лучегорске с дочерью и зятем. Заботы по дому, о внуках и правнуках – главное содержание её сегодняшней жизни. Кое-кто из старожилов ещё помнит её продавцом в райповском магазине в селе Игнатьевка, а затем бухгалтером в совхозе «Ласточка».

И совсем немногие знают о тех особо памятных годах её жизни, когда совсем ещё юной девчонкой там, на Волге, может быть, впервые она осознала, как велика Россия, если самый дальний её краешек омывает прибой Тихого океана. Кроме разве школьников района, с которыми уже многие годы встречается постоянно Анна Фёдоровна: много свободного времени отдаёт она общественной работе в районном совете ветеранов, суть которой – патриотическое воспитания юного поколения. Рассказывает ребятам о своей молодости, совпавшей, пожалуй, с самыми острыми социальными и политическими потрясениями второй четверти жёсткого и романтичного XX века.

Родилась она в крепкой крестьянской семье Родионовых: семь сыновей со своими семьями жили с родителями под одной крышей, имели хорошее хозяйство, коров, лошадей. Аня в семье Фёдора, одного из семи братьев, была уже пятой, и только тогда старшие Родионовы решили выделить её отца на самостоятельное ведение крестьянского хозяйства. Однако началась коллективизация, и молодому хозяину сразу не пришлась по душе колхозная жизнь, а оставаться единоличником тоже было невыгодно – почти всё заработанное уходило на уплату налогов. И тогда бросил Фёдор ставшее убыточным крестьянствование и подался с семьёй своей из глубинки Ульяновской области поближе к городу – на Волгу. И, наверное, правильно сделал, потому что оставшихся в деревне Родионовых вскорости раскулачили, отобрали всё нажитое, весь скот и инвентарь, даже большой крестьянский дом, и передали всё это реквизированное добро в колхоз. А самих хозяев, со стариками и малыми детьми, сослали куда-то далеко-далеко, в Сибирь, однако.

Уехавшему из села ранее Фёдору тоже нелегко пришлось на новом месте, но привыкшему к труду человеку удалось найти подходящее дело. В городе в то время начали строить большое количество деревянных 40-тонных барж для перевозки грузов по Волге. Вот на строительстве одной такой баржи и работал, а потом и поселился с семьёй Фёдор Родионов, и в этом плавучем доме несколько лет прожила маленькая Аня. С самой ранней весны и до поздней осени тянули буксирные пароходы такие баржи по всей Волге, в основном перевозили овощи и другие грузы в город Горький, который в то время становился уже крупным промышленным центром. На зимовку останавливались там, где заставал ледостав. И когда наступила пора идти в школу, пришлось месяцами жить без родителей: правда, в основном весной, чтобы можно было закончить учебный год, а новый позволялось начинать с опозданием – в ноябре, когда их «семейная» баржа швартовалась на зимовку в затоне. Когда дети стали постарше, у родителей наконец-то появилась собственная квартира. Случилось это событие перед самой войной уже в Котовском районе Горьковской области.

Восьмой класс Аня закончила в 1941 году. И их, старшеклассников, сразу после сдачи экзаменов отправили на заготовку дров на зиму для школы. Поехали все с удовольствием, ведь летом в лесу просто замечательно. Но только обустроились на лесной поляне, первый день вышли на работу, костры разожгли, а тут приехали из города люди и объявили, что началась война. Тут уж не до заготовки дров стало, собрались все и обратно домой направились.

– А там побежали в райком комсомола, чтобы определили нашу судьбу, – вспоминает Анна Фёдоровна. – Ведь взрослыми себя уже считали…

Но в райкоме были действительно взрослые люди, к просьбам школьников отправить их на войну отнеслись с пониманием, но довольно категорично: мол, ваше время ещё не пришло. Взяли только несколько ребят постарше, чтобы научить военным специальностям, а остальных, главным образом девчонок, отправили по домам. Но Аня уже не пошла в школу, а определилась на работу: сначала на овощехранилище, а потом её взяли в бухгалтерию конторы речников – тогда восемь классов уже считалось хорошим образованием. Проработала счетоводом всего девять месяцев – в 1943 году призвали в армию. Пригласили в райком комсомола и спросили: хотите защищать Родину? Ну, конечно же, тогда все этого хотели.

Призвали сразу двадцать девчонок. Вручили повестки и привезли на батарею 82-миллиметровых зенитных орудий и сказали: вот здесь будите служить. Это было под городом Горький. Фронт был близко, и в первый же день новобранцы, ещё не сменив гражданскую одежду на военную, попали под жуткую бомбёжку – немцы бомбили город. И так каждый вечер, как только стемнеет, идут на город чёрные самолёты, звеньями по три.

– Мы стояли на левом берегу Волги, недалеко от Стрелки – места впадения Оки, – рассказывает Анна Фёдоровна. – Тут и вокзал, и железнодорожные пути, и мост через Волгу, который они всё хотели разбомбить. Но не удалось. А вот станкостроительный завод был разрушен целиком, и погибло много людей – как раз была пересменка: одни рабочие уходили с завода, другие приходили. Город сильно бомбили…

Так началась её фронтовая жизнь – не под Сталинградом, как ошибочно написали в газете ранее, а на защите крупного промышленного города Горький, имеющего большое стратегическое значение в ту пору. Сначала пришлось подавать тяжёлые снаряды к зениткам, потом перевели прибористом в отделение управления огнём батареи. Тогда же в 43-ем молодой зенитчице присвоили звание ефрейтора, потом – сержанта и дали под начало отделение прибористов.

Потом фронт отодвинулся от Волги на запад, и бомбёжки прекратились. А в 1944 году объявили, что снимают батарею с позиций и весь личный состав вместе с пушками отправляют… Куда?

– В ноябре мы начали грузиться в вагоны, – снова вспоминает Анна Фёдоровна. – Со всей матчастью, с пушками. Даже снаряды везли с собой. И когда уже погрузились, нам только тогда сказали, что едем на Дальний Восток. Приказы не обсуждаются в армии…

Воинский эшелон вышел из Горького в декабре. Ехали в пульмановских вагонах-шестидесятитонниках, перегороженных пополам. В одной половине – девчата, в другой – парни. Весь личный состав батареи в одном вагоне. И в каждой секции печурка топилась круглосуточно, но всё равно, хотя и спали на трёхъярусных нарах в одежде, шапки к вагонной стенке примерзали. Морозы в Сибири и тогда были крутые.

Во Владивосток прибыли только в марте. С месяц жили в палатках в Гнилом углу – в казармах нам места не нашлось, все были заняты. А потом погрузили на корабль, причём грузили всё сами, без посторонней помощи, вручную. Корабль прибыл в бухту Владимира – к месту выгрузки.

– Там нам уже помогли выгрузиться, дали автомашины. Там мы и узнали, что из прибывающих частей формируется 157-й отдельный артиллерийский дивизион. Охранять нам поручили аэродром. Сразу же приступили к работе: в мёрзлой ещё земле готовили огневые позиции для пушек, рыли землянки, щели. Когда началась война и здесь, то по японским самолётам стрелять не пришлось: их наши истребители заставляли садиться на наш аэродром. Потом пленных японцев увозили куда-то… Вот так я оказалась здесь, в Приморье.

А дальше уже была мирная жизнь. Демобилизовалась в 1946, но осталась с мужем, который служил в дивизионе мичманом. А через 12 лет перебрались в Пожарский район и поселились в Игнатьевке, где уже жил с семьёй демобилизовавшийся ранее хорошо знакомый сослуживец по дивизиону. Ехать, собственно, было некуда: война и нужда того трудного времени разметали многие семьи по российским просторам, истончились, порвались былые родственные нити. А тут, на Дальнем Востоке, уже новый род Долговых пустил корни и разросся вширь, бывшая крестьянская дочь Аня Родионова с Волги сегодня самая старшая в нём. Давно уже нет в живых мужа, но жизнь продолжается. И надо помогать детям, хотя они сами уже давным-давно взрослыми стали, и своим внукам, чтобы они попрочнее становились на ноги.

А ещё хочется, чтобы люди никогда не забывали историю своей родины, которую в труде и муках писали отцы и деды. Нет, она не совершила какой-то особый подвиг. Она была лишь скромной труженицей той жестокой войны, какими были миллионы советских людей разных национальностей. И именно поэтому была одержана такая Великая Победа. Поэтому и идёт Анна Фёдоровна к самым юным согражданам – к школьникам, чтобы в рассказах о собственной судьбе передать эстафету памяти новым поколениям.

Наверное, это очень даже необходимо, чтобы не плутали люди не только в истории, но и географии, чтобы помнили всегда, что Россия не «от Волги до Енисея», а от Балтийского моря до Тихого океана. А ещё она – в душе и сердце миллионов россиян. И пока она едина и неделима – она непобедима. Как в легендарном уже 45-м…

Виктор Холенко.

9 декабря 2005 года,

газета «Победа», Лучегорск.

Вот таких моих «опусов», ещё раз повторюсь, было очень и очень немало – 40 лет, как-никак, в разных газетах Приморья проработал. Перечитал при перепечатке этот свой очерк о судьбе бывшей волжанки Анны Фёдоровны, посмотрел на две её фотографии, напечатанные в этой же газете: на одной – совсем юная девчонка с двумя косичками за спиной, но при погонах и в солдатской пилотке на голове; а на другой – умудрённая жизнью седая женщина в домашнем халате. А между ними – бурная неповторимая эпоха, разметавшая миллионы российских семей многих национальностей не только по нашей бескрайней России, но и по разным странам чуть ли не всех материков на нашей планете. Подумалось об этом, и сразу стало тоже очень грустно. Потому что и родовые семьи наши с Ириной Васильевной, как и наших повзрослевших детей и внуков, создавших уже собственные семьи, тоже разметало время по всему свету, да так лихо, что многие корни-поросли былого начального рода давно затерялись в других городах и весях не только нашей страны, и не найти их теперешних верных адресов. Одно утешает, что они всё-таки есть, растворившись как речные струи в безбрежном океане, во всей массе нашего многомиллионного и многонационального народа. Как практически и в семьях подавляющего большинства людей всей нашей общей матушки – России. Такая уж наша многовековая доля, наша общая родственная судьба: хотя мы все такие разные, но всё-таки так удивительно все похожие…

А чтобы уже больше не возвращаться к демонстрации этой особенно любимой и уважаемой для меня с детских лет темы, приведу ещё одну свою публикацию, причём несколько иного ракурса той военной эпохи. Речь пойдёт о памяти защитников Родины, не вернувшихся домой с фронтов Великой Отечественной войны. Написал я её прямо на рубеже тысячелетий и совсем не приурочивал к какой-то значительной памятной дате. Тогда, в 2002 году, я работал официально в отделе труда ЛуТЭКа – Лучегорского топливно-энергетического комплекса в ранге специалиста по связям с общественностью, а по совместительству – ещё и собкором краевой газеты «Красное знамя Приморья», первым редактором которой был назначен мой сын Андрей. Однажды ко мне в рабочий кабинет пришла пожилая уже женщина, работница, кажется, медсанчасти Приморской ГРЭС, и рассказала мне эту волнующую историю. И то, что получилось у меня после её сбивчивого рассказа, я опубликовал в газете сына, которая распространялась в те годы по всему Приморскому краю. Вот этот рассказ:

В лесах под Старой Руссой лежат в земле сырой…

Шестьдесят лет пролежал в лесах Новгородской области погибший в боях с фашистскими захватчиками солдат Николай Петров, ушедший на фронт из приморского города Артём в августе 1941 года. Никто не бросил даже скорбную горсть земли на его могилу и не сказал прощальные слова над телом погибшего защитника Отечества. Как и над телами сотен, а может быть, и тысяч, его однополчан, оставшихся не прибранными на том огромном поле боя. Там, под Старой Руссой, недалеко до впадения реки Ловать в озеро Ильмень, где пролегал тогда внешний фронт блокадного кольца осаждённого фашистами Ленинграда, весной 1942 года шли бесконечные и жестокие бои. Так и лежали они, погибшие солдаты, в забвении шесть десятков лет в лесной глуши, и только опадающая по осени в печальном безмолвии листва с деревьев снова и снова укрывала выбеленные временем солдатские кости и съеденное ржавчиной их оружие. Солдаты Великой Отечественной… Рассказала об этом корреспонденту «Красного знамени Приморья» дочь погибшего солдата Зоя Николаевна Перевалова – жительница Лучегорска, недавно побывавшая в тех далёких от нас местах.

Этой её памятной поездке предшествовала удивительная история солдатского медальона, найденного на бывшем поле боя поисковиками отряда «Долг» из Пяжинского района Новгородской области осенью прошлого года. В нём была обнаружена полуистлевшая бумажка, на которой можно было разобрать лишь такие слова: «…Николай Алекс… 1909 г. р., уроженец Приморского края. Адрес семьи: Фоминой Ольге Филипповне, Прим. край, Артёмкресс имени Кирова, Кировский посёлок номер 29» (орфография сохранена полностью). По этим скудным сведениям, указанным в письме новгородских поисковиков, работникам администрации города Артём и горвоенкомата с большим трудом удалось найти родственников погибшего солдата.

– Дело в том, – рассказывала Зоя Николаевна, – что у наших родителей оказались разные фамилии: мама – Фомина, отец – Петров. Так было записано и в наших с братом метриках. По этой причине, видимо, была сделана ошибка и в «похоронке», которую мама получила в 1945 году…

Ошибка заключалась в том, что муж матери был почему-то назван «ваш брат». Вот что в ней сообщалось: «Ваш брат, красноармеец Николай Александрович, погиб в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 14 мая 1942 года. Похоронен в Ленинградской области, Старо-Русский район, в братской могиле северо-восточнее 2 км села Ст. Рамушево…» Эта бумага до сих пор хранится в семье старшего брата Зои Николаевны – Александра, и сейчас живущего в городе Артём. Позже один из знакомых земляков во время отпуска побывал в тех местах и действительно прочитал на обелиске, установленном на братской могиле, имя погибшего солдата из Приморья. Об этом он рассказал по возвращении домой, и мама, Ольга Филипповна, так и верила до конца своих дней, что её муж захоронен честь-честью в той братской могиле. И вот этот найденный медальон на поле боя…

– Известие об этом взбудоражило всю нашу семью, – вспоминает Зоя Николаевна. – Отец ушёл на фронт в августе 1941 года – он работал тогда на строящейся Артёмовской ГРЭС. Я не помню, как он уходил – мне было всего тогда полтора годика. А старший брат Александр, ему шёл уже седьмой год, хорошо запомнил тот день, когда видел отца последний раз. Жили мы тогда в бывшей китайской фанзе, ютились в одной комнатке – пятеро детей, старенькая бабушка (мать отца) и мама – сама седьмая. Старшие рассказывали, что отец всегда мечтал построить свой дом. А когда погиб, мы даже не смогли получать положенную пенсию – всё из-за той же ошибки в «похоронке». Спасибо дяде Ивану Александровичу, старшему брату отца: когда он вернулся с войны, то нас опекал всю жизнь, помог всем подняться. А ведь у самого было четверо детей, жена в годы войны померла. Старший мой брат Александр и сейчас работает в Артёме – высококлассный токарь. И мне дядя помог выучиться на швею – 25 лет проработала по этой профессии. Все имеем награды за труд…

Поисковики из отряда «Долг» сообщили в письме, что поднятые на бывшем поле боя останки погибшего солдата из Приморья, как и шести сотен его однополчан, будут наконец-то преданы земле по христианскому обычаю предков, и пригласили родственников на этот торжественный и скорбный акт. Поехать в далёкое Приильменье в наше нелёгкое время помогло руководство предприятий, на которых и сейчас ещё работают дочь и сын солдата. Зое Николаевне, работающей сейчас прачкой на Приморской ГРЭС, оплатили дорогу в оба конца, брат Александр, которому в этом году уже 66 лет (ровно в два раза старше погибшего на фронте отца), смог поехать с женой – помогли энергетики Артёма.

– Встретили нас на новгородской земле очень хорошо (раньше этот район входил в состав Ленинградской области), – рассказывает Зоя Николаевна. – Жили мы в семье командира поискового отряда Владимира Михайловича Дёмина. Ему 42 года, работает он в лесхозе и уже более десяти лет, всей семьёй и с группой таких же энтузиастов, всё свободное от работы время посвящает поиску погибших и не захороненных на поле боя солдат. Побывали мы и на том поле боя, где погиб отец. Ехали на катере, на машине, потом ещё долго шли пешком. Раньше на том месте было село, поля. Сейчас там вырос лес. И вся земля в воронках, усеяна остатками полуистлевшей амуниции и проржавевшего оружия. Останки отца находились всего в 30 метрах от колючей проволоки перед немецкими окопами…

Тяжёлое это было зрелище – бывшее поле боя, не для слабонервных. Как раз перед прибытием дальневосточников поисковики-добровольцы вскрыли воронку, в которой оказались едва припорошенные землёй останки десяти погибших солдат. А само захоронение происходило 8 мая этого года в районном центре Пяжино: в братскую могилу опустили 53 гроба с останками 636 найденных погибших солдат. И только пятерых из них удалось опознать по сохранившимся в медальонах запискам. Уже давно нет того государства, которое они защищали, а их всё ещё, не получая никакой помощи, энтузиасты-поисковики находят десятками, сотнями, тысячами. Может быть, потому и не стало того государства, что оно не смогло исполнить свой последний долг перед погибшими за него солдатами, кто знает? Но Зою Николаевну и её брата Александра поразило тогда другое: какое-то особенно трепетное отношение к памяти погибших воинов всех местных жителей. Тепло, доброжелательно встречали и родственников, приехавших на скорбные торжества. Местные власти помогли приобрести билеты на обратную дорогу, когда возникли сложности в этом. А глава района пригласил приехавших издалека к себе, побеседовал с ними, выделил брату с женой и сестре из Приморья собственную автомашину и сопровождающего, когда они пожелали побывать на братской могиле, на обелиске которой до сих пор значится фамилия их отца, ошибочно указанная там несколько лет тому назад. С глубокой благодарностью и сейчас вспоминает Зоя Николаевна всех, кто помог ей наконец-то бросить горсть земли на прах отца, ценой собственной жизни защитившего всех живущих сегодня и павшего там, на поле боя под Старой Руссой, – солдата Великой Отечественной, одного из миллиона дорогих нам людей, не вернувшихся с фронта домой…

Виктор Холенко,

газета «Красное знамя Приморья».

Не удержусь поместить здесь ещё один оригинальный материал, связанный с этой же темой, которую можно определить всего двумя очень ёмкими словами: «Эхо войны». И написал я его, ещё не проработав в журналистике и года: в мае 1964 года. Он назывался

Спасибо вам, люди!

Передо мной лежит письмо. Нельзя без волнения читать его строки. «Здравствуй, мама, – пишет солдат Владимир Алексеенко, – здравствуйте, братишки, сестрёнки и другие родственники, мне пока незнакомые. Скоро мы будем вместе, и поэтому я не буду подробно рассказывать о себе в письме…» И дальше следует короткий рассказ матери о пережитом и искренние слова радости о близкой встрече с самым родным её сердцу человеком.

…Случилось это в 1942 году. Маленький Володя – тогда ему было всего одиннадцать месяцев – оказался в детском доме города Куйбышева. И только став взрослее, узнал он, что отец его, офицер Василий Семёнович Алексеенко, погиб на фронте, защищая Родину, а мать, став жертвой поспешного и необоснованного обвинения, исчезла бесследно. Не знал тогда ещё Володя, что правосудие восторжествовало, и мать, Раиса Николаевна, выйдя на свободу, сразу же начала поиски сына.

То было горькое время. Вихрь войны размётывал семьи, разлучал родных и близких. Многие жёны так и не дождались своих мужей, а матери оплакивали ушедших навсегда детей. Горе Раисы Николаевны влилось в безбрежное море народного горя, когда на все свои запросы получала она отрицательные ответы – поиски были безрезультатны. На долгие годы пролегли между матерью и сыном тысячи километров, и с каждым днём всё больше угасающая надежда когда-нибудь увидеть друг друга…

А Володя всё это время рос среди таких же воспитанников, как и он сам. Родина дала им всё: и материнскую заботу, и ласку, солнце и книги, осветила лица ребятишек улыбкой счастья. Юноша закончил восьмилетку, а потом и училище. Работал в Куйбышеве, ставшим для него родным, отсюда же был призван на службу в армию. И всё это время Володя продолжал поиски матери. Ему помогали в этом десятки простых советских людей: товарищи по работе и службе и совсем незнакомы люди. С особой теплотой называет Володя имена инспектора паспортного отдела УООП Куйбышевского облисполкома Татьяны Константиновны Дементьевой, подполковника милиции Алексеева, секретаря партбюро воинской части подполковника Парамонова.

В конце прошлого года Володя наконец-то получил долгожданный ответ. «С большой радостью сообщаем, – говорилось в нём, – что поиски ваших родных закончились успехом. Родная мать ваша, Раиса Николаевна, проживает в селе Пантелеймоновка Кировского района Приморского края. Фамилия её по второму мужу – Левина. Сердечно поздравляем вас, желаем успехов в боевой и политической подготовке, отличного здоровья, скорой и радостной встречи с матерью…»

В этот же день солдат написал первое письмо своей матери. «Мама, – писал он, – я никого в жизни ещё не называл этим вечно дорогим ласковым словом… Командование части даёт мне краткосрочный отпуск, и мы скоро встретимся…»

В Пантелеймоновке всем селом ждали гостя, искренне радовались счастью матери. С нетерпеньем ждали своего старшего брата сестрёнки и братишки. Девять детей у Раисы Николаевны от второго брака: старшая дочь учится в Лесозаводске в лесотехникуме, младший только начинает ходить. Володя десятый.

– Десять детей, – говорит сквозь радостные слёзы мать, – и все живы…

Последние слова она повторяет несколько раз. Хорошие слова, и матери особенно приятно их произносить: в них и гордость, и радость, и благодарность всем хорошим людям – знакомым и незнакомым.

Большая семья у Левиных, и односельчане, чем могли, старались помочь. Директор совхоза Писарев, управляющий отделением Гинько, соседи, товарищи по работе – никто не остался в стороне. Встречу матери с сыном после двадцатилетней разлуки праздновали поистине широко, с настоящим русским радушием.

Десятидневный солдатский отпуск пролетел как один день. Уехал Володя к месту службы, но теперь уже ненадолго. Понравились ему гостеприимные дальневосточники, понравился край, в котором живёт его мать. После службы они встретятся вновь…

В тот день, когда Раиса Николаевна зашла в редакцию поделиться своей радостью и поблагодарить через газету всех людей, которые помогли ей встретиться с сыном, она увиделась с другой не менее счастливой матерью, пришедшей в редакцию с той же целью. Мария Васильевна Иванова приехала из Москвы в Лесозаводск к единственной дочери, с которой её разлучила война в 1941 году. Вале тогда было только три года. Сейчас Валентина Олейник живёт в нашем городе. Она мать троих детей.

Мы присоединяемся к самым сердечным словам материнских благодарностей, с которыми они обращаются ко всем советским людям – чутким, отзывчивым, бескорыстным. Пусть всегда светит солнце, пусть никогда не омрачают лица наших матерей горькие слёзы безвременных утрат. Миру – мир!

В. Холенко.

«Знамя труда», Лесозаводск,

26 мая 1964 года.

Незамысловатая вроде бы заметка, без какой-либо выдумки написана, но запомнилась. Приходилось писать так просто и об этом. Мы, советские люди, были искренние и доброжелательные, совсем не похожие в основном на сегодняшних. Обидно, но факт: из песни слов не выбросишь…

7

Лирическое отступление…

Сегодня 20 апреля 2017 года. Хреновое настроение – надоели всякие старческие болячки, да и мысли лезут в голову несуразные: неужели я не закончу этот свой исповедальный опус? Мама умерла на 62-м году жизни 13 мая 1966 года, отец умер в 72 года 19 сентября 1977 года – какая-то магическая последовательность. А мне уже идёт 82-й год. Следовательно?..

Пасха в этом году случилась 16 апреля. В этот день, после длительного мартовско-апрельского потепления, почти полностью уничтожившего московские и подмосковные зимние снега, неожиданно уходящая зимушка снова выбелила всё вокруг, и вот чуть ли ни каждый день с неба сыплет снова то просто снег, а то снег с дождём. И такую погоду обещают у нас до самого Первомая. Откуда ж быть хорошему настроению?

Одно утешает: после долгих колебаний наконец-то решился на операцию по устранению застарелой катаракты, и мне её мастерски устранила настоящая волшебница, как считаю не только я один, врач Антонина Петровна Гребенникова в горбольнице № 67. Было две операции, причём по общебытующим приметам, мягко говоря, в не очень благоприятные дни: на правом глазу поставили хрусталик американского производства 9 марта (на следующий день после женского праздника), а на левом такой же хрусталик поставили её умные и добрые руки 13 апреля. И обе эти операции, вопреки моим страхам, оказались удачными. Разве не приятно разочароваться в некоторых плохих приметах?

Ну да ладно, будем живы – не помрём. А работать НАДО! Надо?..

8

Да, как бы там ни было, а продолжим. Как говаривали в старину: умирать собрался, а рожь всё же посей…

В Яковлевке я проработал всего три года. Скажу честно, мне понравилось быть редактором, несмотря на всякие там трудности-заморочки, которых всё-таки было предостаточно. Главное, работалось легко, увлечённо, никто практически не вмешивался в мои редакционные дела и творческие задумки, наоборот, когда возникали какие-нибудь трудности, тут же приходила помощь от простых ли читателей, руководителей ли предприятий, от местных и краевых властей. В коллективах редакции и типографии практически совсем скоро сложилось полное взаимопонимание, и подавляющее большинство редакционных работников делали своё дело буквально с огоньком в глазах. Всё это с моим приходом получилось, как казалось, будто бы само собой, но на самом деле было совсем не так. Ольгинский опыт, по сути случившийся там практически интуитивно, здесь я применил уже вполне сознательно. Делай как я – вот и весь секрет. Моё убеждение: если редактор сам творчески инициативен, если он как свои десять пальцев знает газетное дело, если он в деловых и просто человеческих качествах, в том числе и в поведенческих по отношению к подчинённым не меньше всего, является для каждого работника примером, то и рабочая атмосфера в коллективе неизбежно преображается только в лучшую сторону. Вроде бы всё просто и доступно каждому. Однако далеко не всем. Например, это простое правило никогда не смогло бы помочь моему здешнему предшественнику Борису Мелякову: до назначения на должность редактора он ни дня не работал даже курьер-уборщицей в газете, не говоря уже о каких-то сугубо творческих или технических должностях; он никогда не руководил хотя бы самым мизерным коллективом работников и имел лишь сомнительный опыт райкомовского чиновника разговаривать с людьми будто с трибуны партийного собрания. У меня же всё было наоборот: и хорошая уже журналистская практика, и несколько лет работы в довольно раскованной атмосфере и в производственных трудовых коллективах, и по-домашнему доброжелательной среде небольших редакций районных газет.

Писал я наравне со всеми творческими работниками редакции и на любые нужные газете темы, причём во всех газетных жанрах. В любой момент я мог заменить в работе ответственного секретаря, хотя редко кто из пишущих журналистов в редакциях мог вот так вот сразу взять в руки строкомер, разобраться в непонятных делениях на всякие там неведомые многим пункты, цицеро, квадраты и прочие петиты, корпусы, нонпарели и суметь грамотно нарисовать макет будущей газетной полосы, по которому метранпаж в типографии из свинцовых линотипных строк и шрифтовых литер соберёт эту полосу для последующей печати – такова была тогда старая технология печатного производства. Кстати, редкий тогдашний редактор мог бы похвастать, что сможет составить точный макет газетной полосы – это был особый уровень журналистской квалификации.

В газете появились новые рубрики, тематические страницы, что заметно обогатило её содержание. Стала регулярно выходить сатирическая страница, изменилось её название. Во всех районках были такие странички, и почему-то во всех редакциях их именовали одинаково – «Перец». А мы решили соригинальничать и свою сатирическую страничку назвали по имени популярных в ту пору мультфильмов «Ну, погоди!», снабдив её к тому же соответствующей клишированной заставкой с неугомонным Волком и убегающим от него Зайцем. Страничка стала веселее и очень понравилась читателям.

В общем, рос тираж газеты и её авторитет, заметно укрепился и мой собственный авторитет как в глазах местных властей, так и работников сектора печати крайкома партии и управления по печати краевого Совета, курирующих все районные газеты и многотиражки края. Как я узнал позже, у этих краевых кураторов закрепилось к тому времени мнение обо мне как о спасителе провальных по разным причинам районок края. Об этом мне рассказал года три спустя один мой хороший знакомый, прежде работавший в секторе печати и перешедший потом на работу в краевой комитет народного контроля, – и такая организация была в те годы. Но в Яковлевке я тогда ещё и знать не знал о такой лестной для меня характеристике высокого начальства в крае, а только был по-настоящему изумлён, что по прошествии трёх лет мне с первой же попытки удалось получить согласие краевых властей на мой перевод из этого захолустного района в более цивильное для проживания место. Видимо, там, в партийных верхах края, отлично понимали, что меня вряд ли местные власти района добровольно отпустят куда-нибудь в другой район, и сделали вид, что это их собственная инициатива. А перед этим, выслушав мою просьбу, что, мол, дети подрастают, пора подумать и об их будущей судьбе, поэтому есть желание перебраться поближе к краевому центру, где сосредоточены все высшие учебные заведения Приморья, заведующий сектором печати всё тот же мой «благодетель» Сергей Петрович Муромцев предложил мне, не ставя в известность районные власти, съездить на машине в самый южный район края – Хасанский, с райцентром в посёлке судоремонтников Славянка, и самому там осмотреться на месте: сказали, что там просят найти нового редактора районной газеты. Меня уговаривать было не надо, благо, машина редакционная на ходу, а шофёр Андрюша Пархоменко отличный водила и парень очень тактичный, никогда не задающий лишних вопросов. В общем, на следующий день с раннего утречка мы уже пылили по грейдерам и совсем немного по приморскому асфальту на самый юг края.

В Славянку мы прибыли уже во второй половине того же дня. Скажу честно, в этот совсем ещё молодой посёлок городского типа на берегу одноимённого залива я влюбился сразу, с первого взгляда. Ещё бы: мне, рождённому на берегу Тихого океана, конечно же, всегда импонировала близость моря. Но не только это заворожило меня тогда: на разнородные домики старого посёлка, основанного переселенцами из Русской Америки после 1867 года (дата продажи Россией неподъёмной для неё в ту пору Аляски бурно развивающимся США), и назвавшими его и бухту именем Славянка в память об оставленном месте проживания на американском побережье, с гористого склона противоположного берега этой дальневосточной бухты смотрели весёлые современные новострои-пятиэтажки с полным комплексом самых что ни наесть городских коммунальных услуг. А это обстоятельство для меня и всей моей семьи, прежде практически вообще особо неизбалованных подобными бытовыми благами, согласитесь, имело в ту пору решающую привлекательность. И, в дополнение ко всему выше упомянутому, ещё и абсолютная близость к краевому центру, городу Владивосток, с его вполне достойными вузами, социальными и культурными учреждениями: ежедневно и практически в любую погоду туда и обратно осуществлялось по нескольку регулярных рейсов морских паромов и маломерных пассажирских судов через узкую северо-западную полоску акватории залива Петра Великого.

Обо всех этих вполне приятных подробностях мне стало известно в тот же день во время беседы с первым секретарём Хасанского РК КПСС, который сразу же принял меня, стоило только секретарше в приёмной доложить о моём прибытии. Этот человек каким-то удивительным образом с первого взгляда располагал к себе, по крайней мере – меня, впервые увидевшего его. Средних лет, но довольно моложавый, по-интеллигентски мягкий, тактичный, приветливо-улыбчивый взгляд его поразительно умных глаз по-дружески ненавязчиво приглашал к спокойной и откровенной беседе, и я тут же невольно почувствовал себя совершенно раскованным, испытывая полное доверие к этому человеку, так не похожему на привычный образ партийного чиновника практически любого ранга. И даже первый его вопрос, который он задал мне в начале беседы, не показался для меня в каком-то роде неуместным, когда он неожиданно поинтересовался с лёгкой улыбкой:

– Так чем вас, Виктор Фёдорович, привлёк наш район и наш совсем ещё молодой посёлок?

И ответ мой был без секундного замешательства и вполне искренним:

– Видите ли, в стране идёт бурное строительство новых городов, и мне тоже хочется поучаствовать в строительстве хотя бы одного такого города…

Честное слово, он, несомненно, поверил моим по-юношески наивным романтическим словам, когда увидел, как слегка затуманились мимолётной задумчивостью его глаза, и он абсолютно неожиданно для меня самого сказал с такой же юношеской наивностью и в то же время с удивительно взрослой дружеской доверчивостью:

– А я ведь тоже с такими же настроениями приехал сюда. Но тогда ещё не было многих из этих пятиэтажек, а большинство из строителей жили в пассажирских каютах парохода «Азия», пришвартованного к первому же построенному причалу будущего судоремонтного завода…

Вот с такого необычного знакомства и началась эта наша беседа, по окончании которой я вышел уже в сопровождении председателя райисполкома Ефимова Анатолия Алексеевича, встреча с которым здесь оказалась для меня большим сюрпризом. Дело в том, что мы с ним были давно уже хорошо знакомы, даже дружили, как принято говорить, семьями. Познакомились мы как раз в Яковлевке, где он работал в райкоме партии в качестве заведующего орготделом и совсем недавно был переведён на работу в другой район края, а у меня просто из головы вылетело – в какой именно. И вот на тебе, пожалуйста! Тесен мир и в самом деле, однако. Эту, такую неожиданную встречу, я принял тогда за хороший знак судьбы, что в конце концов в будущем во многих отношениях и подтвердилось.

Анатолий провёл меня до выделенной нам квартиры. Она оказалась всего в двух шагах от райкома и райисполкома, расположенных в первом подъезде длинной пятиэтажки на несколько подъездов, а будущая наша квартира была всего через два или три подъезда, буквально в середине этого недавно построенного и не совсем ещё заселённого дома. Квартира на втором этаже из двух просторных комнат с выходами окон на противоположные стороны дома, на кухне – югославская электропечь «Горение», туалет и ванная комната раздельные, постоянно горячая и холодная вода. Для меня всё это тогда – просто фантастика! Всё показал мне лично председатель райисполкома и вручил ключи от квартиры.

– Переезжай, не медли, – сказал он. И пожимая руку, предложил: – Может, ко мне забежим на кружку чаю? Живу в этом же доме, только в последнем подъезде…

Но я отказался: время было уже позднее – надо ещё домой добираться. К тому же грызли сомнения, отпустит ли меня Горовой. Но Анатолий тут же успокоил: мол, с ним уже всё обговорено – помогли ребята из сектора печати крайкома партии убедить его в этом решении на мой перевод, дело было только за моим согласием. На этом мы и распрощались. А глубокой ночью я был уже дома в Яковлевке, за всю дорогу даже словом не обмолвился со своим верным водителем Андреем Пархоменко о причине нашей поездки в Славянку. А он, всегда парень очень тактичный, и не спрашивал об этом…

Сверх ожидания дальнейшие события развивались просто стремительно. Утром следующего дня, когда я пришёл привычно раненько на работу в редакцию «Сельского труженика», там меня уже ждал на крылечке Сердюк Афанасий Петрович – редактор многотиражки арсеньевского завода «Аскольд», назначенный крайкомом партии мне на смену в Яковлевском районе. Никому не говоря ни слова в редакции, мы тут же направились с ним в райком партии, где нас незамедлительно принял первый секретарь райкома партии Олег Петрович Горовой. Ему уже всё было известно о наших назначениях, и он, видно, крепко обидевшись на меня за то, что в этой кадровой рокировке я действовал через его голову, в последовавшем разговоре мою персону откровенно подчёркнуто просто игнорировал и даже не подал руки при прощании. Я очень уважал этого человека, с которым всегда легко и интересно было работать, который всегда как-то тактично прикрывал меня, если у меня случались какие-либо невольные просчёты в работе, никогда не отказывал мне практически в любой просьбе – по работе ли, иль просто бытового характера. Честно скажу, я был просто влюблён в этого человека, на редкость деликатного и порядочного во многих отношениях партийного работника, каких в ту пору было уже не очень много. Однако поступи я иначе, попросив его лично о возможном переводе в другой район, уверен, он никогда бы меня не отпустил и постарался бы убедить и крайком партии не удовлетворять мою просьбу. Поэтому мне просто ничего не оставалось, как идти к намеченной цели обходным путём, используя собственные наработанные связи с работниками сектора печати крайкома партии…

С переездом на новое место я тоже не стал затягивать, хотя оказалось очень трудно в этом сугубо сельскохозяйственном районе найти подходящий транспорт для перевозки вещей на самый юг Приморья. К тому же и к Горовому в сложившейся ситуации просто не хотелось уже обращаться за помощью. Но всё-таки, как оказалось на деле, я всё же не зря проработал три года в этом районе: многие люди относились ко мне с уважением, здесь появилось у меня немало знакомых и даже хороших друзей. Одним из них был главный инженер местного стройуправления и мой сверстник с красивой украинской фамилией – Дума. Он как раз в это время исполнял обязанности начальника стройуправления, уволенного буквально накануне с должности (был очень большой шум: этот самый начальник с характерной кавказкой фамилией несколько лет руководил стройпредприятием, имея на руках фальшивый диплом инженера-строителя). Этот мой хороший знакомый Дума, с которым мы сдружились ещё три года тому назад, когда я только что приехал в район, и нам довелось почти месяц жить в одном номере местной гостиницы, нашёл для меня по-дружески необходимый транспорт с хорошим водителем: грузовики стройуправления часто ходили за стройматериалами в Уссурийск, а этот город всего на полпути от Славянки. Поехал с нами и сам мой приятель Дума. Кстати, в этой поездке с нашим водителем произошёл довольно занимательный случай. Когда мы приехали к ночи в Славянку, перетащили втроём в квартиру все вещи и начали готовить на скорую руку ужин, этот водила включил в ванной горячую воду. И хотя по не промытым ещё трубам из крана шла какая-то коричневая вода, он, даже не дожидаясь, когда вода хоть немного посветлеет, залез в ванну, извергая восторженные ахи и охи и приглашая нас последовать его примеру, чем нас хорошо повеселил перед ужином. А утром, когда ребята уже уехали, я включил сам в ванной кран с горячей водой. И, к моей вполне понятной радости, из крана пошла чистейшая горячая вода. Эта была самая первая в нашей семье квартира со всеми коммунальными удобствами. А мне в ту пору, как-никак, шёл уже 38-й год. Вот так-то…

Письмо четырнадцатое

Перо синей птицы

1

Память о Русской Америке непреднамеренно запечатлелась на картах Восточной Сибири и Дальнего Востока. Например, населённые пункты с именем Седанка есть на Аляске, на Камчатке, в пригороде Владивостока и… в Забайкалье. Вряд ли это случайность. Не знаю, когда появились все эти посёлки и кто их основал. Конечно, можно предположить, что таким образом оставили свой исторический след первые русские поселенцы Аляски, которые были вынуждены идти к северным американским берегам в XVIII–XIX веках через Иркутск, Якутск, Охотск и Петропавловск-Камчатский – другого пути у них туда просто ещё не было. Однако, скорее всего, так оно и могло быть на самом деле, этаким образом отпечатался именно обратный маршрут русских американцев, многие из которых решили вернуться в Россию после продажи Аляски в 1867 году Соединённым Штатам Америки, потому что к тому времени был уже основан российский морской порт-крепость Владивосток в удобной бухте Золотой Рог на самом юге Дальнего Востока. Именно эти люди, оседая по разным причинам при возвращении и на Камчатке, и под Владивостоком, и, быть может, в том же Забайкалье, так называли свои новые поселения на русской земле в память о покинутой ими Америке.

Вот и Славянка, сам залив и посёлок на его берегах, как я уже говорил выше, были тоже названы такими же возвращенцами из Русской Америки на родину предков – в Россию.

Кстати, в те далёкие уже времена у нас были совсем иные отношения со Штатами, кардинально отличные от сегодняшних. Во время гражданской войны северных штатов с южными Россия подчёркнуто благосклонно относилась к северянам, выступившим против рабства в Америке, немало россиян лично принимали участие в этой войне. Как я, кажется, уже упоминал выше, одним из них был даже бывший офицер из донских казаков, который у северян успешно командовал боевым бронепоездом, а русский военный моряк и писатель Константин Станюкович написал повесть о посещении в ту пору с визитом доброй воли русской дальневосточной эскадрой Сан-Франциско. Позже в память об этих добрососедских отношениях с ответным визитом в Россию приехала группа американских граждан. Они посетили отдыхающую в Крыму царскую семью и вручили императору России благодарственный адрес за поддержку их страны в трудные годы с заверениями не забыть об этом никогда, а написал этот текст член делегации американский писатель Марк Твен. Как давно это было. Как быстро они об этом забыли…

Пожалуй, Хасанский район, расположенный на крайнем юге территории Приморского края, является одним из самых примечательных на всём Дальнем Востоке. Куда ни ступишь здесь и тут же окажешься в сплошь исключительно природно-исторических заповедных местах. Вытянутый длинным гористым языком с севера на юг, он начинается Барсовым заказником и старейшим за Уралом заповедником Кедровая падь, а заканчивается низменной долиной реки Туманной, или Туманган, как она именуется по корейско-китайски, и на нашем берегу которой стоит именно последняя железнодорожная станция российского Транссиба, названная в честь расположенного недалеко от неё знаменитого озера Хасан. С закатной стороны, по самой границе с Китаем, протянулся неодолимой стеной хребет Чёрные горы, за который каждый вечер прячется, как кажется местным жителям, утомлённое за день солнце. Ну а с востока границу района являют собой гористые главным образом берега огромного залива Японского моря, который русские морские офицеры ещё в XIX веке нарекли именем Петра Великого, первого русского императора-мореплавателя. По его просторной довольно акватории щедро рассыпала природа причудливые гроздья больших и малых островов, которые впервые открывали и описывали эти самые русские морские офицеры, и оставляли на них и многочисленных изумительно живописных бухтах, бухточках, мысах и кекурах имена собственные и своих парусных кораблей. Вот только некоторые из этих исторических имён: бухты и заливы – Рейд Паллады, Новик, Алеут, Тунгус, Горностай, Джигит, Нарва, Калевала, Витязь, Гридень, Гайдамак – это только имена русских военных парусников; пролив Старка, бухты Бойсмана, Алексеева, Астафьева, Горшкова, полуостров и маяк Гамова, полуострова Клерка, Краббе, Брюса, острова Римского-Корсакова, Рейнеке, Рикорда, Шкота, Попова, Пахтусова, Фуругельма, Дурново, кекур Гельмерсена и ещё множество других имён, оставленных русскими моряками на всей акватории залива Петра Великого, которым просто несть числа. И за каждым из них стоит конкретный человек и конкретное событие из тех далёких уже от нас времён. Сейчас на этих островах и практически на всей акватории залива расположен единственный в России государственный морской заповедник.

На территории района в прошлые времена проживало немало довольно интересных людей, оставивших заметный след не только на картах Дальнего Востока, но и в освоении его. Такой след, например, оставил здесь и бывший варшавский студент Янковский, сосланный царскими властями в эти места на поселение. На берегу бухты Сидими (сейчас это Безверхово), где он поселился, через несколько лет появилось крупное фермерское хозяйство. На полуострове, названном впоследствии его именем, он стал разводить пятнистых оленей и лошадей, послал подросших сыновей в Американские Штаты для обучения современному опыту ведения механизированного сельского хозяйства, а соседний островок, что всего в нескольких десятках метров от берега, даже пытался заселить кроликами – до сих пор этот остров на всех картах так и значится под именем Кроличий. Несколько раз на поселение Янковских нападали китайские хунхузы – до границы ведь всего рукой подать. Отражали нападения бандитов всей семьёй и с помощью работников, в основном являвшихся беженцами из соседней Кореи. Потом берега этой бухты облюбовала чиновничья и торгово-промышленная элита Владивостока, расположенного на противоположном берегу Амурского залива, и тут появились их дачи и причалы для прогулочных яхт. В разное время здесь жили и знаменитый промысловик и исследователь побережья Дальнего Востока штурман Гек, финн по национальности, была здесь дача и семьи торговца Бриннера, родом из Швейцарии и отца в будущем хорошо известного по американским вестернам киноартиста Юла Бриннера – малолетний Юлиан только в середине 20-х годов XX столетия уехал с матерью на постоянное жительство в Штаты. Ну и, конечно же, хорошо памятные в нашей стране, и особенно для дальневосточников, события у легендарного озера Хасан в 1939 году по отражению нападения на наше пограничье японо-маньчжурских воинских соединений.

А в момент нашего переезда в Славянку район уже являлся хорошо развитым в промышленном отношении: на его территории уже действовали два рыболовецких комбината и один рыбакколхоз, несколько звероводческих совхозов и крупных железнодорожных станций. А в самой Славянке буквально накануне был введён в строй крупнейший на Дальнем Востоке судоремонтный завод Дальневосточного пароходства. Вот в каком интересном районе удалось прожить шесть последующих лет мне и всей нашей дружной семье…

2

В понедельник, 3 сентября 1973 года, я вышел на работу в редакцию газеты «Приморец». Даже не помню, кто из секретарей райкома партии меня представлял коллективу. Обычно это делал или первый секретарь, которому редактор районной газеты всегда был подчинён напрямую и лично, или, по его поручению, секретарь по идеологии, которого было принято считать в райкомовской «табеле о рангах» третьим секретарём райкома партии и которому предназначалось текущее кураторство над районной газетой. Честное слово, какой-то невероятный провал в памяти. Вполне возможно, что они были вместе, вдвоём, но, поскольку всего через несколько дней после этого события первый секретарь был переведён на другую работу за пределы района, а я даже имя-фамилию его не успел зафиксировать в памяти попрочнее за это короткое время. Ну а на его возможного спутника, тоже мне тогда ещё совсем незнакомого человека, я вообще мог не обращать особого внимания, поскольку голова моя была забита совершенно другими мыслями. А именно: как меня примут абсолютно не знакомые мне коллективы редакции и типографии, работающие под одной крышей в большом одноэтажном здании, искусно построенном из крупных глыб бутового камня (как мне потом рассказали, в давние времена в нём была размещена конюшня какой-то уже не существующей теперь воинской части), и как воспримет моё назначение бывший редактор, вынужденный теперь работать под моим началом заместителем, да ещё никто иной, как мне уже не совсем приятный по прежнему знакомству Иван Михайлович Худолей своей собственной персоной? Тем более, что ещё при моём разговоре в райкоме партии во время моего первого посещения этого района мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с предложением великодушно позволить ему доработать под моим личным руководством последних полтора-два года до наступления положенного срока выхода его на пенсию. Не знаю, кому как, а уж для меня лично этот самый факт уже являлся той самой отвратной ложкой дёгтя, способной основательно испортить настроение любому в принципе нормальному человеку.

Однако, как бы там ни было, а знакомство с новыми коллективами редакции и типографии, сверх ожидания, прошло в благожелательной обстановке. Больше того, даже сам Иван Михайлович сказал несколько скупых тёплых слов о моих первых шагах в журналистике под его личным началом, естественно, изобразив сиюминутную ситуацию с этим моим вступлением в должность как передачу эстафетной палочки от воспитателя его бывшему воспитаннику. Я промолчал, спрятав кривую усмешку в «пшеничные усы», которых у меня никогда не было и нет до сих пор, остальные вежливо похлопали в ладоши произнесённому «отеческому» спичу, на том дело и закончилось. А вот кто из райкомовских работников при этом всём присутствовал, ей-ей, так и не могу вспомнить до сей поры.

Следует признаться, что кадры и в редакции, и в типографии оказались более опытными в профессиональном отношении, чем в Яковлевке, – сказывалась близость краевого центра, Владивостока, и просто уникальная по тем не простым уже в ту пору временам коммунально-социальная обстановка в новой Славянке, не говоря даже о привилегированном по сути снабжении продовольственными и промышленными товарами местных торговых предприятий: например, во Владивостоке в те годы уже оголялись полки в магазинах, а тут в торгмортрансовских магазинах в любой момент можно было свободно купить, кроме финского сырокопчёного сервелата, хороших сухих вин и прочих импортных деликатесов наряду с широким выбором шоколадных конфет лучших московских фирм, ещё и модную одежду и обувь из Польши, ГДР, Чехословакии и из соседней с нами Японии. Ответственным секретарём работал совсем тогда ещё молодой Юрий Васильевич Базлов, в отделе промышленности – Валентина Григорьевна Прокопова, в сельхозотделе – Тамара Фёдоровна Лаврова, чуть позже пришёл ветеран журналистики и Великой Отечественной войны Иван Алексеевич Барышаев, было несколько и совсем начинающих газетчиков, но им было у кого учиться журналистскому мастерству. Бригадиром в типографии была опытный специалист ручного набора, метранпаж, печатник Валентина Ивановна Зорина, там же работали две её дочери – одна печатница, другая поступила ученицей линотиписта. В целом коллектив типографии оказался почти в два раза больше, чем в Яковлевке.

Забегая вперёд, надо сказать, что, учитывая это обстоятельство, при первой же встрече с руководителем краевого управления по печати Иваном Ильичом Козодубом я предложил выделить типографию в самостоятельное предприятие. Оказалось, что в управлении тоже об этом давно думали. Поэтому реорганизацию провели незамедлительно: директором назначили Валентину Ивановну Зорину, и мы с ней, будучи одногодками, все последующие годы очень дружно работали. Кстати, нашлось рабочее место и моей супруге Ирине Васильевне, причём практически по её основной специальности: её утвердили бухгалтером типографии. Эти две женщины быстро сдружились, узнав при первой же встрече, что родились они в разные годы, но в один и тот же день – 20 октября. Так что работали мы, как говорится, в одной связке, всегда помогая друг другу. Когда, например, уволился из типографии хороший линотипист, уехавший на работу в полиграфкомбинат во Владивостоке, я пригласил свою бывшую яковлевскую линотипистку Анну Ивановну Плотникову переехать в Славянку, предложив ей только что освободившуюся квартиру со всеми коммунальными услугами. Как и первый раз, она не стала долго раздумывать, и с помощью краевого управления по печати я тут же помог ей оформить перевод на работу к себе. И это только один пример нашей взаимопомощи. Так работать было, несомненно, гораздо легче…

3

Верный своему правилу, я без какой-либо раскачки сразу включился в работу. Мне уже не надо было на новом месте самоутверждаться, как это было, например, в посёлке Ольга несколькими годами ранее: меня уже хорошо знали в крае районные газетчики по моим регулярным публикациям в главной краевой газете «Красное знамя», ведь подавляющему большинству из них, надо честно признаться, приходилось только мечтать о возможности заслужить право хоть раз напечатать свой даже мизерный опус в этой большой и очень уважаемой в ту пору газете, а я это право заработал как-то сразу и совсем легко, по сути с первых же своих шагов в журналистике. Да и надвигающиеся события районного масштаба подстёгивали: районный комитет партии готовился к очередной отчётно-выборной конференции, а нам, журналистам местной партийной газеты, необходимо было широко освещать в печати эту многоплановую подготовительную работу. Причём в день начала этой конференции требовалось выпустить по-настоящему ударный праздничный номер газеты. И мы сделали это вполне на самом достойном уровне.

Этот целевой номер сохранился в моём небольшом архиве, уцелевшем в пору частых переездов. Он целиком посвящён делегатам 38-й Хасанской районной партийной конференции, среди фотографий делегатов на первой странице помещён снимок депутата Верховного Совета СССР, работницы рыбокомбината «Славянка» Тамары Георгиевны Коробовой, которой через несколько дней предстояло выехать в Москву на очередную сессию Верховного Совета СССР. В этом номере я поместил и собственный очерк, посвящённый рыбакам этого же рыбокомбината – конечно, не потому только, что, мол, своя рука владыка, а хотелось просто себя представить таким способом читателям района. Честно скажу: я его и сейчас с большим удовольствием прочитал. Вот он:

Земля и море

1. Звезда рыбака

Они извечные антагонисты, они извечно противостоят друг другу. В порыве гнева море бросает на землю полчища волн, но она отважно встречает их грудью скал. В бессильной ярости ревут волны, разбиваясь о каменные бастионы, а скалы басовито гудят свою нескончаемую боевую песнь. Даже во время кратковременного перемирия между ними не бывает полного согласия: лукавое море ласково обнимает скалы, нашёптывая какие-то нежные посулы, но каменные стражи отмалчиваются с угрюмой недоверчивостью – им ли не знать коварства своего противника?

Да, нет мира на грани двух стихий. И в этом постоянном противоборстве противоречивое единство их: как нет берега без моря, так не может быть и моря без берегов. И человек, плоть от плоти земной, однажды доверившись морю, до конца дней своих останется в плену противоречивой любви и к земле, и к морю одновременно. Жизнь многих ветеранов нелёгкого морского рыбацкого труда яркое подтверждение этому…

Яков Константинович Колобихин нередко с грустинкой провожает уходящие на лов сейнеры. Было время, он и сам вот так же надолго оставлял берег и уходил в переменчивое море. Давно это было. Юношей качало его в шаланде море Каспийское, но это было только начало. Комсомол вручил ему карты других морей: холодного моря Беринга, своенравного Охотского и безмятежного в солнечном июле Японского – трёх непохожих сыновей Великого океана, лишь по недоразумению названного Тихим. Он много раз уходил в море и потом возвращался на берег, чтобы вскоре снова оставить его.

Море точит камень, море съедает железо. И для рыбака наступает час, когда он сходит на берег последний раз, чтобы теперь уже провожать только других – молодых и сильных. Но человек не камень и не железо. Отдав морю былое здоровье, он черпает сетью лет труда из солёных вод драгоценный клад рыбацкой мудрости и стойкости духа. И можно только по-доброму позавидовать такому неоценимому приобретению…

Кабинет Якова Константиновича в конторе комбината просторен и светел. И никогда здесь не бывает пусто. Его не минует каждый вновь поступающий в любой из цехов предприятия, сюда постоянно приходят и «старослужащие» – кадровые рабочие. Для одних он только поначалу инженер по технике безопасности, несколько суетливый и до скрупулёзности дотошный, для других он ещё и секретарь партийного бюро – беспокойный, непримиримый и доброжелательный, по-комсомольски неугомонный, легко зажигающийся на интересное дело и по-зрелому мудрый и осторожный, терпеливый и внимательный. Одни идут к нему по необходимости, другие – по собственному желанию, чтобы получить от него новый живительный заряд партийной взволнованности и бодрости.

…Три рослых парня вошли разом, и снова прервалась наша беседа. Представились: оформляются матросами на сейнеры.

– Садитесь! – И гостеприимный жест к ряду стульев. И тут же вопрос-просьба: – Ничего, если я буду и говорить, и писать сразу?

Дело в том, что времени у Колобихина – в обрез. Уже несколько раз звонил директор и прибегали посыльные – вот-вот должно начаться совместное заседание с рабочкомом по подведению итогов соревнования. А через час – обеденный перерыв, и у строителей собирается партгруппа, потому что задерживается сдача в срок двух корпусов рабочих общежитий. В четыре – заседание товарищеского суда в цехе обработки. Но парни не знают этого и снисходительно улыбаются:

– Если сможете…

Яков Константинович начинает беседу и одновременно с привычной беглостью заполняет принесённые бланки направлений. Два парня приехали в Славянку из дальнего леспромхоза, где они немного работали после демобилизации, и слушают они с явным интересом. Третий, сказавший, что уже немного работал на судах, подчёркнуто скучающе-рассеян. Но это только вначале. Потом и его захватывает рассказ на первый взгляд немного чудаковатого стража техники безопасности.

– …вы поступаете на рыбокомбинат «Славянка», – говорит Колобихин, не отрываясь от бумаг. Предприятие старейшее и с хорошими трудовыми традициями. Месяц назад мы завершили годовой план по добыче рыбы, а недавно и план трёх лет пятилетки по реализации продукции…

Течёт беседа. Вместе с парнями и я узнаю, что на комбинате уже около 800 рабочих и служащих, что на руководящих должностях стоят опытные, знающие работники, что самый спаянный, дружный коллектив – в цехе обработки, а самый большой – в ловецком цехе, что передовые экипажи сейнеров уже работают в счёт второго квартала 1974 года. Закончив рассказ о сегодняшних заботах коллектива, Колобихин без всякого перехода начинает рассказывать о завтрашнем дне предприятия. И воображение слушателей уже рисует на месте старого рыбацкого посёлка уютный городок из многоэтажных красивых благоустроенных домов на 18 тысяч жителей, со стадионами, скверами, парками, клубами. Реконструируются и производственные мощности комбината, возводятся новые цехи, выпускается новая рыбная продукция, главным образом, для обеспечения жителей строящегося в посёлке Славянка города судоремонтников. Это, конечно, не сразу появится, но работы уже начались: строится дорога от райцентра, многокилометровый водовод. Скоро начнут сооружать высоковольтную линию электропередач, и широким фронтом развернутся другие строительные работы. Перспективы, прямо скажем, волнующие, вдохновляющие…

Колобихин сам увлекается собственным рассказом, горячие искры неподдельного вдохновения вспыхивают в его глазах. Но тут снова прерывает беседу телефонный звонок.

– У меня люди… Не могу же я… Скоро заканчиваю.

Он кладёт трубку и подписывает последнюю бумажку, принесённую парнями. Коротко рассказывает о трудовом распорядке дня на комбинате, о льготах рыбакам. И потом вдруг огорашивает парней неожиданным вопросом:

– Кто из вас знает, что такое дель?

Парни сконфуженно молчат. Колобихин разворачивает альбом с образцами дели, и ребята обрадованно закивали головами: ведь это вязаная из нитей сеть! Что тут неясного? Всё очень просто…

– Нет, не просто и не ясно. – Колобихин захлопнул альбом. – Из такого материала изготавливают большинство рыболовных снастей. Вы с ними познакомитесь на судне. А я сейчас расскажу вам о коварствах этого красивого и ласкового на ощупь материала…

И новый взрыв настоящего поэтического вдохновения. Я, например, никогда раньше не слышал подобных инструктажей по технике безопасности. Обычно это скучные, нудные и серые беседы на тему, что можно делать, а что – нельзя. А тут было всё иначе. Живой, образный рассказ, построенный на конкретных местных примерах и сопровождаемый энергичной жестикуляцией рассказчика, покорял и увлекал слушателей. С такой убеждающей взволнованностью и доходчивостью не каждый может рассказывать об этом, не очень-то весёлом предмете. Но кроме природного ораторского дара и настоящей влюблённости в дело, на которое ты поставлен, нужно ещё иметь огромный запас собственных впечатлений, собственного практического опыта.

Парни слушают буквально с раскрытыми ртами его рассказ. Они узнают о всевозможных коварствах дели и тросов, как надо подавать швартовые концы и освобождать заклинившую якорную цепь, как правильно надевать спецовку и как принимать поднимаемый на борт трал. И ещё о многом другом узнали они, что обязательно пригодится им в буднях трудного и опасного рыбацкого труда.

– Понятно? – Колобихин ставит точку беседе. – Этот инструктаж предварительный. Более подробный получите на судне. Будете все правила выполнять, значит, будете всегда и здоровыми. И для вас, и для нас хорошо… Будьте здоровы, ребята, рыбацкого счастья вам!..

Парни ушли из кабинета явно не с тем настроением, с которым вошли они сюда. А Колобихин устало стирает платком пот с лица – нелегко даются подобные взрывы творческого вдохновения в пожилые годы. Я видел его за работой не один раз уже. В таком же наступательном, зажигающим собеседника темпе, он разговаривал с поступающим на рыбокомбинат молодым штурманом и партгрупоргом одного из цехов, на трибуне партийного собрания и за столом партийного бюро. Менялись темы бесед и выступлений, другими были интонации и построение фраз, но огненная партийная страстность присутствовала всегда и везде…

Яков Константинович торопится на совещание, и нам снова не удалось поговорить.

– В другой раз… Хорошо?

И с лёгкой грустинкой смотрит в простреленное солнечным лучом окно. Точно так же он смотрел утром вслед сейнеру, уходящему на промысел…

Море рушит камень и рвёт железо. И рыбаку приходит время последний раз сходить на берег. Но человек не камень и не железо. Он и на земле продолжает свой рыбацкий морской труд. Потому так уверенно уходят на промысел другие…

2. Солёные мили

…Где-то далеко над океаном родился ветер. Он был ещё молод и поэтому самоуверен.

– Кто сильнее меня? – воскликнул ветер и, задёрнув звёздное небо тяжёлым занавесом из туч, вызвал море на единоборство.

– Мальчишка, – проворчал старик океан. – Самый сильный – это я!

И поднял волны до самых туч…

Три дня и три ночи напрягал свои силы ветер, три дня и три ночи боролся с ним океан. Удары ветра крепли час от часу. Он хлестал вздыбившиеся волны колючей снежной метелью, рвал с их гребней седые бороды пены, а волны вставали всё выше и выше и всё чаще растрёпывали хвостатые кромки туч, гонимые ветром над ними. Грозный океан смеялся над тщетными потугами ветра, подставляя его яростным ударам мускулистую грудь. Это был испытанный боец, не знающий себе равных.

А ветер, всё более свирепея над взъерошенным им же морем, бил громом из туч:

– Я разобью волны о скалы!

И гнал их неисчислимые стада к берегу. Он бросал волны на вызубренные лезвия скал, дробил их в водяную пыль, в ярости смешивая её со снежной метелью. Но волны всё шли и шли, и не было им конца.

И тогда ветер понял, что ему не совладать с волнами, что его сила только удесятеряет силу океана. И он… сдался: сорвал с низкого неба тяжёлый занавес из метельных туч и умчался за высокие хребты. А волны ещё долго рушились у скал, салютуя победе океана. Только звёзды на качающемся небе таинственно перемигивались и чему-то загадочно улыбались…

– Отдать якорь, – устало сказал капитан и улыбнулся стоящему у штурвала матросу. – Вот мы и дома…

…Удивительно, как он только помещался в такой маленькой тесной каютке? Здесь нет ничего лишнего: койка, столик и диван, а на свободной площади пола не развернуть и носового платка. Он сидит напротив меня, на койке, и немного сутулит широкие плечи тяжёлоатлета. И не по природе так, а скорее всего по многолетней привычке рослого человека, вынужденного долгими месяцами жить и работать в такой вот тесноте с низкими подволоками-потолками, узкими переходами крутыми трапами.

Мы уже курим по второй сигарете, а разговор всё не клеится. Я знаю, зачем сюда пришёл и что мне надо, но уже целая серия моих первых вопросов разбилась о его односложные ответы:

– Да ничего интересного… План выполнили ещё в мае. Сейчас уже 134 процента… Да ничего из ряда вон выходящего… Работа просто…

Он улыбается немного сконфуженно, пожимает тяжёлыми плечами. А сам думает, наверное: чёрт тебя принёс с твоими вопросами. Работы невпроворот…

С Евгением Петровичем Лашкевичем, капитаном РС «Ногайск», мы познакомились немногим больше недели тому назад на отчётно-выборном партийном собрании. Он тогда только что вернулся с сайровой путины и, как говорится, с корабля на бал – его сразу же усадили в президиум как представителя экипажа, занявшего первое место в социалистическом соревновании. Фамилии его и партгрупорга судна, стармеха Александра Александровича Головковского не один раз с уважением называли и в докладе, и в выступлениях в прениях. Тогда-то мы и договорились о теперешней встрече. И вот тебе, пожалуйста:

– Ничего интересного… Ну, что я могу рассказать особенного? Команда замечательная. С такими ребятами только и работать…

– Трудной была путина?

– Как обычно… Пришли в район лова за три дня: вышли из Нерпы третьего июля, а День рыбака уже встречали у Шикотана. Возвращаться было труднее – норд-вест гнал навстречу крутую волну…

– А как День рыбака отметили?

Глаза его зажигаются лукавством и хитровато щурятся:

– По честному сказать?

– Ну, конечно.

– Сварили уху. Володя Бутенко, наш кок, с помощниками из команды пельменей налепил… Отдохнули после перехода…

А путина была всё же на редкость трудной и сложной. Были и штормы, и плотные туманы («Сейнеров как машин на Ленинской во Владивостоке. И не видишь ни одного, даже собственный носовой кубрик в серой вате тумана. Уткнёшься в локатор, по радиотелефону со встречными судами договариваешься, каким бортом удобнее разойтись. Так и лавируешь на малом ходу. А в эфире чего только не наслушаешься»), и море тряслось, и пепел с неба сыпал («Вулкан Тятя на Кунашире разбушевался. Слышал, наверное? Выйдешь утром на палубу – пепла слоем в два пальца. Весь день над морем сумерки, и вода за бортом серая, грязная»), были и долгие недели вынужденного бездействия («Сайра запоздала. Месяц, считай, ждали. Уже тралы нам привезли, хотели за минтаем посылать в другой район. Но потом всё же стала подходить ночная красавица. Правда, совсем с другой стороны, откуда её и не ждали даже…»). Осенью море сторицей заплатило рыбакам за терпеливое ожидание – рыба пошла большими косяками («Если в августе мы искали сайру, то в октябре, в основном, тратили время на поиски плавбаз и в очередях у рыбозаводов…»).

Теперь всё это позади. А впереди не менее трудная зимняя рыбацкая вахта. Но с такой командой, как на «Ногайске», и зимние штормы не страшны. Испытанный, работящий народ: и старпом Михаил Михайлов, и второй штурман Иван Пухальский, и стармех Александр Головковский, и третий механик Пётр Чуркин, и матрос Анатолий Калашников, и повар Владимир Бутенко. Да всех и не назовёшь одним духом – шестнадцать человек!

– Вот закончим небольшой ремонт и – в море. Надо помочь комбинату выполнить план и по пищевым породам рыбы…

– А не надоедает вот так всё время: дома – неделя, полгода – в море?

– Так ведь работа такая – сам выбрал…

И он снова улыбается, непринуждённо, добродушно. Нет, он не потомственный рыбак, как, например, Колобихин или целая династия Приписновых, да ещё многих других из посёлка Нерпа. Одиннадцать лет тому назад он ещё был шахтёром – два года после профтехучилища работал в Донбассе. Брат, к тому времени уже ставший мореходом, сманил на Дальний Восток. Здесь и стал рыбацким капитаном.

– Начинал с маленького МРС. Потом водил СО «Гиляк» и «Голавль», РС «Корифена» – добивал стариков, – смеётся Евгений. – Теперь их уже нет на комбинате. А в прошлом году получил новый сейнер – «Ногайск»… Нет, пожалуй, навсегда пришвартовался к здешнему краю…

Да, по-разному приходят на море люди. Но каждый, кто выстоял в первый свой шторм и узнал истинную цену трудному рыбацкому счастью, никогда уже не сможет расстаться с морем, как не сможет жить и без земли…

В. Холенко.

1 декабря 1973 г. п. Славянка.

Справка: Районная газета «Приморец» основана в 1939 году. Орган Хасанского районного комитета КПСС и Хасанского районного Совета депутатов трудящихся Приморского края. Выходит по вторникам, четвергам и субботам. Тираж 2734 экземпляра, объём 0,93 усл. п. л. Типография № 19 Управления издательств, полиграфии и книжной торговли Приморского крайисполкома. Адрес: 692730 Славянка Хасанского района Приморского края, ул. Ленинская, 58. Девиз над заголовком газеты на первой странице: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – обычный для всех советских газет той поры.

В субботу 1 декабря 1973 года вышел № 144 (2960). Цена 2 коп.

На 38-й Хасанской районной партконференции я был избран членом бюро райкома партии – после Яковлевского района второй раз и последний…

4

Лирическое отступление…

Сегодня – 1 июля 2017 года, ровно 56 лет со дня рождения нашей с Ириной Васильевной семьи. Нас тогда было двое, теперь нас стало уже много. Слава Богу, мы честно исполнили свой главный долг перед нашими с Илькой родителями, продолжив ниточку нашего общего рода в будущее. И теперь остаётся только молить Всевышнего, чтобы он не позволил этой живой ниточке никогда оборваться…

А пока жизнь продолжается: взрослеют наши дети, растут и крепнут внуки и правнуки. И мы около них делаем всё, что ещё в наших силах, чтобы помочь им хотя бы в банальной бытовухе. Ну а они нас радуют по-прежнему своими успехами по жизни, кто новыми, а кто и пока только первыми, как, хочется верить, и должно быть в каждой большой и добропорядочной семье. Вот лишь буквально накануне нас особенно порадовали два младших внука: Георгий, в свои ещё неполные десять лет, уже завоевал третий взрослый разряд в плавании, а Михаил, в его двадцать четыре года, получил в Московском государственном университете диплом магистра по профессии юриста (бакалавром стал двумя годами раньше в Университете нефти и газа имени Губкина и сразу перевёлся в МГУ), и 28 июня мы его проводили на службу в армию, куда он пошёл по своему собственному желанию. Дай Бог им обоим новых удач на жизненном пути…

Однако вернёмся на прежнюю стезю повествования. Итак, Славянка, Хасанский район, 1973–1979 годы…

Да, здесь мы прожили чуть больше шести лет – по крайней мере лично я, поскольку моя семья оставалась в Славянке ещё весь 80-й год и переехала ко мне в Лучегорск только в начале 1981 года и то в «урезанном» составе: осенью 80-го Андрея без меня проводили в армию, а я смог к нему приехать во Владивосток, где он остался служить, только на принятие присяги. И, надо отдать должное, это были, пожалуй, самые лучшие годы для каждого из нас, оставившие неизгладимые впечатления на всю жизнь. Именно здесь наши ребята по-настоящему влюбились в море: чистейший пляж Маньчжурки на берегу почти всегда спокойной бухты, отгороженной от прибоя Японского моря островами Антипенко и Сибирякова и кекуром Колонна, был совсем недалеко от нашего дома, минутах в десяти – пятнадцати неспешного шага по грунтовой дорожке через небольшой увал. Там мы с ребятами проводили практически все выходные летние дни чуть ли не от зари до зари, купались в тёплой и ласковой воде, загорали до шоколадного цвета. Маньчжурка – это по сути народное название этой бухты, названной русскими морскими офицерами ещё в XIX веке в честь транспорта Доброфлота «Маньчжур», но в середине XX века переименованной советским правительством во время осложнения отношений с соседним Китаем в бухту Баклан. Иногда, особенно в начале лета, ходили все вместе и на Халдой: так называлась небольшая бухточка с крутыми скальными берегами. Пройти к ней было несколько сложнее: надо было перевалить довольно высокий безлесный горный хребет, начинающийся у основания полуострова Брюса около Маньчжурки и протянувшийся через весь полуостров до конечного маячного мыса. Этот гористый полуостров также закрывал посёлок судоремонтников с южной стороны от ветров с моря. Поднимаясь по крутому склону хребта, я впервые увидел в мелкотравье небольшие куртинки стелющихся кустиков белого шиповника, и сразу же вспомнилась чудная мелодия песни об этом цветке из знаменитой рок-оперы «Юнона и Авось». На галечном пляжике этой бухточки можно было только загорать, а после шторма собрать в завалах выброшенной волнами прибоя морской капусты крупные раковины с морским гребешком и тут же на костерке приготовить из этого морского деликатеса вкусное блюдо на обед. А ещё здесь можно было нырять с маской и трубкой и собирать на каменистом дне трепангов. Правда, я так ни разу и не отважился на подобный промысел, а вот наш Андрей нередко приносил домой с Халдоя добытых им лично этих деликатесных моллюсков, которых местные жители называют «морскими огурцами» – они и в самом деле несколько смахивают на крупные пупырчатые и тёмно-зелёные огородные овощи. Добывал наш отважный ныряльщик там же и морских гребешков. Завершая рассказ об этом интересном местечке, хочется ещё упомянуть об одном историческом факте, связанном с мысом Брюса, конечной точкой одноимённого полуострова: во время первой Русско-японской войны на подводной каменной гряде у этого мыса пропорол днище наш броненосец «Бородино», один из ведущих боевых кораблей Тихоокеанской эскадры, базирующейся во Владивостоке, и до конца войны был поставлен на ремонт.

Для моих ребят Славянка, кроме всего прочего, запомнилась и другими памятными деталями. Так, Андрей, закончивший здесь полный курс средней школы, добился в юношеские годы неплохих спортивных успехов: освоил, например, парусный спорт, получил третий разряд в боксе, отважно защищал ворота юношеской хоккейной команды района. А также приобрёл первую рабочую профессию на судоремонтном заводе, проработав около года в лучшей бригаде слесарей у бригадира Кузьмы Сергеевича Лакизы, специализирующейся по ремонту судовых дизелей. А наша маленькая ещё в ту пору Алёнка на всю жизнь сохранила изумительную влюблённость в морские просторы и восхитительную детскую убеждённость, что все бегающие по морскому пляжу птахи, от мелких птичек куликов до крупногабаритных ворон, называются не иначе как «куляки».

Ну а для нас же с Ириной Васильевной все эти годы оказались поистине чуть ли не временем полного душевного отдохновения, особенно по сравнению с предыдущими годами, омрачёнными и бытовой неустроенностью, и к тому же хроническими проблемами в материальном плане, сложившимися на закатном этапе советской власти с неудержимо пустеющими магазинными полками. А тут оказался удивительно сказочный уголок на общем фоне углубляющегося, не побоюсь этого слова, настоящего обнищания, по крайней мере, в соседних районах, в которых нам до этого приходилось раньше жить. Да и в последующие годы, к слову, тоже не очень сладко пришлось: талоны на продукты, курево чуть ли не поштучно на каждого работающего, вино-водку, давки в очередях и т. д. А тут какая-то, ей Богу, фантастическая резервация, иначе и не скажешь. Правда, после нашего отъезда из этого района совсем почти очень скоро и там ситуация в корне изменилась в худшую сторону. А вот для нас прожитые там годы оказались просто настоящим подарком судьбы.

Да и я лично, можно сказать, попал здесь в родную стихию, сродни с той, что выпала на мою долю в раннем детстве. Здесь я увлёкся зимней подлёдной рыбалкой и осенней охотой на перелётных уток. Подружился с рыбаками соседнего рыбокомбината, несколько раз ходил с ними на зимний промысел в акватории залива Петра Великого. Конечно, постоянно писал о их нелёгком рыбацком труде и в своей газете «Приморец», и в краевой газете «Красное знамя», с которой не прекращал сотрудничать. И у нас на балконе практически всегда висела вяленая корюшка и камбала, а на столе нередко бывали свежесваренные мною крабы или заливное из краснопёрки. И если корюшку и краснопёрку я ловил сам на льду Славянского залива или многочисленных лиманов в конце пляжа на Маньчжурке, то свежих и ещё живых крабов и недавно выловленную камбалу привозили из рыбокомбината прямо на дом мешками-ящиками, не требуя никакой платы за эти дары. Такое роскошество помнится мне только в детстве, когда мой отец рыбачил на Камчатке. А тут, честно скажу без ложной скромности, я воспринимал эти дары как должное, как своеобразную и вполне искреннюю благодарность за мой журналистский труд: ведь я никогда у рыбаков не просил этих даров, никогда не обещал им, что напишу о их работе в том числе и в краевые газеты. Мне просто нравилось писать о рыбаках, потому что с самого детства до зрелого возраста в моей памяти сохранилось романтическое восприятие морского рыбацкого труда: это, пожалуй, были самые первые в моей жизни яркие впечатления, поэтому и оставшиеся в памяти навсегда как путеводная нить по всей жизни.

Примерно года через два этот район сделал нам ещё один приятный сюрприз: из первой двухкомнатной мы переехали в 4-комнатную квартиру. Была она в этом же доме, но в последнем, торцовом подъезде и на четвёртом этаже. Теперь и у наших ребят появились собственные отдельные комнатки. В одном, правда, не повезло: на одной с нами лестничной площадке была и квартира одной из учительниц нашего хулиганистого Андрея. Звали её, кажется, Людмила Александровна Баздырева, и она теперь чуть ли не каждый день красочно оповещала нас о всех его очередных проделках на уроках и переменках и настойчиво требовала принять к нему надлежащие меры. В конце концов мы уже настолько привыкли к её очередным «китайским предупреждениям», что совсем перестали обращать на них внимание, а только кивали головами в знак согласия и обещали привычно эти меры принять, тут же забывая об этом. Однако, стоит отдать должное, Андрей был далеко не самым плохим из учеников: почти по всем предметам у него были «пятёрки», но особенно хорошо ему давалась математика, что для известнейшей в Славянке учительницы-математички Раисы Алексеевны Березовской, конечно же, было очень даже приятно. В конце концов, когда он получил аттестат зрелости, она убедила его поступать в университет на математический факультет. Мы как-то не совсем уверенно согласились с этим предложением, теряясь в догадках, как ему всё это в жизни пригодится. Были мы тогда с Ириной Васильевной, видно, просто практиками приземлёнными, хотя она и я – сами оба с математикой всегда дружны были на школьной скамье, но воспринимали эту науку, пожалуй, лишь как прикладную по жизни. Ну а Андрей поступил всё же в ДВГУ, проучился год и тоже понял, что не туда попал, что неверную стезю предсказала ему его классная руководительница. И ушёл из университета. А мы и не расстроились даже – сомнения наши оказались не совсем уж случайными.

Забегая вперёд, скажу, что, вернувшись домой, он снова пошёл работать в бригаду своего рабочего наставника Кузьмы Сергеевича Лакизы, а осенью ребята – слесаря-дизелисты с почётом проводили его в армию. И эта работа в бригаде, в чём я твёрдо убеждён и сейчас, в конечном итоге и помогла моёму сыну выбрать свою настоящую профессию. Так, если раньше на все мои предложения поступить на факультет журналистики он сразу ощетинивался: мол, что я – тронутый, буду всю жизнь не только днями, но и ночами напролёт сидеть за машинкой, как вот ты сам? А на последнем году службы получаю от него письмо, в котором он уже доложил о своём окончательном решении после демобилизации непременно поступать, заявив, что махать всю жизнь «кувалдометром» (так слесаря его бригады называли с ехидцей те банальные увесистые кувалды, которыми им приходилось во время ремонта судовых дизелей забивать метровые в диаметре поршни в цилиндры) – это не его жизненная программа.

Так и сделал: поступил в университет, а на последних курсах его уже взяли по совместительству с продолжавшейся учёбой в отдел промышленности краевой газеты «Красное знамя», где в то время работал отличный молодой журналист Арбатский Михаил Леонардович (к великому сожалению, рано ушедший из жизни после тяжёлой болезни). Через некоторое время я позвонил ему (тогда я уже работал на севере Приморья): «Миша, как там мой оболтус?» На что он тут же рассыпался в комплиментах и сказал, что парень на верном пути. Я уже читал первые публикации Андрея в этой газете и сам убедился, что были они очень даже неплохие. Но всё же попросил Михаила Леонардовича взять над моим сыном шефство. Он пообещал взять его под своё крыло и, я уверен, сдержал данное слово – очень был порядочным этот человек.

А ещё я тогда мысленно ещё раз поблагодарил свою супругу Ирину Васильевну: вольно или невольно, однако и она помогла Андрею выбрать профессию журналиста. Вот как это случилось: когда Андрея призвали в армию, она вместе с ним и другими новобранцами из района поехала на пароме во Владивосток и там, на Второй речке, на распределительном пункте всё время не отходила от него ни на шаг – мать есть мать, никуда не денешься. И вот ребят по одному вызывают, распределяют по командам – кого куда, а она рядом с сыном – ни на шаг от него. И вот снова открывается дверь, выходит офицер и спрашивает утомившихся в ожидании своей очереди рекрутов, кто из них может печатать на машинке. Все молчат в недоумении, переглядываются, а Илька тут же подала голос: мол, мой сын может. А он и правда, хоть одним пальцем, но уже печатал по необходимости на моей домашней машинке – всё той же первой, «Москва-3». Офицер махнул рукой: пошли! И точка: вот так мама и определила сына на службу – стал Андрей на распределительном пункте служить писарем и уже в совершенстве овладел там машинописью. Правда, писарем он пробыл меньше года, а закончил службу там, на Второй речке, уже старшиной роты. И всё же тот самый тяжёлый «кувалдометр» тоже ему пригодился на первых порах после службы в армии: пришлось до поступления в университет ещё поработать в транспортном цехе местного угольного разреза на прокладке железнодорожных путей, когда Андрей вернулся после демобилизации из армии к нам в Лучегорск, где мы в то время уже жили.

Судьба, однако, и против неё идти, уверен я, вообще просто неразумно. Вот так-то, господа громадяне…

Кстати, о той самой 4-комнатной квартире, о которой я выше упомянул. Она досталась нам в наследство от Анатолия Ефимова нашего хорошего знакомого ещё по Яковлевке: он с семьёй переехал в один из коттеджей, построенных судоремонтным заводом в уединённом распадке над посёлком для первых, так сказать, персон Славянки – там теперь жили со своими семьями директор и главный инженер СРЗ, все три секретаря райкома партии и он сам, председатель райисполкома. Да, хорошие знакомства никогда никому не мешают по жизни, так было и в нашей Стране Советов. Например, мне лично это очень даже часто помогало по жизни. И в Славянке так было. Анатолий Алексеевич к тому же как-то уж очень органично и без каких-либо моих личных затруднений помог мне войти в круг местной управленческой элиты района. Может быть, этому способствовало и то обстоятельство, что многие ребята из этой категории были ещё совсем молодыми, нисколько не старше меня самого. С самого начала мы как-то довольно быстро и незаметно сдружились со многими из них. Да и жили поначалу мы все почти в одном доме, а с кем-то вообще или на одной лестничной площадке, как с секретарём по идеологии Юрием Петровичем Петуховым, или в соседних подъездах, как с первым секретарём райкома комсомола Дмитрием Николаевичем Григоровичем. И всё же надо отдать должное, без присутствия здесь моего яковлевского друга такое быстрое сближение с этими правящими ребятами, на мой взгляд, было бы просто невозможно. По крайней мере, в любых других районах, где мне приходилось работать редактором или собкором краевой газеты, мне такое почти не удавалось, и всё из-за моего природного, необщительного по сути характера: многие, хорошо знающие эту мою специфическую особенность, даже удивляются, как это я, такой непробиваемо замкнутый молчун, умудряюсь разговаривать с людьми всё же, вытягивать из них нужную мне информацию, чтобы написать потом о них же запоминающийся очерк, зарисовку или объёмную корреспонденцию. Сам порой удивляюсь: откуда только всё оно берется? Но, как говорит часто мой любимый Евгений Янович Сатановский, радийный и в своих книжках, что уж, видно, карма такая. На этом уж стоим и стоять будем, однако…

Одним словом, очень уютными оказались для меня, да и всех моих ребят, думаю, и этот район, и чисто людская тёплая атмосфера в нём. Ефимов в своих поездках по району часто приглашал и меня с собой. Мы бывали и на пограничных заставах, и во многих других отдалённых уголках района. Особенно мне запомнилась поездка на самый юг Хасанского района, где по реке Туманной (по-корейски Туманган) сходятся границы сразу трёх государств: России, Китая и Северной Кореи. Редко кому даже из жителей района за всю их жизнь удаётся побывать там. А кому и выпадет удача хоть один раз в жизни выйти из вагона пассажирского поезда на самой конечной станции Транссиба, носящей самое памятное для дальневосточников название – Хасан, то ещё и не факт, что ему доведётся узнать и увидеть именно то, что с участием председателя районного Совета смог узнать и увидеть автор этих строк. Вот только один такой памятный пример: мы стоим с приветливым начальником местной пограничной заставы на самой середине железнодорожного моста. Внизу под нами бурлит и крутит мутными водоворотами в низких берегах река с двойным названием – Туманная-Туманган. А перед нами между блестящими на солнце рельсами прочерчена широкая красная полоса, которую никто не имеет права переступить без обоюдного разрешения сопредельных государств. Начальник погранзаставы рассказывает нам, как у этой разграничительной черты проводятся встречи с пограничниками Северной Кореи, если возникает такая необходимость с той или нашей стороны. Пограничник приветлив, доброжелателен, с улыбкой отвечает на наши порой довольно каверзные вопросы, но не очень уж вдаваясь в детали и комментарии.

Анатолий вдруг спрашивает:

– А если я сейчас вот переступлю через эту полосу и пойду по мосту дальше?

Будто ветром сдуло с губ пограничника улыбку – ответ был чёткий и бесстрастный:

– Буду стрелять…

Мой спутник внимательно глянул на пограничника. Шутит или нет? Однако проверять благоразумно не стал: я заметил, как он непроизвольно перевёл свой взгляд на кобуру с пистолетом под правой рукой начальника заставы и тут же сразу увёл разговор в другую сторону – о перелётных птицах, которых здесь должно быть много. Пограничник снова оживился и начал охотно рассказывать, как по осени много гусей разбивается о мачты станционных прожекторов: ослеплённые их светом, ведь летят они и по ночам тоже. Одна из самых больных проблем таких мест, однако…

Побывали мы в тот день и у таможенников. Ребята оказались на редкость гостеприимными. Они показали нам образцы контрабанды, которые им удавалось изъять у туристов и жителей КНДР. Возвращающиеся с того берега наряду с другими мелкими сувенирами обычно прихватывали с собой различные и порой довольно экзотические корейские водочные настойки. Корейцы же, возвращающиеся из СССР, где они в основном готовили в нашей тайге лес для своей страны, нередко пытались провезти в товарных вагонах даже похищенные в леспромхозах трелёвочные трактора, замаскированные лесом-кругляком. Таможенники и нам предложили в дар кое-какие из конфискованных у туристов незадекларированных «экспонатов». Анатолий выбрал пару бутылок настоек на змеях, якобы очень целебных, я же отказался: от одного вида этих заспиртованных в бутылках свившихся в кольца пёстрых змеек мне стало сразу дурно.

А пограничники заставы у легендарного озера Хасан проводили нас на знаменитую сопку Заозёрную, за которую летом 1937 года здесь шли жестокие бои с японо-маньчжурскими войсками. По южной кромке озера вдоль границы протянулась гряда сопок, покрытых мелким кустарником. Самой высокой из этих сопок была как раз она – Заозёрная. Склон её с нашей стороны оказался каменистым и очень крутым – градусов под 60–75, и уму непостижимо, как нашим ребятам здесь приходилось штурмом брать эту высоту под кинжальным огнём вражеских пулемётов. Нам, например, и налегке непросто удалось подняться по каменистой тропе на эту верхотуру. Но мы всё же поднялись на самый верх, цепляясь кое-как за мелкие кустики. Граница проходит там по самому гребню этой гряды сопок, а склон сопки Заозёрной с китайской стороны оказался совсем почти пологим. Внизу мы увидели китайскую деревушку на берегу реки Туманган и рисовые поля, именно тут и сходились границы трёх сопредельных государств. На самой вершине Заозёрной сопки стоял небольшой домик с толстыми бетонными стенами и смотровой площадкой с южной стороны. Пограничники рассказали, что где-то в 50-х вроде бы годах здесь побывал Константин Симонов, и по его инициативе и на его средства был построен этот похожий на дот домик: предполагалось, что в нём будет небольшой музей, посвящённый памятным событиям на озере Хасан. Но этого не случилось, наверное потому именно, что только малые единицы любопытных туристов, похожих скорее на таких, как мы с Анатолием, в эти заповедные места попадают лишь раз в несколько лет. И в маленькой комнатке этого бетонного сооружения, кроме мусора и пыли, никаких музейных экспонатов не оказалось.

Полюбился мне этот район, одним словом. Нередко я и отпуск свой проводил здесь, никуда не уезжая в другие места. Уйдёшь с палаткой в укромное место вдали от людей, и нет отдыха лучше: днём загораешь, а ночью у костра под яркими звёздами нет чая вкуснее, её-богу. Как-то раз разбил палатку в самом дальнем углу пляжа на Маньчжурке, недалеко от устья речки Пойма. Утром меня разбудили пограничники, потребовали документы предъявить, мол, нельзя на берегу моря палатку ставить и ночевать в ней – граница, однако, не положено. А у меня из документов только удостоверение редактора. Посмотрели они мою красную книжечку, в которой было указано, что имя рек является ещё и членом бюро райкома партии, вернули её, отдали честь и удалились. Больше они меня и не тревожили. А потом приехал на машине председатель поселкового Совета Земнухов с другом, подсели к моему костерку, покурили, поговорили. Сказали, что здесь, перед устьем реки, стоит их сетка на симу. Попросили присматривать за ней, а если что попадёт, то и уху я могу сварить. В субботу приходят меня навестить мои ребята – Илька с Алёнкой и Андрюшкой, а у меня в котелке уже уха готова и икра лососёвая малосольная. На каком курортном пляже будет тебе такое? Красотища! Однажды вообще забрался в самую глухомань – чуть ли не к истокам этой же речки, которая течёт от самой границы. Сопки, тайга глухая. На галечном островке поставил палатку, рядом с перекатом забросил свою сетку. Лежу в палатке, книжку читаю. Слышу – цокот по гальке: два пограничника на конях подъехали, документы попросили. Я им всё то же удостоверение показал. Откозыряли, посоветовали быть поосторожнее, мол, граница совсем рядом. И уехали, больше я их и не видел. Мелочь вроде бы, а приятно всё-таки. Хорошая была красная книжечка!

А по осени – утиная охота. С середины августа каждую субботу-воскресенье подъём в три ночи, рюкзак на плечи, ружьё, патронташ и – вперёд по пляжу Маньчжурки, перейти в темноте речку вброд, потом через лесок по перешейку полуострова Клерка, чтобы за несколько минут перед самой зорькой оказаться в камышах Рязановского озера, да ещё надо успеть «седалище» устроить с хорошим обзором и резиновых уток-приманок недалеко на водной глади раскидать. И вот только зорька на востоке прорезалась, тут же с подсадными «утками» рядом тяжело плюхнулась пара шилохвостей или чирков, а то и кряква с селезнем. Тут уж не зевай! Один раз я взял на охоту и Андрея. Успели к вечерней зорьке, поставили палатку в камышах на маленьком сыром островке, сделав толстую палатку из камыша, вскипятили на костерке чай. Заночевали в камышах до утренней зорьки. Не помню, добыли мы тогда что-нибудь из дичи или нет, но Андрей пострелял впервые из ружья и вдоволь…

Близость и доступность краевого центра – города Владивосток, в свою очередь, в немалой степени позволили мне здесь также заметно расширить собственный кругозор и обогатить информационный арсенал. Меня по-прежнему интересовала история русского Дальнего Востока, а здесь для этого были самые благоприятные условия. Очень быстро я наладил связи с краевым архивом и при любым удобном случае стал посещать его: красная книжечка редактора газеты и здесь зажигала для меня зелёный свет. Главное внимание я уделял, конечно же, прессе Владивостока конца XIX века и начала XX – вплоть до 30-х годов. Было очень интересно листать подшивки пожелтевших старых газет и узнавать, как и чем жили здесь люди в то далёкое время. Признаюсь, меня с первого знакомства с этими газетами поразило обилие на газетной площади самых удивительных объявлений, рекламы и, кстати, уголовной хроники, причём до самых 30-х годов. И только с начала 30-х газеты резко изменили свой тематический и оформительский облик, характерный для всего последующего советского периода российской жизни. Но не это было главное: кроме прочей довольно интересной информации из прошлой дальневосточной истории, практически отсутствующей в советской печати в те годы, особую ценность представляла та особая атмосфера, в которой жили, трудились, сражались люди нашей дальневосточной окраины того давнего периода. Вполне ожидаемым следствием моих многократных посещений краевого архива явился написанный мною исторический очерк, посвящённый именно Хасанскому району, в который, уж так случилось, самым искренним образом влюбилась вся наша в то время ещё маленькая семья. Он был опубликован в двух номерах газеты «Приморец» 28 мая и 4 июня 1977 года. Вот он:

60 лет Октября: страницы истории района

Время. События. Люди

22 мая 1977 года, юбилейного года Великого Октября, славянцы стали свидетелями немаловажного события в жизни района: к производственным причальным стенкам нашего судоремонтного завода был поставлен крупнейший на Дальнем Востоке плавучий док – док тридцатитысячник, построенный на судоверфях социалистической Югославии и проведённый через три океана мощным ледоколом «Адмирал Макаров» в сопровождении других буксирных и вспомогательных судов. В этот день закончился грандиозный в мировой практике эксперимент, свидетелями которого стали народы многих зарубежных стран. Тяжёлая мирная эскадра, гордо пронёсшая через полмира алый флаг родины Октября, ещё раз красноречиво показал не только год от года возрастающую экономическую мощь Страны Советов – первого в мире государства трудового народа, но и весомую устремлённость советских людей на успешное претворение в жизнь созидательной программы XXV съезда КПСС, нацеленной на ускоренное освоение природных ресурсов Сибири и Дальнего Востока.

Мы, дальневосточники, непосредственные очевидцы и исполнители этой великой и мудрой Программы Мира, уже привыкли не удивляться громадным по масштабам трудовым делам своим: ведь не где-нибудь, а именно здесь, у нас на Дальнем Востоке, сооружаются такие гиганты, как Ново-Спасский цементный завод и глубоководный морской порт в бухте Врангеля, как Байкало-Амурская железнодорожная магистраль, прорубаемая сквозь дикие горы, тайгу и болота к берегам морей Тихого океана. Даже в нашем Хасанском районе, самой южной окраине Дальневосточной земли и по сути почти незаметной крупинке на её огромной территории, строятся сегодня два города на берегах бухт Славянка и Троица, в которых размещаются крупнейшие на побережье Дальнего Востока предприятия судоремонтной и рыбной промышленности. И мы нередко поэтому в своих трудовых буднях даже не замечаем грандиозности совершаемых дел и не даём себе отчёта в том, почему и как все эти фантастические и невозможные для других стран и народов темпы и объёмы строительства для нас стали реальностью.

Ленин, Великий Октябрь, партия и государство трудового народа страны Советов… Глубочайшим смыслом наполнены эти с детства знакомые и всегда волнующие нас слова и понятия. В них мы ищем и находим основной секрет и неистощимый источник наших творческих сил созидания и энтузиазма, трудового вдохновения. Что это именно так, мы ещё раз можем воочию убедиться на живом и знакомом нам всем примере, который, как на ладони, лежит перед нами. Вот он. Примерно за 60 лет до свершения Великой Октябрьской социалистической революции первый русский человек срубил свою избу в пустынном тогда Приморском крае. Кстати, царское правительство, заинтересованное тоже в быстрейшем освоении края, одно время даже было расположено сделать это в основном за счёт иностранных граждан. Однако первый военный генерал-губернатор Приморской области П. В. Козакевич, сподвижник адмирала Г. И. Невельского, прошедший на Дальнем Востоке путь от лейтенанта до контр-адмирала и попытавшийся исполнить эту правительственную директиву, потом с твёрдой убеждённостью писал на «высочайшее императорское имя», что только русский мужик, славянин, и никто другой способен освоить этот дикий край. И история подтвердила справедливость его выводов: все иностранцы в Приморье – Бриннеры, Кунсты, Альберсы и многие другие на поверку оказались самыми обыкновенными торгашами и авантюристами, пекущимися только о собственном обогащении, а край с его трудной и дикой природой ценой сотен тысяч погибших от болезней, недоедания и непосильной работы сумел освоить только трудовой народ России. За те 60 предоктябрьских лет здесь было сделано очень многое и для современников казавшееся невозможным: среди непроходимой тайги и на пустынных морских берегах встали русские города и посёлки, выросли первые заводы, и к центру России протянулась ниточка железнодорожной магистрали, в просторных долинах рек легли плодородные пашни. Но всё же, несмотря на этот удивительный по самоотверженности и настойчивости подвиг наших предшественников и земляков, они не смогли сделать и десятой доли того, что сделали мы, их потомки, после Великого Октября, за 60 лет Советской власти…

В этом юбилейном году только два предприятия района – Славянский судоремонтный завод и рыбокомбинат имени Н. А. Исаенко – произведут продукции почти на 30 миллионов рублей. Ещё в середине 20-х годов на территории Хасанского района не было ни одного промышленного предприятия… О том, как трудящиеся нашего района за такой короткий срок прошли поистине гигантскую дистанцию созидания, о героическом и трудовом подвиге наших земляков, умеющих украшать и защищать нашу социалистическую Родину, о прошлом, настоящем и будущем легендарной земли Хасанской мы попытаемся рассказать в этих очерках. Потому что результатом прошедшего всегда является настоящее, которое, в свою очередь, – указание на будущее…

Согласитесь, эта тема большая, и поэтому рассказ будет долгим. И редакция обращается к вам, наши читатели, с просьбой: если по ходу предстоящего рассказа вы встретите знакомые вам имена наших земляков, и окажется, что вы что-то знаете о их дальнейшей судьбе, а также о фактах истории района и его населённых пунктах, упущенных или неизвестных автору, напишите нам об этом. Ваши сообщения будут с благодарностью приняты и по возможности опубликованы.

А сейчас рассказ первый:

1. Здесь русской земли начало

В районе посёлка станции Хасан, самой южной точке нашего района, ещё в прошлом веке установлен железобетонный геодезический знак, от которого расходятся лучи границ сразу трёх сегодня порубежных государств: СССР, КНДР и КНР. Здесь лежит начало земли русской, советской. Но сначала обратимся к предыстории этого межгосударственного разграничительного знака. В кратких чертах она такова.

Общеизвестно, что на сегодняшней территории Приморья в древности находилось несколько самостоятельных государств, народы которых не имели ничего общего ни по языку, ни по национально-этническим особенностям с расположенными южнее, в долинах больших рек Хуанхэ и Янцзы китайскими племенами. Даже больше того, эти государства – бохайцев и чжурчжэней, обладая мощными по тем временам армиями и, по некоторым предположениям, морским флотом, нередко держали в страхе чванливых китайских мандаринов и «неустрашимых» самураев на японских островах. По свидетельству древних китайских хроник, было время, когда китайское государство даже находилось в вассальной зависимости от воинственных северных соседей, выплачивая им дань и направляя заложников из членов императорской семьи в царственные дома могучих владык за пределами Великой Китайской стены.

Последнее такое государство пало под сокрушительными ударами татаро-монголов, которые безжалостно сожгли и разрушили здешние города, а население частично истребили, остальное, обратив в рабство, увели с собой. Можно предположить, что такая же печальная судьба постигла и многочисленный флот чжурчжэней, бесследно исчезнувший. Возможно, он погиб во время тайфуна при неудавшейся попытке монгольских завоевателей высадиться на японских островах. По крайней мере, память о том «божественном ветре», разметавшем армаду с монгольским десантом, до наших дней сохранилась в японских легендах.

Первый русский человек вышел к берегам Тихого океана в середине XVII века. Имена землепроходцев Семёна Дежнева, Василия Пояркова, Ерофея Хабарова, Владимира Атласова и многих других хорошо знакомы дальневосточникам. Они пришли сюда не как завоеватели. Обживая почти пустынный дальневосточный край, простые русские люди, приспосабливаясь к непривычным условиям, использовали опыт местных племён, рассеянных по обширным таёжным просторам, а сами, в свою очередь, обогащали собственной, более высокой культурой, коренное население. Добрососедство и взаимопомощь, заинтересованный обмен культурами, положенные в основу их сотрудничества, позволили первым русским поселенцам успешнее противостоять суровой природе, а коренным племенам Сибири и Дальнего Востока подняться на более высокий уровень культурно-экономического развития, сохранив при этом свою национальную самобытность. Великий Октябрь конституционно узаконил равные права всех народов, населяющих нашу многонациональную страну, что привело к дальнейшему расцвету каждой самой маленькой народности. Кстати, вспомним трагическую судьбу коренного населения Северной Америки, почти полностью уничтоженного белыми поселенцами из Европы и сейчас практически лишённого всех гражданских прав…

Ко времени прихода русских в Приморье на огромной территории края насчитывалось всего около 2000 человек из коренных жителей – рыбаков и охотников. Представители народов сопредельных государств стали оседать здесь только в середине 60-х годов прошлого века – фактически после прихода сюда русских. Так, первые корейцы, например, переселились в наш край в 1863–1866 годах после сильного наводнения и последовавшего за ним голода на родине. Они отказывались возвращаться назад, так как по законам своего государства им грозила смертная казнь за переход границы. Преподаватель Владивостокского коммерческого училища В. Е. Глуздовский в вышедшей в 1914 году книге «Приморско-Амурская окраина» на странице 77-й сообщает: «Первые китайцы, появившиеся в Уссурийском крае, были искатели целебного, по мнению китайской медицины, корня женьшеня… Ещё до сих пор живы старики гольды и орочи, которые рассказывают о появлении до тех пор неизвестного им народа. Женьшенщики приходили только на лето и уходили осенью к себе на родину».

1 августа 1850 года Г. И. Невельской основал в устье Амура Николаевский пост, поднял на новом поселении русский флаг и сделал заявление: «…весь Приамурский край до Корейской границы и с островом Сахалин составляет российские владения». С того дня и началось действительное изучение и освоение нового края. Так, в 1854 году экипаж русского фрегата «Паллада», пришедшего под флагом адмирала Е. В. Путятина, описал залив Петра Великого. На карте южного Приморья появились первые русские названия: залив Посьет, бухта Рейд Паллады и многие другие. В 1857 году по краю прошли первые экспедиции исследователей: географа М. И. Венюкова и геодезиста А. Ф. Усольцева. В последующие годы здесь работали экспедиции горного инженера Н. П. Аносова, учёного-ботаника Н. И. Максимовича, русского географа-натуралиста Р. К. Маака, академика Ф. Б. Шмидта, русского путешественника Н. М. Пржевальского и многих других.

В мае 1858 года в городе Айгун, в июне 1860 года в городе Тяньзинь и в ноябре того же года в городе Пекин был окончательно разработан и заключён договор, определяющий существующую ныне границу России и Китая, и юридически закрепляющий за Россией территорию нынешнего Приморского края. Ещё в процессе изучения и подготовки этого вопроса и по предварительному соглашению двух сторон на реке Уссури и побережье Японского моря в 1859 году основываются первые казачьи и крестьянские поселения.

На территории Хасанского района первое русское поселение было основано 21 апреля 1860 года. В этот день в залив Посьет, названный так ранее в честь представителя российской дипломатической миссии капитан-лейтенанта К. Н. Посьета, вошёл русский военный транспорт «Японец» и высадил на берег 22 матроса под командой лейтенанта П. Н. Назимова. Ими был основан пост Посьет, ныне один из крупнейших посёлков района и морской порт Дальневосточного пароходства. Несколькими месяцами позже – 20 июня (2 июля по новому стилю) 1860 года сорока солдатами 3-й роты 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона, прибывшими под командой прапорщика Н. В. Комарова на военном транспорте «Маньчжур» в бухту Золотой Рог, был основан пост Владивосток.

Так началось освоение и заселение нашими соотечественниками дальневосточной окраины России – Приморья…

* * *

Сегодня на календаре 4 июня 1977 года, и мы читаем на первой странице нашей районной газеты «Приморец», что осталось 15 дней до выборов в местные Советы депутатов трудящихся. Заботами о проведении этой важнейшей кампании юбилейного года Великого Октября, охватившей всю нашу огромную страну – от Балтики до Тихого океана, живёт в эти дни общественная мысль и самого южного на Дальнем Востоке – Хасанского района. Пятьсот кандидатов в депутаты Советской власти выдвинули коллективы трудящихся и жители района. Эта цифра уже сама по себе красноречива: она характеризует не только количественный, но и качественный рост населения и экономики района за годы Советской власти. За ней мы видим десятки крупных промышленных и сельскохозяйственных предприятий, учреждений народного образования и здравоохранения, на наших глазах растут благоустроенные многоэтажные жилые дома в посёлках Славянка, Зарубино, Хасан и других. Сегодня порт Посьет связан торговыми путями со многими зарубежными портами, десятки сейнеров промыслового флота выходят на добычу рыбы.

Значительно возросло за последние годы и благосостояние наших трудящихся. Вот ещё две цифры: только в Славянке сегодня построено или ещё находится в стадии строительства около полутора тысячи капитальных личных автогаражей, давно перешагнули миллионный рубеж личные вклады трудящихся в сберегательных кассах…

В преддверии выборов в местные советы все мы стали свидетелями ещё одного волнующего события в жизни нашей страны. На майском Пленуме ЦК КПСС прозвучала историческая речь Генерального секретаря Центрального Комитета нашей партии Л. И. Брежнева о проекте новой Конституции СССР, в законодательных статьях которой зафиксирована качественно новая ступень развития нашего социалистического общества, первого в мире общенародного государства трудящихся. Решения майского Пленума ЦК КПСС для всех нас стали поистине чудесным источником новых сил для трудового энтузиазма и жизненного оптимизма.

Наши взгляды устремлены вперёд – к новым вехам социально-экономического расцвета, основы которого закладываются сегодня в горячих буднях десятой пятилетки. И, оглядываясь сегодня назад в историческую даль оставшегося позади пути, мы с высоты достижений наших в семидесятые годы двадцатого столетия порой удивляемся гигантским масштабам пройденной нашими предшественниками дистанции и с благодарностью склоняем головы перед нашими потомками.

В одной из своих работ В. И. Ленин (соч. т. 18, стр. 82) приводит выдержку из доклада князя Львова, посетившего первых поселенцев в наших местах: «Отрезанность от мира, как на необитаемом острове, среди болотных кочек глухой тайги, заболоченных долин и заболоченных гор, совершенно дикие условия жизни, труда и пропитания естественно подавляют слабого духом и нищего переселенца». Так было, но этого уже нет сегодня. Сегодня мы смотрим по телевизору московские передачи, за считанные часы достигаем на самолёте далёкие от нас города европейской части страны. И нет среди дальневосточников «слабых духом», обнаруженных здесь в прошлом князем Львовым. Да, можно быть уверенным, что их не так уж много было и тогда: ведь не по волшебству же выросли в предреволюционные годы приморские города и была построена Сибирская железнодорожная магистраль. В статье «Уроки кризиса», напечатанной в 1901 году в газете «Искра», В. И. Ленин писал: «"Великая Сибирская дорога" (великая не только по своей длине, но и по безмерному грабежу строителями казённых денег, по безмерной эксплуатации строивших её рабочих) открывала Сибирь» (Соч. т. 5, стр. 74). Да, это был тоже великий подвиг по-настоящему сильного духом трудового народа, совершённый им в труднейших климатических и социальных условиях.

В преддверии знаменательных дат мы привычно оглядываемся назад. И это закономерно. Потому что человек, хорошо знающий своё прошлое, лучше понимает настоящее и яснее видит будущее…

Это второй наш рассказ о наших земляках из прошлого, среди которых было немало людей поистине удивительной судьбы. Вот он:

2. Шкипер Гек и другие

Многие годы и в советское время дальневосточные моряки пользовались картами, на которых было написано: «По глазомерной съёмке шкипера Гека». Этот моряк и исследователь изучил дальневосточное побережье от Кореи до Чукотки. Одна из пяти описанных им бухт корейского берега была названа Памяти Дадымова, в честь погибшего друга, командира китобойного судна «Геннадий Невельской», а скалистый чукотский мыс он назвал именем любимой дочери Елены: Уэлен – так звучит это название в чукотском произношении, известном нам сегодня. Многие бухты и мысы побережья современники назвали именем самого шкипера. Есть и в нашем районе бухта Гека. Там стоит посёлок Безверхово, в котором расположен старейший на Дальнем Востоке, если не самый первый, оленесовхоз «Амурский», а также межколхозная мастерская рыболовецкого флота. Здесь жил шкипер Гек, отсюда он многие годы подряд уходил в дальневосточные моря…

Финн по национальности, Фридольф Гек родился в Гельсингфорсе в 1836 году и одиннадцати лет отроду впервые юнгой ступил на борт морского парусника. До семнадцатилетнего возраста он уже побывал во многих портах Европы и Америки. А позже гарпунёром на китобойном судне «Граф Берг» избороздил воды Тихого океана. В 27 лет он получил диплом шкипера, сдав экзамены в мореходной школе города Або, и на китобойной шхуне «Александр II» в качестве шкипера прибыл на Дальний Восток с семьями финских переселенцев. Это путешествие, длившееся одиннадцать месяцев, вокруг Африки, через штормовые моря и океаны, закончилось в бухте Находка. Ф. Гек организовывает в Приморье китобойный промысел, переоборудовав для этого рыбацкое судно и сконструировав гарпунную пушку. Женившись на дочери уссурийского казака, он навсегда поселяется на месте теперешнего села Безверхово вместе со своим другом М. И. Янковским. Занимаясь промыслом (за свою жизнь Гек убил более ста китов и одного из них рядом с островом Кроличий у села Безверхово), он в содружестве с географами изучает берега Дальневосточных морей, помогает составлять навигационные карты.

Не менее интересным оказался и его друг Михаил Иванович Янковский. Будучи студентом Варшавского университета (оба они с Геком выходцы из бывших «окраин-украин» Российской империи – Польши и Финляндии), он принимал участие в революционной деятельности и был сослан на поселение, сначала в Сибирь, а потом и на Дальний Восток, в необитаемые районы. Женившись на русской девушке, он поселился на пустынном полуострове Амурского залива, который (полуостров, конечно) географы позднее назвали его именем. Биолог по специальности, он увлекался энтомологией и за годы своей жизни в наших местах собрал несколько больших коллекций бабочек, гербариев, отправив их в музеи Владивостока, Германии, Англии, Франции.

Местные природно-климатические условия определили и характер занятий первых поселенцев, заложивших основу экономики нашего района. Русские, финны, эстонцы, поселившись на побережье района, занимались рыболовством, разведением скота. Занялся скотоводством и М. Янковский. Вначале он увлёкся разведением мясного скота для растущего рядом города Владивосток, отправляя выращенных животных на продажу через Амурский залив на парусных судах (отсюда происхождение названия бухты Перевозной). Затем по договорённости с Уссурийским казачьим войском он занялся коневодством (бухта Табунная на полуострове Янковского) и вывел неприхотливую местную лошадь.

В 1888 году на полуостров забрело стадо пятнистых оленей. Позже, чтобы олени не уходили в леса, Янковский с сыновьями перегородил полуостров проволочной сеткой, собственноручно изготовленной. Так заложились основы культурного оленеводства в районе. Позже такие же хозяйства появились на полуострове Песчаный (здесь поселенец С. И. Конрад разводил оленей попутно с рогатым скотом голландской породы), на мысе Гамов (хозяйство Дмитренко), на островах Аскольд и Рикорда. Кстати, М. Янковский проделал и другую большую работу. Так, первые поселенцы порой безжалостно уничтожали леса в округе, он же сумел уберечь леса на полуострове от пожаров и вырубок. Здесь, на территории Безверхово, впервые в районе была осуществлена попытка создания первой коммуны. Основателями её были старший брат Константина Суханова студент Григорий Суханов и сын Янковского – Ян. Коммуна эта просуществовала недолго, успев только проложить дорогу к тракту Барабаш – Славянка: помешал второй сын Янковского – Юрий, перенявший у отца управление хозяйством и откровенно вставший на путь предпринимательства американского образца.

Места обитания Янковских позднее стали излюбленным местом отдыха владивостокцев. Здесь были дачи горнопромышленника Бриннера, торговцев Кунста и Альберса, здесь часто отдыхала семья Сухановых. Александр Васильевич (отец Григория и Константина Сухановых) по долгу службы бывал в нашем районе, занимаясь расселением первых поселенцев. Он, в частности, одним из первых прошёл пешком и на лошадях через таёжный перевал в южной части района. Этот перевал позднее географы назвали его именем.

Интересна, своеобразна и непохожа судьба этих первых поселенцев, оставивших свои имена на карте района и в истории района. Так, зять шкипера Гека – Николай Васюкевич, бывший политкаторжанин, стал капитаном и в годы Гражданской войны на шхуне своего тестя перевозил оружие для партизан Приморья. В 1957 году в память первого китобоя-дальневосточника было построено судно «Шкипер Гек», которое привёл во Владивосток внук Фридольфа Гека капитан дальнего плаванья Юлий Васюкевич…

Распалась семья Янковских по вине старшего сына Юрия: его брат вынужден был уехать на мыс Гамов, где вошёл в оленеводческий кооператив «Сосновые скалы», а престарелый отец совсем оставил Дальний Восток и скончался в Одессе. В годы Гражданской войны Юрий Янковский зарекомендовал себя ярым сторонником приморских буржуазных правительств, создал отряд из белых офицеров и постоянно выступал с ним против местных партизан. После разгрома белогвардейцев он бежал за границу, перед побегом истребив лучших оленей-пантачей.

Навсегда останется в памяти приморцев имя Константина Суханова, погибшего в 1918 году от рук белогвардейцев на посту председателя Владивостокского Совета. Хорошо известно и имя его старшего брата Григория, внесшего большой вклад в развитие сельского хозяйства южного Приморья. Последние годы жизни он заведовал дендрарием при разъезде Барсово на Хасанской железной дороге…

В последние дни октября 1922 года в районе Барабаша частями народно-революционной армии были разгромлены остатки отступающих войск белогвардейцев: здесь по сути был последний бой Гражданской войны. А 17 ноября 1922 года приказом управляющего отделом народного хозяйства во Владивостоке А. Бочкарёва на заимке Янковских было создано государственное оленеводческое хозяйство, первым руководителем которого был назначен Сергей Фёдорович Юдин, который был раньше хорошо знаком с семьёй Сухановых, а с Константином Александровичем учился вместе во владивостокской гимназии и в Петербургском университете.

С этого памятного дня начинаются новые страницы истории нашего района…

В. Холенко.

5

Где-то выше я уже упоминал, что с краевой газетой «Красное знамя» я начал сотрудничать, даже ещё не работая в ней, чуть ли не с первого дня своей журналистской жизни. Это была в ту пору одна из самых авторитетных и уважаемых партийных газет, по крайней мере за Уралом России, и вторая после «Правды» по возрасту: первый номер её вышел в свет 1 мая 1917 года. А по разовой тиражности она вообще входила в первую пятёрку региональных партийно-советских газет СССР. Ну и кадры журналистов в ней были, соответственно, очень опытные: сколько помню, им всегда верили читатели, к их слову всегда прислушивались люди. И я склонен считать, что лично мне самому очень здорово повезло в том, что с первых моих шагов в журналистике рядом со мной оказался один из таких самых опытных корреспондентов-«краснознамёнцев», который заметил меня, выделил из толпы многих районных газетчиков, а потом незаметно для меня самого сумел поставить на крыло в профессиональном плане, отправив тем самым в долгую, сорокалетнюю, журналистскую жизнь. Этим человеком оказался Пётр Макарович Рубан, собственный корреспондент краевой газеты «Красное знамя» на территории северо-западных городов и районов Приморья: Спасска-Дальнего, Лесозаводска, Имана (теперь Дальнереченск), районов Спасского, Кировского, Пожарского и Красноармейского. В каждых из этих территорий были свои городские и районные газеты, в каждой из них работали по полтора-два десятка газетчиков – с большим стажем и совсем ещё желтоперых. А вот выбор пал только на меня одного, и, сколько я помню, больше таких прецедентов уже не было практически до закрытия этой газеты в 90-х годах.

И помогло мне, видимо, то обстоятельство, что корреспондентский пункт «Красного знамени», как и такой же пункт краевого радио, находился в Лесозаводске, и, понятно, здесь жили и работали «краснознамёнец» Пётр Макарович Рубан и не менее опытный краевой радиожурналист Леонид Семёнович Кишиневский. Оба они стояли на партийном учёте в партийной организации нашей газеты «Знамя труда», часто заходили к нам в гости, чтобы поиграть в шахматы, обменяться новостями или просто поболтать на разные темы на досуге. Ребята эти были не чванливые, не заносчивые, а вполне коммуникабельные и доброжелательные, с ними было легко и интересно общаться. Вот в этой-то чисто товарищеской атмосфере и смог, наверное, заметить и выделить меня всегда немногословный и удивительно уравновешенный и рассудительный Пётр Макарович. Безусловно, только с его подачи и никак не иначе (собственно, я никогда даже не пытался выяснять об инициаторе такого решения) где-то в начале «золотой приморской осени» 1965 года наш редактор газеты «Знамя труда» объявил на летучке, что направляет меня на двухнедельную практику в краевую газету «Красное знамя». Для меня это решение оказалось совершенно неожиданным, но поехал я с огромным удовольствием. Вот тогда-то и был напечатан в этой большой газете мой первый более-менее солидный очерк – до этого, по просьбе того же самого Петра Макаровича, публиковались там лишь небольшие заметки информационного характера. Вот он:

Твои товарищи по труду

Звезда, которая не меркнет

Корпус первого лесопильного цеха вибрирует от мощных ритмичных, но мягких ударов лесорам. Кажется, это мерно бьётся огромное сердце работящего великана, невидимого из-за высоких стен цеха.

В кабинете начальника, над столом, заваленном разграфлёнными листами бумаг, испещрённых колонками цифр, склонился технолог цеха секретарь партийной организации Григорий Арсентьевич Музыченко.

Один из листов с цифрами привлёк моё внимание. Это – итоги работы цеха в сентябре. Читаю: распилено 33022 кубометра леса – 106 процентов к плану, выработано пиломатериалов 22010 кубометров – 110 процентов, в том числе 5018 кубометров на экспорт вместо 4600 по плану. Процент полезного выхода плановый – 68,5. Привлекла внимание бригада рамного потока Николая Сысолятина, у которого результаты оказались самыми лучшими.

Григорий Арсентьевич, наконец, отложил журнал в сторону. Разговорились.

– Хорошо работает Сысолятин, молодец. При плане 220 кубометров он часто распиливал в сентябре за смену по 277–286 кубометров. Над его рамой не гаснет звезда передовика соревнования…

Недавно эти звёзды алели над рамами Владимира Бабюка и Ивана Белоцкого, настоящих асов лесопиления, которым присвоено звание лучших бригад страны. А сейчас, как говорит секретарь партийной организации, звезда ежедневно загорается над рамой Сысолятина.

О Николае Сысолятине я уже много слышал, а увидел его впервые сегодня. Биография у него самая обыкновенная. Учился, служил в армии, после демобилизации снова возвратился на комбинат. Тогда и задумался о выборе профессии.

Ещё раньше он внимательно присматривался к работе рамщиков. Стал работать в бригаде Владимира Бабюка, который тогда уже начинал становиться известным. Был Николай навальщиком, подрамщиком, рамщиком. Пристально следил за работой лучших мастеров лесопиления, перенимал их приёмы работы. Потом и сам возглавил бригаду рамного потока.

Много секретов профессии перенял Николай у опытных рамщиков, постиг их главную заповедь – тщательно проверять пилы перед работой. Пила с трещиной лопнет на первом же сучке, неправильное плющение зубьев – пила будет греться, и пропил получится волнистый. А это уже брак. Менять же пилы во время работы – потеря драгоценного времени.

Твёрдо заучил и другую заповедь – не допускать межторцевых разрывов. Допустил разрыв между идущими в раму брёвнами на 5-10 сантиметров, значит, десятка два брёвен за смену не распилишь.

Перенимая опыт передовых рамщиков, Николай выработал свой стиль работы. На потоке часто бывают какие-нибудь непредвидимые задержки: то сортировщица замешкается, и получится завал из досок, то случится небольшая поломка на обрезном или торцовочном станке. Поток начинает лихорадить, угрожает остановиться. А Сысолятин в таких случаях поможет сортировщице разобрать завал, исправит мелкую поломку на станке, покажет, как лучше работать – и всё это по-деловому, по-товарищески.

Вот и сегодня: торцовщица Коломеец меняла пилу на станке, а гайку затянуть не смогла. Побежала искать слесаря. Скоро ли его найдёшь – цех огромный, два этажа. А поток вот-вот остановится. На комлевую тележку сел подрамщик Филипп Карташов, а Николай побежал к торцовочному станку. Когда пришёл слесарь, всё уже было в порядке.

В сентябре Сысолятину пришлось работать на раме Бабюка – Владимир ушёл в отпуск. Один на один сошёлся Николай с рамщиком-ветераном Иваном Григорьевичем Белоцким – их бригады работали на одном потоке в разные смены. На 118 процентов выполнила план бригада, которой руководил Сысолятин, на 11 процентов больше плана напилила экспортных пиломатериалов. А бригада Белоцкого почти весь месяц шла с отставанием на 400 кубометров.

В конце месяца Белоцкий ушёл в очередной отпуск. В бригаду, в которой работал Сысолятин, вернулся Бабюк. Николай встал на раму вместо Белоцкого, начал работать в бригаде, с которой месяц перед этим соревновался. За оставшиеся дни месяца Сысолятин с бригадой Белоцкого ликвидировал отставание.

С новой силой разгорелось соревнование между бригадами рамных потоков в октябре. Николай на этот раз соревновался с Владимиром Бабюком, с бригадой, в которой работал в прошлом месяце. Встав на трудовую вахту в честь XXIII съезда партии, Сысолятин в первые же дни на 50 кубометров обогнал своего учителя.

…Смена близилась к концу. Бревно за бревном – враз и не обхватишь такие! Врезаются в свежую древесину пилы, разбрызгивая вместе с опилками пьянящий аромат речного плёса и дремучей тайги…

И вдруг всё стихло. Стали слышны голоса людей. Смена закончилась. Николай легко сошёл с комлевой тележки, рукавом рубашки вытер вспотевшее лицо.

– Сколько?

Он улыбнулся:

– После перерыва дал 159 кубиков. Итого – 274 кубометра за смену. На 10 кубометров больше, чем у Бабюка…

Николай распахнул рамные ворота и вместе с подрамщиком стал снимать отработавшие своё пилы и навешивать новые. Это третья заповедь рамщиков: закончил смену – подготовь раму к работе сменяющей тебя бригаде. И тогда звезда не погаснет…

В. Холенко.

Лесозаводск. 17.10.1965 г.

А вот ещё две другие публикации в газете «Красное знамя», но уже во время моей работы в газете «Приморец» в Хасанском районе – о двух тогда хорошо известных на Дальнем Востоке капитанах рыболовного флота:

Рассказы о коммунистах

Море любит стойких

Шторм утих, и залив снова погрузился в дрёму среди заснеженных сопок.

– Старпома на мостик! – говорит Лашкевич матросу. – А я отдохну немного…

Сейнер, набирая ход, скользит по зыбкому тёмному зеркалу залива. Огни комбината уже скрылись в ночи за мысом, а впереди, где только через несколько часов из-за студёного горизонта поднимется солнце, нас ждёт взлохмаченное, ещё не угомонившееся после недавнего шторма зимнее море. Бодрствует только ходовая вахта, да кок на камбузе колдует среди своей блестящей и звонкой утвари. На мостике – полутемно: светятся зеленоватый глаз локатора и картушка компаса. А звёзды над морем, чистые и крупные, несут свою извечную вахту, предвещая хорошую промысловую погоду.

Мне снова вспоминается вчерашний разговор с директором рыбокомбината «Славянский» Василием Степановичем Зибницким. Берег и море, их тесное взаимодействие были темой этого разговора.

– Наши главные цехи – рыболовецкий и обработки по давней традиции соревнуются между собой. Сегодня впереди берег: обработчики уже выполнили годовой план. Рыбакам ещё предстоит напряжённый финиш. Весь флот сейчас бросаем на прибрежный лов. Пока берём терпуга, создаём запас для коптильни. Потом подойдёт минтай.

– А как идут дела у экипажа «Ногайска», которым руководит один из самых опытных промысловиков комбината коммунист Евгений Петрович Лашкевич?

– Тралит, – был ответ. – Ремонт после сайровой путины закончил раньше всех и ушёл на прибрежный лов. Но в этом году ему не всегда везёт…

Мы подружились с Лашкевичем с первой встречи год тому назад. Этот немногословный, уравновешенный тридцатичетырёхлетний рыбак как-то сразу расположил к себе своей особенной улыбкой, за внешним добродушным лукавством которой угадывалась скрытая спокойная сила настоящего характера. Позже я узнал, что к нему всегда с удовольствием идут работать люди, ссылаясь обычно на какую-то особенную атмосферу доброжелательности и взаимопонимания на этом сейнере.

После первой встречи мы с ним виделись только несколько раз на пленумах Хасанского райкома партии, членом которого он был избран. И мне ещё повезло, потому что обычная его рыбацкая вахта – в дальних экспедициях. Успехи его всегда радовали. С победой возвратился он из сайровой экспедиции 1973 года, имея на своём счету 130 процентов годового плана. Ему, победителю соревнования среди рыбаков комбината, был вручен тогда орден Трудового Красного Знамени. Воодушевлённые, капитан и его экипаж взяли повышенные обязательства на 1974 год и снова вышли в море.

Первые дни нового года опять принесли хорошие уловы. Но потом вдруг пришли неудачи. Сначала неожиданная болезнь на несколько недель списала капитана на берег, потом, уже дома, настигла удручающая весть: во время ночного шторма в районе лова на борт сейнера при неосторожном маневрировании навалился РС с соседнего рыбокомбината, и «Ногайск» с серьёзными повреждениями корпуса ушёл на ремонт.

Но Лашкевич стойко выдержал и этот удар судьбы. После краевой партийной конференции, в работе которой Евгений Петрович принимал участие в составе делегации Хасанской партийной организации, он уводит отремонтированный сейнер к берегам Сахалина. Там «Ногайск» сразу вырывается вперёд. В день Всёсоюзного коммунистического субботника он уже возглавлял социалистическое соревнование среди экипажей промысловых судов экспедиции и никому не уступил первенства до окончания путины.

А потом была сайровая экспедиция. И хотя там, у берегов Шикотана, рыбаки потрудились тоже неплохо, выполнив сезонное задание, но непредвиденные обстоятельства снова внесли свои досадные коррективы: в буквальном смысле сошли с курса – закапризничал компас – и раньше срока пришлось возвращаться домой. Но зато здесь сразу же включились в прибрежный лов, чтобы наверстать упущенное и догнать соперников по соревнованию, особенно РС «Комсомолец Амура», руководит которым опытнейший капитан А. П. Матвеев. Больших успехов добились и молодые капитаны Анатолий Коростыленко с «Далая» и Иван Пухальский с «Зыряновска». Их результаты особенно радовали Лашкевича – оба они, эти капитаны, ещё не так давно ходили на «Ногайске» вторыми помощниками, а теперь вот уже сами уверенно штурмуют рыбацкие рекорды. Особенно отличился «Далай» на сайровой путине. Анатолий Коростыленко, получив новое судно, вынужден был с опозданием выйти к Шикотану, но с первых же уловов сумел опередить своего учителя, возглавлявшего тогда соревнование. Что ж, неудивительно: школа Лашкевича!

…Ветер развёл четырёхбалльную волну, когда рассвет застал «Ногайск» в районе лова. Тёмно-синее в лучах восходящего солнца море оделось белыми барашками, а на горизонте, низком и зыбком, вырисовывалась цепочка сейнеров: это рыбаки комбината имени Исаенко вывели на промысел свою «эскадру».

– Уже идут первым тралом, – говорит Лашкевич. – Им-то на переход в два раза меньше времени требуется.

Форштевень разрубает встречную волну, и ветер швыряет зеленоватый водяной шлейф в смотровые стёкла капитанского мостика. Лашкевич ловит мой вопросительный взгляд и улыбается:

– Погодка самая промысловая. Зимой лучшей и не пожелаешь.

Сейчас он особенно собран и деловит: сейнер подходит к заветному месту траления – у каждого капитана есть такие свои излюбленные, проверенные квадраты. Самописец шелестит по бумажной ленте. Отдаются чёткие команды, подправляется курс, и минут через пятнадцать сейнер ложится в дрейф, развернув рабочий борт под ветер. Вызванные звонком на палубу, рыбаки спускают за борт трал.

Сейнер идёт по ветру, подняв на мачте два конуса. Качка сразу уменьшается: тяжёлый трал с сотнями метров стальных тросов надёжнее любого плавучего якоря.

Команда идёт завтракать, а мы ещё некоторое время остаёмся на мостике: капитан ждёт смену. Начинают выбирать тралы исаенцы, и в эфире сразу же становится тесно: капитаны обмениваются информацией. Здесь не принято таить ни успех, ни неудачу. Лашкевич узнаёт коллег по голосам. «Это Володя Шестацкий с «Ходутки», – поясняет Евгений Петрович. – Вместе учились на штурманов, а теперь только в эфире встречаемся… Вот Володя Коновалов, капитан "Громкого" – тоже с Исаенко, и тоже однокашник…»

Спрашиваю о видах на улов. Лашкевич пожимает плечами:

– В прошлом году здесь неплохо терпуга брали, но год на год не приходится… Как похолодает, минтай пойдёт… Но рыбу всё же не ждать, а искать надо: на удачу надейся, но сам не плошай – почаще бросай трал… Команда как? – переспрашивает Лашкевич. – Хорошие ребята, не обижаюсь. Старпом Володя Васильев недавно из училища, пытливый, старательный моряк. Стармех Толя Щербань и неводчик Анатолий Михайлович Житников – опытные кадры, с ними уже не одну путину хожу. Второй год со мной матрос Владимир Гундаков, третий механик Владимир Федосеев… Говорят, что не ругаюсь? Мол, спокойный капитан? – Улыбается. – Лукавят ребята. Но если все работают, как надо, зачем дёргать команду? На окриках далеко не уедешь… Как опыт передаю? Об этом лучше не надо писать – засмеют капитаны. Какой опыт? Есть на флоте хороший метод: «Делай, как я».

После завтрака поднимается первый трал. В нём всего центнеров десять терпуга. Мало, конечно, но всё же лучше, чем ничего. По капле море полнится…

Рыбацкий труд – это мужская работа, она любит сильных и стойких. И если успех окрыляет рыбака, то неудача закаляет. Закаляет тех, кто постоянно стремится к успеху.

И снова трал идёт за борт…

В. Холенко.

П. Славянка, 8 декабря 1974 года.

Мы – советский народ!

«Железный» капитан и его команда

Даже без вчерашнего тревожного прогноза синоптиков можно было бы определить, что погода портится: низкие тучи тяжёлым занавесом наглухо закрыли звёзды на предрассветном небе, а затаённое в недобром штиле море угрюмо мерцало в свете бортовых огней сейнера стальной мутью.

«Громкий», набирая ход, выходил из створов бухты Троица, оставляя за кормой просыпающийся рыбацкий посёлок Зарубино. В этот ранний час команда, кроме ходовой вахты, ещё отдыхает, и в кают-компании мы вдвоём с судовым поваром-пекарем Рафкатом Калимуловичем Валиулиным пьём горячий, крепко заваренный чай, неторопливо разговариваем.

Рафкат Калимулович уже много лет работает на комбинате, хотя приехал сюда с Урала совершенно случайно, как он говорит, по совету своей сестры. И почти всё это время он в одном экипаже с капитаном В. Д. Коноваловым. В команде все его называют Гришей, хвалят его обеды, а провинившиеся (бывают и такие) побаиваются не меньше самого капитана, потому что Гриша всегда строг и требователен в соблюдении установленного порядка на сейнере. Совсем не «поварского» сложения – сухощавый, элегантный, с пронзительным взглядом чёрных глаз, немногословный, он с первой встречи производит приятное впечатление как обладатель сильного и мужественного характера. Говорит сдержанно, осторожно подбирая слова:

– Вы знаете, как наш капитан подбирает команду? Я говорю не о специалистах, а о матросах… Он сам, можно сказать, не участвует в этом, самой команде доверяет. К нам многие хотели бы прийти, но мы не берём каждого. Придёт человек, мы соберёмся все без капитана, посмотрим на него, поговорим. И если лентяй или трусоват, или плохой товарищ, то это скоро обнаружится. Нет, говорим, уходи, ты нам не подходишь… Вот почему у нас такая дружная, крепкая команда…

Рафкат Калимулович осторожно отхлёбывает из кружки горячий чай. Его чёрные глаза смягчаются и уже не колют, когда он снова спрашивает:

– А вы знаете, какой у нас капитан? Нет… Он железный капитан, строгий и добрый, как отец. Если кто проштрафился, нарушил порядок, сам отчитает крепко. Только не пойдёт жаловаться начальству. Воспитываем такого, как в хорошей семье – все. И люди за него горой, и не уходят с сейнера, хотя работать приходится много. Потому что строгий капитан – добрый…

Я и сам понимаю, что команде приходиться работать много: накануне праздника Великого Октября экипаж «Громкого» рапортовал о выполнении плана трёх лет пятилетки по добыче рыбы. Это единственный пока в районе такой экипаж. Такую нагрузку слабый душой и телом не выдержит. Вот почему столько почётных званий у этого железного экипажа: имени XXV съезда КПСС, имени 60-летия Великого Октября…

Мы давно знакомы с Владимиром Даниловичем Коноваловым – коммунистом и членом райкома партии, хотя и встречаемся редко. Мне многое о нём рассказывали другие, не раз по душам разговаривали и мы. Я знаю, например, что рыбаком он стал по совету своего прославленного дяди – Героя Социалистического Труда дальневосточного китобоя-гарпунёра Ильи Григорьевича Коновалова, что он прошёл большую рыбацкую школу от рядового до капитана в нашем районе, и этот нелёгкий путь отмечен наградами Родины: орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, «Знак Почёта», юбилейной медалью в честь 100-летия со дня рождения В. И. Ленина. Он первым предложил и испытал близнецовый способ траления вместе с другим капитаном сейнера Константином Васильевичем Пузыней, внёс много других ценных рационализаторских предложений, подсказанных ему наблюдательным и пытливым умом и большим рыбацким опытом. Да и капитаном-то он стал не совсем обычно. В 1955 году это случилось, и на счету Коновалова уже было к тому времени четыре года работы старпомом. Комсомольский секретарь комбината Варя Жарикова первой сказала:

– Давайте, ребята, создадим первый комсомольско-молодёжный экипаж сейнера, и ты, Володя, пойдёшь на нём капитаном…

Ввалились гурьбой в кабинет директора все вместе: Коновалов и Жарикова, Серёжа Орлов (сейчас капитан сейнера «Довольный»), Виктор Шишков (теперь механик электростанции), радист Ваня Печонкин, матрос Валера Тимошенко. Навалились, как говорится, на директора:

– Давайте нам сейнер!

Рассмеялся директор:

– Попробуй, не дай вам его, так вы на абордаж возьмёте…

В первую же путину комсомольско-молодёжный экипаж сейнера № 67 под командой молодого капитана опередил многие опытные экипажи и занял первое место на комбинате по добыче рыбы…

Но слава не вскружила голову Коновалову: он и сейчас по-прежнему требователен к себе и к команде, и из года в год берёт самые высокие уловы. К нему идут учиться другие капитаны, и он по-товарищески передаёт им свой опыт. Вот этим летом было дело: впервые после многих лет пошли на промысел сардины (иваси) зарубинские рыбаки, но Коновалов с первого же дня начал брать большие уловы, а у других поначалу не всё ладилось. И началось на «Громкий» паломничество капитанов. Даже гордый, своенравный и отчаянный капитан сейнера «Двинский» Виктор Пантелеевич Юрко, однокашник Коновалова по Находкинскому мореходному училищу, вместе со своим радистом-акустиком день провёл на борту «Громкого», внимательно присматриваясь к работе экипажа и приёмам поиска рыбы. А потом и сам стал брать хорошие уловы.

Команда у него, у Коновалова, действительно, замечательная: и старпом Владимир Николаевич Шестацкий, и стармех, коммунист Сергей Константинович Саенко, и радист-акустик Виктор Иванович Литвинов, и неводчик Владимир Петрович Василенко, и второй помощник капитана Павел Наумович Ерёменко, и третий механик Николай Дмитриевич Багаев, и высококлассный повар-пекарь Рафкат Калимулович Валиулин, и надёжные, крепкие ребята матросы – Анатолий Самодуров, Александр Казанцев, Валерий Торгашов. Многих из них и мне посчастливилось увидеть в этот день в деле. А тогда, во время ивасёвой путины, летом, они совершили ещё один коллективный подвиг. Когда от удара о плавучее бревно вышли из строя установленные под днищем датчики поисковой аппаратуры, экипаж не ушёл из районов промысла домой. Вместе с командой подошедшего спасателя они в течение 14 дней проделали почти немыслимую в экспедиционных условиях работу и устранили неисправность. Когда же самого капитана свалил острый приступ аппендицита и его увезли на операцию на плавбазу, экипаж продолжал брать высокие уловы…

…Звонки громкого боя прервали наше приятное чаепитие в кают-компании с Рафкатом Калимуловичем: старший помощник капитана В. Н. Шестацкий, несущий вахту на мостике, вызывал команду к постановке первого трала. В этот день, один из первых в начале новой путины, не выдержал и вышел в рейс со своим экипажем и В. Д. Коновалов, находящийся в очередном отпуске и ещё не совсем оправившийся после перенесённой летом операции. На этот раз он был на сейнере гостем и нисколько не мешал старпому вести поиск рыбы и траление. Работа шла ровно и споро, даже весело, но без суеты. Подняли три трала с рыбой – центнеров 60. Но, когда поднимали четвёртый трал, погода начала резко ухудшаться: холодный северняк взъерошил море, волны вскипали разводами пены. Трал шёл необычно тяжело и долго не всплывал, и лица рыбаков сразу посерьёзнели, их движения стали особенно чёткими и быстрыми. Какая-то непонятная тревога остро ощущалась в этих неожиданных переменах.

Струнами звенели тросы, потрескивала вытянутая дель трала, поднимаемого лебёдкой. На палубе не осталось никого лишнего: два рыбака со стропами, боцман, стармех с матросом на лебёдке и сам капитан Коновалов – с непокрытой большой светловолосой головой (забыл дома свой обычный берет), чуть сутуловатый, спокойно сосредоточенны. В подтянутом трале не видно рыбы – только трава водорослей и ещё что-то совсем непонятное, громоздкое и тяжёлое. Осмотрев внимательно содержимое трала, Коновалов что-то коротко сказал боцману (мне, стоящему на мостике рядом со старпомом у приоткрытого смотрового окна, так и не удалось разобрать этих слов). А боцман после короткой команды капитана осторожно прикрепил к стропу шнуровку нижней кромки тралового кутца. Ещё раз проскрипела тросами лебёдка, и тяжёлый груз ушёл в морскую глубину, освобождая трал. Что это было – валун, бомба или мина, – никто не смог определить. На карте останется пометка, и здесь уже не будут проходить с тралом рыбаки. Две войны за 70 лет оставили здесь свои страшные следы, и хотя район промысла давно очищен от всяких нежелательных сюрпризов, но всё-таки море нет-нет да и подбросит какую-нибудь неожиданность.

…Сейнер возвращался к причалу с хорошим уловом. Закончился ещё один день рыбацкой пятилетки.

В. Холенко.

Зарубино, 5 ноября 1977 года.

Лирическое отступление…

Вчера, т. е. 19 августа 2017 года, в день Преображения Господня (Яблочный Спас) я, вместе с четой Синдяевых – Леной и Андреем, участвовал в торжествах по случаю 65-летия Батенина Алексея Фёдоровича, моего нового московского друга. Торжества эти продолжались в течение шести часов на борту прогулочного теплохода и на акватории канала имени Москвы от седьмого причала Речного вокзала до выхода канала в сторону города Дмитров из Клязьминского водохранилища. Так сказать, сбылась моя давнишняя мечта нанайца. С Алексеем Фёдоровичем, полковником полиции в отставке и давнишним другом нашего Андрея Алексеевича, мужа Алёны, я познакомился всего года два тому назад. Человек он довольно приятный в общении, доброжелательный, очень эрудированный в области культуры вообще и литературы в частности, коренной москвич, прослуживший практически всю свою жизнь до выхода на пенсию в органах МВД в районе Павелецкого вокзала, в том числе во время августовского путча ГКЧП в 1991 году. Так что собеседник он достаточно интересный, на этом, видно, мы и сошлись по взаимным интересам. Лично я, в частности, как думаю, и приглашённые им на юбилейный день рождения люди – его друзья и бывшие сослуживцы, все как один с жёнами, а некоторые и с маленькими детьми, были искренне благодарны в свою очередь имениннику за его ответный своеобразный подарок гостям, как говорится, алаверды – это приятное путешествие. Был замечательный солнечный день с температурой воздуха в 30–31 градус и с лёгким освежающим ветерком, отличное застолье с доброжелательным, взаимно уважительным общением абсолютно всех присутствующих, красивые пейзажи по обоим берегам канала. Была даже небольшая ретроспективная экскурсия на знаменитый теплоход «Максим Горький», принимавший участие в съёмках замечательного фильма «Волга-Волга» с киноактрисой Любовью Орловой – теперь он на вечной стоянке и превращён в ресторан. А у меня остался снимок с картины моего любимого писателя, находящейся при входе на вторую палубу этого исторического теплохода. Одним словом, всё было очень и очень здорово, тем более, что нам с Андреем попутно удалось посмотреть по планшету одного его знакомого по имени Славик, как он его величал, матч московских футбольных команд «Спартак» – «Локомотив». Мы с Андреем довольно сдержанно «болели» за «Локомотив», в то время как гораздо возрастной уже Славик, «болеющий» за «Спартак», порой очень даже бурно реагировал на все удачи и огрехи своих любимцев. Первый тайм к нашему с Андреем огорчению закончился со счётом 2:0 в пользу «Спартака» и удалением бывшего локомотивца, а теперь уже спартаковца Александра Самедова за симуляцию нарушения соперников в их штрафной площадке. А вот во втором тайме «Локомотив» очень серьёзно огорчил уже нашего «противника» по футбольным симпатиям Славика, забив в ворота «Спартака» четыре гола подряд, пропустив в свои только один. Матч так и закончился со счётом 3:4 в пользу «Локомотива».

Вот таким приятным оказался для нас этот уик-энд…

Вернулся я домой в Сорочаны уже в 11-ом часу вечера. Вымотался, правда, за день в конец, хотя и выпил при застолье совсем чуть-чуть, часто заменяя водку в рюмке обыкновенной питьевой водой: сказались, видимо, две поездки на авто за один день – в Москву и обратно, что для меня уже довольно утомительно…

6

Выше я уже говорил, что здесь, в Хасанском районе, мне в газете работалось гораздо легче и интереснее, чем в других местах ранее. И не только потому, что к этому времени у меня поднакопился собственный опыт, и кадры газетчиков оказались гораздо более квалифицированные, а отношения с местными властями сложились вполне доброжелательные, причём с некоторыми партийно-советскими руководителями так и вообще товарищеские. А это обстоятельство невольно заставляло и других районных руководителей, в том числе в ранге директоров предприятий, относиться и к газете, и ко мне лично как к её редактору, достаточно уважительно. И всё это вместе взятое способствовало и повышению качества нашей работы и, как следствие, повышению авторитета самой газеты.

Ведущим предприятием в районе и одним из крупнейших в отрасли на всём Дальнем Востоке был Славянский судоремонтный завод. Построенный совсем недавно, он к середине 70-х годов уже имел производственный коллектив в пределах двух тысяч человек, причём это были рабочие и инженерно-технические кадры очень высокой квалификации, собранные практически с лучших судоремонтных заводов всей страны. Разумеется, большинство инженерных и рабочих кадров дал Владивосток, а, вернее, его высшие учебные заведения – Высшее мореходное училище и факультет судостроения ДВПИ, а также судоремонтные заводы города в бухте Золотой Рог. На втором месте были черноморцы – выпускники Одесской мореходки и рабочие-судоремонтники из Николаева и Батуми. Так, главный строитель завода (строитель на судоремонтных заводах – это руководитель всех ремонтных работ на судах) Жан Андреевич Мазница был выпускником мореходки Одессы, а главный инженер завода Геннадий Иванович Карабанов – из мореходки Владивостока. С разных заводов страны пришли такие известные в ту пору бригадиры, как Лакиза, Баландин, Кулеш и многие другие.

Директором завода был в те годы Максимов Михаил Матвеевич, по-моему, тоже выходец из Одессы. Вот с ним-то мне выпала доля в конце 70-х поработать в самом тесном контакте, но об этом я расскажу несколько позже. А вот сблизились мы с ним по сути совсем неожиданно для нас обоих ещё в первой половине 70-х, причём случилось это после небольшого скандала. А дело было так: одна из работниц редакции мне в очередной раз пожаловалась, что на заводской проходной её не пропустили на территорию завода, где она намеревалась собрать материал о передовой бригаде рабочих, сославшись на распоряжение директора. Конечно, я знал, что СРЗ – предприятие режимное в некотором роде, поскольку в нём нередко становятся на ремонт и корабли Тихоокеанского военного флота. Но как и любой редактор газеты я хорошо знал, о чём можно и о чём нельзя писать в газете, так как в моём редакторском сейфе лежал соответствующий документ Крайлита, строго регламентирующий тематическую направленность каждого средства массовой информации края, как и во всех других регионах страны. Об этом чётко знали все журналисты редакции, поэтому какой-либо утечки нежелательной информации не могло быть просто по определению. Кроме того, мы оба с директором завода были членами бюро райкома партии, сидели за столом заседаний в кабинете первого секретаря всегда напротив друг друга, естественно, общались вполне доверительно по конкретным заводским делам, и Михаил Матвеевич всегда охотно делился информацией сам или рекомендовал к кому из заводских руководителей можно обратиться за нужными мне сведениями. А тут вот такое и неоднократно. И вот на очередном заседании бюро, когда все вопросы повестки дня были уже обсуждены, я попросил слова сам. Говорил я коротко, но горячо и страстно, завершив свой скоропалительный спич словами о том, что решение директора завода, на которое ссылаются на заводской проходной, «не пущать» журналистов районки на территорию завода сравнимо с известными объявлениями в общественных местах некоторых штатов Америки, гласящих о том, что «вход разрешается всем, кроме собак и негров». Для Михаила Матвеевича эти дерзкие слова оказались просто ударом под дых: публично, при всех ведущих работниках райкома партии, при всех членах районного партийного бюро, среди которых было несколько других директоров ведущих предприятий района. Его лицо стало малинового цвета, когда он встал с ответным словом, губы его дрожали во время короткой и очень взволнованной речи. Он заявил, что никогда и никому не давал такого распоряжения и непременно разберётся, кто такое мог сказать. Мне показалось, что говорит он вполне искренне, с чувством абсолютно незаслуженной обиды в голосе. И уже пожалел сам, что выдал только что этакую филиппику в его адрес.

Очень мудро и деликатно в этой ситуации на моё, пожалуй, счастье поступил тогдашний первый секретарь райкома партии Владимир Андреевич Мазур: он молча выслушал нашу внеплановую горячую дискуссию и, не сказав даже слова по её поводу, просто легонько хлопнул ладонью по своему столу, будто только что ничего и не случилось, тут же закрыл заседание, пожелав всем присутствующим успешной работы.

Надо отдать должное, после этой стихийной стычки на заседании бюро райкома партии был сразу открыт свободный доступ на территорию завода всем журналистам нашей газеты. Больше того, очень даже скоро и я сам уже понял, что Михаил Матвеевич никакой обиды на меня совсем не затаил – вот такой это был человек, в будущем и не один раз поддерживающий меня в трудные моменты моей жизни. Странно вроде бы, но это именно так. И я к нему до сих пор испытываю самую искреннюю симпатию за это.

После этого тривиального случая прошло буквально всего несколько месяцев, когда мне представилась первая возможность лично убедиться, что между нами чёрная кошка так и не пробежала. Осенью того же года в район приехала делегация приморских писателей во главе с Иваном Ульяновичем Басаргиным, совсем недавно к тому времени вошедшего в фавор у читателей Дальнего Востока. Писателей было всего трое, из них я знал только одного, но и его видел воочию впервые, а узнал лишь по фотографии с титульной странички первой его книжки с повестью «Сказ о Чёрном дьяволе». Этой своей повестью, вышедшей в свет всего за несколько лет до нашей встречи в Славянке, Иван Ульянович довольно основательно встряхнул в Приморье окололитературную общественность, в первую очередь, самобытностью языка и темы повествования, а также некоторой скандальностью с партийными властями края. Дело в том, что Басаргин поднял уж очень даже неординарную по тем временам тему: в своей повести он писал о первых поселенцах-староверах, обосновавшихся в самом сердце горной системы Сихотэ-Алиня на севере края, потомки которых в начале 30-х годов XX столетия подняли там восстание против Советской власти. Ему пытались то намёками, а то и в открытую запретить писать об этом, но Иван Устинович не сдавался и шёл до конца. Больше того, как бы невестке в отместку, он нарёк одного из главных героев повести – кулака и захребетника – фамилией заведующего идеологическим отделом крайкома партии Бориса Николаевича Жмакина, в общем-то, вполне хорошего человека по моим восприятиям, но вынужденного по долгу службы быть практически непосредственным оппонентом молодого автора.

Ну а фамилии двух других гостей, один из которых, старший по возрасту, представился писателем и бывшим капитаном дальнего плавания, а второй, и совсем молодой ещё, но очень амбициозный, назвался поэтом с украинской фамилией с окончанием на «о», я никогда не знал раньше и не знаю до сих пор, так и не запомнил. Однако районный власти приняли их вполне достойно и уважительно, правда, видно, на всякий случай всё-таки на уровне вторых-третьих лиц, поговорили с ними в райкоме партии, а затем этак деликатно отфутболили в сторону главной достопримечательности Славянки и всего Хасанского района той поры – Славянского судоремонтного завода, а в качестве сопровождающего назначили меня грешного. Нас на заводе приняли очень гостеприимно: сначала нас пригласил к себе директор Михаил Матвеевич Максимов, затем после экскурсии по цехам и производственным причалам на катере доставили в пустующий по осени пионерлагерь на берегу залива – где-то между посёлком рыбаков в бухте Нерпа и маяком на мысе Брюса, и сопровождавший нас лично на катере директор хлебосольно пригласил гостей в столовую. А там, у накрытых уже столов, ломившихся в полном смысле от всевозможных яств, закусок и напитков совсем не пионерского лагерного меню, хлопотали как пчёлки нарядные работницы заводского общепита и ждали нас почти все главные руководители завода вместе с секретарём парткома завода Михеевым. Вечеринка удалась на славу, было весело, уютно, все раскованно общались, будто давно были знакомы друг с другом, было много хорошей эстрадной музыки. Басаргин охотно делился своими творческими планами. Рассказывал о своём романе «Дикие пчёлы», работу над которым он закончил накануне, но напечатать пока его не удаётся. Сказал, что начал работать над романом «В горах тигровых», посетовал, что ему по-прежнему ставят палки в колёса при работе с архивными материалами в хранилищах Дальнего Востока и Сибири.

По домам нас развезли далеко за полночь на заводском автобусе. А утром я одним из первых пришёл в заводскую гостиницу, чтобы проститься со своими новыми знакомыми. Прихватил с собой из собственной домашней библиотеки купленную давно уже повесть «Сказ о Чёрном дьяволе», в которой разомлевший и вальяжный со сна Иван Ульянович оставил свой автограф. Больше никогда я не встречался с этим очень талантливым и самобытным человеком и писателем. Буквально всего через три года после этой нашей встречи в Славянке Басаргин неожиданно скончался, кажется, в Новосибирске, где он работал с архивными материалами. Так он и не дождался, когда будет напечатан его роман «Дикие пчёлы», который, как я только недавно узнал, вышел в свет лишь через десять лет после его смерти – в 1989 году. А в мои руки он попал ещё позже – осенью 2016 года, когда я его неожиданно для себя самого нашёл в одном из книжных магазинов Москвы. Когда я начал читать, то убедился, что этот его первый «Сказ…», давший ещё в те давние годы этому человеку имя известного писателя, практически полностью растворился в его первом и, наверное, последнем большом романе. А вот написал ли он роман «В горах тигровых», о котором он говорил при той нашей встрече, я так до сих пор и не знаю…

Кстати, визит Басаргина с компанией других профессионалов в Славянку и у меня разбудил давнее моё желание испытать и себя на этом заманчивом, как мне тогда казалось, поприще. Тем более, что конкретная задумка впервые вполне чётко проявилась у меня ещё в Яковлевке: как я уже упоминал выше, именно там я написал и опубликовал в своей газете «Сельский труженик» в двух её номерах две главки повести, которую ориентировочно назвал «Зубы дракона» по названию одного из древнегреческих мифов. А мысль была такая: на примере собирательного образа одной семьи показать историческую ретроспективу всей нашей страны от Великого Октября, как вполне искренне говорили и писали мы в те годы, до «эпохи развитого социализма», в глубине души всё ещё надеясь, что обещанный партией заветный коммунизм, если и не к 1980 году, как заверял Никита Хрущёв, то всё-таки будет нами когда-нибудь наконец-то достроен. Однако трудовые будни сельского газетчика со всеми их рабочими и бытовыми прелестями прервали тогда полёт этой моей творческой мечты. Второй раз эта моя радужная мечта, пусть и просто мысленно, взмахнула крылами в начале сентября 1973 года, когда я уже в Славянке приступил к исполнению обязанностей редактора хасанской районной газеты «Приморец». Дело в том, что в те дни случился памятный фашистский переворот в Чили, буквально на противоположном от нас берегу Тихого океана, и отважный Альенде, революционер и демократ, а по совместительству и глава этого южноамериканского государства, погиб с автоматом в руках на своём рабочем месте. Так же погибло много его искренних соратников и сочувствующих, остальные были согнаны на столичный стадион, где путчисты генерала Пиночета их зверски пытали. Среди этих несчастных узников, как сообщалось, были и наши соотечественники из числа специалистов, приглашённых в Чили на работу её демократическим правительством. Эти события меня основательно встряхнули: в воздухе, в очень неустойчивой и тогда международной атмосфере, явно повеяло приближением какой-то особо страшной для всего человечества угрозы. И мне подумалось, если я когда-нибудь и примусь строить задуманную мною эпопею, то надо обязательно включить в неё и сюжетную линию, навеянную этими страшными событиями.

Однако снова пришлось отложить эти благие намерения на более благоприятные и по-прежнему неопределённые времена: надо было плотно заниматься новой газетой, самоутверждаться в новом коллективе и в глазах общественности всего района. И вот случился этот живой пример: молодой, энергичный Басаргин, который тоже был газетчиком, работая в газете «Авангард» в Кавалеровском районе Приморского края, пусть и не редактором, а рядовым литработником, но он бросил эту рутинную районку и смог осуществить всё-таки свою главную мечту. Правда, у него не было за плечами семьи с двумя детьми-школьниками. Но всё же…

И я решился: сейчас или никогда! И начал действовать. За зиму отстучал на машинке начальную главу задуманной эпопеи, примерно в один печатный лист (учётно-издательский) – это где-то 20–25 машинописных страниц. Конечно, работал урывками, выкраивая время от основной работы в газете и неотложных семейных забот. Эту первую заготовку отстругал, как говорится, отутюжил до вполне приличного вида и отправил не кому-нибудь, а своему постоянному непосредственному шефу и хорошему наставнику в крайкоме партии Борису Николаевичу Жмакину, приложив заявление с просьбой отпустить меня из газеты на творческую работу. Он не заставил себя долго ждать и через несколько дней позвонил, сказав, что отдал мою рукопись на суд директора книжного издательства Виктора Алексеевича Дудко: мол, как он скажет, так тому и быть, – возражать не станет. И я стал ждать. Шёл 1976-й год…

Виктор Алексеевич позвонил мне сразу, и через несколько дней мы уже встретились: на крылатой «Комете» до Владивостока вообще рукой подать. В то время, когда первые мои печатные опусы – три маленькие новеллы были напечатаны в краевой газете «Тихоокеанский комсомолец», он уже работал там главным редактором, и это обстоятельство осталось в моей памяти на всю жизнь, но помнил ли он сам об этом, я совсем не уверен. Но моя фамилия к этому времени уже часто мелькала на страницах главной краевой газеты «Красное знамя», и меня теперь многие знали в Приморье, в том числе не только журналисты районного и краевого масштаба – газеты в те давние годы были по-настоящему массово востребованы в нашей стране. Лично же с Дудко мне до этого встречаться не приходилось, а он был не только директором краевого книжного издательства, но уже стал автором нескольких книжек и членом Союза писателей. Поэтому я шёл на эту первую мою встречу с ним буквально как на эшафот. Однако страхи мои оказались напрасными. Виктор Алексеевич был очень доброжелателен, мой замысел ему пришёлся по душе, и он тут же пригласил в свой кабинет ответственного секретаря издательства, которым оказался давно знакомый мне Владимир Александрович Куварзин, ранее работавший инструктором в секторе печати крайкома партии под руководством заведующего сектором Муромцева Сергея Петровича, моего давнего куратора и, по сути, крёстного отца в журналистике. Володя Куварзин присутствовал при нашем разговоре, в конце которого Виктор Дудко принял решение внести мой ещё не написанный роман в перспективный план издательства. Он же предложил и название для будущей книги – «Отчее поле»: в те годы крестьянская тема уже становилась достаточно популярной, а Виктором Алексеевичем, как он заявил прямо, намеченная мною к исполнению общая сюжетная линия произведения была расценена не иначе, как равноценная знаменитому «Вечному зову», широко известного тогда советского писателя Анатолия Иванова. Спорить я, конечно, не стал, хотя, не скрою, поддержка этих ребят меня довольно существенно окрылила.

В крайкоме партии после этой встречи мне дали «добро» на уход с поста редактора газеты «Приморец», и я его с лёгким сердцем покинул, даже не догадываясь, что же мне в самом деле светит впереди, кроме этой радужной, но всё ещё эфемерной мечты. Редактором газеты стал мой зам Саша Олеск, пришедший на это место после ухода на пенсию Худолея. Выпускник отделения журналистики ДВГУ, он, правда, имел ещё небольшой опыт практической работы в печати, но был довольно шустрый и достаточно целеустремлённый парнишка, к тому же и писал очень даже пристойно. Приехал он в Славянку с год тому назад, вместе с молодой женой и дочуркой, при оказавшейся вакансии в нашей газете после ухода моего заместителя, местные власти ему сразу предоставили благоустроенную квартиру. У него тоже была своя «мечта нанайца»: как-то он пооткровенничал, что ещё после выпуска хотел поступить в военную флотскую газету, но ему тогда отказали, сославшись на недостаток этого самого опыта работы. Однако он не оставил свою мечту, и через два года работы заместителем, а потом и непосредственным руководителем хасанской районки был всё-таки принят редактором флотской дивизионки и уехал к месту службы на Балтику в город Вентспилс. Выходит, я сам, даже не догадываясь о том, помог ему свою мечту осуществить. Но это было уже годом позже…

7

Новую работу я нашёл себе сразу: в краевой газете «Красное знамя», как я знал, всегда был дефицит кадров. Там меня уже многие знали, но особенно хорошо и давно был со мной знаком заместитель редактора Пётр Иосифович Бобыкин, ведающий внешней корреспондентской сетью газеты. К нему я в первую же очередь и направил свои лыжи. И мне без всяких там каких-либо проверок и испытательных сроков предложили должность собственного корреспондента газеты, корреспондентский пункт которого находился практически в пригороде Владивостока – в шахтёрском ещё в ту пору городе Артём. Таким образом мне было поручено представлять краевую партийную газету в трёх южных районах Приморья – в Шкотовском, с городом краевого подчинения Большой Камень, в Надеждинском, с центром в посёлке Вольно-Надеждинское, в Хасанском, где я в тот момент жил в его районном центре Славянка, ну и город тоже краевого подчинения Артём, в который мне предстояло переселиться с семьёй по предоставлению городскими властями квартиры, в которой должен был находиться и сам корпункт. Без проволочек редакция газеты внесла мою кандидатуру на утверждение бюро крайкома КПСС, и первый секретарь крайкома партии Виктор Павлович Ломакин, очень уважаемый и авторитетный в ту пору человек в крае, ещё раз пожелал мне плодотворной работы на новой уже должности и в большой газете.

Эта работа меня практически полностью удовлетворяла. Дело в том, что собственный корреспондент газеты работает в основном автономно, сам планирует время работы и отдыха, может писать газетные материалы ночью или рано утром, когда домашние спят, может назначать себе встречи и командировки в любое удобное для него время. Так что для собственного творческого искуса при желании всегда можно выкроить час-другой и без какого-либо ущерба для основной, так сказать, табельной работы по должности. Далее, я уже относительно хорошо знал хотя бы один район из числа перечисленных выше и ориентировочно был знаком со всеми остальными – в каждом из них хотя бы раз приходилось побывать, хотя бы и проездом. А всё это вместе взятое тоже большой плюс. И, наконец, география: чуть ли не шаговая доступность до краевого центра, где находится и главный офис редакции, и все ведущие учреждения региона, насыщенные самой разной информацией, очень полезной для работы любого журналиста. Всё это вместе взятое, честно признаюсь, и привлекло меня тогда, посеяв надежду на возможность выкраивать нужное время и для осуществления собственного долговременного творческого проекта.

Однако, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Пятого июня 1976 года я передал свои полномочия редактора хасанского «Приморца» Саше Олеску, а с седьмого июня уже был зачислен в штат газеты «Красное знамя». Но вот сразу переехать в Артём мне тогда всё-таки не удалось: там никогда раньше не было корпункта газеты «Красное знамя», поэтому и переезжать было просто некуда. Таким образом я оказался первым собкором краевой газеты в этом большом городе, довольно насыщенном различными промышленными предприятиями и практически почти слившимся с самим краевым центром – городом Владивосток. Первый секретарь горкома партии Волынцев (в будущем ему предстоит стать первым секретарём крайкома КПСС, а с 1991 года несколько лет возглавлять краевой Совет депутатов трудящихся), с которым я сразу же поехал знакомиться, с одобрением отнёсся к идее открытия корпункта и заверил меня, что в первом же сданном строителями многоэтажном жилом доме мне будет выделена просторная квартира, в которой я буду жить с семьёй и работать одновременно, как и все другие собкоры этой газеты в других городах и районах края. И даже дом этот мне показал, который по его заверению должен быть сдан в эксплуатацию накануне Нового года. Признаюсь, меня несколько покоробило, когда я увидел, где именно расположен был этот дом-новострой. Нет, он был даже прекрасен по современной архитектуре и находился практически в самом центре города, но одно существенное обстоятельство сразу насторожило меня. Дело в том, что через весь этот город, как сейчас я не знаю, а тогда было так, проходила многополосная автотрасса Владивосток – Находка, по которой в обе стороны, днём и ночью, сплошным потоком шли на больших скоростях автомашины всевозможных марок, легковые и грузовики. И получалось так, что дом, в котором мне предстояло работать и жить с семьёй, находился с одной стороны этой плотно загруженной улицы, а школа-десятилетка, в которую будет ходить моя маленькая Алёнка, всю свою жизнь до этого видевшая столько машин сразу только в кино, стояла на стороне противоположной. И мне, честное слово, сразу же стало не по себе, когда я представил, как ей придётся каждый день пересекать этот стремительный железный поток как минимум дважды в день – туда и обратно, потому что ни виадука, ни подземного перехода не оказалось даже в существенно отдалённой видимости. Но выбирать было не из чего пока, и я по методу легендарного Ходжи Насреддина решил отложить эту проблему на потом, когда и дом этот достроится, да и я здесь твёрже стану на ноги.

Однако мой ангел-хранитель и тут всё сделал без меня грешного: недолго я проработал здесь собкором, всего несколько месяцев. К тому времени и дом тот не успели ещё достроить, да и переезжать в этот город вообще потом не пришлось. Хотя вначале всё складывалось вполне удачно, по крайней мере в работе и временном моём личном устройстве на жительство, пока семья оставалась ещё в Славянке. Здесь оказались два хорошо мне знакомых ещё по Лесозаводску человека: один стал директором фабрики пианино марки «Приморье» (было здесь тогда и такое предприятие), а другой стал руководить местной ковровой фабрикой. Так вот, первый из них (вот беда, не могу вспомнить его фамилию, а гадать не рискую) работал в Лесозаводске директором лесозавода № 2, расположенного на левом берегу Уссури, а второй в то же время был в том городе первым секретарём горкома партии, под руководством которого мне даже пришлось немного поработать в горкоме после перехода на заочное отделение ВПШ при ЦК КПСС. Об этих людях, хорошо мне знакомых по прежним временам, и о возглавляемых ими теперь рабочих коллективах на таких неординарных и чуть ли не экзотических даже предприятиях я и написал первые свои большие, насыщенные интересными фактами и людскими историями материалы, которые сразу же были напечатаны в газете «Красное знамя» и довольно убедительно представили меня и читателям, и местным партийным и советским властям.

За лето я объездил все более или менее значимые места в районах и городах, приписанных к моему корреспондентскому пункту. Был в Большом Камне, где рядом с военными судостроителями, о которых, понятно, писать нам, гражданским журналистам, возбранялось, тогда строились рыбацкие и транспортные суда малого и среднего тоннажа, писал репортажи о тружениках села шкотовских и раздольненских плодородных долин, из Уссурийского заповедника привёз для газеты рассказ об учёных солнечной обсерватории, постоянно работавших в юго-западных отрогах Сихотэ-Алиня, а из заповедника Кедровая Падь – о борьбе охраняющих его егерей с браконьерами всех мастей, одним из первых в крае журналистов написал живой материал о рождении фермы марикультуры в изумительно живописной бухте Витязь, где энтузиасты этого нового дела приступили к промышленному разведению вкуснейших дальневосточных моллюсков – морских гребешков, а в самом Артёме познакомился с лучшими в те годы местными шахтёрами, добывающими уголь в сложнейших горных условиях. И, конечно же, всего больше писал о судостроителях, рыбаках и многих других людях, работавших в Хасанском районе, который тогда я, вполне естественно, знал гораздо лучше всех остальных.

Работать, конечно, было очень интересно, хотя и довольно непросто: жена с ребятами в Славянке, бывать у них приходилось не часто, потому что я сегодня здесь, а завтра за сотню вёрст от дома, где на электричке или попутке, а то и просто пешком, и в зной, и в непогоду. Днём перекусишь в какой-никакой забегаловке, или рабочая столовая подвернётся по пути. А потом приползёшь поздно вечером еле-еле в эту однокомнатную квартирку в общежитии ИТР ковровой фабрики, которую её директор Николай Павлович Гнитецкий мне любезно и совершенно бесплатно предоставил под временный корпункт, и ужинаешь рыбными консервами да чаем с хлебом и сахаром – ничего другого в магазинах и не достать было. В корне менялось вечернее или утреннее меню только после короткого пребывания дома в Славянке: тогда можно было попить чаю и с финским сервелатом, и с хорошим сыром, а то и другими деликатесами – снабжение в столице Хасанского района по-прежнему оставалось одним из самых лучших по Приморскому краю. Зато никогда и никто из соседей не мешал мне хорошо отоспаться после утомительной порой командировки, а потом спокойно отписаться, чтобы отправить готовый материал почтой в редакцию, ну а оперативную информацию передать стенографистке по телефону. Да, по-моему, их, соседей, на моей лестничной площадке на втором этаже и не было совсем: двери других квартир были всегда закрыты, только внизу в застеклённой кабинке постоянно сидела днём пожилая консьержка.

Был в этой даровой квартирке, как и во всём общежитии, один и довольно существенный недостаток: здесь до начала отопительного сезона не было совсем горячей воды. Это обстоятельство однажды и выбило меня из седла напрочь. А дело было так. В один холодный октябрьский день, перемежаемый мелким зябким дождичком, я вернулся на попутке до Артёма с полей Раздольнинского совхоза, благо его центральная усадьба находилась прямо на автотрассе Владивосток – Хабаровск, а там уже на остановке дождался городского автобуса и на нём, промокший до нитки и замёрзший до зубного стука, уже добрался до пятиэтажки общежития, в одном из подъездов которой и находилась моя квартирка. По пути ещё успел забежать в соседний магазин перед закрытием – хотел купить что-нибудь перекусить и водки для «сугреву». Но на полках ничего не было, кроме хлеба, бутылочного пива и кильки пряного посола в полукилограммовых пластиковых коробках. С этими «деликатесами» я и добрался к себе и попытался за ужином хоть немного согреться. Но не помог и выпитый горячий чай после кильки с пивом: ночью проснулся от адского озноба, и до самого утра меня жутко трясло, как бы и чем бы я ни пытался укрыться.

Утром я еле-еле сумел подняться и понял, что надо срочно и несмотря ни на что выгребаться домой – здесь мне никто не поможет. С великим трудом заставил себя кое-как собраться: взял с собой только свою одежду, благо её было совсем немного, и пишущую машинку – как-никак, а вещь казённая. И отправился в путь, оставив ключи от квартиры консьержке. Преодолевая отупляющую слабость, с горем пополам доехал до станции Угольная, там пересел в полупустую в воскресное утро электричку, а во Владивостоке уже добрался потихоньку до парома, отправляющегося от Корабельной набережной в Славянку. Всю дорогу через Амурский залив ни разу не спустился в кубрик и не зашёл в салон, так и простоял на палубе, опершись на поручни фальшборта: не хватало воздуха, и я боялся, что в помещении меня вообще развезёт. Ну а дома я уже попал в спасительные руки Ирины Васильевны, а утром кое-как и опять же только с её помощью и с большой температурой по-прежнему добрёл по крутому склону сопки до райбольницы, где главврач без лишних разговоров уложил меня сразу на койку в палату: правостороннее воспаление лёгких! Я только успел сказать Ильке, чтобы она позвонила Бобыкину и рассказала ему о случившемся, и тут же отключился.

Выписался из больницы через месяц, но ещё несколько недель меня продержали на амбулаторном режиме. Правда, как только я оказался дома, то сразу же сам позвонил Бобыкину и тут же от него получил пилюлю: видно, он из звонка Ильки ничего не понял тогда или вообще о нём забыл, и поэтому обвинил меня в том, что я пропал неизвестно куда, мол, самовольно устроил себе отпуск перед Новым годом или увлёкся собственным писательством. Вот тебе и награда, друг, за несколько месяцев поистине каторжной работы! Ведь хотелось как лучше, надеялся сделать хороший задел на будущее… Одним словом, эти его обвинения меня крепко задели, я обиделся и наговорил ему в ответ тоже немало неласковых слов, предварительно, правда, объяснив сложившуюся ситуацию. А уже перед самым Новым годом, когда более или менее окреп от болезни, поехал сам в редакцию с закрытым врачами больничным листом, полностью меня реабилитирующим от незаслуженных обвинений, и с заявлением об увольнении по собственному желанию. Конечно, погорячился, но уж очень сильно обиделся я тогда на своих коллег из такой большой и серьёзной вроде бы газеты…

8

Вот с такого душевного потрясения, по сути, и начался мой так называемый творческий отпуск. Да и не отпуск это был на самом деле, а всего лишь своеобразное отлучение от повседневного журналистского и редакторского труда. Остался среди зимы без работы, да и искать её не хотелось – такое было настроение отвратительное. Но и сидеть на шее у жены тоже не дело – зарплата у неё, бухгалтера типографии, совсем невелика. Поговорил с Сашей Олеском, с директором типографии Валентиной Ивановной Зориной, они и придумали для меня новую должность: взяли в кочегарку типографии, работающую в автономном режиме, третьим кочегаром – мол, двоим стало трудно по суткам дежурить. Утешили деликатно: на три месяца всего, до конца отопительного сезона, то бишь, а там уж наверняка что-нибудь и высветится.

Согласился: а что делать? Времена не выбирают, в них живут и умирают… И вот 24 часа в пыльной и грязной котельной, рядом с кучкой мелкого угля у двери, который днём надо натаскать с улицы, чтобы хватило на всю смену, в конце дня почистить топки, а потом остывающую золу и шлак вынести теми же вёдрами во двор. И всю ночь в полглаза дремать, не забывая подбрасывать в топки уголь, и следить за давлением воды в трубах. А уголь дрянной и очень зольный, горит плохо, пока его в топке кочергой не поворошишь. И куришь до одурения всю ночь, борясь со сном. Перед утром снова надо почистить топки и вынести золу и шлак во двор.

Сдашь в восемь утра смену и домой придешь уже совсем никакой. Весь первый день после смены ходишь по дому как дурной: голова гудит, спать хочется, а не спится, еда в рот не лезет. И ни одной путной мысли в отупевших мозгах. Только на следующий день заставляешь себя сесть за пишущую машинку и начинаешь марать бумагу, а к вечеру, как и жаловался когда-то знаменитый Флобер, и в самом деле, как и он горемычный, зачёркиваешь то, что написал за день. А потом вдруг озаряет тебя мысль удивительная: как же книги-то у него в конце концов получались, да такие знаменитые, как «Госпожа Бовари», например, да и другие не менее известные? И уже начинаешь подозревать, что ему в процессе их написания, наверное, не приходилось всё же работать в какой-нибудь подобной парижской кочегарке…

Нас было трое кочегаров, дежурили по суткам, а двое суток отдыхали. После смены сутки отсыпаешься и занимаешься неотложными домашними делами, вторые сутки, пока Алёнка в садике, Андрюшка в школе, а мама Илька на работе, можно вволю постучать на пишущей машинке и наполнить корзинку под столом скомканными машинописными листами. Это сейчас, если сидишь за умницей компьютером, можешь в момент стереть неудачную фразу или абзац и тут же написать на освободившемся месте страницы новый вариант текста, а тогда, сами понимаете, каждая отпечатанная страница порой превращалась в неудобоваримую мазню из забивок текста и исправлений авторучкой. Благо в бумаге дефицита не было, ведь в типографии я по-прежнему был своим человеком, как и в редакции тоже, ко мне всё так же относились как к действующему редактору, будто я и не оставлял эту должность.

Кстати и местные власти, партийные и советские, совсем не изменили ко мне прежнего доброжелательного отношения, хотя и исключили из состава партийного бюро и районного комитета партии. Так что, на первый взгляд, вроде бы складывалась относительно благоприятная обстановка для моей задуманной творческой работы.

И всё же у меня за ту «творческую» зиму ничего путного так и не получилось, кроме нескольких десятков, исчёрканных мною же поправками машинописных страниц, а до света в тоннеле было ещё брести и брести. Зато уж семейный-то бюджет при той моей кочегарской зарплате был подорван основательно, это точно. Всё-таки я дотянул до конца отопительного сезона и завязал тесёмки заветной папки до более удачных времён. Редактор Саша Олеск сразу же мне предложил свободную, как оказалось к тому времени, должность заведующего отделом промышленности, и я снова с головой окунулся в привычную свою журналистскую стихию, нисколько не заморачиваясь над тем, что ещё год тому назад был в этой же самой газете полноправным хозяином, а теперь вот и на тебе, пожалуйста. Впрочем, все мои прежние коллеги в редакции и типографии, надо отдать им должное, отнеслись ко всем моим карьерным метаморфозам вполне тактично, и никто даже ни разу не стал задавать мне неудобных вопросов, за что я им был, конечно же, очень благодарен.

Проработал в этой должности, правда, всего несколько месяцев, пока был там редактором мой фактический крестник Саша Олеск. Оставил Саша, белорус по национальности, и в моей памяти добрый след. Поскольку, получив волю на творчество, а потом уйдя сгоряча после тяжёлой болезни из газеты «Красное знамя», я фактически остался без средств к существованию: сбережений у нас не было при тех-то советских мизерных зарплатах, и никакой подходящей синекуры для меня не нашлось ни в районе, ни в крае, чтобы можно было как-то сводить концы с концами и не обременять особенно семью. Да и не просил я себе никогда никаких поблажек или даровых вознаграждений, хотя всегда сам старался помогать людям творческой души. А он мне всё-таки нашёл способ хоть как-то помочь в трудное для меня время. Как говорят: мал золотник, да дорог. А после окончания отопительного сезона, как я уже и говорил выше, Саша снова принял меня в штат редакции, но теперь уже на должность заведующего отделом промышленности. Прошло ещё несколько месяцев, и мы его с добрыми пожеланиями проводили на Балтику, потом пробежали год за годом почти два десятилетия до моего ухода на «заслуженный отдых», то бишь на пенсию, и уж довольно далеко от этих таких благословенных для нашей семьи мест я вдруг обнаружил в своей трудовой книжке одну существенную неточность: в ней не было записи о моей работе кочегаром, а значилось, что весь отопительный сезон я числился… штатным литературным работником. Настоящий, хоть и маленький, но нравственный подарок из далека-далёка! Пустячок вроде бы, а приятно. И вспомнилось сразу, что весь тот свой отопительный сезон я был для Саши Олеска совсем не кочегаром, а скорее всего наставником в новых для него редакторских делах и даже, может быть, в тонких нравственных нюансах системы взаимоотношений с возглавляемым коллективом. В каждое моё дежурство он хотя бы на несколько минут, но забегал ко мне в пыльную кочегарку, делился новостями, нередко спрашивал совета по тем или иным проблемным вопросам, которых у любого редактора никогда не бывает мало, а для новичка в этой должности – тем более. И до сих пор я уверен: сделай человеку добро, хоть и незначительное по твоему собственному убеждению, и оно к тебе бумерангом обязательно вернётся, хоть ты об этом не помышляешь даже. Аксиома вроде бы, а вот и на тебе – неожиданность всё-таки, да ещё и приятная…

Но когда после его ухода во флотскую журналистику был назначен новый редактор, то я уже совсем скоро понял, что и мне отсюда пора уходить. Николай Бобков прибыл к нам по направлению крайкома партии из самых медвежьих мест на севере Приморья – там, в таёжном Красноармейском районе, он несколько лет был редактором местной газеты «Коммунист». Не знаю, кем он работал прежде, но с первой же встречи с ним я понял, что журналист-то он совсем никакой. А вот амбициозность его просто через край перехлёстывала. Сам я человек достаточно терпеливый вроде бы, порой даже очень покладистый, но, когда он, хронически не дружащий с нормальным печатным словом, что видно практически каждому работающему под его водительством, как говорится, даже невооружённым глазом, тут же начал меня учить, как надо писать и о чём, я принял все эти его неуклюжие и неумные менторские попытки за глубокое личное оскорбление. И сразу же написал заявление об увольнении по собственному желанию.

Мои бывшие коллеги, в основном, толковые ребята и вполне опытные журналисты, с пониманием оценили этот мой поступок – они тоже сразу раскусили своего нового шефа, и им немного понадобилось времени, чтобы оценить и истинный уровень его профессионализма, и просто человеческих качеств. При расставании они сами начали мне обо всем этом говорить. А я-то как мог здесь выправить ситуацию? Просто выразил им сочувствие и посоветовал всегда держаться вместе, никогда не сдавать принципиальные свои позиции…

9

Да, звёзды в этом году для меня всё-таки сложились довольно неудачно. И вот ещё почему: в начале октября 1977 года из Лесозаводска пришла телеграмма, известившая нас о серьёзной болезни отца.

После смерти мамы в мае 1966 году он по-прежнему жил в этом городке на берегах Уссури, и сколько мы ему ни предлагали перебраться к нам, он только посмеивался, говоря, что обременять нас не хочет, а тут для него и любимая рыбалка в двух шагах от дома, и не очень обременительная работа совсем рядом, которая вкупе с вполне приличной пенсией, заработанной на северах и на оловянном руднике на Хрустальном, обеспечивала достаточно достойное существование. Он женился на доброй женщине по имени Анастасия, всегда приветливо встречающей нас, когда мы всем семейством наезжали в гости. Она любила рассказывать, что почти до самой пенсии проработала на амурских рыбных промыслах и переехала в Лесозаводск совсем недавно. Жили Анастасия и отец в полном согласии и достатке. Была у неё и взрослая дочь, которая жила недалеко от них и работала в одном из цехов на Уссурийском деревообрабатывающем комбинате. Одна из заводских проходных находилась совсем недалеко от домика матери, и дочь часто забегала в гости к «молодожёнам», чтобы помочь чем-то по дому или просто навестить стариков. Ну и мы как-то тоже успокоились, убедившись, что живут они дружно и в полном достатке, что отец мой не обделён вниманием и заботой.

Однако лет через 6–7 после непродолжительной болезни и неожиданно для нас умерла Анастасия. Отец похоронил достойно вторую жену и через некоторое время сошёлся с другой тоже одинокой пожилой женщиной, которую, так уж случилось, тоже звали Анастасией. Но кроме имени с прежней его спутницей жизни сходства практически не было никакого. Эта бабушка Настя была немногословна, по-крестьянски хозяйственная и экономная, имела довольно приличное подворье с домашней живностью, с большим огородом. И всё во дворе и в самом жилом домике с летней кухней и крытыми от ненастья дровяником и переходом от жилья к постройке с курами, гусями и поросятами содержалось в идеальной чистоте и исправности. И ещё одна примечательная сторона, исключительно редкая по тем «безбожным», атеистическим по сути временам: в просторной и с нарядной простотой украшенной гостиной комнате, с вышитыми любовно крестиком льняными полотенцами, скатертями и покрывалами на хорошо сохранившейся старой уже мебели, в почётном красном углу по стародавней русской традиции находилась божница с негасимой лампадкой у икон с ликами Спаса и Богоматери. Отец мой, коммунист с большим стажем, причём даже дважды – с конца 20-х по начало 30-х, когда он был исключён из партии, а затем с 1943 года, когда он снова был принят в партию уже на Камчатке, и до конца жизни, к религии, сколько помню, относился вполне нейтрально и никогда не перечил упорно верящей в Бога моей матери, только иногда во хмелю посмеивался над сельскими попами его молодости. И в то же время с нескрываемым уважением вспоминал, что один из его дядьёв был постоянным пономарём в сибирской сельской церкви, а всех Холенок в той деревне сроду так и называли Пономарятами. Видимо, именно поэтому он вполне благосклонно относился к иконам в красном углу у бабушки Насти, ставшей его третьей и последней уже женой.

В начале октября, получив ту тревожную телеграмму, я сразу же отпросился с работы и поехал в Лесозаводск. Отца я застал в тяжёлом состоянии и практически полностью прикованным к постели. Он лежал в той самой комнате с образами, о которой я говорил выше. Его состояние меня глубоко потрясло, ведь я всегда помнил его только здоровым, сильным и постоянно занятым каким-то полезным делом: все годы, как вышел на пенсию, он не прекращал работу – то грузчиком в соседнем магазине, то просто дома по хозяйству, где всегда разных дел невпроворот. Да и что греха таить, мы, молодые, постоянно уверены, что наши родители будут жить чуть ли не вечно, что никакая болезнь их не одолеет. А тут вот такая полная беспомощность: слабый, ели слышный голос, практически почти полный отказ от любой пищи. И поговорить с ним не удавалось: ему трудно было говорить, он больше слушал меня, чем пытался что-то рассказать сам. Целый вечер я просидел около него и узнал от него только одну новость, убившую меня окончательно: у него рак печени.

Уехал я от него на следующие сутки, пообещав вернуться через несколько дней со всем семейством. В слабой надежде даже попытался хоть как-то приободрить его, сказав, что обязательно схожу в Славянке на охоту и привезу ему утку, чтобы напоить его сваренным из неё бульоном: с детства запомнил его заядлым охотником, а ещё знал, что он очень любил суп, сваренный именно из дикой утки. Однако выполнить это обещание мне так и не удалось: как на зло, похолодало, охота не удалась. Да и утка эта уже не понадобилась: буквально через несколько дней пришла телеграмма, известившая нас о кончине отца. Случилось это 19 октября 1977 года…

Всем семейством, вместе с Алёнкой и Андрюшкой, мы сразу же выехали в Лесозаводск, так сказать, на перекладных: паромом до Владивостока и поездом до станции Ружино.

Хлопоты по похоронам практически легли полностью на мои плечи. Однако меня ещё хорошо помнили в Лесозаводске: начальник райотдела милиции Эсауленко на несколько дней отдал в моё распоряжение свою персональную «Волгу» с водителем, в редакции бесплатно напечатали некролог, в Уссурийской сплавной конторе дали свой духовой оркестр, в автоколонне, где в партийной организации состоял на учёте мой отец, выделили «зилок», ритуально его оформив. Приехал на похороны из Владивостока и старый друг отца Шевстюк, с которым они вместе работали в местном районном узле связи ещё в конце 40-х – начале 50-х годов. Хорошую помощь оказал и сын осиротевшей бабушки Насти: он работал на лесозаводе, и там ему помогли изготовить памятник и оградку для могилки: тогда всё это делалось в наших местах довольно простенько, из металла и с обязательной табличкой имя рек. Провели потом и вполне достойные поминки. Так закончились эти грустные дни, ещё раз убедившие, что, как ни крути, а ничто не вечно под луной…

10

А новая работа всё-таки меня сама нашла сразу, причём почти перед самыми новогодними праздниками…

Где-то совсем близко к середине декабря 1977 года я в очередной раз пришёл на Славянский СРЗ, чтобы подготовить новый материал для газеты, и когда разговаривал с секретарём парткома Михеевым в его кабинете, туда заглянул по какому-то делу директор завода Максимов. Увидев меня, он коротко бросил:

– Поговоришь – зайди ко мне…

Подумал даже: может, хочет что-то добавить к информации о делах завода, сообщённой мне секретарём парткома?

Двери кабинетов секретаря парткома и директора завода в одной приёмной – напротив одна другой. И одна молоденькая секретарша-брюнетка, с короткой стрижкой под мальчика сидит в приёмной за столиком с пишущей машинкой. Улыбнулась мне приветливо, лёгким кивком головы указала на дверь кабинета директора: мол, заходите, пожалуйста.

Кабинет директора просторный, под стать ему и массивный стол под красное дерево, за которым сидел Михаил Матвеевич – недоступный для многих, невзирая на любые высокие ранги, но авторитетный исключительно для всех, кто с ним даже только шапочно знаком или вообще лишь наслышан со стороны: он единственный человек в районе, и я в этом лично убедился позже, который связан с высокими чинами в Москве, причём независимо от любых краевых властей. Дневной свет из трёх огромных окон с левой его руки чуть приглушён полупрозрачными шторами.

Разговор директор начал с неожиданного для меня вопроса:

– А не надоело ли тебе пикироваться с новым редактором?

– Ну а вы-то откуда знаете об этом? – был мой недоумённый вопрос.

– Наш посёлок маленький, – сказал он, мягко улыбаясь. – Здесь все о каждом всё знают…

– Это уж точно, – согласился я. – Все живём на виду друг у друга… – И добавил: – Вот недавно написал заявление по собственному желанию… Две недели пролетят, и я свободен, как ветер…

– И куда направишь свои стопы?

Его тёмные глаза будто вцепились в меня.

– Да ещё как-то и не думал об этом, – пожал я плечами.

– Ну и славненько. У меня тут родилась одна мысль. – И он с улыбкой постучал указательным пальцем по виску с проблесками седины в волосах.

А затем он сделал предложение, от которого, как принято теперь говорить, просто невозможно было отказаться. Что я и сделал, конечно же, и никогда не жалел об этом решении.

Предложение было эксклюзивное: официально – редактор радиогазеты, которая должна была выходить в эфир два – три раза в неделю и транслироваться только в цехах судоремонтного завода. Кроме этого я должен был выпускать раз в месяц большую стенгазету, с фотографиями и моими текстами, рассказывающую о трудовых буднях заводского коллектива. Соответствующая профессиональная единица была введена в штат отдела труда и заработной платы завода, с зарплатой 120 рублей в месяц, плюс ежемесячные премиальные, почти удваивающие эту цифру. Кстати, редактор нашей районки получал меньше: пустячок вроде бы, а все же приятно. В моём распоряжении радиостудия, хорошо оборудованная для качественных трансляций и записи текстов на магнитную плёнку. Для выпуска стенгазеты в моё распоряжение передавались художник и фотограф – ребята талантливые, и с ними мне было просто легко и интересно работать. Для получения любой информации на территории завода, естественно, кроме секретной, у меня был свободный доступ, надо мной не было никаких руководящих и направляющих лиц из администрации и парткома, я мог свободно приходить на территорию завода и уходить с неё в любое время суток, не спрашивая ни у кого на то разрешения, и никто меня не контролировал, видно, полагаясь на мой профессионализм и порядочность. А, может быть, просто считали, что я подотчётен лично только самому директору, и поэтому мне никто не мешал работать, а даже больше того, каждый, к кому бы я ни обращался за любой помощью, никогда не отказывал мне в ней. Ну а когда меня ещё к тому же избрали заместителем секретаря парткома по идеологии, я, честно признаюсь, вообще почувствовал себя неприкасаемым в этом более чем двухтысячном трудовом коллективе. Такие условия для работы журналиста – моему мифическому нанайцу подобное не приснится даже в самом радужном сне.

Собственно, попал я совсем в иную среду, совершенно мне не знакомую по всему прошлому опыту. Большой, но компактный коллектив необычайно интеллектуальных исключительно в техническом плане людей, с которыми было интересно и легко работать. Познакомившись вплотную с этими удивительными людьми, я теперь могу с полной определённостью утверждать, что труд судоремонтника сродни творческому труду умелого журналиста. Как и мастер печатного слова, приступая к исполнению заданной ему темы, никогда не знает, с какой первой фразы начнёт писать задуманный очерк, репортаж или любой другой газетный материал, пока не соберёт необходимую информацию и не осмыслит её, так и судоремонтник не начнёт работы по ремонту любого судна, пока не исследует весь список предъявленных неполадок судовых механизмов или корпуса, не подберёт необходимые запчасти и материалы для исполнения работ, а потом надо ещё всё осмыслить, чтобы дело закончить быстро и непременно с хорошим качеством, потому что у судоремонтника, как и у журналиста, всегда очень ограничено время для завершения намеченных работ.

В самые первые дни моей работы на заводе кто-то из знакомых ребят из отдела труда и заработной платы принёс в радиорубку технический журнал по судоремонту, пролистав который, я натолкнулся на статью инженера-судоремонтника из США Лангдона Пиккеринга, проработавшего на судоремонтных заводах без малого тридцать лет. Прочитал я её с большим интересом и даже сделал несколько выписок в свой рабочий блокнот. Приведу здесь только некоторые из них – в подтверждение моих собственных выводов и сравнений, сделанных в предыдущем абзаце:

«Всякое предприятие имеет свои проблемы, к примеру: условия труда, транспорт, производство, конкуренция и т. д., однако проблемы судоремонта включают в себя все перечисленные выше и многие другие и являются наиболее сложными.

Процесс судоремонта рассчитан на круглые сутки, т. е. должен проводиться в течение 24 часов и круглый год.

Работники судоремонта являются универсальными специалистами, они напоминают сельского врача, который должен быть знатоком хирургии, терапии, невротерапии и т. д.

Работники судоремонта должны быть в состоянии проанализировать ту или иную частную задачу ремонта, произвести, где необходимо, замену того или иного узла, подвергнуть их ремонту, причём всё это должно быть сделано в возможно короткие сроки и достаточно дёшево…

Сам по себе судоремонт во многих отношениях по трудности процесса работ превосходит судостроение…

Судоремонтный завод имеет в своём распоряжении весьма ограниченное время для производства неограниченных по объёму работ. От завода ожидают выполнения почти невыполнимого. Другими словами, завод обязан справляться с работами, рассчитанными на срок в десять суток, за 6–7 суток или в ещё более сжатые сроки…

Наличие материалов специальных или их заменителей является основным в судоремонте.

Судоремонтный завод обязан беспокоиться, чтобы материалы, необходимые сегодня, поступили ещё вчера. Поэтому судоремонтное предприятие должно иметь большие запасы или быть информировано, где можно добыть необходимые материалы, не затягивая производства работ, так как судно не должно простаивать в ожидании материалов. Зачастую судоремонтный завод вынужден изготавливать заменители некоторых видов материалов собственными силами…

Судоремонтное предприятие должно быть готово к производству работ в три смены, а также производить работы сверхурочно…

Условия погоды такие, как сильные ветры, туманы, ледовая обстановка, дожди, снег, холод, значительно препятствуют производству судоремонта, который должен производиться даже при этих обстоятельствах.

…судоремонт – это сложное дело, но оно очень увлекательно, потому что в нём всегда возникают неожиданные и непредвиденные вопросы, которые требуют быстрого и эффективного решения с затратой минимальных средств…»

И очень даже скоро я и сам убедился, насколько был прав этот американский судоремонтник…

Ниже приведу несколько записей из той же записной книжки, которые иллюстрируют в некотором плане мои «трудовые будни» на заводе в ту ещё совсем безоблачную вроде бы пору, когда до полного краха завещанного партией и её творцом Советского Союза быть вечным оставалось уже меньше полутора десятков лет. Но мы об этом ещё даже и не догадывались. Вот они – картинки той нашей жизни:

«24 декабря 1977 года, суббота:

Десятый день – первый день был 14-го и самый длинный, среда. В 17.15 – партком, и до 20 часов. Слушался ряд вопросов, в том числе и персональные дела. Вот одно: секретарь комитета ВЛКСМ ГПТУ-35 Суркова Людмила. Работает с весны, сумела за это время сдвинуть дело с мёртвой точки, оживилась комсомольская работа, ребята стали дружнее, дисциплинированнее, интереснее стала жизнь в общежитии. А суть персонального дела: в октябре она недели две лежала в краевой больнице и там сблизилась с молодым женатым мужчиной из Славянки. Поле выписки он и она сразу подали на развод в своих семьях и стали жить вместе. Её муж на Западе, уехала сюда с ребёнком от него – пил. Сама с Урала. Разведённая жена её второго мужа пришла в ГПТУ и устроила там разгром. Партийная организация училища (из пяти коммунистов) рассмотрела её персональное дело и постановила: объявить строгий выговор и освободить от работы секретаря комсомольской организации училища.

Очень деликатный вопрос, и трудно было его рассматривать на парткоме. Людмила держалась мужественно, отвечала на вопросы коротко, сдержанно, не опуская головы:

– С любым взысканием буду согласна…

– Сколько жили с мужем?

– Шесть лет…

– Кто виноват в этом разводе?

– И я, и он… От хорошего не уезжают!

– Вы считаете, что поступили правильно?

– Не знаю… Но… имею я право на любовь?

В очень затруднительном положении оказались все члены парткома. Мнения разделились: четверо проголосовали за исключение, одна пожилая женщина воздержалась, пять голосов – за строгий выговор и снятие с работы. Директор голосовал за исключение, и Михеев, кажется, вздохнул даже с облегчением, когда объявили ей выговор: внутренне он был против, видно. Категоричен был старый рабочий Праслов: исключить и никаких – за посягательство на чужую семью, за моральное разложение. Согласиться с ним трудно: было ли оно?

* * *

Наш бывший активный рабкор Володя Качковский (Яшкин) – боксёр, участник венгерских событий 1956 года (был ранен), горячий, придирчивый, беспокойный человек с болезненно критическим взглядом на жизнь и человеческие отношения. В этом году выбился в бригадиры: возглавил комсомольско-молодёжную бригаду сварщиков в цехе № 2 из 24 человек на базе выпускников ГПТУ – ребят со сложными, неуравновешенными характерами. Дело у него пошло неплохо. Вчера утром встретил его в цехе: распоряжается по-боевому, направляя переодевавшихся в тесной раздевалке ребят по работам. Представил одного, другого: комсорг, руководитель «Комсомольского прожектора», показал текст свежего листка «КП» – об экономии электродов, о тесной раздевалке. Двое из ребят пришли через пять минут после гудка. Сказал безапелляционно:

– В наказание – во вторую смену!

– Да мы не будем больше, Николаич!

– Останетесь во вторую…

Порадовался за него, рассказал по радио об этом случае. А сегодня узнаю: в 12 ночи две бригады в этом цехе подрались смертным боем, в том числе и его ребята. В чём причина? Узнать надо…

* * *

Максимов на совещании между делом рассказал обновлённый старый анекдот (не помню сейчас, по какому конкретному поводу, но тогда он прозвучал очень даже уместно):

«Встречаются в дождь на улице двое – бывший начальник в туфлях и его подчинённый в сапогах. Тот, что в сапогах, говорит:

– Давайте перенесу.

Тот, обрадованный, взгромоздился ему на спину, едет и рассказывает, как с ним неправильно поступили, сняв с должности. Второй нёс его молча, а на середине лужи остановился, вслушался в рассказ ездока и говорит:

– Так ты уже не начальник?

– Нет, сняли меня только что.

– Тогда слезай к едрёной бабушке!

И ссадил бывшего начальника посреди лужи…»

4 января 1978 года:

Бригада Лакизы К. С. Письмо из армии Игоря Апарея:

«Здравствуйте, Кузьма Сергеевич и вся наша бригада! С огромным приветом и массой наилучших пожеланий к вам я, т. е. курсант учебной роты 4 взвода Игорь. Письмо ваше получил, за которое большое спасибо. Верите, я даже расстроился граммалекул, прочитав его. Всё как-то там у вас по-житейски, по-хорошему, по-людски…

…А сейчас нахожусь, как всегда, в наряде, вот и пишу письмо, а то в будничные дни некогда, пашем, как пчёлки. Недавно с полком выезжали на учения, впечатление огромное…

Кузьма Сергеевич, поздравляю вас с наградой. Желаю всего самого наилучшего в вашей жизни, а после армии я обязательно на завод в вашу бригаду. Я так соскучился по ней. Как себя чувствует дядя Коля?

Сахалин, 29 июня 1977 г.»

«Здравствуйте, Кузьма Сергеевич и вся наша бригада! С огромным приветом к вам Игорь. Извините, что задержался с ответом. Были на развёртывании, проездили почти месяц, и писать не было времени… Если поздравления придут рано – не беда, а то здесь пурга за пургой, снегу навалило, машин и домов не видать. Вот я и думаю, как письма до материка добираться будут – погода нелётная, на дорогах гололёд, машины из парка не выпускают. Короче, зима взяла свои права, но мы терпим.

И что интересно: пятнадцатого числа этого месяца с утра шёл снег до обеда, а с обеда до вечера лил дождь. За ночь это всё подмёрзло, а на следующий день беда началась – на дорогах чёрт знает что, да ещё ветер сногсшибательный. Самая настоящая беда. Возле нашего посёлка у моста в кювете насчитал с десяток машин. Мы как раз в часть возвращались, устали, как черти, а тут нас через мост не пускают… Зрелище, прямо доложу, интересное. Такого на материке я не наблюдал, а здесь, старожилы говорят, что это нормальное явление… Морозов больших нет, а пурга – злейший враг: за ночь здание замести ей пара пустяков, и столбы свалить тоже.

Служба идёт чётко. Сейчас я старший водитель и командир третьего отделения. В моём ведении доблестный водительский состав из четырёх машин ЗИЛ-131, моя в том числе, и пять шоферов. И надо же беда такая: все, как один, «деды» – полгода осталось служить. Ротный с меня за них семь шкур снимает, а что я сделаю, если они уже до приказа дни считают. Хотя ребята неплохие. Наша рота в социалистическом соревновании заняла первое место, значит на Новый год будет нашей автороте увольнение…

В общем, пишите, как трудитесь, живёте. Пишите все, мне очень интересно. Особенно последнее письмо!

До свидания.

22 декабря 1977 г.»

На доске бригады рядом с вымпелом «Бригаде имени 60-летия Великого Октября» и Свидетельством о занесении бригады в Книгу Почёта района висит новогодняя поздравительная открытка от Игоря.

Лакиза говорит:

– Пришлось с этим пареньком повозиться. Хулиганистый был. Воспитывали всей бригадой. И в общежитие я ходил… К службе в армии стал уже совсем другой человек…

Спицин Александр: вернулся в бригаду из армии. Недавно женился. Бригада ходила на свадьбу, подарили холодильник за 260 рублей и 150 рублей на мелкие расходы…

Горбачёв Виталий вернулся из армии недавно…

Шамов Анатолий – выпускник ГПТУ, хороший будет слесарь. Скоро пойдёт в армию…

Апарей Игорь сначала в другой бригаде работал, потом сюда попросился – к дизелистам Лакизы. Взяли, теперь из армии письма пишет…

5 января 1978 года:

Почти на каждом диспетчерском совещании идёт больной разговор о внутрисменных потерях рабочего времени, экономии электродов. Досталось сегодня крепко Малиновскому, хотя эту борьбу в основном ведёт его отдел, а начальники цехов, мастера, бригадиры пытаются скрыть такие потери, выгородить как-то нарушителей. В рейдах кроме нормировщиков представители цехов (кроме 2-го и 16-го) не участвуют. Так, в декабре за 8 проверок было выявлено 335 часов или 41,8 рабочих дня потерянного времени. А для ремонта комингсов трюмов на теплоходе «Тоболлес» по нормам положено затратить 581 час. Эти работы не были сделаны в декабре, и сейчас их спешно делают шесть членов бригады Веснина.

Параллель, а?

* * *

Узнал о бригаде Качковского… Оказывается, во вторую смену кто-то из его ребят решил прокатиться на электрокаре. Из другой бригады на него накинулись, друзья вмешались, сыграли «тревогу» в общежитии, и начался дым коромыслом. Качковский прибежал к шапочному разбору из дому, в тапочках на босу ногу…

Отделались воспитательными беседами в обеих бригадах, был выпущен сатирический листок об этом случае…

* * *

Карабанов Геннадий Иванович, главный инженер, вёл на диспетчерском совещании разговор о том, что многие цеха заказывают бесперспективные материалы, которые, когда придут, порой оказываются уже ненужными. Пришёл недавно вагон шлангов, а они оказались ненужными в ближайшие два-три года. Съязвил:

– Как в старом анекдоте: война давно закончилась, а мы всё ещё поезда под откос пускаем…

Нормативный запас материалов на заводе тысяч на 400, а их уже скопилось на сумму до полутора миллионов рублей…

Электроды привозят из Японии, выпрашивают по тонне на других заводах, а здесь куски по пол-электрода в металлолом выбрасываются. Сколько стоит один электрод?

6 января 1978 года:

Сегодня присутствовал на подписании акта о приёмке в ремонт танкера болгарской постройки и большой грузоподъёмности «Капитан Швецов», однотипный с «Капитаном Грибиным»…

В парткоме состоялась защита соцобязательств основных цехов…

Проблема для завода – кадры. Сегодня разрядность (общая) рабочих ниже разрядности производимых работ. Решено открыть в этом году учебно-курсовой комбинат на заводе…

Много ежедневных совещаний производственного характера – от директора до начальников цехов. Неповоротливая эта машина, как мне кажется…

19 января 1978 года:

На партсобрании заводоуправления рассмотрено персональное дело коммуниста П. Ращенко – заместителя директора по капитальному строительству. Суть дела: несколько лет он работал на должности заместителя директора по капитальному строительству, но с приставкой и. о., так как не имел высшего образования. В июле 1977 года ушёл в очередной отпуск, а в августе пришёл приказ Министерства об утверждении его в должности (Максимов сказал, что это стоило больших трудов, однако учли его деловые качества). Но в сентябре он присылает телеграмму с просьбой дать ему расчёт и снять с партийного учёта, так как он не может вернуться из Риги по семейным обстоятельствам. На все телеграммы с завода о необходимости его обязательного приезда для передачи дел, он отвечает отказом.

Ситуация совершенно несуразная: завод не выполнил годовой план по капитальному строительству на 800 тысяч рублей, в отделе ОКСа много запущенных дел по финансированию, и вот такой закидон ответственного за всё это человека. Леонов Е. Г., начальник ОКСа, выступает:

– Ращенко до прихода на завод работал в ПСМО-11 и старался как можно больше денег выкачать с завода, запутывая концы финансирования. Когда пришёл на завод, ему пришлось это всё самому и распутывать. Поскольку дело оказалось основательно запущенным, у него, видно, просто не хватило способностей разобраться в этих собственных махинациях. А проблема всё больше усугублялась. И тогда он решился на такой не совсем честный ход. Многому у него научился – хороший специалист, уважал бумагу. Но нас держал от себя на расстоянии, не посвящал во многие нюансы дел. И вот такой пассаж…

Было два мнения: исключить из партии или дать строгий выговор. Большинством голосов приняли второе предложение. Но партком, а затем и райком партии исключили его из рядов КПСС…

23 января 1978 года:

В газете «Красное знамя» за 18 января опубликовано критическое письмо капитана одного из судов, ремонтируемых в Славянке. Реакция большинства:

– Ерунду написал. Мы его ещё быстро выпустили – за 52 дня. Такие суда у нас по три месяца стоят…

– Такое впечатление от этой статьи: судоремонтники месяц спят, с боку на бок переворачиваясь, а когда до срока осталось два-три дня, вышли, в ладоши ударили раз-два, и судно отремонтировано. Ей-богу так…

Максимов сегодня на совещании:

– Правильно о нас пишут – не выдерживаем мы сроков докования…

Был зол. Досталось ООТиЗ в целом и Колпакову в частности за составленный отчёт об итогах соцсоревнования с прочерками: «Отремонтировано за год __ досрочно и сэкономлено 180 судосуток…» Отчёт отправлен в пароходство.

Говорил директор и о расширении выпуска культурно-бытовых товаров:

– Геннадий Иванович (это к главному инженеру Карабанову), пошли кого-нибудь в крайисполком, пусть выберут образцы товаров, которые мы могли бы выпускать…

По технике безопасности тоже ругался здорово…

На «Тоболлесе» дела идут непонятно как. Вроде бы все намеченные сроки уже сорваны по разным причинам, а настроение у всех благодушное – сделаем, мол, в конце месяца…

* * *

Электросварщик Г. В. Фролов, 23 года, был осуждён. Женат, маленький ребёнок. Учудил, мягко говоря: выпил, зашёл во вторую смену на завод с бутылкой, распил её на проходной с охранницей знакомой. Спросил у неё:

– А как ты охранять-то будешь? Не забоишься?

– А у меня пистолет есть. Смотри…

– Никогда его в руках не держал…

Пока он рассматривал револьвер, её кто-то позвал. Она вышла, а он положил наган в карман – кто-то вошёл в каптёрку. Охранница пришла, ещё посидели немного. Потом она сказала собутыльнику:

– Что-то меня разморило. Вздремну немного, а то скоро караул проверять будут… У нас начальство строгое!

Она легла спать, а он ушёл с её наганом. На следующий день хватилась девка: нет револьвера в кобуре. К нему побежала, но он в ответ: не брал, мол, ничего. А через десять дней из этого нагана тяжело ранил шофёра. Дали парню восемь лет…

Охранница: Панфилова Тамара Фёдоровна…

29 января 1978 года, воскресенье:

Тяжёлая ситуация сложилась на заводе в четверг, 26 января. Выводили из дока-169 теплоход «Буреялес», чтобы поставить на его место «Комсомолец Владивостока». А в ночь должен был идти на ходовые испытания «Тоболлес».

С утра поднялась метель. Идёт диспетчерское совещание, а по рядам записка – Зацепину. Через пару минут в кабинет к директору, где идёт совещание, бесцеремонно прямо-таки врывается дежурный диспетчер:

– Зацепина срочно!..

Тот немедленно выходит. А через несколько минут выходит и Карабанов, закончив своё выступление. Через 15 минут директор свернул совещание и вышел сам…

Позже узнаём: единственный на заводе 200-тонный буксир во время выхода из дока пропорол себе днище в районе машины, кое-как добрёл до стенки и затонул – один нос торчит.

Метель свирепеет, «Буреялес» на рейде замерзает, и её нечем поставить к пирсу, чтобы подать электроэнергию и пар. «Тоболлес», ремонт которого заканчивается 27 января, не может без буксира выйти на ходовые испытания…

Растерянность полная. К директору не прорваться. Только на следующий день немного улеглось: пришли из Владивостока спасатель и кран «Богатырь-2»…

8 февраля 1978 года, среда:

Иванов Ю. Ф. отказывается передать своего мастера на такелажный участок. Мазница Жан Андреевич, главный строитель:

– Ты всегда отказываешься от хороших начинаний!

Иванов:

– Вы с Геннадием Ивановичем бросаетесь словами. Отказываюсь! А вы бы не возражали, если бы что-то или кого-то потребовало пароходство передать Владивостокскому СРЗ? Здесь та же ситуация…

20 февраля 1978 года, понедельник:

«Сахалин, п/о Троицкое, в/ч 41766 „ж/з“.

Здравствуйте, Кузьма Сергеевич и вся наша бригада! С огромным солдатским приветом и массой наилучших пожеланий к вам Игорь.

Сегодня последний день мира, а завтра начинаются учения. И продлятся они, примерно, до конца февраля, потом до самой осени будем «отдыхать».

Неделю назад сдавали проверку, сдал нормально, только вот по ЗОМПу получил «тройку» из-за каблуков, которые я набил на сапоги, и противогаз надел боком.

В основном всё нормально. Погода стоит прескверная, почти каждый день идёт снег, а ночью поднимается метель. И по утрам, прежде чем выехать из парка, надо тонны две снега перекидать лопатой.

В январе меня постигла неудача, если можно так выразиться. После выезда вечером приехал в парк, поставил свой «паларис», открыл сливные краники, а паровоздушный клапан не снял с радиатора – забыл (торопился на чиф). Утром прихожу, а там от радиатора только одно название. Хорошо, что хоть с блока сбежала вода, а то ведь беда была бы от ротного. А так радиатор по-быстрому поменяли, чтобы никто не видел, конечно, и после обеда я как штык на всех шести и трёх ведущих – гари и в натяг.

Последнее время возили из Корсакова продукты по здешним магазинам – яблоки там, конфеты, разную всячину. Ну, вот я, значит, встретил в магазине у нас в Троицком девушку. Мариной звать, она работает экспедитором. Так, в основном, подруга подходящая.

Вот, в общем-то, и всё, что хотел написать…

До свидания. Пишите. Жду ответа с нетерпением.

12.02.78 г.»

27 февраля 1978 года, понедельник:

Валентин Анисимович (фамилию запамятовал – Федосеенко вроде бы), инженер из конструкторского отдела, ветеран Великой Отечественной. Мы с ним сдружились, считай, ещё с той поры, когда я ещё работал редактором районной газеты «Приморец». У него было интересное хобби: он делал модели парусных кораблей самых разных типов и дарил их друзьям и знакомым. О нём я однажды писал целый очерк к Дню Победы, кажется, даже для «Красного знамени». Ко мне на заводе он частенько заглядывал в партком, где я в основном и работал – и для нужд парткома, и для своих радио– и стенных газет. И рассказчик был интересный. Вот что он мне рассказал однажды:

«…Последний раз меня ранило под Веной, в виноградниках. Был я тогда командиром миномётного взвода, лежали в наблюдении. Артналётом связь порвало. Связист побежал с катушкой, и его тут же тоже накрыло. Послал второго солдата, и его тоже ранило: лёг на поле в воронку и не поднимается. Пристрелялся фриц. Можно было ещё послать солдат, да совесть заела – двоих уже потерял. Побежал сам, в кожанке, как был – недавно в трофеях подобрал. В одной из перебежек будто кто-то за штанину дёрнул и по ноге стеганул – пуля в сапог навылет, кость задела. Упал в лежачий окопчик, подняться не могу. Нога онемела, а перевязать и не думай – бьёт немец из карабина прицельно, только пошевелишься. Мелькнула ещё невольно мысль: наверное, чёрная кожанка на свежей весенней зелени особенно приметна.

Чувствую, нога набухает, тяжелеет от крови сапог. Он-то, видно, и приостановил дальнейшее кровотечение. День только начался – 11 часов. Над головой жаворонок заливается, так красиво трепыхается. Почему-то подумал: выживу, приеду домой, пойду на то место у реки, где в детстве рыбачил, наварю ведро картошки и съем. Никогда не был жадным, а тут почему-то такая мысль: сам всё съем… До сих пор это желание так и не выполнил.

Пролежал до темна, голодный. Встать не могу на ногу, и голова кружится. Пополз. До дороги почти дополз, хвать, а пистолета нет – за поясом он у меня был заткнут. Пополз искать – на меня ведь записан. Нашёл и снова ползу: потеряю сознание, отлежусь и снова…

Подобрали солдаты, ехавшие с кухней, отвезли в наш штаб. А начальник штаба и говорит – мы на тебя уже и похоронку отправили. Я тут же написал письмо домой во Владивосток, откуда и был родом. Потом сестра рассказывала: дома дней десять ревмя ревели и над похоронкой, и над моим письмом, которое пришло дней через пять после неё. Только позже сестра обратила внимание на числа и поняла всё. Обрадовались несказанно».

И ещё один случай об удивительном везении рассказал Анисимович:

«Уходил на фронт в один день с двоюродным братом. Вернулся, пришёл к обеду на квартиру, а там гулянка – он тоже утром вернулся…

В тот же день пошли с ним в кинотеатр «Родина», что на улице 25-го Октября (сейчас – Алеутская) был. Стоим в фойе у окна в ожидании начала сеанса, а тут драка началась: морской патруль сцепился со стройбатовцами. Отошли в сторонку, на наше место подошли две женщины, сели на подоконник. Солдаты смяли патруль, и один из матросов, окровавленный, лёжа (били сапогами), дал веером очередь из автомата – уложил несколько солдат и тех двух женщин по ногам зацепил… Счастье, везенье? Сказали:

– Ну-ка это кино, пойдём домой…»

* * *

23 февраля в главном цехе завода выступал самодеятельный заводской вокально-инструментальный ансамбль «Галс», в котором главным солистом был молодой парнишка, муж одной из дочерей, кажется, Татьяны, директора типографии Валентины Ивановны Зориной. Особенно хороша была в их исполнении популярная в те времена композиция «Старый рояль»…

Накануне был поставлен в док крейсер «Дмитрий Пожарский». По-моему, именно его, а, может, «Климент Ворошилов», не помню, строили всю войну в Комсомольске-на-Амуре, и на нём, строящемся, вроде бы служил матросом все военные годы Олег Иванович Лесневский, мой бывший коллега по лесозаводской газете «Знамя труда». Именно он с какой-то особенно поразительной радостью, а, скорее, даже болезненной, вспоминал всегда при случае, как ему удалось на этой тыловой службе избежать отправки на фронт, под Москву или в Сталинград, где сложили свои отчаянные головы многие его бывшие сослуживцы-тихоокеанцы. Всегда при этих его рассказах из глубин моей ещё по сути юношеской тогда души поднималась гадкая волна отвращения к этому человеку. Может, я и не прав, но именно это чувство запомнилось мне на всю мою жизнь к такому болезненно убогому человеку, с которым мне довелось когда-то рядом работать. А ведь он после войны не постыдился даже работать и секретарём райкома партии, а потом и редактором районной газеты с героическим названием «Победа»…

10 марта 1978 года, пятница:

С вечера штормовой ветер, снегопад. Днём – тоже, метель. На улице 3–5 градусов с минусом…

Прозвучало по нашему радио приветствие женщинам завода от экипажа крейсера «Дмитрий Пожарский» в честь праздника 8 Марта…

* * *

Пришёл Анисимович и говорит:

– Всё, теперь я мастер сувенирного цеха. Всё же это лучше, чем инженер НОТ (научной организации труда – было и такое веянье тогда). В понедельник еду в Находку на тамошний СРЗ, посмотрю, как там это дело организовано – ширпотреб.

…Узнали бы друзья, с которыми учился, до чего я докатился. А ведь сам себя так поставил. Был основателем первого цеха на этом заводе, работал начальником дока и докмейстером, директором ГПТУ. Ребята завидовали, считали меня более способным, чем они. И я ломил на работе как вол, целиком отдавался делу. И чувствовал всегда себя уставшим: и работа, и нагрузки общественные. Второй жизни не было: ни компаний, ни охоты, ни рыбалки. Не пил никогда. Вот только строил дома модели парусников и раздавал их друзьям и знакомым (у директора в кабинете стоит один такой).

…Пусть удивляются. На живое, интересное дело иду, лучше, чем бестолковые бумажки писать. И нагрузки всякие по боку…

22 марта 1978 года, среда:

Сегодня узнал: 6 апреля исполняется восемь лет заводу – был создан в 1970 году…

Выпустить к 1 апреля номер стенгазеты? С отделом «Сообщает ПаТ – Первоапрельский Телеграф». Информации типа:

«Славянская контора Торгмортранса не выполнила мартовский план товарооборота по чистой случайности: на исходе месяца вместо ожидаемого вагона с азербайджанским портвейном пришло два вагона с рижским пивом. К сожалению, славянцы не знают, с чем этот напиток едят, поэтому в магазинах его и не покупают, и от ящиков с пивом уже проламываются полы на складе.

Работники Торгмортранса обещают в ближайшие дни поправить положение: с часу на час в Славянку прибывает из Мурманска Северным путём специальный транспорт с удачно закупленными в Узбекистане черноморскими бычками в томате и тихоокеанскими ивасями баночного посола. Спешите занять очередь за редкими деликатесами!»

И это только несколько живых фрагментов из той далёкой уже жизни сохранилось у меня в заводской записной книжке…

11

А вот ещё одна сторона нашей славянской жизни: здесь мы впервые стали дачниками. Причём совпало это событие как раз с переходом моим на работу в Славянский судоремонтный завод.

О начальном пути этого очень даже памятного для нашей маленькой семьи начинания рассказывается в другой моей своеобразной записной книжке, названной «Судовой журнал» и оформленной в соответствии со всеми необходимыми для такого корабельного документа атрибутами. Вот он:

Судовой журнал № 1

Тип и название судна: дача «Замок Командора»

Двигатель: автобус и зов земли и природы

Владелец судна: семья Холенко – члены тайного общества «Любителей костра, солнца и хорошо поесть»

Позывной судна: НАДЕЖДА

Порт приписки: жд. станция Бамбурово

Начат: 8 апреля 1978 года.

А вот и внесённые в него записи. Честно скажу, мне сейчас, когда я перепечатывал, порой было даже очень весело их читать:

8 апреля 1978 года, суббота:

Выехал Занадворовским автобусом в 5.50 утра. Пришёл на дачи «колонистов», нашёл приблизительно выпавший на мою долю участок. Не понравился: вспахано – глина и камни-валуны с центнер весом, участок у самой сопки, наверху.

В ожидании дачников (в этот день было объявлено собрание членов кооператива) сходил на речку, вырубил из какого-то чёрного дерева типа ольхи для лопаты и молотка. К девяти часам уже понаехало много дачников – был первый в этом году рейс дачного автобуса. Спустился вниз, нашёл председателя Ушакова Александра Ивановича и его заместителя Елисееву Ольгу Григорьевну. Заплатил взносы по декабрь, узнал, что кооператив садоводов называется «Строитель». Вместе с Ушаковым пошли выбирать новый участок. На заболоченной низине я не взял. Тогда он предложил:

– Хочешь рядом с Зориными? Только участок неровный и кустов много.

Пришли. На косом склоне, с маленьким плато внизу и перед коротким спуском в долину, к дороге – заросли орешника, лиспидеции, калины, кое-где маленькие дубки. Слева овраг небольшой, а за ним тоже дачи. Наверху пологого склона, на котором среди кустарников много больших дубов, участок Зориных. Земля хорошая, без дернины (здесь часто проходили палы) и камней, большие дубы по углам. Уютный, уединённый участок. Он мне понравился, и я согласился.

– Ну вот, – сказал Ушаков, – отмеряй в ширину 12 метров после Зориных и вниз 50. Владей…

После собрания, на котором говорили о необходимости строить домик для сторожа и ремонте дороги в следующую субботу, я разметил участок и начал рубить кусты. К вечеру вырубил почти всё, но устал очень. Попробовал копать внизу – корни, хотя земля и мягкая.

Уехал автобусом в 7 часов вечера…

Погода: Порывистый северо-запад, холодный. Светило солнце. Утром было тихо. Работал в свитере.

Расход: 1. Вступительный взнос 5 руб.

2. Взносы с мая по декабрь за прошлый год (вступил в кооператив в 1977 году.

3. Автобусом туда и обратно: 25 коп. на 2 = 50 копеек.

9 апреля 1978 года, воскресенье:

отправились втроём в 8 утра дачным автобусом: Илька, Алёна и я. Андрей остался дома. Илька начала рабочий день с критики участка:

– Вот такой он у тебя. – И она скривила на бок губы.

Но меня поддержала Алёна, и наша мама, скрепя сердце, тоже согласилась, что участок, хоть и так себе, но сойдёт, коль выбирать уже не из чего.

В этот день сварили на костре первый суп – вермишелевый. Девчонки принесли с речки небольшой щит из досок, и я из него сколотил под дубками садовый столик. За ним и обедали. Особенно довольна осталась Алёна: набрала на берегу речки подснежников. А Илька всё ворчит и высмеивает участок наш.

Я дорубил кусты, оставил только три дубка, калину, маленькую яблоньку да берёзку. Илька вскопала почти всю грядку у берёзки, разборонила её. Посеяли на ней редиску, укроп, три мытые картофелины-верхушки, что не попали в суп, две луковицы. Остаток грядки, наверное, займём клубникой.

Алёна тоже работала: сгребала граблями листья. Вроде бы и сделали в этот день мало, но все устали сильно. Однако были довольны.

Уехали автобусом в 18.30.

Погода: без солнца, порывистый холодный NW – холоднее, чем вчера.

Расход: Билеты на автобус (25 на 3) на 2 = 1 рубль 50 копеек.

14–15 апреля 1978 года, пятница – суббота:

В пятницу сбежал после обеда с работы и уехал в 16.30 на дачу с палаткой, спальным мешком, котелком, кастрюлькой, ружьём, саженцами и оделся как колхозный пастух. До автобусной остановки помог добраться Андрей, а до дачи уже тащился сам: связал оба рюкзака, один из них надел на спину, второй (с саженцами) повесил на грудь и пошёл. На этот раз брёл почти 20 минут.

На даче сразу же поставил палатку на толстой подстилке из хвороста, потом начал садить смородину. Было сыро, туман. Из саженцев Алексея Ивановича Земнухова получилось 6 кустов больших. Около 8 часов принёс с речки воды, по пути на болоте подобрал несколько реек и доску, вырубил черенок для второй лопаты. Костёр разжигал уже в сумерках. Было сыро, холодно, и еле-еле распалил костер с помощью сухих щепок из принесённой рейки. Вскипятил чай, попил его с колбасой, посидел у костра, послушал лягушек – долго они кричали в тот туманный вечер и ночь, и лёг спать в 11.00. Спать было холодно, потому что у спальника сломался замок, и он всё время распахивался.

Утром встал в 6.00, сходил на речку за водой и принёс ещё реек: кто-то их там рассыпал по дороге, когда вёз, наверное, на свой участок, и теперь они стали общим достоянием, – как говорится, что упало с воза, то пропало. Сварил суп из пакета, с куском мяса и картошкой, вскипятил чай. Сделал лавочки вокруг столика. Потом посадил 5 кустиков войлочной вишни – тоже дар Земнухова. Когда приехали остальные дачники и подошла техника, пошёл помогать делать главную дорогу. Работали с Ушаковым и Сухановым, укладывали бетонные кольца в низких местах, засыпали гравием.

День был солнечный, тёплый, но к вечеру похолодало. Если с утра работал в одной рубахе и вязаной душегрейке-безрукавке, то вечером уже надел меховую куртку. Спать лёг часов в 10, отремонтировав спальный мешок, – сделал шнуровку на месте испорченного замка. Вечером посадил остальные шесть вишенок…

Итог: смородина 6 кустов, вишенки – 11 штук, слива 1, но, наверное, не примется…

16 апреля 1978 года, воскресенье:

Утром проснулся без 20 четыре и больше не мог уснуть. Было холодно. Проворочался до полпятого, вылез из палатки и разжёг костёр. Когда он прогорел, поставил на угли чай и суп, а сам пошёл жечь хворост. Около шести уже было совсем светло. Тихо, в долине кукарекают фазаны. Один из них совсем рядом, на соседнем участке. Заметил, где он хлопает крыльями, исполняя свои серенады, и бегом за ружьём. Подкрался по оврагу, он выскочил совсем рядом. Увидел меня и бежать. Выстрелил второпях из левого ствола – мимо. Нажал спусковой курок второго ствола – осечка. Ещё раз взвёл курок правого ствола, а фазан уже далеко. Нажал на курок второй раз, не надеясь уже на удачу, но со второго раза капсюль всё-таки сработал. Вижу – трепыхается нарядный петух в борозде. Бросил ружьё и к нему. Красивый трофей, добыл такой впервые в жизни. Сразу вспомнил с благодарностью своего яковлевского друга Андрюшу Пархоменко, подарившего мне эту старенькую двустволку 20-го калибра. Спрятал добычу под палатку, а ружьё разобрал и уложил в рюкзак – подальше от любопытных глаз. Теперь можно ждать гостей.

Они пришли к девяти: Илька, Алёна, Андрей. Он, как и мама, сразу же стал выражать своё недовольство участком. Удивительно они похожи оба: не только внешне, но и характером, и вкусами. Но Алёнка снова меня поддержала, молодец.

Хорошо начавшийся день испортился совсем. Пошёл дождь, потом и снег. Вымокли, но грядку наверху докопали. Илька с Алёной сварили картошку в мундире. Хорошо поработали Илька с Андреем на грядке, у Андрея даже спина перестала разгибаться. Ну а Алёну мы заставили прятаться от дождя в палатке.

Обедали весело, со смехом, даже пытались петь песни и ругали дружно погоду, которая помешала работать. После обеда отсиживались от дождя в палатке. Илька с Андреем пытались учить электромагнитную индукцию по физике 10-го класса, но он скоро отказался – замёрз. Тогда Илька стала читать вслух Алёнкину книжку. Хорошие у меня ребята, с ними не соскучишься…

Решили уехать домой пятичасовым автобусом, и в 4 часа, когда вместо дождя пошёл снег, мы с Илькой начали сажать картошку на вскопанной грядке. Посадили около ведра, что они привезли утром – под снег. Будь, что будет. Разобрали палатку и отправились к остановке. Дорогу дачную после ремонта и дождя развезло вконец – не пройти, особенно Андрею в кедах. Но одолели и эти хляби. Потом на остановке ждали автобус с полчаса, мёрзли, ребята играли в пятнашки. Но оказалось, что на автобус мы опоздали: он прошёл, когда мы были ещё на полдороге до остановки. А мокрый снег всё падал и падал.

Прошло несколько личных «Жигулей», но нас не взяли. Потом возле нас тормознул мощный бульдозер «Камацу», и его водитель Юрий Иванович Павлов из ПСМО-8 пригласил нас в просторную кабину этого японского железного чудища. Уговаривать нас не пришлось, мы быстро уместились в кабине бульдозера и – в путь. Юрий Иванович заверил, что через час мы уже будем в Славянке. Мы не доехали ещё до верха к перевалу, как нас нагнала «булка» – уазик-фургон. Наш водитель ему посигналил, «булка» остановилась, и мы пересели в её просторный салон. Однако сразу за славянским поворотом у машины отказал бензонасос, и мы снова остановились почти на полпути к дому. Попуток больше не было, пришлось снова долго ждать. Одно было хорошо: хоть крыша над головой от снега закрыла нас. Потом догнал нас всё тот же «Камацу», мы снова пересели в него и на нём уже доехали до старого посёлка. Ну а там уж на местном автобусе и до дома было рукой подать, куда и прибыли полвосьмого вечером. Устали как черти, перемокли, головы трещат от дизельного грохота и тряски, но все были довольны проведённым днём. Не часто ведь такие приключения случаются…

23 апреля 1978 года, воскресенье:

В воскресенье, оказывается, рано утром, кроме уссурийского, другие автобусы не ходят, а мы встали в 5.30 и подались. Народу на остановке тьма, штурмом взял народ этот автобус, но водитель выдворил всех стоячих – кому мест не хватило. Ещё полчаса стояли, пока не подошёл славянский – тогда только и уехали. На этот раз со мной были только Илька и Алёна. Андрей остался дома по тимуровским делам – копать огород учителю.

Погода: мало солнца, не холодно – не жарко. Начали копать под клубнику грядки. Ирина с Алёной посадили лук, чеснок, петрушку, а на нейтральной полосе – хрен. До обеда они вдвоём засадили одну грядку клубникой.

Обед получился очень вкусный: сварили картошку в мундире, привезли из дома яйца и тоже сварили. Мясо, колбаса, сыр, сушёная селёдка, масло, сахар, чай. Обедали в три часа, поскольку завтракали около девяти. Перед обедом наработались порядком и решили до конца дня особенно не напрягаться, а посадить ещё грядку клубники, что дала нам Александра Васильевна. Но тут, как назло, сдержал своё слово Александр Иванович Гаманюк и привёз из Барабаша обещанные саженцы. Пришлось после обеда сразу рвануть, хоть и не очень уже хотелось. Вымотались все. Если бы не лом, который я с субботника уволок, не вспахал бы я в таком темпе вторую грядку под клубнику и не выкопал бы ямы под саженцы. Илька молодцом: через силу, но в темпе досадила к шести часам клубнику, бегали с Алёнкой вниз за водой, поливали ягоды и саженцы. Посадили мы в этот день 10 слив и 7 кустов смородины.

Заторопились на остановку. Но там почти час автобус прождали, а его всё не было. Подвернулся Саша Сергушкин – Юры Петухова. Подвёз он нас на своём уазике…

2 мая 1978 года, вторник:

29–30 дачные работы были сорваны: налетел тайфун, было холодно, и лил дождь с ветром. Даже на Пасху (30-го апреля) погода не утихомирилась. Но на 1 Мая погода как по заказу: солнце, хотя и прохладно несколько: на парад пришлось идти в шляпе и кожаном пальто.

Отпраздновали праздник и второго – на дачу. Корчевали с Андреем, Илька с Алёной помогали. Корней наворотили горы, но поддаётся с трудом. Устали до чёртиков. Посадили ведро картошки, посеяли мелочь. Погода холодная: солнце и ветер. Саженцы развиваются медленно, но, кажется, все принялись…

8 мая 1978 года, понедельник:

В субботу работал – в понедельник отдыхаем. 7-го на Адими (там нам совхозом были выделены участки под огороды) посадили около семи вёдер картошки. 80 рядков получилось. Отвёз нас туда Виктор Дмитренко, с ним же и назад приехали. Были втроём, с Алёной. Андрей пришёл домой в 6 утра – первое у него такое свидание затяжное (в Рыбаке). Остался отсыпаться, и к нашему приезду прибрал квартиру, вымыл полы, замаливая грехи.

8-го уехали на дачу: туманно, вроде дождь собирается. Опять корчевали с Андреем – доконали две грядки на склоне, дожгли гору корней. Посадили остатки картошки, два куста крыжовника с распустившимися уже листочками (купил 6-го на рынке по рублю за штуку), цветы (мак, гладиолусы), горох, кукурузу, петрушку и прочее. Домой уехали в 6 часов – вечером мне «дружить» с ООТИЗом…

Саженцы, видимо, примутся все: одни хорошо и сразу, другие – более трудно, листочки развиваются плохо – всё-таки холодно. Взошла редиска. Всходят дикие пионы – на своём участке мы их оставили кое-где. Время провели весело, хоть и устали все. Полезное это дело для здоровья, дача, да и работать домашним «колхозом» как-то даже гораздо приятнее…

14 мая 1978 года, воскресенье:

Снова отправились вчетвером на 7-часовом автобусе. С Андреем вскопали третью грядку на склоне. Засадили резаной картошкой какого-то нового сорта – купили на базаре для еды. Крупная и вкусная, может, на семена пойдёт.

Илька сварила на обед походный «экспериментальный» суп: крупно порезанная картошка и банка тушёнки в бульон. Вкусный получился суп-жаркое. Потом Илька ровняла граблями грядки, на них посеяла морковь, свеклу, мак. Пересадила несколько пионов – на последней вскопанной грядке их целое семейство обнаружили.

Девчата поливали ягоды, цветы. Всё вроде бы принялось, кроме одного куста гаманюковой смородины. На вишнях разворачиваются листочки, на сливах набухают почки, смородина Земнухова зацветает, дружно взошли чеснок и лук. А вот картошка пока не показывается, даже та, которую садили под снег 16 апреля. Но корни уже пустила крепкие – не удержался и посмотрел всё-таки. Обсадили грядку кукурузой. Начал всходить укроп на грядке под берёзкой. Вся клубника принялась и выглядит довольно браво. Вроде бы набухли почки и на сливе Земнухова.

Погода была чудесная – впервые за всё время такая. Работали с Андреем даже без маек, загорали. Только к вечеру, когда мы уже минут 40 сидели на остановке, из Славянки приплыл туман. Фазаны кукарекают. Перед отъездом ещё набрали немного дикого чеснока и целую сумку молодой крапивы для борща…

21 мая 1978 года, воскресенье:

Приехал в пятницу с Виктором в 16 часов. Поставил палатку, начал копать. В 6 вечера пошёл на речку с удочкой: поймал одну пеструшку и одного гольяна. Одна рыбёшка сорвалась под самым берегом. Пасмурно, стал накрапывать дождь. К 20-ти часам вернулся, вскипятил чай, поужинал. В 22 часа лёг спать.

Утром начал копать грядку внизу. Тяжело: кочки папоротника, корни ясеня – красные, гибкие, ломом не вывернуть, до чего крепкие. Но лопатой рубятся легко.

Ирина приехала с Зориными – привёз на самосвале. Работа шла туго. Илька посадила корней 60–70 помидоров хабаровских. Больше ничего не садили. Грядку не докопал – очень медленно шло дело. Илька сварила обед – суп из пачки и тушёнка. Пообедали, в палатке отдохнули. Работать уже не хочется почему-то.

Уехала Илька в 6 часов, перед отъездом набрала сумку орляка. Только уехала, и фазаны перестали горланить, пошёл мелкий дождик. Вся растительность на грядках сразу ожила, повеселела. Под дождём ужин разогрел и лёг спать.

В воскресенье Илька с Алёнкой приехали поздно. В этот день очень здорово. Утром, правда, было облачно, и донимала мошкара, однако потом было жаркое солнце и ни ветерка. Девчата, особенно Илька, обгорели. Докопал грядку внизу, сделал три маленькие на самом верху. Илька занималась своим делом: боронила, садила всякую всячину. Благодаря её стараниям у нас появились посадки капусты и огурцов, арбузов и дынь, тыквы и подсолнуха. До того доработались, что чуть на автобус не опоздали.

В этот раз Илька привезла 22 корня капусты – купила на базаре по 5 копеек штуку. Орляк растёт прямо на участке. Илька привезла из дома банку жареного орляка – этим вкусно и пообедали…

* * *

Вот так начиналась наша первая дачная жизнь. Тогда мы ещё все были вместе – весёлая четвёрка дружных ребят. До поздней осени почти во все выходные и праздничные дни мы ездили к нашему «Замку Командора», строительство которого начали в 78-ом и продолжили в 79-ом. Ещё в начале первого лета мои хорошие друзья и знакомые практически безвозмездно подтащили трактором к нашему участку четыре или пять добротных сухих лиственничных бревен от разобранного в давно брошенном людьми селе дома. Из них я успел к осени сделать на деревянных стульчиках прочную нижнюю обвязку будущего домика. С весны следующего года начали приобретать строительные материалы. Вот одна только запись в нашем «судовом журнале» на первой даче второго года её существования.

1 апреля 1979 года, воскресенье:

9 февраля выписал в плотницком цехе СРЗ 6 кубов отходов – горбыля. Расход – 19,08 руб. Начальник плотницкого цеха совершенно неожиданно и абсолютно бесплатно (кроме оплаты шофёру) предложил целый лесовоз разобранных лесов по окончании корпусных работ на очередном вышедшем из ремонта судне. Обрезные пиломатериалы на 50–80 мм толщиной, но местами попорченные при разборке: мне их хватит, пожалуй, на весь дом. На неделе надо отобрать и вывезти…

16 и 28 февраля отвёз на дачу лес. Расходы: пильщикам 18 руб., шоферам 17 руб., за машину 2,9 руб. Однажды при встрече пожаловался всё тому же начальнику плотницкого цеха, что в магазинах в округе совсем нет гвоздей, необходимых мне для строительных работ. И он снова выручил: на следующий день я вышел со склада этого цеха с полным портфелем гвоздей размером от 200 до 100 мм – еле донёс до дома, и на проходной даже не обратили внимания на мою тяжёлую ношу. А ребята одной из бригад, по моей просьбе, наковали в кузнечном цехе целую связку надёжных скоб из 100-миллиметровой стали всего за бутылку водки в знак благодарности. Наверное, не только я один в то время «развитого и не очень социализма» мог пользоваться взаимовыручкой подобного характера со стороны коллег по работе. А всё потому, что всё было очень дорого при наших скромных довольно зарплатах, причём многого из необходимого просто не было в магазинах советских времён…

Илька купила шифер – 90 листов за 62,5 рубля.

В субботу, 17 февраля начал строительные работы. Выровнял нижнюю обвязку, сделал гнёзда для стоек.

24 февраля установил стойки – 12 штук. На следующий день связал их по верхнему периметру, начал выкладывать стены.

3 марта сделал до конца верхнюю обвязку. Ещё один денёк и начну укладывать перекладины, и сделаю основу веранды. А потом уже начну ставить стропила и делать обрешётку крыши. Хочется догнать Зориных с их большим «колхозом», чтобы вместе с ними привезти шифер для кровли.

Был отличный солнечный денёк 3 марта. Тепло, целых два часа работал в одной тёплой рубашке. Только первый автобус утром приходит затемно, приходится долго сидеть у костра и чаёвничать…

5 марта – сегодня после выборов был свободный день, но на дачу не поехал – проспал как сурок все автобусы. И не мудрено, домой ведь пришёл в два часа ночи и под градусом – после подсчёта бюллетеней был традиционный ужин, для нервной разгрузки, так сказать…

1 апреля 1979 года огородная кампания пока ещё не началась, но в разгаре – строительная. За полтора месяца, работая по выходным, собрал коробку размером 5,4 на 4,4 метра, накрыл потолок, который теперь придётся разбирать, чтобы сделать второй пол. Начал ставить стропила: вчера и сегодня поставил шесть ног, в следующую субботу начну сводить концы с концами. Ещё придётся поморочить голову.

Дом получается здоровущий, и Илька уже начинает критиковать, как всегда: «Вот у людей…» И т. д. И, правда, не всё получается удачно, что-то приходится переделывать, много идёт леса – ещё придётся привозить. Но какой уж получится, ведь это как-никак, а первый мой дом, который я строю собственными руками. Всё дорого, всё приходится доставать с трудом. Да и строю в основном сам: вчера Андрей на пару часов подъехал, сегодня Илька помогала стропила ставить. В следующую субботу, когда начну стропила достраивать, одному уже не справиться.

В пятницу был снег с дождём. Перемок, как бобик. Илька выручила – приехала за мной на типографской машине. В субботу и воскресенье – ветер и солнце, к концу дня похолодало. До четырёх часов в свитере наверху работали.

Прошлой осенью Земнухов и И. И. Смекалин подкинули ещё саженцев. Посадил кустов 40 малины, миндаль, сирень, сливы, акацию. Но главное всё же малина – если примется, то будет очень здорово. Илька осенью ещё клубнику рассадила. Смородина вроде бы хорошо перезимовала, скоро начнёт распускаться.

В следующую субботу будет ровно год, как мы начали работы на своём участке…

* * *

К сожалению, не удалось мне достроить свой первый дом: в следующую осень снова пришлось менять место жительства. Однако навсегда осталось в памяти радостное ощущение нашего коллективного семейного творчества на освоении нашего участка, на котором мы трудились с великим удовольствием, невзирая на всякие там климатические, финансовые и прочие помехи…

12

Эти два года, когда я работал на Славянском СРЗ на придуманной директором должности с довольно размытыми по сути обязанностями, мне удалось не прерывать своего сотрудничества с прессой, тем более, что никто не пытался даже хоть как-то препятствовать мне в этом. Жизнь такого огромного трудового коллектива, в котором волей судьбы я оказался, была для меня, профессионального уже журналиста, в полном смысле неистощимым источником самой свежей, самой живой информации как о самом этом заводе, новейшем на всём Дальнем Востоке, так и о людях, работающих на нём. Все прочие труженики пера даже мечтать не могли о подобном, им постоянно, как и мне прежде, каждую крупицу интересующей их информации приходилось добывать нередко с очень большими затратами труда и времени, я же постоянно прямо-таки купался в этом благостном для журналиста источнике как та зубастая рыба, которая вдруг очутилась в закрытом водоёме, наполненном совершенно благодушными карасями.

Разумеется, чаще всего я писал в районную газету «Приморец», в которой ещё недавно был полноправным редактором. Теперь там был другой начальник, пусть и не очень мне приятный, но я его при очередной встрече на всякий случай всё-таки предупредил, что если он вздумает вдруг править мои материалы, как он пытался это делать, когда я какое-то время оказался под его началом, то больше не получит от меня никакой информации с завода, кроме официальной отчётной цифири. Кстати, на заводе, и опять же с подачи самого директора, с моим появлением на нём сразу было заведено такое правило: любые средства массовой информации могли получить интересующие их материалы о заводе и его коллективе только через меня, якобы выступающего в роли нештатного пресс-атташе. Новый редактор районки, попытавшийся как-то получить какую-то желаемую информацию напрямую от самого директора, был тут же и сразу деликатно щёлкнут по носу и отправлен непосредственно ко мне: мол, у нас на заводе есть конкретный человек, который занимается этим делом. Коля Бобков это запомнил и мои материалы больше не трогал вообще, и я спокойно продолжал снабжать мою бывшую газету оперативной информацией о заводе и его людях, помогая тем самым её ответственному секретарю Юре Базлову собирать к выпуску чуть ли не каждый очередной номер славянского «Приморца».

Не прерывал я связей и с краевой газетой «Красное знамя», где меня уже давно считали своим человеком. Писал также и в другие газеты, выходящие регулярно в соседнем Владивостоке: «Тихоокеанский комсомолец», «Дальневосточный моряк». Готовил для всех этих газет и так называемые авторские материалы: корреспонденции и статьи ведущих специалистов завода, которые были написаны фактически мною, но публиковались за подписью этих «авторов». Вот, к примеру, зарисовка, опубликованная в одном из номеров газеты «Приморец»:

Рассказы о коммунистах

Ходовые испытания

Весь этот день над славянским рейдом небо закрывали плотные холодные тучи, но вечером, в ту самую минуту, когда мощный заводской буксир начал оттягивать от судоремонтного пирса крупнотоннажный теплоход «Высокогорск», сквозь низкую облачность вдруг пробился солнечный лучик и расплескался слепящим золотом по спокойным водам залива. И сразу, будто по волшебству, повеселели лица людей, стоящих на палубе у борта, растаяли на них тени озабоченности и тревожного ожидания этого ответственного момента – начала трудного экзамена судоремонтников и экипажа после трёх месяцев напряжённой совместной работы. С пирса, со стоящего у противоположной стенки другого теплохода, медленно отплывающих сейчас назад, посыпались прощальные пожелания провожающих, добродушные шутки:

– А вёсла-то взяли?

– Винт покрепче привяжите, чтоб не потерялся!

– Ребята, а дым из трубы совсем не идёт! Наверное, Лакиза трубу рубахой закрыл…

Кузьма Сергеевич Лакиза, бригадир слесарей-судоремонтников, и старший механик «Высокогорска» Геннадий Александрович Фёдоров, стоящие тут же на палубе, только улыбаются в ответ шутникам: мощная машина теплохода заработает только на рейде, и они ещё несколько минут могут позволить себе просто так, отдыхая, постоять на палубе рядом, к плечу плечо. Оба спокойные, уверенные в себе, и от этого какие-то, как мне показалось, по-особенному прочные, крепкие, неуловимо похожие друг на друга, хотя Лакизе уже за сорок, а «дед» теплохода на целый десяток лет моложе его. Ровно сто суток они работали вместе, готовили к длительной эксплуатации мощную судовую машину в 8100 лошадиных сил, каждый цилиндр дизеля которой почти метрового диаметра. Даже швартовые испытания пришлось проводить в урезанном наполовину режиме, потому что большего бы не позволили глубины у заводского пирса. Осталось пять суток до окончания срока ремонта судна, и, если традиционные ходовые испытания пройдут успешно, то теплоход на три дня раньше покинет акваторию завода. Случай почти небывалый с судами этой серии, с 1972 года ремонтирующимися на этом молодом ещё Славянском судоремонтном, которому лишь в апреле исполнилось восемь лет.

Медленно удаляется берег с действующими и строящимися ещё заводскими корпусами, судоремонтными пирсами, со сбегающим по склону сопки к бухте белокаменным рабочим посёлком, у подножия многоэтажных домов которого мягкий зелёный прибой молодых скверов. У водноспортивной станции маневрируют под парусами две лёгкие яхты, быстро скользят почти невесомые байдарки, и лучи пробившегося сквозь тучи солнца весело вспыхивают на мокрых лопастях вёсел гребцов.

– Уютный у вас всё-таки посёлок, Кузьма, – говорит задумчиво «дед». – Чистый, светлый, аккуратный, так и просится на праздничную открытку. И ни одного развалюхи сарая или барака, что самое удивительное…

– Точно, – соглашается Кузьма Сергеевич. – Потому что и посёлок, и завод начали строиться без времянок с первого дня. Так и растут они рядышком друг возле дружки. Так, наверное, и надо сейчас строить?

– Наверное, так…

Они ещё молчат некоторое время, любуются грациозными чайками, парящими у высоких бортов теплохода. Буксировщик разворачивает судно носом к выходу из залива. И тогда уже «дед» говорит:

– Пора, Кузьма…

– Пора. Пошли в машину…

Они уходят, и вскоре над дымовой трубой появляются лёгкие струйки дыма, потом вздрагивает корпус от первых оборотов винта, и за кормой медленно начинает закручиваться зелёный водоворот, а у бортов по глади залива протягиваются лёгкие ещё белые «усы».

Ходовые испытания начались…

В. Холенко.

* * *

Простенькая, но довольно живая картинка с натуры. Я сам тогда стоял рядом с этими двумя истинными богами судовых дизелей. Меня тогда тоже впервые взяли на судовые испытания: вершина доверия, потому что других журналистов, со стороны, по давней традиции судоремонтников, никогда не берут на ходовые испытания. Суеверие такое, говорят некоторые. А я три дня вместе с судоремонтниками был на тех ходовых испытаниях, бороздили воды залива Петра Великого вдоль и поперёк – от Русского острова и почти до берегов Кореи, облазил весь теплоход от радиорубки до машинного отделения, переговорил с бригадирами судоремонтников, ремонтировавших все механизмы и агрегаты судна, познакомился со многими представителями экипажа. А потом написал большой материал ещё и для газеты «Красное знамя». Только вот не сохранился он у меня, к сожалению. Остался в моём архиве только этот маленький, сделанный для нашей районки…

А вот ещё пара материалов для краевой газеты «Красное знамя», которые я уже с полным правом подписывал и с указанием своей партийной должности в заводской первичной партийной организации.

«Ленинград» принимает экзамен

Решения ноябрьского Пленума ЦК КПСС, сессии Верховного Совета СССР, направленные на дальнейшее повышение эффективности производства и качества всей работы, на успешное выполнение плана четвёртого года пятилетки, нашли широкий отклик в коллективе Славянского судоремонтного завода. Как раз в эти дни на заводе ошвартовался линейный ледокол «Ленинград». Суда подобного типа ещё не приходилось ремонтировать молодому коллективу. Таким образом, «Ленинград» примет у славянцев своеобразный экзамен на их организационную и технологическую зрелость, на готовность и умение ударно работать в четвёртом году пятилетки.

К этому событию здесь готовились давно, можно сказать, все восемь лет существования завода. Накопление опыта шло от простого к сложному. И сегодня в доках «лечат» уже крупнотоннажные суда. Всё более успешно осваивают ремонт судов трудоёмкой серии, «Высогорск» или «Вольск». Ремонтировали здесь и грузопассажирские суда «Приамурье», «М. Урицкий», «Мария Савина», а сейчас в доке стоит «Любовь Орлова».

Об уровне технологического процесса, о возросшем профессиональном мастерстве рабочих завода свидетельствуют такие цифры. В третьем году пятилетки почти 98 процентов произведённых работ принимается с первого предъявления, 60 процентов судов отремонтировано с оценкой «хорошо». Бригады К. С. Лакизы, И. Б. Кулеша, Г. А. Проскурина, В. М. Юдина сдают на эту оценку почти все свои работы.

В доках завода уже бывали ледоколы типа «Москва» и «Ермак», но приход «Ленинграда» поставил перед судоремонтниками много новых задач. Разумеется, к ним готовились заранее, начиная с инженеров конструкторского и технологического бюро и кончая рабочим и мастерским составом цеха № 1. Именно ему предстоит непосредственный ремонт ледокола. Однако особое внимание в эти дни приковано к бригаде доковых рабочих, которой руководит В. Г. Монцев. Она первая должна пройти экзамен «Ленинграда».

Во втором квартале бригада заняла первое место по заводу, а в третьем – подтвердила звание сильнейшей. Успешно продолжает она работать и сегодня. В ноябре коллектив выполнил большой объём работ на теплоходе «Краскино», а сейчас заканчивает ремонт корпуса теплохода «Капитан Баканов», стремясь вывести его из дока на несколько дней раньше срока. Это позволит создать некоторый запас времени для подготовки к докованию ледокола.

Рождение бригады связано с прибытием на завод в прошлом году нового большегрузного дока.

– Подбор людей начинался с объяснения кандидату условий труда – на солнце и морозе, под дождём и снегом, на всех семи ветрах, – рассказывает Валентин Григорьевич. – Обязательно предупреждал, что главное условие работы в бригаде – высокая дисциплина труда, за нарушение которой будет самый строгий спрос…

– Всякое было за этот год, – говорит далее бригадир. – Но зато сейчас есть прочный, надёжный коллектив. За год ушли из бригады только два-три человека. А те, что остались, стали бригадой в лучшем смысле этого слова.

Постоянное место работы бригады – док. Но сегодня часть её, возглавляемую коммунистом-звеньевым А. В. Колгановым, можно увидеть в одном из отдалённых уголков корпусного цеха. Здесь готовится оснастка для ремонта винто-рулевой группы ледокола. Часто сюда приходит и сам бригадир: дело ответственное, с помощью этой оснастки придётся снимать с ледокола детали весом до 30 тонн.

– На днях, видимо, начнём заводить ледокол в док, – говорит В. Г. Монцев. – Стараемся всё предусмотреть, но только дело покажет, как нам это удалось. Думаю, что это будет настоящий экзамен на зрелость и для бригады, и для всего нашего завода. Хочется сдать его на «хорошо».

В. Холенко, зам. секретаря парткома Славянского судоремонтного завода. «КЗ», 6 декабря 1978 года.

Товарищ бригада

Перед началом смены их чаще всего не обнаружишь на штатном рабочем месте в цехе. Этот квадрат цехового пространства с деревянным помостом посередине, отгороженный от соседей верстаками с «пограничными» щитками из металлической сетки по задним верстачным стенкам, тесно заставлен гигантскими поршнями, клапанами и другими громоздкими деталями мощных судовых дизелей. И только пробравшись мимо этих стальных и чугунных кряжей, находишь всех тринадцать в дальнем углу их суверенной территории. До заводского гудка ещё минут 15–20, но вся бригада обычно уже в сборе, и здесь, в своеобразной своей кают-компании, ребята нередко коротают недолгие предсменные минутки за непринуждёнными разговорами о самом разном: о новостях в международной жизни и в нашей стране, о новом фильме и спортивной телепередаче, о принятом в ремонт теплоходе, главный двигатель которого последний раз прошёл через руки бригады 6–7 лет тому назад, но и до сих пор ещё в хорошем рабочем состоянии, о пришедшем из далёкой войсковой части письма от Игорька или Толика, которые после окончания Славянского ГПТУ-35 работали в бригаде, а потом ушли по призыву на службу в армию или на флот. Недолгие эти беседы – своего рода моральная разминка перед началом рабочего дня, но незримый эликсир хорошего настроения дают они на всю смену.

Коротко прогудит заводской ревун, и все разойдутся по судам выполнять задания, обговоренные ещё прошлым вечером. Встретятся только в конце рабочего дня, чтобы рассказать о результатах работы и сообща наметить завтрашние рубежи.

Зачастую организатором или вдохновителем таких утренних бесед является сам бригадир Кузьма Сергеевич Лакиза: коммунист, кавалер орденов Октябрьской революции и Трудового Красного Знамени, которыми он награждён за семь лет работы на нашем молодом ещё Славянском судоремонтном заводе. И не каждый в бригаде догадывается, что бригадир, тактично и непринуждённо направляя эти беседы на злободневные темы, таким ненавязчивым способом выполняет партийное поручение политинформатора, так же честно и добросовестно, как привык всегда работать сам и чему научил всех своих товарищей.

Эта специализированная бригада слесарей-судоремонтников у нас даже среди лучших на особом счету. По крайней мере, она пока единственная на заводе среди бригад основных подразделений, которая за семь лет работы не получила ни одной рекламации на отремонтированные ею двигатели, чаще других занимает призовые места в социалистическом соревновании и славится не только мастерством своим, но и особенно прочной товарищеской спайкой и благожелательным отношением друг к другу. Именно по этой причине, а не всего лишь из-за стабильно высокого заработка, многие бы желали поработать в бригаде. И не подумайте, что Лакиза этакий маг-волшебник, держащий за душой заветное словечко. И не добрячок он все прощающий. Правда, к такому заблуждению может привести его добродушная улыбка, легко вспыхивающая на его моложавом, без единой морщинки лице, да несколько медлительная неторопливая речь. Но быстрый цепкий взгляд его глаз, энергичные жесты и движения выдают в этом человеке непреклонный волевой характер и, если хотите, этакую юную удаль, способность по-взрывному мгновенно разобраться в обстановке, принять единственно правильное решение и тут же с въедливой настырностью приступить к его исполнению.

Вот каков он на самом деле, бригадир Лакиза, в бригаде которого исключены всякие там «ЧП», нет лодырей и прогульщиков, и которого стармехи теплоходов, эти просоленные и промасленные морские «деды», называют с уважительной доверительностью, как близкого и надёжного товарища просто по имени – Кузьма. Видел я его в работе на ходовых испытаниях. Сжато до предела здесь время, всего 20 минут даётся на осмотр дизеля при очередной его остановке по режиму испытаний. Просрочишь время – начинай испытания с нуля. Жёсткое правило, но в бригаде Лакизы ни разу его не нарушали. Чётко и быстро работают ребята в эти короткие минуты: один молниеносно разбалчивает люк и переходит к следующему, второй принимает на грудь тяжёлую чугунную плату, и бригадир тут же ныряет в чёрный масляный зев, чтобы голой ладонью ощупать головные подшипники и в считанные секунды определить их возможную усадку и не греются ли они. А следом идут другие ребята: закрывают люк проверенного подшипника, туго заворачивают болты. Девять таких подшипников на большом судовом дизеле, и всего 20 коротких минут…

Бригаду, эту первичную ячейку производственного коллектива, мы часто образно сравниваем с семьёй – первичной ячейкой общества. И от многократного употребления этого образного сравнения, по делу и без оного, мы порой даже не задумываемся над истинным его глубинным смыслом. А всё-таки как это точно и здорово подмечено кем-то, возможно, ещё из журналистов далёких уже первых пятилеток 20–30 годов, когда первые социалистические бригады рабочих, объединённых едиными целями и задачами в производственном процессе, общим нарядом, коллективной ответственностью за выполнение задания и, следовательно, за заработную плату каждого своего товарища по бригаде, вошли в нашу жизнь. Этот самый коллективизм, со всеми его нюансами истинной природной семейственности, совсем уже по-новому изменил взгляды на качество и эффективность труда, на необходимость достижения наивысших результатов в работе, на стремление не уступать в производительности со своими товарищам. Сегодня, например, большинство промышленных предприятий просто не справлялись бы своими возросшими задачами, исключи из их производственной структуры такую производственную единицу, как рабочая бригада. Больше того, даже традиционное использование индивидуального труда на отдельных участках производства на том же судоремонтном заводе всё чаще и чаще убеждает нас в бесспорных преимуществах бригадного метода организации труда, используемого во всех других заводских подразделениях. И не только в плане экономическом, но и моральном, нравственном и, наконец, в воспитательном, если хотите.

В том же механическом цехе, где работает бригада Лакизы, параллельно используются эти обе классические формы: бригадная – в слесарной группе, индивидуальная – на станочном участке. Даже не углубляясь в особенности этих двух форм организации труда, можно обнаружить лежащие на поверхности явные достоинства первой и изъяны другой. Возьмём, к примеру, такую проблему, как хроническое невыполнение норм выработки молодыми станочниками, недавними выпускниками профтехучилища. Они хотя и пришли на завод с третьим квалификационным разрядом, но, не имея ещё достаточной практики, естественно, с заданной программой не справляются. Конечно, им стремятся помочь: мастер, но у него на участке много и других специфических и безотлагательных задач; наставник, но у него собственное дневное задание и индивидуальные социалистические обязательства, выполнение или невыполнение которых существенно отражаются на его зарплате. И молодой рабочий фактически остаётся наедине с самим собой. Случается, что его неумение самостоятельно и быстро приобрести необходимые навыки обработки деталей невольно порождает у одних откровенную неприязнь к закреплённым за ними наставникам, которые в это время «гонят» по 150–200 процентов, а у других – неверие в собственные силы и равнодушие к выбранной профессии, и, как следствие, нежелание углубляться в тайны мастерства. И вот за двумя одинаковыми и рядом стоящими станками один рабочий выполняет личную пятилетку за три-четыре года, а другой ежедневно не дотягивает нескольких процентов до выполнения даже не очень сложного задания.

Подобная ситуация практически полностью исключается в бригаде. Вернёмся к тому же коллективу слесарей-судоремонтников, которым уже восьмой год руководит К. С. Лакиза. В его бригаду тоже ежегодно приходят два-три выпускника ГПТУ или начинающих рабочих без какой-либо квалификации. Но здесь совсем иные методы и возможности приобщения их к профессии, вообще, и к понимания смысла труда – в частности. Например, свою изначальную «обкатку» каждый такой молодой человек проходит на цеховых работах под постоянной внимательной и заботливой опекой опытного специалиста. В бригаде Лакизы таким первым наставником всех молодых, пришедших в бригаду, является ударник коммунистического труда Николай Петрович Колесников – неторопливый, тактичный человек, с мягким улыбчивым взглядом на округлом украинского типа лице, невольно вызывающем на ответное доверие и симпатию. Молодые рабочие называют его не иначе, как дядя Коля. А он неспешно и ненавязчиво делает своё дело вместе с неопытным ещё напарником по принципу: «Смотри, как проще, быстрее и надёжнее». И искренне огорчается, когда порученная им обоим работа не готова к назначенному бригадиром сроку. И тут же утешит молодого стажёра, который тоже невольно чувствует себя виноватым: «Ничего, брат. Завтра мы с тобой это дело наверстаем». А завтра скупой похвалой за удачную работу окрылит паренька, потому что такие вот зёрнышки искреннего участия в душе начинающего работника всегда находят благодатную почву.

Конечно же, в бригаде тоже нет профессиональных педагогов или воспитателей, но зато больше возможностей просто так вот, интуитивно, как в семье старший – младшего, приучать к труду и к ответственности за дело всей бригады. Не проходят бесследно и привычные утренние беседы в бригадной «кают-компании» за маленьким столиком, где звучат в самых доходчивых контекстах такие понятие, как сроковая дисциплина, гарантийное обязательство, премия за досрочно сданную с хорошим качеством работу, коэффициент трудового участия каждого в общем деле и ещё многое другое. И незаметно молодой рабочий, в сознании которого исподволь происходят необратимые превращения личного «Я» в бригадное «МЫ», уже работает наравне с опытными товарищами на более ответственных операциях.

Потом такой паренёк уходит в армию и пишет из неё благодарственные письма, в которых признаётся, что как здорово там помогает ему бригадная школа стать хорошим солдатом, и обещает бригаде, Кузьме Сергеевичу и дяде Коле обязательно вернуться после службы в родной коллектив. И ребята возвращаются. В этом году, например, проводили на флот Толю Шамова и уже написали ему письмо, и собрали домашнюю посылочку к празднику, а на его место вернулся Володя Качарин. Так же пришли в своё время в бригаду после службы в армии Михаил Иконников и Николай Иванников. А несколькими годами раньше – Юрий Витюгов и Евгений Гайдаенко. Эти двое уже стали в бригаде ударниками коммунистического труда и в ближайшее время будут сдавать на четвёртый квалификационный разряд.

Подобные процессы среди индивидуальных рабочих совершаются более трудно и сложно, и с гораздо меньшей эффективностью. Да и сам характер организации труда здесь в большой степени ограничивает кругозор такого рабочего, извините, как и крестьянина-единоличника, чётко обозначенным заборчиком собственных интересов и возможностей. А общие заботы всего коллектива участка хоть и давят на его сознание подспудно, но они всё же где-то далеко на втором плане. И не случайно, что именно в бригадах слесарей этого цеха первыми подхватили почин ростовчан работать без отстающих, потому что они уже характером своего коллективного труда и воспитанной в его процессе коллективной ответственностью за судьбу плана бригады, цеха, завода были морально подготовлены к восприятию прогрессивного почина, главный лозунг которого для бригады имеет реальную, осязаемую опору. И сегодня уже никого не удивляет, что одна бригада в трудные периоды приходит на помощь другой, соседней. Как, например, в этом году бригада К. С. Лакиза помогла напарникам по соревнованию бригаде П. М. Максимова ремонтировать клапаны продувочного воздуха и заменять демфера на ледоколе «Ленинград», а позже выполнила центровку поршней в цилиндрах двигателя теплохода «Феликс Дзержинский», что позволило в срок выпустить суда из ремонта. И, конечно же, все эти работы были сделаны сверх собственных напряжённых обязательств.

Много общего и прямо схожего в глубинных процессах формирования и становления как семьи, так и бригады. Но изучать эти процессы в каждом конкретном случае, чтобы как-то обобщить и распространить накопленный опыт, в большинстве случаев бывает очень и очень сложно, и всё из-за фатальной «неразговорчивости» как бригадира, так и членов его бригады. На мой взгляд, в подобных случаях срабатывает тот самый природный семейный инстинкт близких по духу людей, которые достаточно искренне, может быть, даже чисто подсознательно дорожат честью и достоинством своего маленького содружества, чтобы так вот легко и безболезненно допустить вторжение в свой интимный мир незнакомых людей. Но важность цели оправдывает порой колоссальные затраты энергии на изучение этих проблем, и партийным, профсоюзным организациям предприятия, пожалуй, есть резон не жалеть в этом отношении своих усилий для общей пользы. Разумеется, отсутствием достаточной доли такта и терпения, огульной лобовой атакой в этом деликатном деле никогда не добьёшься желаемых результатов.

На мой взгляд, ключ к решению этих проблем надо, прежде всего, искать в личности самого бригадира. Ведь общеизвестно, если продолжить всё ту же аналогию, каков нравственный настрой главы семьи, таков и общий моральный климат в его семейном коллективе. Но если главой семьи традиционно может практически стать каждый взрослый человек, то возглавить бригаду дано далеко не всякому. Кроме желания и достаточной подготовки здесь нужно ещё иметь большой, быть может, жизненный опыт и, если хотите, природный дар вдохновлять и воспитывать людей личным примером. У К. С. Лакизы, всё это есть, как есть у многих других равных или близких по классу бригадиров, таких, как Г. Т. Платонов, В. В. Дулов, П. М. Максимов, В. Н. Лапистов, Г. А. Проскурин из этого же механического цеха. За его плечами большая жизненная школа, длительный и нелёгкий путь от ученика слесаря-судоремонтника до высококвалифицированного специалиста. В таких бригадах и сегодня незримо вырастают будущие вожаки рабочих коллективов. Такие потенциальные вожаки есть в каждой хорошей бригаде, и они уже умело управляют ею в отсутствие бригадира. В бригаде Лакизы, например, среди первых таких рабочих называют Анатолия Ивановича Волкова – ударника коммунистического труда, спокойного, уравновешенного человека. Подобная категория людей – самый надёжный, самый благодатный источник бригадирских кадров.

По этому поводу вспоминается один недавний и довольно прискорбный случай, произошедший в другом заводском цехе – корпусном. Здесь буквально на глазах общественности и администрации цеха развалилась комсомольско-молодёжная бригада электросварщиков. Случай, согласитесь, неординарный, и он, конечно же, заставил многих всерьёз задуматься над вопросом: каким же должен быть бригадир?

Бригада эта была создана два года тому назад на базе выпускников местного профтехучилища. Больше того, инициаторами явились сами ребята. Они и бригадира себе подыскали – физрука училища, электросварщика по профессии, уже не молодого, эффектного, энергичного и пробивного человека. Инициативу поддержали, хотя и были определённые сомнения: до поступления в училище этот человек уже работал в корпусном цехе и в конечном итоге был убран из бригады электросварщиков по просьбе коллектива. Как выяснилось позже, за расхлябанность, горлохватство, неумение и нежелание работать наравне со всеми.

Но первый год дело вроде бы шло хорошо у этого бригадира, и его негативные качества вроде бы затушевались несколько на этом фоне. Бригада зажила на редкость полнокровно, с настроением. Ребята слушали своего вожака беспрекословно. Они ходили с ним в кино, на концерты, просто на природу, на дежурство в комсомольском оперативном отряде. Бригадир, глава собственной большой семьи, помог спасти от развода две молодые семьи своих подопечных. Перенесший трудное беспризорное детство в годы войны, спортсмен-боксёр, увлекательный рассказчик, он стал настоящим кумиром для ребят. Об этом периоде жизни новой бригады несколько раз благожелательно отозвалась местная газета.

Но потом всё вдруг кончилось. Ушёл весь первый состав в армию, пришли новые ребята, уже незнакомые бригадиру. Трудно и не со всеми у него налаживались контакты, как бывало прежде. Он снова хотел быть кумиром ребят, но не знал, как им стать, и не желал прислушиваться к советам со стороны. Он изобрёл собственную «методу»: угрожал расправой одним, заигрывал с другими, покрывал их недисциплинированность, разгильдяйство и зачастую хулиганские поступки, подчёркнуто бравировал своей «непримиримостью» к недостаткам в работе и публично отвечал грубой бранью на справедливые замечания представителей общественности и администрации цеха. Дело дошло до обсуждения его поведения на цеховом комитете, потом его пригласили в товарищеский суд, и, наконец, однажды за хулиганство в нетрезвом виде он был доставлен в милицию.

Сейчас в цехе, конечно, осознают всю свою опрометчивость с назначением такого человека на трудную и очень ответственную должность бригадира-наставника, который, как оказалось, из-за вздорного неуживчивого характера нигде и никогда подолгу не работал, ничего, по сути, не умел и не хотел ничему учиться у других, а только обладал сомнительными приёмами поражать пылкое воображение юных ребят.

Этот случай Кузьма Сергеевич Лакиза, например, так охарактеризовал:

– Пыль в глаза пускать – не мешки в гору таскать…

Он хотел, конечно, подчеркнуть этой своей короткой фразой, что труд бригадира – это не минутный взрыв вдохновения. Это долгая, кропотливая, изнуряющая порой работа.

У Кузьмы Сергеевича, кстати, тоже было нелёгкое детство. Вырос он в многодетной семье без отца, погибшего в 1942 году на фронте. Но ещё семнадцатилетним пареньком он избрал верный путь: пришёл в бригаду слесарей-судоремонтников учеником и с тех пор не изменял своей профессии. Он в рабочей бригаде шёл неуклонно вверх, собирая по крупицам мастерство и оттачивая талант бескорыстного его возвращения людям…

Совсем недавно, перед уходом в отпуск, он поделился как-то своими отцовскими заботами:

– Если мой сын вдруг не поступит в этом году в институт – определю я его в хорошую бригаду в цехе. На личном опыте проверенная школа…

И я согласился с ним: бригада – надёжная школа. Товарищ бригада…

В. Холенко, заместитель секретаря парткома Славянского СРЗ. Хасанский район.

* * *

Этот материал я перепечатал с машинописной копии, сохранившейся в моём архиве. А в какой газете он был напечатан, даже не помню. По характеру темы подозреваю, что эта статья с элементами аналитики была подготовлена по просьбе редакции газеты Дальневосточного пароходства «Дальневосточный моряк», в структуру которого входил и Славянский СРЗ. Ну а вырезка из газеты, которые я иногда старался делать, не сохранилась, к сожалению. Однако добавлю, что за два года работы на заводе я очень хорошо познакомился со многими бригадами этого цеха, но особенно досконально был знаком с внутренним, то бишь, поистине семейным миром именно бригады Лакизы. С бригадиром мы встречались буквально чуть ли не ежедневно: обменивались новостями, говорили о делах бригады, о разных житейских проблемах. Можно сказать, что мы практически сдружились даже. И когда в нашей семье возникла неожиданная проблема с трудоустройством сына, ушедшего из ДВГУ с первого курса математического факультета (не по душе ему пришлась эта высокая наука: поступил туда после выпускных экзаменов в школе по рекомендации его школьной учительницы, математички по профессии), я попросил Кузьму Сергеевича взять его в свою бригаду. Андрей проработал в этой бригаде до осени, и ребята его с честью проводили осенью в армию. Сын наш до сих пор не жалеет, что именно в этой бригаде получил свою первую рабочую закалку…

Особенно часто мне приходилось готовить для разных газет так называемые авторские материалы: писал их я, а подпись под ними стояла моего собеседника. Газетчики той поры знают хорошо, что это такое. В каждой газете была такая неукоснительная норма: 40 % публикаций должны быть подписаны самим журналистом, а остальные 60 % должны были быть непременно «авторскими», т. е. писал их, конечно, журналист, а подпись была того человека, от лица которого она была написана. Хорошо, если такой «автор» хоть наговаривал тебе информацию по обозначенной теме, а то вообще из него удавалось выдавить только согласие поставить свою подпись под написанной тобой заметкой, информацию для которой ты сам же и собирал. Не знаю, как сейчас, а тогда это считалось нормой и не обсуждалось даже. Задача же журналиста состояла в том, чтобы хотя бы текст такого материала был как-то приближен к речи самого такого «автора». Несколько таких материалов сохранилось и в моём архиве, один из них, на мой взгляд, более-менее удачный и невеликий по объёму, приведу здесь:

Новогодний тост

Главный инженер Славянского судоремонтного завода Геннадий Иванович Карабанов Указом Верховного Совета СССР награждён орденом «Знак Почёта» за успехи, достигнутые в выполнении плановых заданий на 1976 год и принятых социалистических обязательств:

– Говорят, что судоремонтники, как и сельские врачи, – специалисты универсальные: они должны делать всё. И это действительно так: современное судно, как и человеческий организм, – сложнейшее и целесообразно скомпонованное устройство. От уровня квалификации и универсальности знаний судоремонтника во многом зависят и правильность постановки диагноза, и назначения курса лечения, и само лечение, вплоть до умелого хирургического вмешательства. Уровень мастерства судоремонтника в основном определяет, сколь долго и надёжно будет работать вышедшее из ремонта судно и не ухудшится ли его эксплуатационное здоровье после излечения у нас. Поэтому судоремонтники постоянно стремятся повышать своё рабочее и инженерное мастерство, шагая в ногу с развитием научно-технического прогресса.

Мы сегодня действительно умеем делать всё: ремонтировать суда, оказывать шефскую помощь совхозу, строить жилые дома, детские сады и корпуса собственного завода. Однако не всегда успеваем идти в кильватере за быстро бегущим временем, которое, как известно, особенно развивает свой ход в самый неподходящий для нас момент – в конце месяца, квартала, года, когда мы нередко ещё идём к намеченной якорной стоянке или с опасным креном в выполнении плана в ассортименте, или с основательным дифферентом на нос от перегруза ещё не сделанных работ.

Но, мне кажется, мы так же успешно сможем избавиться и от этих нежелательных моментов в нашей работе.

Как и лечащие врачи судоремонтники постоянно ратуют за профилактический, плановый ремонт, исключающий всегда нежелательное хирургическое вмешательство. Призывая экипажи бережно, без аварий эксплуатировать суда, мы постоянно стараемся повышать качество планирования и организации судоремонта, взаимодействия с нашими заказчиками.

И моё самое горячее новогоднее пожелание: «Дорогие товарищи из пароходств! Делая, как и мы, всё, не забывайте так же хорошо организовывать и судоремонт в соответствии с намеченными планами!»

Если службы эксплуатации пароходств всегда в сроки будут готовить и ставить к нашим судоремонтным пирсам суда и добьются резкого снижения аварийности судов, если службы материально-технического обеспечения своевременно смогут поставлять нам значащиеся в ремонтных ведомостях узлы, механизмы и материалы, тогда мы с успехом сможем исключить из практики своей работы всякие нежелательные крены и дифференты.

Сегодня, в Новый год, когда прозвучит команда «Якорь чист!» и когда в третьем году пятилетки снимемся в свой трудовой рейс, я поднимаю тост за то, чтобы каждый из нас всегда успешно уходил от волн неорганизованности и несогласованности наших совместных действий, всегда шёл в створе маячных огней правофланговых пятилетки и мог бы как моряки старых клиперов, подгоняющих ветер, бодро воскликнуть в любой день и час: «время – вперёд!»

«Дальневосточный моряк»,

1 января 1978 года.

Кстати, работали мы тогда без каких-либо магнитофонов-диктофонов, они были только у радио-тележурналистов в виде этаких громоздких и увесистых сундучков-чемоданчиков весом от трёх до пяти килограммов, которые постоянно нужно было носить в руках или на плече. А у нас, газетчиков, на вооружении были только карандаш, блокнот да собственная память. И работали, не жаловались.

Геннадий Иванович Карабанов вообще был примечательной личностью. С ним всегда было легко разговаривать, и этот «новогодний тост» он наговорил мне буквально за 10–15 минут, и я его практически почти полностью воспринял на слух и, как только вышел из его кабинета, тут же перевёл услышанное в машинописный текст. Будучи ещё редактором районки, я с ним впервые встретился во время очередных выборов, когда мы оба оказались в одной участковой избирательной комиссии: он – в качестве одного из членов её, делегированный двухтысячным заводским коллективом, я – как наблюдатель от бюро райкома партии. Не первый раз до этого дня мне приходилось участвовать в выборных кампаниях в таком же качестве, но никогда не работалось так удивительно легко и дружно. А всё потому, что Геннадий Иванович оказался настоящей душой нашего маленького коллектива, собранного только накануне из практически не знакомых друг с другом людей. Комиссия работала поразительно чётко и собранно, возникающие в процессе голосования какие-то проблемы или мелкие неурядицы решались и устранялись моментально. Когда же закончился подсчёт бюллетеней, были подписаны протоколы и вся выборная документация сдана в штаб районной избирательной комиссии, и было уже глубоко за полночь, тогда и начался традиционный ужин членов участковой избирательной комиссии. Тут уж Геннадий Иванович взял руководство застольем в свои руки полностью, и мы все, практически до донышка выложившиеся за этот длинный выборный день, забыв про усталость, почти не замечая налитые стопки и домашние закуски на тарелках, с раскрытыми ртами слушали откровенные рассказы его на разные житейские и не очень темы, пересыпаемые в меру солёными анекдотами и шутками, и безудержно смеялись прямо-таки до слёз. А рассказать ему было о чём: до работы в должности главного инженера на СРЗ он много лет трудился на океанских теплоходах старшим механиком, а в дальних морских переходах с моряками чего только не случается.

Не берусь пересказывать услышанное, тем более, что всё уже практически забылось под бременем лет, а осталось в памяти только приятное впечатление от того весёлого застолья после праведных трудов. И искреннее уважение к этому удивительному человеку и истинному труженику моря. Да и вся семья его так или иначе оказалась прочно привязана к этой буйной порой стихии: жена, его жгучая брюнетка-армянка, заведовала медпунктом на заводе, а старший брат работал директором судоремонтного завода в Находке – он позже переедет в самый морской город Владивосток и будет избран там председателем Приморского краевого Совета депутатов трудящихся. Как-то Геннадий Иванович ездил в Находку по своим заводским делам и меня прихватил с собой. Отправились мы в путь на заводском «уазике»: до Владивостока – на пароме, а дальше, через горную толчею изумительного по красоте Южного Сихотэ-Алиня – уже на машине. Дорога дальняя, а Геннадий Иванович рассказчик неутомимый, и слушать его можно было бесконечно. До сих пор в памяти моей остались только два фрагмента того своеобразного дорожного шоу и один анекдот из времён северных конвоев в годы Великой Отечественной. Эти три вещи самого настоящего устного народного творчества, наверное, потому и запали мне в душу, так как я ещё в детстве на личном опыте сумел познакомиться со свирепым нравом этого океана по имени Тихий, особенно когда он очень и очень даже не в сердцах. Геннадий Иванович в такое буйство океанской стихии за свою жизнь попадал не раз. Вот только один такой случай: дикий шторм захватил сухогруз, идущий по дуге большого круга вдоль гряды Алеутских островов из Штатов в Россию. От неимоверных перегрузок, когда волны высотой с пятиэтажный дом беспрерывно швыряют вверх и вниз стальную громадину будто щепку, вдруг лопнула… палуба! А это значит, что жить судну и его команде осталось совсем чуть-чуть: этим чудовищным водяным валам не понадобится много времени, чтобы завершить начатое дело и окончательно переломить судно пополам. Последний зыбкий шанс: аврал. И вся команда, кроме вахты на мостике и в машине, уже на израненной палубе, которая постоянно уходит из-под ног и по которой гуляют алчно шипящие пенные ошмётки разбившихся о корпус волн, сбивающих людей с ног и расшвыривающих по сторонам. Но повезло: через не могу, однако как-то сумели всё же с помощью лебёдок зафиксировать тросами начавшийся излом палубы. Благо вовремя обнаружили образовавшуюся трещину…

Другой случай – из времени Карибского кризиса в 1962 году: тот же сухогруз и с той же командой шёл на Кубу. В трюмах боевая техника и то, чем она стреляет. А в верхней части каждого трюма, в твиндеке, оборудовано на скорую руку помещение для временного проживания от порта отправки к порту выгрузки владельцев всего этого добра, одетых в военную форму советского образца. В задраенных по-походному трюмах духота неимоверная, не помогает даже корабельная вентиляция, потому что снаружи жара тропическая. И носа из задраенного твиндека высунуть не моги, чтобы хоть глоток свежего воздуха ухватить, или в туалет по нужде сбегать: строгие командиры не пущают, потому что над сухогрузом постоянно кружат любопытные звёздно-полосатые самолёты – высматривают, вынюхивают. А солдатики в обмороки падают…

Вот такая патовая ситуация. 13-летним парнишкой, когда с родителями и пятилетним братишкой мы перебирались с Камчатки на материк, мы тоже маялись целых семь суток на деревянных нарах в таком же твиндеке. И океан был всё тот же обманщик Тихий, и шторм тоже был немаленький, и тащил он наш пароход вдоль всей нашей Курильской островной гряды и японского острова Хоккайдо, пока не ушли мы от него, нырнув в Сангарский пролив. Очень было душно сидеть в таком же твиндеке, но мы хоть имели возможность выйти иногда на палубу, чтобы подышать свежим ноябрьским воздухом, перемешанным с водяной пылью. Да и туалет, к тому же, был там на палубе устроен для пассажиров у борта. И услышав этот рассказ, я невольно поёжился, представив, каково же было ребятам в тесном твиндеке, под раскалённой тропическим солнцем стальной палубой…

Ну а обещанный анекдот, услышанный в той поездке от Геннадия Ивановича, – это, честное слово, настоящий образчик удивительного юмора русских мореходов во все времена. Вот он:

«Идёт наш пароход северным конвоем по Баренцеву морю, в трюмах военные грузы из Америки, нужные фронту. А под водой немецкие подводные лодки. Капитан парохода замечает в бинокль след выпущенной торпеды, говорит спокойно боцману:

– Увернуться не успеем. Иди подготовь команду…

Боцман скатился по трапу на палубу, собрал команду, держит в руке кусок троса и говорит:

– Вот сейчас этим линьком хлестану по фальшборту, и пароход переломится пополам. Не верите?

Рр-раз! И тут же разом взрывается торпеда, ударившись в борт парохода…

Спасшиеся моряки затащили в шлюпку и боцмана с линьком в руке. Кто-то из команды тут же упрекнул его:

– Что ж ты натворил, боцман, ведь торпеда мимо прошла…»

Просто диво дивное – это творчество народное…

Ну а уделил я столько времени этому человеку всё-таки из большой благодарности к Геннадию Ивановичу, оказавшему мне однажды важную услугу, о чём он, пожалуй, даже и не догадывался никогда. Но об этом я расскажу несколько позже…

Как-то я уже упоминал выше, а сейчас повторю ещё раз, что в коллективе этого завода, в котором я оказался благодаря превратностям судьбы или, проще сказать, в результате сложившихся чисто житейских обстоятельств, для меня оказалась удивительно комфортная атмосфера. Во-первых, довольно аморфные должностные обязанности, не ограниченные по сути какими-либо рамками, кроме собственной совести и правил приличия, открывали передо мной довольно широкий простор для творчества, причём для меня иногда вообще в неведомых ранее направлениях. Ежемесячная стенгазета большого формата, чуть ли не ежедневные информационные выпуски радиостудии по 10–15 минут – всё это нисколько не мешало мне заниматься привычным уже делом и продолжать сотрудничать с газетами в доступном приближении (район, краевой центр), благо что писать было о чём, и как журналист я чувствовал себя здесь буквально будто рыба в воде. Нисколько не досаждала мне и причастность к партийным делам в качестве заместителя секретаря парткома по идеологии. Пришлось, правда, вспомнить свой былой опыт работы партгрупоргом во время учёбы в Хабаровской Высшей партийной школе, но и это дело оказалось для меня поначалу лишь дополнительным источником информации для газетных публикаций.

Во-вторых, всё это вместе взятое, по-моему, только укрепляло мой авторитет в глазах как рядовых рабочих и бригадиров, так и инженерно-технических работников завода. Может быть, именно потому, что всегда был среди людей – в цехах, в отделах, на регулярных совещаниях ведущих специалистов завода у директора, на заседаниях партийного комитета, которые иной раз приходилось проводить и мне самому лично, когда по каким-либо причинам отсутствовал штатный секретарь парткома.

Ну и в-третьих, у меня очень хорошие и вполне доверительные отношения сложились с самим директором завода Михаилом Матвеевичем Максимовым, очень авторитетным в те годы человеком как в районе, так и в целом по краю и, в то же время, практически недоступном для многих журналистов даже краевого масштаба, не говоря уже о всяких прочих партийных и советских клерках любой почти величины на территории Приморья. И это, в свою очередь, мне существенно развязывало руки в работе на территории завода и тоже способствовало укреплению моего авторитета в глазах как рабочих, так и ИТР: в этом компактном двухтысячном заводском коллективе, действующем на ограниченной всего лишь несколькими гектарами производственной территории, каждый отдельный человек находился у всех на виду, как на ладони.

Очень даже не редко приходилось мне выполнять и личные просьбы директора, так сказать, эксклюзивного характера, что я делал обычно с искренним удовольствием, поскольку расценивал их как явную иллюстрацию особого доверия ко мне с его стороны. Разумеется, эти просьбы никоим образом никогда не выходили за рамки заводских проблем. Так, например, однажды на завод приехал с проверкой представитель краевого комитета народного контроля. А в те времена этих серьёзных товарищей всегда встречали в производственных коллективах в немалой степени с опаской: бог его знает, что у них на уме и что они могут нарыть в процессе своей очередной инспекторской проверки. На этот раз я с удивлением узнал в этом опасном госте из Владивостока, появившемся в директорской приёмной, уже много лет мне хорошо знакомого Ивана Григорьевича Тарасова, ещё недавно работавшего инструктором в секторе печати крайкома партии. Встреча эта для нас обоих была очень даже неожиданной, и глаза наши прямо-таки округлились от удивления: я ещё не знал о его новом месте работы, а он, в свою очередь, о моём уходе из местной районной газеты. Мы чуть ли не обнялись по-братски тут же в приёмной у всех на глазах встречающих гостя и успели переброситься лишь парой приветливых фраз, как он вместе с главным инженером, главным строителем и председателем заводского комитета народного контроля был приглашён директором в его кабинет.

Аудиенция владивостокского гостя у директора длилась не больше получаса, с ним вышли из кабинета почти все его сопровождающие, которые тут же увлекли Ивана Григорьевича к выходу из приёмной (минут на несколько задержался только главный инженер Карабанов), и мы снова лишь успели накоротке договориться о встрече вечерком в заводской гостинице. Вечером мы созвонились, и я отправился в гости сам, как водится, через магазин, в котором запасся всякими заморскими деликатесами, поставляемыми в Славянку щедрым Торгмортрансом и которых не купить даже в краевом центре. Естественно, посидели по-дружески за стопкой «чая», проговорили допоздна: как-никак, а Иван Григорьевич был у истоков ещё самых первых моих журналистских одиссей по Приморскому краю, когда крайком партии отыскал меня вдруг в городке на берегу Уссури и отослал впервые на самостоятельную газетную работу на берег Японского моря – в заштатный посёлок, что в бухте Ольга.

Ну а на следующий день меня пригласил к себе директор и деликатно попросил в конце рабочего дня съездить с «уважаемым гостем», как он выразился, в бухту Миноносок и побыть там с ним до утра.

– Коль вы старые знакомые, как я узнал, то вам скучно там не будет. – И предупредил: – С собой ничего брать не надо – всё необходимое вам доставят…

И с лёгкой лукавинкой в глазах пожал мне на прощанье руку…

К 16.00, как нам и было сказано, мы уже были на причале посёлка Славянка, находящемся в стороне от завода и его производственных пирсов. Там нас уже ждал директорский катер. Не успели мы ещё спуститься на его борт, как к причалу подкатил заводской джип, и приехавшие на нём незнакомые мне парни передали на катер несколько запечатанных картонных коробок. Маленькое уютное судёнышко тут же бесшумно отвалило от причала и взяло курс к северному гористому берегу залива Славянка – где-то там и находилась небольшая бухта Миноносок, вход в которую был неразличим на фоне крутых склонов сопок, покрытых лиственным лесом. Там я ещё ни разу не был, но, глядя на этот приближающийся берег, сливающийся в непрерывную зелёную полосу от спокойных вод залива до овалистых гребней сопок, нисколько не удивился растерянности команды японского крейсера во время первой Русско-японской войны. И было отчего: они долго гнались за маленьким русским миноносцем по заливу Петра Великого, но стоило ему проскочить в безмятежный Славянский залив между мысом Нерпа и островом Герасимова (Гераськи – так называют в просторечье его местные жители сейчас), так русский боевой кораблик сразу же и исчез бесследно.

В те далёкие военные годы японский крейсер поопасался входить в залив Славянка вслед за исчезнувшим русским миноносцем и повернул восвояси, не солоно хлебавши. Наш же катерок уверенно шёл к намеченной цели, хотя никакой бухточки не было видно даже в непосредственном приближении к гористому берегу. И только когда уже начало казаться, что наше утлое судёнышко прямо сейчас вот непременно врежется в галечный пляжик у самого подножия сопок, как оно круто взяло вправо у самого берега. И тут же открылся неширокий проход в уютную бухточку, отделённую от залива Славянка длинной галечной косой, покрытой таким же лиственным лесом, как и на склонах сопок. Тут-то и стало ясно, почему обескураженные японцы остались тогда с носом, а народная молва увековечила находчивость русских моряков в названии этой маленькой бухточки.

Знал я, что в бухте Миноносок находится небольшая база отдыха, которая принадлежала Славянскому СРЗ. Но кто здесь отдыхал, мог я только догадываться. На косе, отделявшей бухточку от большого залива, находилось всего несколько маленьких летних домиков, приютившихся в сени берёз и дубов, и небольшой дощатый причал, к которому и приткнулся мягко наш катерок. Встретил нас коренастый мужичок среднего возраста и провёл меня с Иваном Григорьевичем в один из этих домиков среди деревьев. Там в двух чистеньких комнатках стояло по кровати, заправленных свежим постельным бельём, а в небольшом общем зале с телевизором в углу находился низкий столик и четыре мягких стула по его сторонам. Скоро на этом столике появились всякие закуски и бутылки с пивом и прочими напитками – всё это было извлечено из тех картонных коробок, которые погрузили на катер при отходе из Славянки. Сервировал стол всё тот же мужичок, встретивший нас здесь. В довершение всего он украсил роскошный праздничный стол огромной эмалированной миской, наполненной с верхом только что сваренными крупными креветками, которых, как он доверительно доложил нам, вытряс прямо перед нашим приездом из своих ловушек, расставленных в бухточке. И всё это предназначалось только для нас двоих. Правда, немного с нами посидел и сам мужичок, рассказал вкратце, как ловит этих крупных креветок и управляет всем этим небольшим хозяйством, с несколькими домиками и маленькой электростанцией. Именно такие электростанции, с моторчиком на бензиновом ходу и радиатором водяного охлаждения ещё недавно были чуть ли не в каждой районной типографии – на случай перебоев с подачей электроэнергии, а ещё раньше, в пору моего детства, ими оснащались кинопередвижки, курсировавшие по сёлам, в которых вообще ещё не было электроснабжения. А потом мужичок ушёл к себе, оставив нас за столом и телевизором вдвоём.

Утром мы встали хорошо отдохнувшими, искупались в чистых водах этой маленькой скрытной бухточки, позавтракали с пивом и оставшимися от ужина креветками, а потом уж распрощались с гостеприимным хозяином этой уютной базы отдыха. А после обеда мы были уже в Славянке, и я проводил Ивана Григорьевича на очередную «Комету», отходящую во Владивосток. Уверен, ничего компрометирующего завод и его народных контролёров этот «строгий» проверяющий не увёз с собой.

Откровенно говоря, в достопамятные 70-е годы минувшего века подобные «миротворческие» операции с проверяющими любых рангов уже вообще были в порядке вещей и практически повсеместно. Даже сам наш всеми уважаемый Михаил Матвеевич, собираясь в очередную командировку в Москву в своё министерство, обычно нагружался различными деликатесными подарками не столько для давних друзей, сколько для очень нужных столичных людей. Эпоха такая была – сплошного дефицита…

Приходилось исполнять и другого характера директорские просьбы. Вот, например, звонит мне директор из Москвы, где он находился в новой командировке, и не на завод, не секретарю парткома, а вечером на мою квартиру: как раз накануне районной партийной конференции:

– Послезавтра, к началу работы конференции, я буду в Славянке, подготовь мне выступление на две-три странички…

Как не выполнить такое поручение? Собрал по отделам необходимую информацию, сел за пишущую машинку. В день конференции, за полчаса до её открытия, в фойе заводского дома культуры увидел директора – он как раз подходил к столу регистрации делегатов, и отдал ему эти три машинописные странички. Он бегло пролистал их, поблагодарил и прошёл в зал. Когда началась конференция, я увидел его уже среди членов президиума за длинным столом на сцене, накрытом шелковистой красной скатертью: он склонился над листками бумаги, как я понял, с моей заготовкой, так сказать, болванкой его речи и что-то быстро писал, перечёркивал и снова писал. Когда пришла его очередь выйти к трибуне, я достал из кармана пиджака копию моего машинописного оригинала и стал ради любопытства сверять с ним произносимую речь выступающего. Совпадение оказалось, к моему разочарованию, всего процентов на 50–60. Но тут же и утешил себя: а всё-таки и это не мало. Одним словом, помог как смог.

Однако всё чаще эти неожиданные дополнительные просьбы-задания стали сказываться на выполнении моих собственных штатных обязанностей. Сначала я перестал ежемесячно выпускать большую стенгазету, ограничившись её выпуском только к очередным праздникам. Затем пришлось сократить до одного-двух раз в неделю 15-минутные выпуски радиогазеты. Кроме того, ближе к концу моего второго года работы на заводе меня стали всё больше загружать непосредственно партийной работой: штатный секретарь парткома В. Д. Михеев стал часто отсутствовать по причине болезни, и бремя его партийных забот как-то совсем незаметно переместилось на плечи его заместителя, каковым и являлся я собственной своей персоной. В результате я стал реже писать в газеты, особенно в краевые, приходилось готовить и проводить заседания парткома. И, что особенно прискорбно, пришлось напрочь забыть о своих ещё совсем недавних литературных увлечениях. А Василий Дмитриевич, даже когда выходил на работу, в последнее время, вообще, стал каким-то безучастным ко всему человеком. Резко изменилось и его отношение лично ко мне: раньше это был доброжелательный и очень общительный человек, а теперь вдруг замкнулся, ушёл в себя. Сначала я это всё списывал на его болезнь, но потом участились со стороны моих хорошо знакомых ребят прозрачные намёки на то, что в каких-то высоких местных кругах вроде бы ходят упорные слухи об уходе Михеева к концу года с поста секретаря парткома и возможном избрании меня на его место. Сопоставив всё это, я подумал: не дай Бог. И в самом деле, по горло хватило этой прелести, когда пришлось мне побывать чуть больше года партгрупоргом в Хабаровской Высшей партийной школе. И тогда я понял, что надо действовать, иначе тут можно заклякнуть надолго, если не навсегда.

Позвонил давнему знакомому Бобыкину, по-прежнему работавшему заместителем редактора газеты «Красное знамя» и ведавшему всей корреспондентской сетью газеты в крае. Он пообещал подумать. А совсем скоро Пётр Иосифович позвонил и сам: есть, мол, вакансия, приезжай, поговорим. Директора как раз не было, накануне он снова отбыл с чемоданом деликатесов в командировку в Москву: вряд ли он согласился бы с моим экстренным желанием уйти с завода на чисто журналистскую работу. Может, я и ошибался, думая так, но судьбу испытывать не стал. И отпросился у заместившего директора Геннадия Ивановича на денёк съездить во Владивосток по личным делам.

Бобыкин встретил меня дедовским ворчанием по поводу моего ухода из газеты два года тому назад и без перехода сразу предложил такой вариант: должность собственного корреспондента газеты в трёх северо-западных районах края – Дальнереченском, Красноармейском и Пожарском. Место дислокации корреспондентского пункта предстояло выбрать мне самому, а, вернее, в каком из трёх райцентров мне смогут предоставить подходящую квартиру – для проживания семьи и моей работы.

Домой я вернулся в смешанных чувствах. Во-первых, возвращение к любимому делу – это, конечно, даже очень здорово. Причём случилось это так просто и быстро. Однако надо было ещё уволиться с прежней работы, где приютили в трудное для меня время и, как я всё больше и больше убеждался, где мне грозил нежеланный должностной рост, стоило только дождаться очередного отчётно-выборного собрания заводской партийной организации. Честное слово, я очень боялся, что с директором может состояться не очень простой разговор, и вряд ли он меня так же легко отпустит. Но и тут мне повезло: придя утром на работу, я узнал, что Максимов ещё не вернулся из Москвы, и снова пошёл к Карабанову. Геннадий Иванович к моей просьбе отнёсся вполне доброжелательно, ведь уходил я не куда-нибудь, а на прямую работу по своей профессии и в краевую партийную газету «Красное знамя», одну из самых старейших и лучших в нашей стране. Кстати, это было моё второе уклонение от возможного перехода на непосредственную партийную работу, к которой я никогда не испытывал даже минимального влечения. Первый раз это случилось тремя годами ранее, когда тогдашний заведующий сектором печати крайкома партии Валерий Теплюк мне однажды напрямую предложил перейти на работу на должности инструктора в крайкомовском подразделении, которое он тогда возглавлял. Однако я сделал вид, что принял это его предложение за своеобразную шутку. И он не стал настаивать: сам хороший журналист, как и его брат, работавший тогда в иностранном отделе газеты «Комсомольская правда», видно, тоже тяготился работой партийного чиновника, как и большинство представителей нашей творческой профессии. В довольно скором времени, буквально через два-три года и уже в восьмидесятые, эти мои предположения и в самом деле подтвердились: он оставил работу в секторе печати крайкома партии и перешёл на должность редактора краевой газеты «Красное знамя». К сожалению, Валерий Михайлович, этот ещё сравнительно молодой человек, журналист и талантливый учёный, совсем недолго потрудился в этом качестве: коварная болезнь прервала его жизненный путь.

…Расчёт я получил в тот же день – 29 сентября 1979 года, хотя в трудовой книжке была сделана запись об увольнении «по причине перевода в распоряжение краевой газеты "Красное знамя"» от 1 октября 1979 года, который на календаре оказался воскресным. А в понедельник, 2 октября, была уже запись о моём новом месте работы. И я распрощался с уютной и благодатной во многих отношениях Славянкой и отправился в северные таёжные места Приморья…

Письмо пятнадцатое

Мои восьмидесятые

1

И всё же не сразу я уехал в те далёкие места. Пришлось задержаться в Славянке ещё примерно на месяц, чтобы осуществить за это время несколько законных формальностей: пройти, как водится, испытательный срок, венчаемый обязательным утверждением на бюро крайкома партии в новой должности. Работал я всё это время в редакции газеты во Владивостоке, жил в одной из гостевых редакционных комнаток рабочую неделю, а на выходные уезжал паромом в Славянку к своим домочадцам, поскольку с осени до весны ни пассажирские катера, ни быстроходные «Кометы» уже не ходили через залив Петра Великого. Кстати, в этот, так сказать, испытательный период со мной произошёл один казусный случай, который вполне мог бы повлиять на мою дальнейшую журналистскую судьбу самым печальным образом. Но, на моё счастье, его никто не заметил, или сделали вид, что не заметили. А произошло следующее: в одной из моих корреспонденций, напечатанной в газете «Красное знамя», оказалась искажена фамилия второго секретаря Хасанского райкома партии. Моя это была ошибка или редакционной машинистки, но такой факт случился, и под опубликованным в краевой партийной газете материалом стояла не чья-нибудь, а лично моя подпись. И заметил эту ошибку тоже я сам, однако не стал никому говорить об этом. Да и слава Богу, что не стал.

Честное слово, за давностью лет уже подзабылось, как надо правильно писать фамилию этого человека: Ешкибаров или Екшибаров. Но точно знаю, что одно из этих написаний является неверным, и оно оказалось по неведомой мне причине в том злополучном тексте, где рассказывалось о грубых нарушениях в подготовке к зимне-стойловому содержанию скота в совхозе «Барабашский». А вот за экономику в районе по партийной линии всегда отвечал именно второй секретарь райкома партии. К сожалению, вырезки той публикации в моём архиве не сохранилось, одно могу сказать, что этому районному руководителю в ней тоже было высказано несколько совсем нелестных слов. И, как я думаю, он и сам тогда не мог, пожалуй, обратить своё внимание на собственную фамилию, сосредоточившись главным образом на обидных критических замечаниях в его адрес. Однако, если он всё-таки заметил бы эту ошибку, то наверняка раздул бы кадило жалоб на меня вплоть до крайкома партии, на бюро которого буквально в ближайшие дни мне предстояло утверждаться. А всё потому, что у него могли быть основания, и я в этом не сомневался, подозревать, что я умышленно исказил его фамилию именно на зло ему в отместку за скандал, который в оскорбительной форме он закатил мне годом раньше, когда оставался в райкоме «на хозяйстве» по причине отпуска первого секретаря Владимира Михайловича Мазура. Тогда он, науськанный моим «доброжелателем» Колей Бобковым, новым редактором газеты «Приморец», обвинил меня в попытке выпустить подпольную газету на территории завода, приняв за таковую моё намерение отпечатать в местной типографии всего-навсего обыкновенный вестник социалистического соревнования, который предназначалось распространить внутри заводского коллектива. Конечно, этому Коле, довольно недалёкому человеку, по моему мнению, стало обидно, что такое обилие интересной местной информации о коллективе СРЗ минуло страницы подопечной ему районки. Но этот партийный чиновник «местечкового масштабу», то бишь второй секретарь райкома партии, даже не вникнув в тему и содержание листка, принялся обвинять меня чуть ли не в уголовном преступлении. Обидевшись на эти беспредметные обвинения и сам тон, которым они сопровождались, я просто хлопнул дверью, сгоряча сел на «Комету» и через час-полтора был уже в крайкоме партии, чтобы найти защиту от всех этих огульных обвинений. Тогда Приморский крайком партии ещё возглавлял Виктор Павлович Ломакин, самый уважаемый в то время человек в крае, к нему-то я и вознамерился направить свои стопы в поисках справедливости. Но ребята в секторе печати отговорили меня от этой сомнительной затеи: мол, с таким пустяком идти к первому секретарю вообще негоже, а ты не бери, мол, дурное в голову, возвращайся и работай спокойно. То же самое сказал мне и старый мой знакомый по сектору печати Иван Григорьевич Тарасов, теперь работавший в краевом комитете народного контроля, и пригласил к себе домой переночевать. У него мы засиделись допоздна за рюмкой «чая», а утром, совсем уже успокоенный, я отправился домой в Славянку первой же «Кометой». И точно, больше никто и никогда не напоминал мне об этой «подпольной газете», снова приветливо улыбался мне при встрече второй секретарь райкома партии, по-прежнему чисто товарищеские отношения оставались со всеми райкомовскими ребятами, только Коля Бобков, главный виновник той катавасии, с той поры избегал общения со мной. А я и не переживал по этому поводу, только некоторое время всё ещё дивился случившейся так быстро метаморфозе. И скоро совсем забыл об этой истории. А тут вот на тебе снова…

Однако и в этот раз торпеда прошла мимо, а боцмана с его волшебным линьком по счастью не оказалось рядом. По прошествии месяца я был уже утверждён на бюро крайкома партии в должности собственного корреспондента краевой газеты «Красное знамя» по трём северо-западным районам Приморья и сразу же отправился знакомиться с ними.

Перед отъездом шеф всех собкоров-краснознамёнцев Пётр Иосифович Бобыкин предложил мне самому сориентироваться на местности и определиться с постоянной дислокацией корпункта в любом из этих трёх районов. Поскольку все собкоры газеты работали на дому, то выделенная для корпункта квартира должна была не менее чем трёхкомнатной: одна комната для рабочего кабинета, остальные – для всей семьи. Прежний корпункт находился в городе Дальнереченск (раньше Иман), стоявшем прямо на Транссибе. Теоретически это было самое удобное место для расположения корпункта, так как этот старейший в Приморье город был надёжно связан транспортным сообщением со всеми тремя районами вообще и краевым центром, в частности. Поэтому первую свою остановку я сделал именно в этом городе. Кроме всего прочего, мне непременно хотелось встретиться с моим предшественником Андреем Коноплёвым, с которым я был хорошо знаком ещё по Лесозаводску, когда работал там в газете «Знамя труда». После знаменитого скандала с председателем городского комитета народного контроля он был с треском уволен с должности редактора городской радиогазеты, но краевая газета «Красное знамя» подобрала хорошего журналиста, несмотря на то, что у него не было даже среднего образования. И после этого случая Андрей ещё много лет добросовестно проработал собкором краевой партийной газеты, пока очередного главного редактора не шокировало прямо-таки то обстоятельство, что один из его подопечных собственных корреспондентов находится на этой довольно ответственной должности, имея за плечами всего лишь восемь классов средней школы.

С Андреем я встретился в тот же день, как приехал в Дальнереченск. Правда, нашёл его место жительства совсем нелегко: где-то на окраинной улочке, застроенной только типовыми двухквартирными одноэтажными деревянными домиками, около которых были небольшие приусадебные участки. Именно в таком же домике я три года прожил с семьёй в селе Яковлевка, испытав на себе самом всю сомнительную прелесть такой вот деревенской идиллии, без каких бы там ни было современных бытовых услуг. Андрей принял меня вполне доброжелательно, в общих чертах обрисовал экономику всех трёх районов и главных их партийных руководителей. Причину его ухода из газеты, естественно, мы даже не касались: мне, понятно, было бы совсем уж бестактно вообще затрагивать эту тему, а ему, понимаю, вообще даже не хотелось говорить об этом. Он заметно постарел, а, может быть, просто так выглядел в несвежей рабочей крестьянской одежде и с небритым который день лицом. Сказал, что с квартирами в городе очень сложно, поэтому вряд ли мне смогут выделить необходимую площадь для жилья и корпункта одновременно. Мол, надеяться не на что: город деревянный, основа экономики – деревообработка, и никаких перспектив практически.

И как в воду глядел: первый секретарь райкома партии, за давностью лет его фамилия выветрилась из головы, тоже посетовал, что не может выделить квартиру поближе к центру города. Но выход всё-таки есть, обнадёжил он: застраивается новая улица, ещё один домик уже почти готов. И тут же предложил съездить и посмотреть его: мол, он очень хочет, чтобы корпункт краевой газеты находился по-прежнему в его городе. Даже сам вызвался сопровождать меня. Но эта новая улица произвела на меня ещё больше удручающее впечатление, чем та, на которой живёт уже столько лет мой предшественник. Она оказалась тоже на городской окраине, но только с другой стороны, и там, где стоял этот новенький двухквартирный новострой, сразу за его тыльной стеной и до самой высокой насыпи автомобильной трассы «Владивосток – Хабаровск» в отдалении, по касательной срезающей эту городскую окраину, простиралась кочковатая низина, явно затапливаемая чуть ли не ежегодными весенними и осенними паводками, такими обычными в этой местности.

Этому высшему партийному чиновнику города и района я ничего конкретного о своих настроениях не сказал и элементарно уклонился от обещания поддержать его «голубую» мечту о корпункте в этом городе. И, переночевав в гостинице, первым же рейсовым автобусом отправился в соседний Пожарский район, а, вернее, в Лучегорск, новую столицу этого района, до которой всё по той же автотрассе «Владивосток – Хабаровск», которой имел счастье полюбоваться прошлым днём у новостроя на улочке в кочковатой низине было всего-то 70 асфальтированных километров.

Лучегорск с первого взгляда произвёл на меня вполне благоприятное впечатление, хотя я уже был наслышан о нём немного и раньше. Наяву в то время посёлок шахтёров и энергетиков состоял из трёх микрорайонов, застроенных новенькими пятиэтажками, два из которых были в кирпичном исполнении, а один – в крупнопанельном. Четвёртый микрорайон состоял из разнокалиберных деревянных домиков, несколько из которых были даже двухэтажными – наследие первостроителей комсомольско-молодёжной стройки, заложивших это новоселище в основном из бруса хвойных пород после прибытия сюда ещё в 50-х годах XX столетия по призыву партии и правительства с самых разных уголков огромной по тем временам нашей Страны Советов. Были здесь многоэтажные средняя школа и дворец культуры, современный торговый центр, рынок и стадион. И всё это компактно, на берегу огромного водохранилища, на ровном донышке равнинного уголка, обрамлённого с двух сторон увалистыми сопками, покрытыми в основном широколиственным лесом, а с четвёртой, западной стороны, отделённого всё той же трассой «Владивосток – Хабаровск» от золоотвала действующей электростанции, крупнейшей в Приморском крае. И в каждой квартире многоэтажек – горячее и холодное водоснабжение, а на кухнях, как и в Славянке, стоят электропечи российского и заграничного производства. Именно это последнее обстоятельство особенно благостно ложилось на душу любого новосёла, не говоря уж и обо мне грешном, оказавшемся в таком же качестве: конечно, Дальнереченск, хоть и город, стоящий на стыке двух полноводных рек – Уссури и Малиновки, всё же безоговорочно проигрывал перед несравненно меньшим по размерам рабочим посёлком, каковым и был на самом деле тогда молодой Лучегорск. И подумалось невольно: если удастся убедить местные власти, то корпункту краевой газеты быть только здесь…

Интуиция – великая вещь: именно так и случилось. Мне не пришлось даже убеждать руководство района, а стоило лишь намекнуть об этом в самом начале разговора с первым секретарём Пожарского райкома партии Михаилом Михайловичем Никифоровым. Он тут же ухватился за это предложение и заверил меня, что трёхкомнатная квартира прямо сейчас будет зарезервирована за корпунктом в новом пятиэтажном кирпичном доме в первом микрорайоне Лучегорска, который войдёт в строй к лету 1980 года. А пока придётся поработать и пожить несколько месяцев в общежитии для молодых специалистов, в котором подготовят для меня уединённую комнату с телефоном (компьютеров в те времена у нас ещё не было). Тут же мы переговорили с редакцией, и вопрос был решён. Вечерним поездом я уже выехал во Владивосток, а решив в редакции все организационные вопросы, сразу же заехал домой в Славянку, собрал вещи и через пару дней отбыл в самую длительную в моей жизни командировку, затянувшуюся по разным причинам на полтора года. Квартиру, как и было обещано, я получил в начале лета, а вот семью удалось перевезти только зимой 1981 года.

В общей сложности я прожил в Лучегорске без малого тридцать лет – никогда ещё столько лет мне не доводилось прожить в одном населённом пункте. Разное было, и доброе, и не очень…

2

Однако первоначально и Лучегорск с его районом, и в целом подведомственная мне для работы территория края – всё это мне, скажу честно, понравилось. Как и главы местной власти. Особенно первый секретарь Пожарского райкома партии Михаил Михайлович Никифоров, а попросту и за глаза – Мих Мих. Показался он мне даже излишне мягким, добродушным и необычно для такой строгой должности доброжелательным. И только со временем я обнаружил неожиданно для себя самого, что это всего лишь защитная маска от окружающих его людей в общем-то по сути недалёкого человека, оказавшегося волей случая на такой высокой должности, и поэтому вынужденного утаивать от всех других всю ущербность собственного интеллекта и, что уж тут скрывать, довольно низменные черты своего природного характера. Но это всё проявилось уже потом, через несколько лет общения с этим, как оказалось в яви, чудовищно лицемерным партийным чиновником районного масштаба.

Понравился мне первоначально и этот северо-западный уголок Приморского края, где крутобокие отроги седого Сихотэ-Алиня одеты густой хвойной шубой елово-кедровой тайги и изрезаны узкими долинами бурных горных рек, смиряющих свой дерзкий нрав лишь при впадении в величавые плёсы красавицы Уссури. И весь этот малонаселённый древний мир не только богатейшая сокровищница самых поразительных даров природы – высококачественной древесины, угля, золота, оловянных и медных руд, минералов ценнейших рассеянных металлов из таблицы Менделеева. И это лишь то немногое, что сегодня открыто людьми. Но многое ещё скрыто в горных кладовых. Здесь, например, давно живёт легенда о том, как местные советские пограничники ещё в 30-х годах прошлого века изъяли у задержанных при переходе границы китайских таёжных браконьеров-контрабандистов целую горсть великолепных алмазов, которые они намыли вручную где-то в горных ключах. Тайну этих сокровищ до сих пор хранит от нескромного людского глаза древний Сихотэ-Алинь.

Другая бесценная сокровищница этой дальней российской окраины – это её ещё мало изученная история: в горных долинах в глубинах тайги и сейчас ещё можно обнаружить останки крепостей и поселений, например, тех самых загадочных чжурчжэней, цивилизацию которых начисто уничтожили безжалостные воины Чингисхана. А ведь до них в этих местах проживали ещё и не менее загадочные бохайцы, довольно скромную память о которых хранят лишь древние китайские книги. Потом в эти опустошённые древними войнами таёжные земли, где остались от прежних цивилизаций всего лишь рассеянные по таёжным просторам мелкие поселения охотников и рыболовов из народностей нанайцев и удэге, живущих здесь и по сей день, пришли русские казаки-землепроходцы. А за ними последовали уже российские учёные-исследователи и первые поселенцы из многих губерний из Зауралья и Сибири. Потом «по долинам и по взгорьям» здесь шли краснозвёздные дивизии в поход, изгоняя из российских пределов последних разномастных интервентов и прочих «оппонентов» новой российской власти, поставив заключительную точку в эпохальной всенародной Гражданской войне. В грозные годы Великой Отечественной отсюда ушли на защиту Москвы и Сталинграда от фашистских полчищ объединённой под свастикой Европы другие дивизии, сформированные по сути уже из другого народа – из многонациональных россиян-дальневосточников советской формации, которой ещё никогда досель не существовало на нашей планете. И многие из этих славных моих земляков вернулись после Великой Победы в родные края и, молниеносно разгромив непобедимую для американцев и англичан даже без их апокалипсических атомных бомб армию амбициозной милитаристской Японии, приступили к созиданию новой мирной жизни. Признаюсь, я искренне за счастье посчитал представившуюся мне возможность жить и работать в этом удивительном уголке нашей не менее удивительной страны, среди этих людей, имя которым дальневосточники и для которых нет непреодолимых рубежей ни в бою, ни в труде. И я, став непосредственным представителем лучшей в нашем крае газеты, с энтузиазмом включился в работу, чтобы внести свою толику в сохранение новой истории страны в целом и края в частности.

По традиции, приступая к работе на новом месте, я постарался в каждом из трёх районов сделать по одному довольно «забойному», как принято было ещё в то время говорить на профессиональном журналистском жаргоне, материалу. Вот первый из них – о Пожарском районе, опубликованный под рубрикой «Портрет района»:

С именем комиссара алый цвет рассвета

К утру затихает заснеженная тайга. Крепчает мороз. Он один сейчас в тайге хозяин, лютует. Гулкий выстрел разрубает стынущую тишину, скорбно и глухо отдаётся эхо в распадке. И не выстрел это, а просто не выдержал какой-то дуплистый исполин, лопнула в его мощном стволе древесина.

Так было испокон веков…

Семён Сергеевич Суляндзига поправляет карабин за плечом: пора в путь. Надо собрать последние ловушки и капканы. Охотничий сезон закончился, пусть зверь отдыхает, плодит потомство. Но уходить от тёплой избушки почему-то не хочется. Стоит на тропе старый охотник, слушает пробуждающуюся тайгу, глубоко вдыхает морозный воздух – чистый и сладкий воздух родной тайги…

На очередной остановке его чуткое ухо ловит далёкий звук. Угадывает: над сопками, невидимый за их высокими вершинами, летит знакомый «АН-2». Он держит курс на Красный Яр, везёт семье охотника-промысловика Николая Гайбовича Канчуги новый телевизор. Будет сегодня праздник в его доме, придут в гости родичи, соседи…

Красивое село Красный Яр. Собрались из окрестной тайги все удэге и нанай – потомственные охотники. Дружно живут, счастливо. Дети учатся в школе, в институтах. Многие из молодёжи сменили древнюю профессию отцов – пересели на тракторы, автомашины. И работают хорошо – вот как Николай Николаевич Канчуга – лучший в районе киномеханик.

Из этого села вышло немало учителей, врачей, инженеров. Есть учёные и литераторы. Многие живут и работают сейчас в больших городах необъятной России. Разве возможно было б такое, если бы, как встарь, удэге и нанай жили по-прежнему врозь, в дымных чумах по глухим таёжным распадкам? Нет, конечно. В светлых и добротных домах, рядом с сородичами и добрыми товарищами и жить веселее, и работа спорится. На триста тысяч рублей добывают в тайге продукции охотники госпромхоза «Пожарский», что расположен в селе Красный Яр. Сорок лет назад на такую сумму оценивалась продукция почти всей промышленности района. А взять экспонаты прикладного художественного промысла краснояровцев – сегодня они получают дипломы даже на международных выставках…

Лети, самолёт, неси радость в дома Канчуги, Геонки, Суляндзиги и всех других односельчан. Ты везёшь им журналы, газеты, приветы и письма со всех концов большой страны от родных, близких, друзей.

Любит смотреть на алый восход старый Суляндзига. Этот цвет на знамени новой жизни, которая пришла в тайгу с именем Ленина. Бередят память «автоматные» очереди дятлов в промороженном распадке, напоминая, что за эту сегодняшнюю жизнь молодой Суляндзига сражался в годы Великой Отечественной войны. За долгие годы, прошедшие с тех пор, к боевому ордену Славы III степени прибавились мирные награды Родины.

Скоро выборы в верховный и местные органы государственной власти республики. Семён Сергеевич Суляндзига придёт на избирательный участок пораньше, чтобы проголосовать за свою родную власть, в которую избираются и его односельчане. Сейчас, например, на посту председателя сельсовета трудится Николай Чулаевич Суляндзига, его родич.

До весны старый охотник отдыхает – пенсионеру спешить некуда. Потом тайга снова позовёт – привычно, настойчиво. И руки просят работы. Не для себя – для людей. Чтобы жизнь у всех была ещё краше…

Из-за дальних белых хребтов неохотно выбралось солнце, румяное ото сна, ещё косматое, непричёсанное. Ему тоже, наверное, зябко поутру. Но вот расправило оно свои косы-лучи, улыбнулось тепло и ласково – и всё засияло вокруг, засверкало радужными искорками. И проснулась тайга…

Юность строит города

Этот отдалённый район по праву называют сегодня молодёжным. Такой он и есть – по преобладающему числу в нём молодых жителей, по духу и устремлённости пожарцев в будущее.

Территория района велика: 22 тысячи 600 квадратных километров. Горная тайга и совсем немного долинных равнин вдоль полноводной реки Бикин. Но мало кто осмелится сегодня назвать Пожарский район глухоманным, забытым. Бурно, с перспективой развивается в последние годы его экономика, наряду с традиционными рождаются новые промышленные отрасли. И растут в тайге будущие города. Здесь даже есть населённый пункт с символическим вечно юным названием: Новостройка. Рядом с Губеровским ремонтно-механическим заводом поднялись светлые корпуса пятиэтажных домов со средней школой, детским комбинатом, красивым домом культуры. Рабочие этого предприятия изготавливают и ремонтируют технику для строителей мелиоративных систем. Счёт предприятия, чья продукция известна во многих уголках региона, измеряется миллионами рублей.

Далеко в тайге поднялся и с каждым годом растёт посёлок лесорубов Соболиный. Здесь – центральная усадьба самого юного в крае леспромхоза «Среднебикинский» – его год рождения 1979-й. И здесь тон в работе задаёт молодёжь. Комсомольско-молодёжная бригада лесорубов Анатолия Мухина, например, была в прошлом году среди лучших и сейчас опережает многих, добиваясь ежедневного перевыполнения заданий. Одним из первых в районе передовой коллектив включился в соревнование за достойную встречу ленинского юбилея. Слово лесорубов – заготовить к 22 апреля 17 тысяч кубометров древесины и выполнить план четырёх месяцев.

Много новостроек и в других местах района. Но, конечно же, все рекорды побивает Лучегорск. Появившись 15 лет тому назад буквально на чистом месте, он насчитывает около четырнадцати тысяч жителей. Красивый благоустроенный посёлок раскинулся у подножия пологих сопок на берегу рукотворного озера, под водами которого исчезла капризная речка Контровод. Летом здесь совсем как на рейде Амурского залива спорят с ветром белокрылые яхты. Оригинально смотрятся здания трёхэтажного Дома культуры энергетиков, музыкальной школы, торгового центра, больничного комплекса на лесной опушке. На будущей набережной встали две средние школы, среди ансамблей жилых домов, детских площадок пролегли широкие стрелы улиц. Панорама посёлка красива и летом в зелёном наряде, и зимой в чистом снежном убранстве. И это несмотря на то, что Лучегорск продолжает строиться – 11 строительных организаций заняты здесь возведением промышленных, жилых и культурно-бытовых объектов.

К жизни будущий город вызвало открытие в долине Бикина богатейших месторождений бурых углей. Их специалисты называют тоже «молодыми» – им всего 25–30 миллионов лет от роду, но учёные решили, что при современном уровне теплоэнергетики такое сырьё вполне успешно может служить народному хозяйству. И в долину таёжной реки пришли шахтёры с их мощной техникой, шагающие и роторные экскаваторы вскрыли многометровые угольные пласты. Так родилось крупнейшее промышленное предприятие района – Лучегорский угольный разрез. В завершающем году пятилетки он предъявит к реализации ни много ни мало – 4,4 миллиона тонн дешёвого топлива. И здесь молодёжь тоже в авангарде соревнования: комсомольско-молодёжная бригада Николая Шитина, работающая на роторном добычном экскаваторе по третьему угольному пласту, обязалась выполнить свою пятилетку к 22 апреля 1980 года.

Основной потребитель дешёвого угля, добываемого открытым способом, – Приморская ГРЭС, которую сейчас с полным правом называют флагманом энергетики Приморья и Хабаровского края. С пуском в минувшей пятилетке первого энергоблока станции впервые замкнулась в единое кольцо энергетическая сеть Приморского и Хабаровского краёв и Амурской области. Сейчас готовится к пуску энергоблок второй очереди, мощность которого вдвое выше каждого из четырёх его предшественников. Два предприятия – угольное и энергетическое – дают сегодня 90 процентов всего «вала» промышленного района. А цифра эта немалая, если учесть, что к концу года объём промышленного производства достигнет почти 93 миллиона рублей, а 40 лет назад он не составлял и полумиллиона.

Выступая недавно на собрании районного партийного актива, первый секретарь райкома партии М. М. Никифоров назвал ещё такие цифры, характеризующие период, прошедший с последних выборов в Верховный Совет республики:

– По сравнению с 1975 годом объём производства пожарцы увеличили в 2,6 раза, реализация продукции и производительность труда возросли более чем в два раза. В целом среднегодовой прирост объёма промышленного производства составил в десятой пятилетке 14 миллионов рублей, что намного превышает директивное задание.

Так работают в молодёжном районе, претворяя в жизнь исторические решения XXV съезда партии.

…Там, где молодость, там жажда жизни – полнокровной, творческой. Пожарцы свято чтят память тех, кто отстоял это право на мирную счастливую жизнь. Они гордятся тем, что их район носит имя Героя Советского Союза комиссара Пожарского, погибшего в боях с японскими агрессорами у озера Хасан. Свою районную газету, первый номер которой вышел в мае 1945 года, они назвали гордым именем «Победа». Жители района никогда не забудут, что в те дни, когда закладывался первый камень будущей Приморской ГРЭС, славные пограничники заслонили на реке Уссури их мирный труд от китайских провокаторов. Поэтому здесь особенно прочные шефские связи с воинами мемориальных пограничных застав имени Героев Советского Союза Демократа Леонова и Ивана Стрельникова. «Защита мира – дело каждого», – единодушно говорят пожарцы и ежегодно передают личные сбережения в Фонд мира. Только в прошлом году этот взнос доброй воли составил 40 тысяч рублей…

Мужает район, строится, смело глядит в трудовое мирное будущее. Но не всё при этом даётся легко. Проблем остаётся ещё много, большинство их объясняется бурным ростом. Например, сегодня пожарцев не удовлетворяют темпы жилищного строительства, испытывается недостаток в квалифицированных кадрах. Острые претензии предъявляются к строителям, коллективам совхозов, которые работают ещё слабо. Но надо отдать должное: все эти проблемы поставлены на повестку дня в районном Совете народных депутатов. И они будут решены.

Юность построит свой город.

В. Холенко.

(Соб. корр. «Красного знамени»).

Пожарский район.

Вот такой «портрет района» получился у меня. Проиллюстрирован он был тремя фотографиями: одна – портрет Семёна Сергеевича Суляндзиги – принадлежит тогдашнему фотокору газеты «Победа» В. Гуцевичу, две другие – «краснознамёнцу» А. Ештокину. С Володей Гуцевичем мы потом долгое время вместе работали в местной газете, у нас даже дачи были рядышком в брошенном селе Стольное. Неплохой он был парнишка, делал отличные фотографии и писал хорошие стихи о природе, но как пишущий журналист был совершенно никудышный. В «нулевые» годы, когда он ушёл уже из районки и переехал в Партизанск, бывший Сучан, то пытался даже выпускать там что-то наподобие литературного журнальчика, в котором помещал свои стихи и рассказики знакомых самодеятельных «литераторов», сам же его и распространял. Даже мне один экземпляр подарил как-то, но он в моём архиве не улежался, к сожалению. А потом Володя вообще исчез из моего поля зрения. Но это так, к слову.

Отдалённому Красноармейскому району я посвятил свой первый очерк, посвящённый этой территории, и назвал его «Притяжение». Вернее, это был результат моей первой поездки в самое сердце древнего Сихотэ-Алиня, где недавно открылся на месторождениях вольфрамовых руд горно-обогатительный комбинат. Вот этот рассказ:

Притяжение

Ещё в просторном и светлом зале Дальнереченского автовокзала я почему-то сразу выделил из многоликой и шумливой массы пассажиров эту молодую чету с двумя маленькими детьми: в глазах отца и матери одинаковая лёгкая утомлённость далёкой дорогой – видимо, возвращаются из отпуска. Рядом тяжёлые чемоданы и баулы с нездешними покупками, с прикрученными ремнями к багажу тёплыми куртками. Подумалось тогда: наверняка это мои попутчики, потому что чаще всего именно пассажиры из удалённого за 250 километров от ближайшей железнодорожной станции горняцкого посёлка «Восток-2» так обстоятельно собираются в дорогу и даже осенью отправляются в путь с тёплыми вещами, так как там, высоко в горах Сихотэ-Алиня, даже в тёплый приморский октябрь уже по-осеннему свежо. И не ошибся: когда тряский автобус уже пылил по новопокровской дороге, и большинство пассажиров, угомонившись после посадочной суеты, притихли, долго ещё в тесном проходе, заставленном чемоданами и сумками, барахтался расшалившийся мальчишка-куделёк с чистыми смешливыми зелёными глазёнками, не реагируя на сердитые увещевания матери.

– Скорей бы уж домой, – вздохнула она. – Так устаешь в пути. Были в Сочи, в Москве, заезжали в Сибирь к родным. Хорошо в гостях, а дома лучше…

К нашему разговору прислушиваются сидящие рядом пожилой мужчина и молодой парень, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Слушают молча, заинтересованно.

А разговор течёт неторопливо – дорога дальняя:

– Давно уже там живёте?

– Восьмой год, сразу после армии, – отвечает молодой супруг.

– Нравится?

– Да что вы! Лучше нашего посёлка, наверное, нет места. – Это снова говорит молодая мама: она наконец-то перехватила расшалившегося куделька, прижала к себе, ласково гладит льняную кудрявую головку. – У ребят там родина, и мы привыкли…

– Как тебя зовут?

– Андрюша…

– Соскучился по дому?

– Да. Там у нас много красивых домов. Там речка с красивыми камушками, и рыбки плавают – вот такие!..

О притягательной силе этого далёкого от обжитых мест рабочего посёлка с космическим именем «Восток-2» я был наслышан давно, а потом, когда однажды после утомительного, почти восьмичасового пути в автобусе я впервые увидел среди зелёного моря нетронутой тайги в самом сердце гор его разноцветные пятиэтажные дома с нарядными балконами-лоджиями, когда познакомился со многими его жителями, в основном молодыми, увлечёнными, с их работой и бытом, я понял, кажется, главный секрет этого удивительного притяжения. Как в чистой родниковой капельке, здесь преломился негасимый солнечный свет Магнитки и Комсомольска-на-Амуре, целины и БАМа, извечно привлекающий молодых к созидательному творчеству, к личному самоутверждению через трудное, нужное дело в необжитых новостройках новых пятилеток.

Романтика первопроходцев, быль, становящаяся легендой. Думали ли об этом геологи, первыми пришедшие в эти трудные горы? Тогда, в 1961 году, для них была тяжёлая, порой изнуряющая работа: таёжный гнус, жаркая духота, холодные ливни. И разочарование: вновь не оправдывались надежды на вольфрам. Всё показывало: он должен быть здесь, но месторождение неуловимо ускользало от глаз изыскателей, Сихотэ-Алинь хорошо упрятал свои сокровища. И как только на сопки упал первый снег, разведчики свернули свой лагерь, вывезли людей и снаряжение вертолётами на базу экспедиции. Остались только четверо, чтобы чисто формально закончить работу – до плана не хватало пробить всего несколько метров канав. Летние работы по ключу Восток-1 не дали положительных результатов, остались необследованными верховья ключа Восток-2.

В ноябре в этих местах почти всегда настоящая зима. В один из таких сумрачных дней рабочий устало выбросил из канавы лопатой несколько камней элювия в липкой глине. Без всякого интереса, скорее с досадой ударил геолог молотком по одному из окисленных обломков породы. Хлёсткий злой удар развалил камень надвое, и человек вдруг низко склонился над свежим изломом.

– Шеелит…

– Тебе уже мерещится, – усмехнулся было второй, но тут же у него вырвался ликующий крик: – Руда!

– Да! Да! Да! – глухо прокатилось эхо в заснеженных горах.

И тогда началось. Неожиданная радиограмма подняла на ноги уже свернувшую сезонные работы экспедицию, к заснеженным распадкам вновь устремились вертолёты с усиленным десантом разведчиков. Интенсивные работы показали: открыто богатейшее месторождение ценного металла. В течение всего двух лет был составлен и защищён его проект, началось строительство комбината. Подвиг геологов был отмечен Ленинской премией. Один из них и сейчас работает в этих местах – Александр Анатольевич Бабаев сегодня возглавляет Таёжную геологоразведочную экспедицию.

В середине 60-х годов, когда только что началось строительство горно-обогатительного комбината, в Партизанский горком партии пригласили молодого горного инженера Николая Пашутина и сказали просто, без прикрас, не суля никаких благ:

– Далеко в горах затевается большое, очень нужное стране дело. Там ничего нет, там очень трудно. И нужны настоящие люди: умелые специалисты, стойкие коммунисты…

Он уехал в необжитую тайгу без сожаления, вместе с женой, с малолетними детьми. Работал, как и сотни других людей, на пределе возможного в условиях снабженческих неурядиц, из-за отдалённости и бездорожья, бытового неустройства. Он прошёл нелёгкий путь от младшего командира производства до главного инженера комбината, а через полгода до досрочного пуска предприятия стал его директором. Это было в 1977 году.

– Теперь уже не верится даже, что такое по силам человеку, – вспоминает сейчас Николай Александрович. – Перед пуском почти никто не ночевал дома. Здесь вот, в конторке на верхнем руднике, стояли у нас койки, в два часа ночи проводили последние диспетчерские совещания, а в шесть утра снова все на ногах. Зато дали стране раньше срока металл, намного раньше вышли на проектную мощность…

Строительство посёлка фактически началось только с пуском комбината. И было понятно им всем, закалённым в горячие предпусковые месяцы, – не будет стабильной работы без сплочённого, монолитного коллектива. А для этого нужны хорошее жильё, современный быт и культурное обслуживание. С тех пор здесь ежегодно один или два пятиэтажных дома строится сверх плана, и в посёлке уже, можно сказать, не осталось времянок. Сами построили ретрансляционную телевизионную вышку, в коллективах цехов разгорелось настоящее социалистическое соревнование за лучшую художественную самодеятельность, за работу без нарушений трудовой дисциплины и ещё много других хороших начинаний.

Красивый посёлок вырос в самом центре тайги – благоустроенный быт, не уступающий городскому. И нет здесь равнодушных людей. Бригадир В. А. Белоусов возглавляет совет отцов, который координирует в посёлке воспитательную работу с детьми, бригады В. И. Шумейко и А. Н. Барановского первыми взяли обязательства о коллективной ответственности за трудовое и общественное поведение каждого своего товарища, механик обогатительной фабрики М. П. Панов руководит лучшей на комбинате группой самодеятельных артистов. И этот перечень можно продолжить.

С директором Н. А. Пашутиным мы в этот день встретились у входа в среднюю школу посёлка: руководители производственных подразделений собрались здесь, чтобы обсудить вопросы о помощи школе, улучшении учебно-воспитательного процесса.

– Дел много, – начал перечислять Николай Александрович, – и всё по регламенту: диспетчерское совещание, технический совет по проблемам использования Лермонтовского месторождения (это уже решался вопрос о закладке такого же горнорудного комбината на открытом месторождении в Пожарском районе), совет молодых специалистов – заслушаем два творческих отчёта инженеров. Надо побывать на стройках – дом культуры, жилые дома, котельная, потом на цеховом партийном собрании рудника «Восточный», вечером – в детском садике. Да нет, на следующий день другой набор будет, не менее насыщенный. Когда отдыхаю и как? Как и все люди – в субботу и воскресенье, хотя комбинат работает круглосуточно. Вместе с семьёй уезжаю на природу, а дома люблю послушать музыку или сам поиграю на баяне…

В его немного усталых глазах мелькают лукавые смешинки, и я вспоминаю, что мне говорили уже, что один из самых горячих энтузиастов развития художественной самодеятельности и спортивной работы на комбинате он сам, директор.

– …План выполняем ритмично, без срывов программы. Почему? Всё очень просто: план делают люди. А чтобы они это делали хорошо, создай им хорошие условия: и на производстве, и дома, и в школе, и в детском саду. Всё очень просто…

В комнатке комбинатовской гостиницы я неожиданно встретился со своими попутчиками по автобусу. Это оказались как раз те пожилой и молодой, неуловимо похожие друг на друга, которые с молчаливым интересом слушали наш дорожный разговор с родителями зелёноглазого Андрюшки. Отдохнув после дороги и познакомившись с посёлком, делились первыми впечатлениями. Они, как оказалось, приехали устраиваться на работу и быстро и благополучно уладили все свои дела. Отец, опытный водитель, раньше работал на тяжёлых машинах в карьерах Экибастуза, на горных трассах Киргизии, потом на одной из строек Приморья, здесь пока получил автобус. Сын, недавно вернувшийся из армии, завтра сядет за руль мощного БелАЗа-рудовоза. Завтра же они получат ключи от новой трёхкомнатной квартиры со всеми коммунальными услугами.

– Кафе здесь: уютно и готовят вкусно…

– Директор здесь, говорят, за рабочего душой болеет…

– Ты ж сам видел: вроде бы пять минут всего беседовал, а всё так по-хорошему решилось…

– Нет, надо твоего дядьку сагитировать сюда переехать. Вместе будем жить и работать…

Слушая их неторопливый семейный диалог, подумал я, что вот ещё двое, испытавшие на себе эту удивительную силу магнитного притяжения «Востока-2». А сколько таких людей будет завтра, в одиннадцатой пятилетке, когда здесь дальше так же планомерно и неуклонно будет претворяться в жизнь широкая социально-экономическая программа. Предприятие бурно растёт, и вровень с ним растёт современный посёлок в тайге с таким созвучным времени космическим именем…

В. Холенко.

(Соб. корр. «Красного знамени»).

Красноармейский район.

Был похожий материал и из Дальнереченского района, правда, он не сохранился в моём архиве. Он тоже был из самых труднодоступных уголков этого района – буквально в сердце сихотэ-алинской тайги, где тогда ещё стеной стояли исполинские кедры в два-три обхвата руками. Только это было очень печальное зрелище: дремучие исполины будто в ужасе замерли на границе сплошного лесоповала, где одно за другим с жутким стоном падают наземь вековые деревья, их могучие собратья, неотвратимо ломая и калеча молодой подросток наследников будущего леса. Эти горестные вздохи тайги и гулкий треск ломаемых сучьев великолепных ещё недавно крон, отчего у новичка, каким здесь был я, неизбежно рассыпаются по спине холодные мурашки, глушат треск электропил и тяжёлый рокот трелёвочных тракторов.

И в самом деле, эта картина беспощадного лесного побоища тогда меня здорово потрясла. Родился и вырос я в лесных краях, и с самого раннего детства укрепилось в моём сознании уважительное отношение к этому разноликому зелёному миру. И когда приходилось что-то брать по необходимости от его щедрот для личного потребления, то и делали это мы, живущие в том удивительном лесном мире, всё так же бережно, как и в своём родном доме. А тут вот сразу передо мной развёрзлось вдруг такое. Однако, честно признаюсь, не об этом я писал в том своём газетном материале. К тому времени, конечно же, я уже настолько заматерел в своей газетной работе, что стал гораздо сдержаннее в своих эмоциях, не раз обжёгшийся поначалу своей профессиональной деятельности на этом и убедившийся в конечном итоге, что в этой большой партийной газете редактор или мой непосредственный куратор всё равно всю эту мою душещипательную лирику непременно вычеркнет, да ещё что-нибудь непотребно колкое на этот счёт на летучке в мой адрес скажет. Поэтому писал я о том, как люди этой бригады лесорубов в труднейших климатических условиях выполняют свои социалистические обязательства. А люди эти были очень интересные и, деликатно говоря, довольно своеобразные, со сложными своими судьбами, хотя и молодые совсем в своём большинстве. Всего два дня я пожил с ними и только две ночи переночевал вместе в большой и единственной комнате общежития, похожей скорее на огромный спортзал, и будто бы на какой-то миг побывал в своей юности, когда жил в просторной палатке с такими же вот неординарными ребятами, на том восточном берегу моей родной Камчатки. Неплохой, на мой взгляд, получился этот материал, не засушенный или напрочь политизированный, как у некоторых моих коллег по профессии – умел я тогда писать, чего греха таить…

3

…и между прочим:

Сегодня 25 марта 2018 года… Удивительный этот 83-й год моей бренной жизни! Столько снегу насыпало за зиму – до сих пор по обочинам расчищенных дорог лежат огромные валы этой стылой влаги. Говорят, что за 130 с лишним лет здесь такого ещё не бывало.

А мне все эти дни конца марта снятся не менее удивительные сны – ни дать ни взять, а самые настоящие виртуальные мультсериалы: будто я собираюсь и даже начинаю писать повесть по мотивам моего детства. Но мало и этого: на меня при том при всём постоянно ещё давит какое-то непререкаемое требование, чуть ли не свыше (Господи, прости!), сделать это непременно до конца моих земных дел. Это что? Напоминание мне о том, что пора уже подводить свои жизненные итоги?

Ну а в следующую ночь уже приснился другой сон, к тому же более обнадёживающий. Суть его в следующем: меня, якобы долгое время безработного журналиста в то время, вдруг облагодетельствовал один очень строгий начальник и предложил выполнить очень сложную работу, которая по силам только опытному редактору советской поры и непременно выпускнику Высшей партийной школы при ЦК КПСС, поскольку он должен быть хорошо знаком с первоисточниками основателей марксизма-ленинизма – Карла Маркса, Фридриха Энгельса и нашего Владимира Ильича Ленина. Я добросовестно исполнил поручение и, так как по версии этого сна очень долго искал хоть какую-нибудь работу, поинтересовался у помощницы этого «очень строгого начальника», смогу ли я рассчитывать у них на постоянную работу. «Помощница очень строгого начальника» пообещала поговорить со своим «шефом». Во сне, как известно, всё возможно, и мне повезло подслушать их разговор: «Нет, – категорично заявил "очень строгий начальник", – он не будет работать у нас!» И тут я узнал их обоих: в роли «очень строгого начальника» оказался бывший первый секретарь Яковлевского райкома партии Олег Петрович Горовой, а в образе его помощницы предстала третий секретарь-идеолог того же РК КПСС Клавдия Ивановна Барабанова, которых в своё время я серьёзно огорчил своим неожиданным переводом на работу из Яковлевки в Славянку.

Проснувшись, я невольно подумал, что их обоих, наверное, уже давно нет в живых, поскольку каждый из них лет на пятнадцать как минимум старше меня. И вздохнул с облегчением: «очень строгий начальник» отказался меня приглашать «на работу» к себе…

Вот такие дела: чего только не привидится в старческих кошмарах, ей-Богу. Ну да ладно, после тех мартовских «мультиснов» много ещё чего интересного случилось у нас, но это уже в реальной жизни.

Во-первых, я снова стал ходить на оздоровительно-информационные сеансы доктора Сергея Сергеевича Коновалова. Первоначально хотелось просто поддержать как-то Иринушку – совсем её замучила астма, поэтому стало очень опасно отпускать её в одиночку в двухчасовые поездки на метро и автобусах, туда и обратно, к водному стадиону «Динамо», что возле Речного вокзала. Кстати, побывал на двух курсах – в октябре 2017 года и в феврале этого. А также заказали билеты на конец мая в Москве и в Питере на июль. Откровенно говоря, мне очень понравилось на этот раз: программа очень насыщенная и очень действенная – на себе ощутил. Вывод: надо по возможности продолжать ходить, хотя бы в целях профилактики моего простатита, иногда допекающего меня, да и для улучшения собственного самочувствия. Да и Ильке какая-то поддержка всё-таки: мы стали заказывать номер на очередные сеансы в Москве в гостинице «Восход», что у станции метро «Владыкино», поскольку оттуда автобусы, организованные службой Коновалова, доставляют слушателей к месту проведения сеансов и обратно в гостиницу. Довольно удобно, так как 20 минут это не два часа на перекладных, как говорится. И совсем не дорого.

Далее. В ночь на 17-е холодного апреля мы с Илькой вылетели шикарным аэробусом А-300 в Эмираты и через четыре часа с минутами окунулись в жуткую жарищу Дубая – города бетонных джунглей, вырастившего за 40 лет своего существования на горячих песках берега Персидского залива густые дебри гигантских небоскрёбов, абсолютно непохожих друг на друга и стоящих так тесно, будто слились они все вместе в одну фантастическую массу из стекла и бетона. Это была вторая наша поездка в Эмираты вместе с четой наших друзей Кузнецовых – Саши и Зили. Провели мы там две недели, купались в море и загорали на роскошном пляже. Прежде всего эта поездка запомнилась ужасной жарой в полуденную пору – под 35–36 градусов. А когда в воскресный день поехали на экскурсию в столичный город Абу-Даби, то жара там вообще зашкалила за 42 градуса. Но почему-то там жара переносится гораздо легче, чем у нас, хотя в наших краях она, пожалуй, никогда и не бывает такой высокой. Побывали мы там в роскошной мечети, самой крупной в Эмиратах, главный молельный зал которой застелен красивым гигантским ковром, сотканным единым полотном площадью в 49 тысяч квадратных метров и весом, как сказал гид, в 21 тонну. Две тысячи искусных ковровщиц Ирана ткали его вручную несколько лет.

Очень интересной была поездка, мы много нового узнали об этой удивительной стране. Оказалось, что в своё время СССР, наряду с деголевской Францией, помогли через ООН молодым Эмиратам освободиться от британского владычества, и с той самой поры для жителей нашей страны введён безвизовый режим. И персонал, в основном из молодых арабов Саудовской Аравии и приезжих из Пакистана, удивительно предупредителен и улыбчив с нами, русскими, приветствуют нас по-русски «добро утро», «спасибо» и часто запоминают наши приветственные слова и повторяют их нам. Ещё в этой поездке мы узнали смысловое содержание названий трёх главных городов этой страны. Город Шаржа – Там, где встаёт солнце; Дубай – Саранча (прежде на этом месте, будучи пустынном, водилось много саранчи, и арабы приходили сюда, чтобы заготовить её впрок – сушили и принимали в пищу в своих оазисах); Абу-Даби – Отец Газели (раньше в этом будучи пустынном и безводном месте, водилось много газелей, и арабы охотились на них. Однажды они увидели, что одна из газелей уткнула морду в песок и вроде бы пьёт воду. Они не стали убивать газель и подошли к этому месту, вспугнув её, и обнаружили, что из горячего песка и в самом деле бьёт небольшой фонтанчик холодной воды. И они решили, что это сам Аллах – отец всего сущего – прислал сюда газель, чтобы она указала арабам-охотникам живительный источник среди пустынных песков). Вот такие легенды узнали мы о прошлом этого народа…

Однако море на этот раз было более неспокойным, чем в прошлый наш приезд. Да ещё со мной тут случилось два памятных происшествия. Первое: через два дня после нашего приезда, 19 апреля, мы шли с Сашей Кузнецовым в один из магазинов. В одном месте пришлось идти по бордюру из плитки, шириной 20–25 см, окаймляющему с двух сторон широкую разделительную полосу в виде газона улицы с двусторонним автомобильным движением. Шли по бордюру, чтобы не топтать красивый газон, – Саша впереди, а я за ним. С правой руки от нас в попутном направлении и на расстоянии меньше, чем в метре шёл сплошной поток легковых и грузовых машин на большой скорости. Не знаю как, но левая моя нога оступилась, и я грохнулся, больно ударившись коленом и ладонями рук о зелёный газон, под мягкой травкой которого оказалась мелкая щебёнка, да так сильно, что один из камушков пробил на брюках дырку в районе колена. Я быстро поднялся и захромал по бордюру дальше за Сашей, даже не сразу сообразив, как же мне всё-таки повезло: ведь оступись моя правая, а не левая, нога, я бы в момент оказался под колёсами проносящихся мимо нас машин! Долго у меня побаливало потом ободранное колено, только в конце второй декады мая, уже дома и после второго массажа нашей спасительницы Зили, колено перестало болеть и зарубцевалась маленькая ранка. А вот на следующий день после этого случая это больное моё колено снова чуть было не отправило меня на тот свет. И произошло вот что. Был ветреный день, разогналась большая волна, но за баром, где разбивались белогривые валы, волны были пологие, на которых приятно покачиваться, лёжа на спине. Побултыхавшись немного, поплыл к берегу. И тут же ощутил, что левая нога отказывается помогать мне – колено пронизывает острая боль. Начинаю плыть брассом – острая боль. Перехожу на кроль – боль меньше, но с места сдвинуться не могу, наверное, попал в обратные потоки разбивавшихся о берег валов. Мои безуспешные попытки плыть к берегу заметили купающиеся неподалёку. Двое мужиков поплыли ко мне на помощь, но скоро и их стало затягивать в водоворот, и они повернули благоразумно назад. А я уже выбивался из сил, не двигаясь с места, пытаюсь встать на ноги, а дна не достаю. И тут ко мне подплыл пляжный спасатель – сильный юноша, чёрный араб. Схватил за руку и попытался меня тащить к берегу. Но и у него ничего не получилось – сильный оказался водоворот. Но он был, видно, опытный парень: отпустил мою руку, отплыл от коварного водоворота и бросил мне поролоновый поплавок, который был у него на длинном поводке. Хорошо, что я не запаниковал, не растерялся и сумел поймать спасательный поплавок с первого же раза. Мне сразу стало легче держаться на поверхности. А мой спаситель уже твёрдо стоял в прибойной полосе и уверенно подтягивал меня к себе, а я, держась одной рукой за поплавок, другой старался подгребать, помогая ему. Так мы и выбрались на пляж. Он довёл меня до лежака под нашим грибком, и я с облегчением вытянулся на своём пляжном полотенце, так и не успев испугаться. Как потом мы узнали, в прошлом году на этом же месте утонул один из отдыхающих. С парнем мы потом подружились, а поговорить так и не удалось: он знал английский, а я понимал только отдельные слова. Чёрный, как смоль, с хорошей дружелюбной улыбкой… В жаркую полуденную пору мы ушли с пляжа, а на следующий день узнали, что он после меня ещё троих вытащил на берег в тот прибойный день и на том же месте. Один из них оказался пьяным, и его на другой день выселили из отеля досрочно и отправили домой первым же обратным рейсом…

…И ещё немного о новых моих ночных «мультсериалах»: они по-прежнему преследуют. Вот один из недавних: я в какой-то дальней командировке по заданию газеты, и обнаруживаю, что у меня кончились деньги. Решил почему-то, что дойду до мамы, которая вроде бы ещё живёт в Лесозаводске, займу у неё денег, а потом верну долг почтой. Долго и тяжело иду по каким-то незнакомым улицам со старыми и мрачными домами, еле выдираю ноги из вязкой грязи. В конце концов и совсем непонятным образом оказываюсь около бывшего своего дома в Лучегорске и прямо в подъезде вижу, что меня встречает Ирина Васильевна. У меня будто камень с плеч, стоим и о чём-то разговариваем. И тут мимо нас по лестнице вверх шустро пробегает наш сосед с третьего этажа Миша Лутченко. Остановился, увидел меня и недоумённо смотрит: мол, откуда я взялся. Я махнул ему рукой, он также меня поприветствовал и снова побежал к себе наверх. А мне почему-то стало как-то неудобно: мол, давно не виделись, а я его даже не пригласил к себе… Вот так: шёл к маме, а пришёл к себе домой. И Мишку-дружбана, умершего ещё в начале нулевых годов, повстречал… А утром глянул на календарь: 16 мая! Ровно 52 года тому назад мы похоронили мою маму, Олимпиаду Даниловну… Напомнила, родная, о себе…

19 мая был другой «сериал» – на этот раз я учился якобы в каком-то высшем учебном заведении, и у меня не всё ладилось с каким-то обязательным рефератом. Я уже хотел плюнуть на всё и бросить эту учёбу, но тут мне встретился неожиданно не кто иной, как Теплюк, кажется, Валерий Михайлович собственной персоной. Укоризненно улыбнулся и погрозил мне пальцем, сказал: «А реферат, Виктор Фёдорович, напиши обязательно!» Очень хороший был журналист, кандидат наук, немного работал редактором газеты «Красное знамя» и заведующим сектором печати Приморского комитета партии. Где-то в 70-х он неожиданно предложил мне перейти на работу инструктором в сектор печати, которым он тогда руководил. Но я отказался. Умер очень рано и совсем молодым…

А в ночь на 20 мая новый «сериал»: мне вроде бы предложили стать редактором совсем не знакомой мне редакции. Меня никто не представлял, и я пришёл в редакцию инкогнито, чтобы познакомиться с коллективом. А там сыр-бор: скандалят друг с другом, шумят, слова сказать никому не дают, на меня даже внимания не обращают. В общем, полный раздрай. Послушал я их, поднял руку и громким голосом сказал: «Я ваш редактор! Буду краток: идёт рабочий день, и надо делать газету…» И назвал своё имя. Сразу все стихли, оказалось, что они заочно уже знали меня как опытного журналиста. Бывший редактор, которого я видел-то всего первый раз, заулыбался и крепко пожал мою руку…

Вот такие мои ночные развлекаловки: не соскучишься. Да и то правда, брат: давай-ка за дело, неча мякину жевать…

4

Что ж, начнём, помолясь, как принято у православных…

Этот один из самых длинных периодов моей жизни я надеюсь уложить всего лишь в две главки. Так, в первую из них войдут последние десять лет существования Советской власти, во вторую – «лихие 90-е» и не менее бурные «нулевые», когда, собственно, и началось, пусть и медленное, но всё-таки явное возрождение России.

…Первоначально Лучегорск встретил меня неласково. Вернее, зима показала с первых дней свой суровый нрав, дав понять новичку этих мест, что рано расслабляться. Декабрь, засыпавший снегом район, перед самым Новым годом разразился настоящим тропическим ливнем, сразу после которого обрушился суровый мороз. И в момент весь север Приморья и юг Хабаровского края покрылись непробиваемым ледяным панцирем: встал автотранспорт на целую неделю, не на чем было добраться до любых из трёх ближайших железнодорожных станций даже. А я собирался на праздники к семье в Славянку. И вот на тебе – оказался в положении пленника стихии, распоясовавшейся дальше некуда. Жил я вначале в райисполкомовской гостинице, то бишь на первом этаже пятиэтажки в трёхкомнатной квартире, приспособленной под гостиницу, сначала один, а в конце декабря ко мне подселили подполковника милиции, приехавшего сюда на должность начальника местного райотдела внутренних дел. Мы подружились с ним сразу, поскольку он тоже оказался пленником непогоды, как и я грешный, также, как и я, собирался на новогодние праздники к семье в город Спасск-Дальний. А тут вот оказалась такая беда. Но неожиданно звёзды снова для нас сложились благоприятным образом: местные милицейские водилы расстарались для своего нового начальника и приспособили для одного из газиков-вездеходов цепи на колёса, в результате мы вполне благополучно добрались до железнодорожного вокзала в Дальнереченске, а дальше уже было, конечно, гораздо проще.

И ещё одна деталь характерна тем первым дням моего нахождения в этой гостиничке. Так, вначале я там несколько дней проживал в совершенном одиночестве, никаких горничных или заведующих в глаза не видел, и у меня был личный ключ от этой гостиницы-квартиры. Меня такое обстоятельство, конечно же, совсем не огорчало. Однако каждый раз по окончании официального рабочего дня мне как по расписанию обязательно звонила по телефону незнакомая женщина и томно-воркующим завораживающим голосом затевала со мной разговоры на самые разные темы, но, как правило, с интимным уклоном. Сначала меня это даже забавляло, и мы болтали с ней подолгу о всяких пустяках, не зная имён друг друга и совсем не пытаясь вроде бы узнать их или, быть может, хотя бы намекнуть о возможности личной встречи. А потом закралось подозрение, не провокация ли это со стороны местных властей, попытавшихся таким образом прощупать на всякий случай степень прочности моральных устоев незнакомого журналиста краевой партийной газеты, направленного для постоянной работы в этот отдалённый уголок Приморского края. Но когда в этой гостиничке нас стало уже двое, то эти звонки сразу прекратились, а первый вопрос моего соседа, то бишь начальника милиции, тоже приехавшего в район на новое место работы, а не звонила ли мне по вечерам незнакомая женщина, когда я был здесь один. Когда я ответил утвердительно, он признался, что за неделю до моего приезда он здесь тоже ночевал пару раз, когда приезжал знакомиться с местными властями перед переводом на работу, с ним случилось то же самое происшествие. Мы посмеялись вместе, согласившись, что мало ли одиноких женщин, ищущих знакомств с приезжими мужчинами, и на этом закрыли тему как совершенно пустяковую. Однако через месяц-полтора, когда я уже переехал в общежитие молодых специалистов и пришёл в райком партии становиться на партийный учёт, то даже вздрогнул от неожиданности, когда мне вдруг почудились в голосе заведующей орготделом РК КПСС, смуглолицей женщины с цыгановатыми глазами, те же воркующие нотки, что и у той таинственной незнакомки. Понятно, говорили мы совсем на другие темы на этот раз, но даже тембр голоса её оказался очень похожим. Конечно, я мог и ошибаться, но для себя всё-таки заметил, что с этим человеком надо быть поосторожнее в общении. Никому, даже супруге своей, я никогда не говорил об этом, но каждый раз, время от времени сталкиваясь с нею в процессе работы, невольно испытывал какой-то странный дискомфорт, мгновенно побуждающий при встрече с этой чиновной дамой держать ухо особенно востро.

Собственно, только эти два неприятных эпизода и остались в памяти из начального периода знакомства с Лучегорском. А в остальном, по-моему, всё складывалось довольно благоприятно. Тем более, что здесь я встретил несколько очень даже не чужих мне людей, хорошо знакомых по прошлой моей жизни в других районах края. Так, редактором местной газеты здесь оказался Афанасий Петрович Сердюк собственной персоной, которому в своё время я передал бразды правления редакцией газеты «Сельский труженик» в Яковлевском районе. А директором местной типографии в Лучегорске был Николай Сергеевич Кожевников, который в мою бытность газетной работы в Лесозаводске (газета «Знамя труда») был в той городской типографии опытнейшим печатником. Оказался здесь и один из нашей «мушкетёрской» троицы лесозаводской поры Миша Лутченко, который там начинал свои первые журналистские шаги под моим началом в отделе промышленности газеты, который я возглавлял тогда, а при переводе в Ольгинский район с чистой совестью передал отдел под его управление. Мир тесен и в самом деле, честное слово. Это обстоятельство в немалой степени помогло мне не только быстро адаптироваться в новом для меня районе, но и обустроиться в чисто бытовом плане. Уже обжившиеся в этом регионе мои давние знакомые и друзья сразу же вовлекли меня в дачную кампанию. Особую активность в этом деле проявил, конечно же, бурно предприимчивый Михаил Семёнович, в результате у нас появился собственный дачный участок в виде шести соток наполовину кочковатой земли на окраине бывшего села Стольное, что на полпути от Лучегорска до села Нагорное – центральной усадьбы совхоза «Лучегорский». У Михаила, единственного из лучегорских газетчиков, в то время уже была собственная автомашина, кажется, тольяттинская «копейка», и он тут же свозил меня в этот совхоз, познакомил с директором совхоза Василием Григорьевичем Филем, представив его как лучшего друга журналистов. Не знаю, как для всех других представителей этой профессии, но лично для меня это знакомство потом преобразовалось в настоящую дружбу. В трудные 80-е и в несуразные 90-е Василий Григорьевич постоянно помогал мне и советом в делах дачных, например, да и в конкретных делах, касалось ли приобретения материалов для строительства дачного домика или снабжения фуражом для личного хозяйства, когда мы им обзавелись и я даже попытался заняться фермерством, начитавшись повестей американских писателей типа Луиса Ламура, опоэтизировавших эпоху Дикого Запада Соединённых Штатов.

Одним словом, я очень быстро освоился на новом месте и приобрёл много новых друзей и даже соратников, что позволило моей семье и мне лично относительно комфортно прожить эти долгие и не очень лёгкие, скажу прямо, 29 лет на одном месте, чего не было никогда раньше. Хотя не обошлось за это время и без многих негативных моментов. Пришлось раз пять, например, менять своё рабочее место, но оставаясь по-прежнему журналистом, а также пережить крах некоторых своих личных жизненных проектов. Время было такое удивительно противоречивое, рождающее то радужные паруса надежды, то обрушивающее их в прах на рифах реальной действительности.

5

Однако и на этот раз в газете «Красное знамя» я проработал совсем немного. А виной всему были мои прежние занятия литературным делом. Собственно, никогда и никому я не говорил о своих литературных увлечениях и был уверен, что об этом знают только два человека – директор книжного издательства Виктор Дудко и его заместитель, а точнее ответственный секретарь издательства Володя Куварзин, перешедший работать туда из сектора печати крайкома партии. Доверял я им как себе, утаивая от всех посторонних своё «подпольное» увлечение. И всё же шила в мешке утаить не удалось, информация эта каким-то образом дошла до редакции, и меня при каждом удобном случае, стоило мне хоть ненадолго затянуть подготовку очередного планового материала в редакцию или сократить подачу, так сказать, обязательных «авторских» строк, т. е. написать, говоря открытым текстом, за какого-нибудь ударника-рабочего или секретаря партийной организации развернутую корреспонденцию, а то и аналитическую статью на тему, допустим, досрочного выполнения пятилетнего плана и массового энтузиазма трудящихся в этом деле (самое неприятное занятие для любого журналиста той поры, вынужденного собственные мысли и порой даже художественные образы зачастую добровольно вкладывать в уста этаких «авторов от сохи», тем самым втирая всем читателям очки по поводу удивительных литературных способностей какого-либо слесаря или тракториста, наяву не способных иногда даже двух слов внятно связать), как на меня начинали сыпаться упрёки: мол, ты или работай в редакции на полную катушку, или занимайся собственным писательством. Нет, не любят братья-журналисты, когда кто-то из их коллег вдруг начинает претендовать на более высокую творческую ступень.

А потом ещё один случай меня совсем просто выбил из колеи. Пётр Иосифович Бобыкин, заместитель редактора газеты по руководству сетью собственных корреспондентов, изъявил желание вместе со мной ещё раз съездить в посёлок Восток-2 на молодой вольфрамовый комбинат. Не знаю, какая вожжа ему под хвост попала: то ли молодость свою вспомнил, то ли решил предметно показать мне, как надо работать в глубинке. От Ново-Покровки, райцентра Красноармейского района, до горняцкого посёлка Восток 2 около 150 километров трудных горных дорог, да ещё на тряском «уазике» далеко не первой молодости. Но старик выдержал этот путь довольно достойно, а потом ещё два дня трудился, как вол. Мы прошерстили весь посёлок и сам рудник с обогатительной фабрикой, переговорили со многими руководителями производственных подразделений и активистами-общественниками и даже с некоторыми домохозяйками. Я просто удивлялся поразительной выносливости Петра Иосифовича и порой чувствовал себя при нём лишь в качестве обыкновенного статиста – как-никак, а ведь ему тогда было уже за шестьдесят. По возвращении из этой командировки я спросил его, кто будет писать этот материал. Он ответил:

– Пиши не стесняясь, материала много, а я потом посмотрю…

Вернувшись в Лучегорск, я быстро отстучал на машинке объёмный текст и отправил почтой в редакцию. Через неделю-полторы он мне звонит:

– Прочитал, молодец! И ещё добавил несколько страниц сам, будем печатать за двумя подписями: твоей и моей…

Оставалось только молча проглотить эту пилюлю: никогда раньше мне не приходилось выступать с кем-либо в этаком соавторстве.

А через несколько дней читаю в двух порядковых номерах газеты «Красное знамя» наш общий гибрид очерка с объёмной корреспонденцией под заголовком «Зажечь факел!» и с пятью подзаголовками: «В теснинах Сихотэ-Алиня», «Трудная ноша», «Сколько в сутках часов», «Заметить человека», «Каков климат на «Востоке-2», сопровождённых довольно идеолого-лубочной рубрикой «Воспитанию – комплексный подход». И охренел: от моего текста, наверное, и половины не осталось, мой вариант заголовка стал первым подзаголовком, а дополненный соавтором текст зачастую был исполнен просто в ура-барабанном политическом стиле газет предвоенных 30-х годов, которые мне приходилось листать в читальном зале Хабаровской высшей партийной школы, когда я там учился. Честное слово, мне стало очень стыдно за мою подпись, стоящую под этим опусом рядом с фамилией моего непосредственного шефа. В том числе и за какой-то мифический факел, неизвестно откуда взявшийся, и который якобы и я, наряду с Петром Иосифовичем, призывал зачем-то зажечь.

Вот такие пироги. Больше я ни с кем в соавторстве не писал, кроме как с сыном Андреем Холенко, когда он работал первым заместителем главного редактора газеты «Владивосток», а я в ней был тогда тоже собственным корреспондентом. Но это уже другая история…

Этот случай, видимо, стал последней каплей в моём терпении к продолжавшимся в мой адрес упрёкам со стороны коллег по поводу моих якобы литературных занятий в ущерб журналистским делам. Протянув кое-как ещё года полтора после этой несчастной публикации, и после очередной порции обидных попрёков я написал заявление об увольнении по собственному желанию. К этому времени в местной газете «Победа» освободилось место ответственного секретаря, и меня без разговоров взяли на эту должность, в которой я пробыл практически почти все 80-е годы.

Перемена работы, к слову, несколько облегчила мне занятие своим литературным делом, поскольку в газете ответственный секретарь – это начальник штаба, т. е. непосредственный организатор выпуска газетных номеров, но не обязательно пишущий журналист. Этим положением я и воспользовался с чистым сердцем, тем более что в последнее время меня уж очень настойчиво начал подгонять Виктор Дудко. Совсем скоро мне стало понятно, почему он это делает. Однажды он пригласил меня срочно приехать для важного разговора, а когда я приехал в издательство, то оказалось, что он надолго поселился в одной из палат, кажется, больницы рыбаков и с очень серьёзным заболеванием. Мы поехали к нему на свидание вместе с Володей Куварзиным, там в больничном скверике и состоялся этот наш разговор. Суть его в следующем: издательство предложило мне ускорить работу над рукописью, чтобы в сжатые сроки я мог предоставить для рецензирования три экземпляра машинописного текста. Со своей стороны, издательство давало мне небольшой аванс в счёт возможного гонорара, который при случае неудачи можно было погасить за счёт публикации в одном из очередных номеров местного альманаха «Литературный Владивосток» фрагмента из моего романа. Договор был подписан, и я засел за работу, посвятив этому делу большую часть своего свободного времени. В сентябре 1984 года я был откомандирован на семинарские занятия газетчиков края в Дом политпроса во Владивостоке, и на одном из этих занятий заведующая этими курсами Туманова (не помню уже её имени-отчества) радостно сообщила при всём честном народе, что мой роман включён в издательский план будущего года. Естественно, тут же со всех сторон сразу посыпались поздравления в мой адрес, и только я знал, что работа над рукописью ещё далека до завершения. Этот случай мне особенно запомнился по той причине, что именно в этот знаменательный день из дома пришло сообщение о рождении в лучегорском роддоме моего первого внука: мой сын Андрей, отслужив положенный срок в армии и проработав почти год в транспортном цехе угольного разреза на строительстве железнодорожных путей, заявил категорично, что не намерен всю жизнь работать «кувалдометром», поступил на отделение журналистики в Дальневосточный университет, а к концу первого курса женился на студентке тоже отделения журналистики Людмиле Куяновой, хотя клялся-божился, помнится, ещё перед Новым годом, что обзаведётся собственной семьёй лишь после получения диплома, а свадьбу пришлось им справлять срочно 31 марта 1984 года – и вот родился старший наш внук Александр. Как говорится – се ля ви, однако. Так что по окончании семинара я вплотную засел за работу.

В договорный срок я всё же отстукал на машинке три копии приблизительно по шестьсот страниц каждая, запечатал в объёмный пакет все три папки и отправил почтой в издательство. И с чувством исполненного долга стал ждать результата. Однако примерно через месяц мне снова позвонили из издательства и спросили, когда же я предоставлю им свою рукопись. Я в недоумении, говорю, что уже давно отправил им почтой все три необходимых экземпляра. Нет, отвечают, ничего не получили ещё. Я на почту, а там тоже разводят руками, мол, отправили месяц тому назад – сразу же, как я сдал бандероль на районный узел связи. А потом ещё примерно через месяц мне позвонил Володя Куварзин и доверительно сообщил, что рукопись пришла, но в растерзанном виде: разорвана упаковка, развязаны папки, перепутаны страницы, как будто кто-то их перетасовывал, и всё это неряшливо связано упаковочным шпагатом. А у меня было всё компактно и аккуратно упаковано, когда я сдавал рукопись на почту. И тогда я понял, что не обошлось здесь без чьёго-то грязного любопытства. А кандидатами на эту неделикатную роль могли быть только два человека: начальник районного узла связи Евгений Петрович (фамилия забылась уже), который год-полтора тому назад оказался одним из героев моего фельетона, напечатанного в районной газете, и довольно одиозная фигура первого секретаря райкома партии Никифорова, как я уже не раз имел возможность убедиться в этом к тому времени, и которого местный простой люд пренебрежительно меж собой называл не иначе как Мих Мих. Только у этих двух человек, по крайней мере, была возможность сделать это. Конечно, можно было бы ещё предположить и участие местных работников КГБ, но, как мне кажется, эти ребята всегда работали более аккуратно. Да и с Евгением Петровичем мы вроде бы никогда не ссорились, со мной он был всегда подчёркнуто приветлив, хотя явно себе на уме. Да и не фельетон то был у меня, а этакая лёгкая шутка озорная, у которой, как водится, только доля шутки. Недавно нашёл его в своём электронном архиве и только пожал плечами с улыбкой. Небольшой он, приведу его здесь целиком:

Монолог попугая Кеши

– …Так вот, прилетаю я однажды на Таити… Вы бывали на Таити? Нет?.. Майор Томин мне говорит: «Вооружён и очень опасен!» – «Шурик, – отвечаю, – у нас в Лучегорске, в греческом зале – мышь белая! И нет ни одного нарушителя дорожного движения!» Но он говорит: «Будем брать!» Ладно, на днях я уже брал… Василя Быкова. Четырёхтомник, в книжном магазине – два экземпляра на 15 тысяч жителей. Не смешно? Нет? Зато у нас в Лучегорске пляж – не чета таитянскому. Правда, перламутровый песок пока не завезли. Ищут. А так всё прилично – ни одной разбитой бутылки или ржавой консервной банки. Шурик, говорю, у нас в Лучегорске уже давно никто водку не покупает. Даже в нагрузку к говяжьей тушёнке. А известная фирма Василия Ивановича вылетела в трубу. Правда. Сейчас на её месте – музей борьбы с пьянством и алкоголизмом, а сам Василий Иванович за каждым лучегорцем ходит по пятам и слёзно умоляет: «Сообразим?» Да-а… А какая у нас спортивная база! Разрез отгрохал. Думал, думал и – р-раз! – построил. Да ещё кинотеатр широкоформатный на месте ресторана «Горный» и назвал его «Горняк», да ещё с дворцом культуры «Угольщик». Устоит ли какой-то там подвальчик со всеми своими этикетками перед такими колоссами культуры? Поэтому сейчас в Лучегорске все занимаются спортом, поют и пляшут. Только Василий Иванович плачет. Недавно Эльдар Рязанов приезжал снимать третью серию «Иронии судьбы». Уехал ни с чем, потому что ни одной бани в округе не оказалось, не то, что буфета при ней. Зато в честь его приезда стали продавать железнодорожные билеты в кассе автостанции. Точно. Сам брал сегодня утром – на Таити и обратно. Очень удобно… Зачем на Таити? Искупаться. У нас ведь с этим маленькая неувязочка: карасей в лучегорском море-озере столько развелось, что ступить некуда – с ног сбивают, поросята. Поэтому на пляж никто и не ходит, а всё на Таити ездят… Да всё очень просто: очистные сооружения запустили, а в них промстоки пустили. Теперь вода в озере, как горный хрусталь. Даже ещё чище. Точь-в-точь как в водопроводном кране – горцы с Кавказа попить приезжают… Не смешно?.. Нет?.. Так вот, прилетаю я на Таити, а майор Томин говорит: «Кеша, я взял в киоске свежий номер „Победы“!» Поверите – не поверил! «Шурик, – говорю, – вы шутите! Даже в Лучегорске её не купишь, потому что „Союзпечать“ на четыре своих киоска берёт только два экземпляра „Победы“ в розницу – для Веры Васильевны и Евгения Петровича». – «Кеша, майор Томин никогда не обманывает!» И достаёт из кармана пиджака газету, разворачивает. Читаю: «Победа», № 39 за 1 апреля 1986 года. И мой монолог в ней напечатан… Нет, стоит иногда бывать на Таити…

Вот и весь этот злосчастный фельетон. Начальник медвытрезвителя Василий Иванович ржал как лошадь, а многие лучегорцы как минимум поулыбались с горьковатой улыбкой. Обиделись только два начальника: Вера Васильевна, глава «Союзпечати», и Евгений Петрович. А мне, как оказалось, тут же аукнулось…

Вот такой неприятный казус произошёл с моей рукописью в самом начале её рождения. Не всегда я верю в нехорошие приметы, но тогда, честное слово, невольно подумал, что ничего из этой моей затеи так и не получится. И как в воду глядел: совсем скоро неожиданно умер Виктор Дудко, который как издатель и сам опытный журналист, и писатель, давно и хорошо знающий меня лично, очень заинтересовался темой моего книжного проекта и искренне желал помочь довести начатое дело до завершения, и всё посыпалось. В издательство пришли другие люди, совершенно мне не знакомые даже отдалённо. Один рецензент раскритиковал мою рукопись, и я внёс изменения с учётом его замечаний. Второй рецензент и этот вариант раскритиковал в пух и прах. И у меня руки опустились окончательно. Понял я тогда: значит не судьба…

Кончилось всё тем, что согласно с договором опубликовали в альманахе «Литературный Владивосток» за 1986 год отрывок из рукописи в счёт погашения ранее выданного аванса, озаглавив его коротко – «Вернигоровы»: 35 страниц убористого текста книжного формата. Около десятка экземпляров этого журнала появились в лучегорском книжном магазине, я даже не знал, когда. Заведующая магазином позвонила Ирине Васильевне, и она сразу прибежала и забрала все эти экземпляры, даже меня не известив об этом своём решении. За что я ей до сих пор сердечно благодарен: точно так же и я бы поступил, потому не нужна мне была сомнительная слава неудачника. А те два выправленных после критики рецензентов варианта так и хранятся полностью в моём архиве.

Как-то раз совсем недавно я снова перечитал этот журнальный отрывок моего романа и понял, что безнадёжно опоздал я тогда со своим литературным проектом, и он уже был никому не нужен.

Наступала эпоха разрушителя страны Горбачёва…

6

Собственно, не он один из недавних наших правителей оказался таковым, но вот главные лавры за это чёрное дело достались именно ему. Всё случилось как по писаному: кто породил первое в мире государство рабочих и крестьян, тот его и убил. Одним словом, алгоритм его гибели изначально был заложен уже в самом факте его зарождения. Большевики победили в стихийной практически революции, вспыхнувшей во время всемирного социального кризиса, вызванного Первой мировой войной, и в кровопролитнейшей Гражданской войне одолели своих идейных оппонентов в виде Белой армии старого российского режима, поддержанного войсками интервентов почти двадцати иностранных государств. А потом на развалинах царской России, как мы помним ещё по своим школьным учебникам, краснознамённые победители начали строить новое государство, получившее ликующее и вдохновляющее на повторение этого подвига трудящихся всего мира название – Союз Советских Социалистических Республик. Аплодисменты людей труда, переходящие в бурные овации, буквально по всему земному шару.

Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А они тут же дали о себе знать, и их оказалось довольно много. Во-первых, в прах разрушенная экономика великой страны, территория которой тогда равнялась одной шестой части Земли, требовала для своего восстановления одних только денежных средств в неимоверных размерах, а почти весь золотой запас богатейшего некогда государства практически бесследно исчез за годы небывалых социальных потрясений. Во-вторых, народ нового государства, которому предстояло решать эту главную задачу по экономическому возрождению страны, вышел из Гражданской войны не только в конец изнурённым, но и крайне немонолитным в своей массе и по моральным, и по нравственным, и, наконец, по политическим устоям. И если по первым двум характеристикам вроде бы всё было ясно, как на ладони, поскольку эта, по сути, деклассированная масса людей являлась основной питательной базой для разрастания в основном криминальной среды и к ним можно было применять обычные воспитательные меры в духе нового времени, то с третьей категорией населения было гораздо сложнее.

Дело в том, что далеко не все недавние ярые оппозиционеры новой власти смогли или просто банально захотели уйти с остатками Белой армии и интервентами из сочувствующих им государств за рубежи своей родины. Вполне очевидно, что большая часть этих бывших откровенных врагов победившей революции, по тем или иным причинам оставшихся в стране, так и остались в душе всё теми же врагами нового порядка, но на словах старательно изображавших полную лояльность коммунистическим идеям нового общественного строя. В этой среде было немало бывших офицеров и предпринимателей разных мастей, представителей технической и творческой интеллигенции, просто обывателей и даже врачей. И все вместе взятые представители этой многочисленной и скрытно враждебной утвердившейся власти среды сразу же в скором времени стали пополнять ряды подпольной армии ярого и широким фронтом развернувшегося и зачастую направляемого из-за границы сопротивления ещё молодой советской власти, приступившей к строительству социализма в нашей стране. Поскольку стране остро не хватало, ввиду массовой безграмотности населения, квалифицированных кадров во всех областях экономической, интеллектуальной, общественной и даже военной деятельности, то именно из этой среды хлынула буквально масса специалистов и на строящиеся заводы и шахты, в учебные заведения и науку, в армию и флот, и даже во власть. Конечно, не все, но всё же немалая часть из этих людей стала на путь скрытого, но откровенного вредительства, всевозможных провокаций и террора, используя любую ошибку или просчёт неопытной ещё новой власти. А привело это к тому, что в 20–30 годы по всей стране, от центральных областей России до Дальнего Востока, прокатилась волна крестьянских бунтов и даже масштабных восстаний, для ликвидации которых приходилось применять даже войска. К слову, в одной из таких вынужденных карательных операций, как я и упоминал раньше, пришлось участвовать и моему отцу: и случилось это дело в ковыльной степи недалеко от Семипалатинска – скоротечный сабельный бой двух кавалерийских лав на встречных курсах. Отцу тогда было всего 16 лет, и ему здорово повезло: казачья пуля скользнула по рёбрам под левой рукой, оставив памятную метку на всю жизнь.

А сколько было вскрыто в те годы различных фактов вредительства и прямых диверсий с человеческими жертвами на заводах и шахтах, на строящихся новых предприятиях! И весь этот криминал был делом рук той самой «пятой колонны» из среды бывших и затаившихся врагов, наносящих коварный удар в спину. (Кстати, этот термин, по-моему, появился только в середине 30-х годов, когда шла гражданская война в Испании, хотя само это явление крайней формы скрытой оппозиции благополучно существовало во все времена и чуть ли не с каменного века.) Однако, как мы помним, и с этой бедой советская власть сумела вполне успешно справиться, хотя на это дело пришлось потратить полтора-два десятка лет из всей истории СССР. Но всё же от главной своей беды она не смогла вовремя уберечься. А она-то и оказалась для Страны Советов по-настоящему смертельной.

Итак, в-третьих: ленинская партия коммунистов-большевиков, которая триумфально победила в революции Великого Октября, а затем и в полыхнувшей Гражданской войне на безмерных просторах Российской империи, ровно через 74 года сама же и уничтожила «построенный в боях социализм» в созданной ими же стране «братских республик» по имени СССР, в один миг разбежавшихся по своим национальным квартирам.

Невероятно вроде бы, но это всё-таки неопровержимый факт. И главная причина такого печального финала всего нашего якобы нерушимого Союза, как смертельная иголка в утином яйце для сказочного злодея Кащея, была заложена, в основном, ещё в сердцевине всё тех же знаменитых 20–30 годов минувшего столетия. Однако первые симптомы этой смертельной болезни в рядах будущих победителей уже начали проявляться чуть ли не с первых дней ещё в бурном котле революционных событий и Гражданской войны. Дело в том, что захлестнувший всю страну небывалый социальный шторм взбудоражил новыми идеями практически все народы империи, а главный гимн большевиков «Интернационал» щедро обещал своим сторонникам, мол, «кто был ничем тот станет всем», то в ряды творцов нового мира буквально ринулась огромная масса людей самых разных социальных групп и идейных устоев, движимых одним лишь желанием, как бы повыгоднее устроиться в рождающемся «пролетарском» государстве. А для этого, для завоевания желанного места у властной кормушки, подлецам-приспособленцам с животными, по сути, инстинктами любые способы хороши, даже самые крайние, криминальные – ничто их не может остановить. Да ещё надо учесть, что и саму партию с первых победных дней буквально раздирали фракционные разногласия, особенно между сторонниками двух главных революционных гениев – Ленина и Троцкого: на этом, пожалуй, чисто идеологическом и сугубо конструктивном фронте борьба шла буквально не на жизнь, а на смерть, хотя и старательно скрываемая друг от друга. Так, например, от выстрела в затылок из браунинга, практически в упор, был убит легендарный красный комдив Николай Щорс – одному из его сподвижников давно хотелось покомандовать дивизией самому, а тут как раз поступило тайное распоряжение от главного военного начальника республики Троцкого любой ценой сместить несговорчивого комдива с должности. Как тут не воспользоваться удобным случаем? К тому же лежат они рядом в цепи на передовой, головы поднять нельзя под очередями меткого белогвардейского пулемётчика, и твоего предательского выстрела в боевой суматохе никто не услышит, разве что боец в окопе не матюкнётся недоумённо, на голову которого упадёт горячая пистолетная гильза: мол, какой это хрен пуляет из маленькой пукалки по белякам чуть ли не за версту. А убийца быстро и кое-как перевязал голову своему командиру, чтобы никто не обратил внимания на характер ранения, и все были убеждены, что это была пуля вражеского пулемётчика. Только через полтора десятка лет было установлено почти с 100-процентной точностью криминалистами настоящее имя этого убийцы.

Практически схожая судьба постигла и другого героя Гражданской войны – легендарного командира 2-й Конной армии Филиппа Миронова. Это именно 2-я Конная армия, вместе с лихим воинством Нестора Махно, через осенний Сиваш ворвалась в захваченный врангелевцами Крым и вышла в тыл защитникам Перекопа. В степной части полуострова встретились две огромные враждебные конницы, и конные лавы сразу пошли друг на друга, несмотря на то, что одна из них была крайне изнурена недавним переходом через солёные воды Сиваша. И когда уже казалось, что вот-вот обе лавы сшибутся в небывалой сабельной рубке, вдруг ряды красных конников разомкнулись, и врангелевская бешено несущаяся конница напоролась на кинжальный пулемётный огонь трёхсот махновских тачанок. Так был освобожден неприступный полуостров от белогвардейцев. А некоторое время спустя воинство батьки Махно было уничтожено красными войсками по приказу из Москвы (от кого: от Ленина или Троцкого?), сам атаман, будучи тяжело раненным, еле ушёл от нежданных карателей за кордон, а 2-я Конная армия была расформирована. Командарма Миронова срочно вызвали в Москву, якобы для получения новой должности, а там он был сразу же взят под стражу без объяснения причин и заключён в Бутырку. Через несколько дней он был неожиданно застрелен охранником с тюремной вышки. И до сих пор неизвестно, кто дал эту команду. Видно, кому-то из властей самого высокого уровня, неважно какой идеологической окраски, но действительно на тот момент правящей, очень помешали эти двое популярнейших в те пламенные годы в народных массах и не очень сговорчивых людей. Не посмотрели даже на то, что боевой красный казак Филипп Миронов был удостоен высших революционных наград: один орден Красного Знамени за номером три (после Блюхера и Якира), а второй орден Красного Знамени был впаян в эфес наградной сабли в золотых ножнах. А сам факт существования и героических действий 2-й Конной армии был напрочь вычеркнут из истории Гражданской войны, а лавры по поводу разгрома Врангеля и освобождения Крыма были почему-то возложены на 1-ю Конную армию Семёна Будённого, которая в освобождении полуострова фактически не участвовала непосредственно, поскольку отстаивалась на Херсонщине в отдалении от Перекопа, основательно потрёпанная накануне белополяками и врангелевцами в боях у Каховки, и разбиралась после этих печальных событий с личным составом одного из собственных полков, неожиданно взбунтовавшегося после недавнего поражения.

И это не единственные жертвы тайных интриг в высших эшелонах Советской власти той эпохи становления нового государства. Стоит лишь вспомнить имена самых знаменитых людей той поры: таинственная гибель Григория Котовского в мирное уже время, загадочная смерть Михаила Фрунзе в ходе совсем необязательной операции под скальпелем хирурга, причём сразу после того, как он сменил на главном военном посту Льва Троцкого, а также убийство Сергея Мироновича Кирова, якобы от руки ревнивца, смерть Валериана Куйбышева, Максима Горького и его сына. А сколько было других малоизвестных людей, которым не посчастливилось перейти дорогу своим завистникам и лицемерам, рвущимся к властным хлебным кормушкам. И ведь эта мышиная подковёрная война в наших высоких властных структурах не закончилась тридцатыми годами, когда продолжало ещё формироваться наше советское государство в условиях остаточных фрагментов классовой борьбы. Многие из получивших властный пост тут же старались использовать своё положение в личных целях, устраиваясь жить если не в настоящих дворцах, то обязательно в роскоши и в полной доступности ко всему необходимому, что только можно пожелать. Так номенклатура нашего социалистического государства стала постепенно превращаться в самых настоящих нуворишей, причём в самой отвратительной форме, когда люди становятся двуликими, неисправимо лицемерными: на словах коммунисты-ленинцы, а в душе – давно забывшими сам истинный смысл этих словосочетаний. И одного не замечающими, что в одном, по сути, общем доме мы живём, в одной огромной коммунальной квартире, у всего мира на глазах. И сами люди в немалой своей массе начинали убеждаться, что если хочешь чего-то существенного добиться в этой нашей жизни, то нужно непременно быть коммунистом: пусть и не по натуре, а хотя бы на словах. И народ попёр в партию, особенно интеллигенция, хотя ей и труднее было туда вступить по сравнению с представителями рабочего класса. Однако для особо желающих и это не было преградой. А ведь ещё Владимир Ильич предупреждал своих соратников, что ни к чему хорошему не приведёт чрезмерное увеличение партийных рядов, так как это грозит существенным размыванием истинно идеологической составляющей партии разными случайными попутчиками, бездельниками и болтунами.

Однако не только и не столько в одном этом таилась главная угроза поступательному развитию и в конечном итоге просто фактическому существованию всего нашего государства. А сложилась эта самая угроза, как оказалось на деле, из самой практики широкомасштабного партийного руководства всем и вся в стране – поучающей, направляющей, руководящей и, наконец, контролирующей, чего совсем не предусматривалось идеологами коммунистического движения, но изначально вынужденно применялось в периоды полного раздрая в людских умах в годы захвата власти в центре и на местах, последовавшего за этим формирования её новых структур, а затем и в отчаянной борьбе за утверждение и просто элементарное выживание совсем ещё молодой советской власти в условиях интервенции и Гражданской войны. И это было оправдано вполне в такие напряжённые периоды, хотя истинные коммунистические идеологи хорошо понимали, что всё это не должно практиковаться вечно. Тем более лозунги «Советы – без коммунистов и большевиков!» в те бурные годы совсем не случайно и даже далеко не редко звучали в народных революционных массах.

Владимиру Ильичу Ленину по известным причинам не удалось довести начатую работу по преобразованию власти на полных демократических началах до логического завершения, и это его главное дело жизни взялись исполнить его искренние сподвижники, которых на поверку оказалось совсем не очень много, к великому сожалению, и с каждым годом становилось всё меньше, но которых возглавил искренний и несокрушимо последовательный марксист-ленинец Иосиф Виссарионович Сталин. Да, именно так: самый искренний и несокрушимо последовательный марксист-ленинец! Но коварно оболганный, как и его верный соратник Лаврентий Павлович Берия, в 50-х годах минувшего века на постыдно знаменитом XX съезде КПСС.

Сталину удалось сделать очень многое из неоконченных Лениным дел. Его твёрдой рукой было покончено с вредительством и саботажем в экономике, а также с фракционным раздраем в самой партии, небывалый энтузиазм «сталинских» пятилеток поднял миллионы советских людей на гигантские новостройки на просторах страны от Балтики до Тихого океана. В стране наконец-то было покончено с разрухой, окрепли армия и флот, уверенный отпор получили японо-маньчжурские милитаристы на КВЖД, на озере Хасан, на Халхин-Голе, в Москве появился самый красивейший в мире метрополитен. Успешно развивались многие социальные программы, особенно в области здравоохранения и образования. И всё это вместе взятое существенно преобразовало жизнь всего народа. Справиться Иосифу Виссарионовичу с таким громадьём дел и в такие короткие сроки удалось не только в результате высочайшего напряжения его собственных сил и сил его верных помощников, но и в условиях сосредоточения этих двух исторически сложившихся органов фактической власти в стране в единых руках: случилось так, что он одновременно стал исполнять обязанности Генерального секретаря ЦК ВКП(б) и Председателя Совета Народных Комиссаров, то бишь правительства страны. Тогда ещё не удалось Сталину воплотить в жизнь ленинскую идею отстранения партии от контрольных функций над правительством, оставления за её деятельностью только форм идеологической и воспитательной работы. Однако в принятой 5 декабря 1936 года «сталинской» Конституции СССР уже исчезла статья о том, что ВКП(б) является главной направляющей силой в стране.

Тогда исчезновение этого понятия в Основном Законе страны оказалось вроде бы даже незамеченным, потому что фактического отстранения партии от власти всё ещё не произошло. Но Сталин был очень мудрый и дальновидный правитель, поэтому наверняка понимал, что в данный момент это делать всё ещё преждевременно: только что был раскрыт заговор военных под руководством маршала Тухачевского, на восточных рубежах постоянно беспокоили японские милитаристы, а по странам Европы всё явственнее стучал сапог гитлеровской Германии, угрожая приближением Второй мировой войны, и приходилось всегда быть готовым к любым возможным неприятностям. Но зарубку в Конституции СССР о роли партии в жизни страны Иосиф Виссарионович всё же сделал, отложив окончательное решение этого вопроса на более благоприятное время. И как в воду глядел: совсем скоро полыхнул короткий финский конфликт, а за ним чуть ли не сразу наступил и грозовой 1941 год.

К этой теме Сталин вернулся уже после победы в Великой Отечественной войне. Через 13 лет после последнего съезда партии открылся очередной, XIX, который остался в истории как съезд несбывшихся надежд. По замыслу Сталина, этот съезд должен был стать ключевым в реформе партийного и государственного строительства в СССР, освободить партийные органы от хозяйственных и контрольных функций, управление же народным хозяйством передать министерствам и ведомствам под общим руководством Совета министров. Однако и тут этого не произошло: Сталин умер через четыре месяца после съезда, решения его были изменены, а документы съезда и последующего Пленума ЦК КПСС не были даже опубликованы. Из коротких информационных сообщений в прессе народ мог узнать в основном то, что съезд проходил с 5 по 14 октября 1952 года, 6 миллионов коммунистов страны на нём представляли 1359 делегатов и что его решением ВКП(б) переименована в КПСС.

Доклад на съезде делал Маленков – о пятилетнем плане развития СССР на 1951–1955 годы. Сталин же выступил перед завершением съезда 14 октября, речь его была совсем коротка и обращалась в основном к представителям братских партий коммунистического и рабочего движения из многих стран мира, принимавших участие в работе съезда, говорить же о сложном довольно внутреннем положении в КПСС, видимо, не стал умышленно, чтобы не выносить сор из избы, так сказать. Зато на закрытом Пленуме ЦК КПСС, состоявшемся 16 октября 1952 года, он говорил почти полтора часа. Он сразу взял быка за рога и начал так:

– Итак, мы провели съезд партии. Он прошёл хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства…

Он не читал заранее написанный текст, а говорил, обращаясь в зал и не сбиваясь. Вот как рассказывает об этой речи писатель Константин Симонов, бывший тогда членом ЦК КПСС, в своих воспоминаниях, написанных 27 лет спустя:

«Говорил он от начала до конца сурово, без юмора, никаких листков или бумажек перед ним на кафедре не лежало, и во время своей речи он внимательно, цепко и как-то тяжело вглядывался в зал, так, словно пытался проникнуть в то, что думают эти люди, сидящие в зале. И тон его речи, и то, как он говорил, вцепившись взглядом в зал, – всё это привело всех сидевших в зале к какому-то оцепенению.

Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально, то по ходу мыслей), что он стар, приближается то время, когда другим придётся продолжить делать то, что он делал, что обстановка в мире сложная, и борьба с капиталистическим лагерем предстаёт тяжёлая, и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать. Это и было самым главным, что он хотел не просто сказать, а внедрить в присутствовавших… Говорилось всё это жёстко… За всем этим чувствовалась тревога истинная и не лишённая трагической подоплёки».

Потом он сказал, что снял с министерских должностей почётных, заслуженных коммунистов Молотова, Кагановича, Ворошилова, потому что руководить министерством – это тяжёлая мужицкая работа для молодых. И тут же подчеркнул: «Они так и останутся почётными и заслуженными коммунистами, только теперь будут моими заместителями… Теперь я уже и сам не знаю, сколько у меня заместителей…»

Вроде бы даже приободрил немного освобождённых от министерских должностей старых соратников, но тут же по некоторым из них прошёлся жёстко и колко. Больше всех досталось Молотову, который на одном из дипломатических приёмов дал согласие английскому послу издавать у нас буржуазные газеты и журналы, рекламирующие под видом буржуазного образа жизни благосостояние наиболее обеспеченных слоёв населения. Кроме того, Молотов как-то предложил сделать еврейскую автономию. Его жена, еврейка по национальности, близко сошлась с послом Израиля Голдой Меир, вхожа она и в американское посольство. А Вячеслав Михайлович нередко делится с женой информацией о работе Политбюро ЦК КПСС, и все эти сведения скоро становятся известны израильтянам и американцам. Выходит, у нас, едко уколол Сталин, существует прямая связь с этими двумя посольствами. Очень коротко, но зло высказался Иосиф Виссарионович и в адрес Микояна.

Однако в самый настоящий шок ввёл Сталин всех участников пленума, когда попросил освободить его от должности Генерального секретаря ЦК КПСС, оставив только работу в должности Председателя Совета министров. Зал просто онемел на какое-то время, а на лице ведущего пленум Маленкова писатель Симонов увидел неподдельный ужас. Через минуту зал взорвался:

– Нет! Нет! Никогда!..

Сталин махнул рукой и сел на своё место…

Нет, уверен я, не понял тогда всегда мудрый и прозорливый Иосиф Виссарионович: «Нет!» кричали делегаты из провинции и из среды рядовых коммунистов в большинстве. А ужас был на лицах партноменклатуры, главные из которых сидели в президиуме пленума, за его спиной: они испугались за свои властные должности…

И через четыре месяца его не стало. Как и его верного с юности соратника Берии Лаврентия Павловича…

Что сделал для страны Сталин, и говорить не надо – каждый знает. Немало для страны и всего нашего народа потрудился и Берия, между прочим, под его непосредственным руководством наши учёные вовремя сделали свою водородную бомбу, и американцы не осмелились в 50-е годы закидать нас своими, как планировали тогда.

А что сделал Хрущёв? Совершенно верно: оболгал, оклеветал и убил этих настоящих коммунистов-ленинцев (скорее в обратном порядке – убил, оболгал, оклеветал!). И сделал первый копок лопатой для будущей могилы Советского Союза. Остальное было уже делом техники, а вернее – всей последующей партноменклатуры: в «брежневской» Конституции снова появилась статья, утверждавшая КПСС нашим главным рулевым по жизни. А потом был говорливый Горбачёв, и «ельцинскую» Конституцию – не СССР, а всего лишь для РФ – уже помогли написать американцы…

7

А мы жили в наши «весёлые 80-е» и ни о чём этом даже не подозревали. По-прежнему верили нашим партийным вождям. Если где-то что-то случилось или не ладилось, шли за помощью в райком партии, а не в райсовет, который принимал свои решения только после одобрения их всё тем же райкомом партии. Толкались в очередях за мокрой колбасой в целлофановой обёртке или давили друг друга за водкой по талонам, а то и скрупулёзно раскладывали по кучкам для каждого курящего поштучно папиросы-сигареты, выделенные на весь коллектив (сам занимался этим делом, поскольку почти все 80-е был бессменным секретарём партийной организации в редакции и типографии районной газеты «Победа», и мне, естественно, доверяли больше любых других моих коллег этот тонкий делёж – партийный босс, как никак!). Жалели своих дряхленьких генсеков, быстро как-то сменявших друг друга, не обижались даже на Андропова, который позагонял нас всех по гаражным подвалам, потому что нигде больше нельзя было спокойно посидеть тайком от милиции и дружинников за рюмкой её, родимой, и поговорить, иногда даже только шёпотом, о рыбалке, делах дачных и даже о работе посудачить, со смаком закусывая собственными огурцами да редиской с лучком с дачных грядок. Правда, и этот генсек наших надежд не оправдал, но зато порадовал за время своего правления народ дешёвой водкой, которую мы тут же ласково окрестили «андроповкой». А потом уже совсем равнодушно слушали словоохотливого Горбачёва, день ото дня развивающего в телевизоре своё мышление и с глубоким сочувствием смотрели на плачущего Николая Ивановича Рыжкова по поводу неурожая табака на полях Союза или чего-то ещё. И снова становились на трудовую вахту в честь очередного съезда партии, бездумно брали повышенные социалистические обязательства и обещали бороться за звание «Ударник коммунистического труда».

Вот пишу сейчас эти строки и самому смешно становится и не верится, что такое могло быть на самом деле. А ведь было, и даже я, выпускник Высшей партийной школы при ЦК КПСС, не догадывался об истинных причинах всего происходящего, всё так же верили, надеялись, терпели, ждали, что всё перемелется, ругали правителей на кухонных диспутах «за стопкой чая» и дружно одобряли решения партии и правительства на партийных собраниях. И работали…

Как ответственный секретарь в газете, основной обязанностью которого было планирование, вычитка материалов творческих работников, макетирование каждого очередного номера газеты и последующее сопровождение его от линотипного набора до окончательного выхода в свет, я мог, конечно, вообще не писать ничего – своей работы по должности было по горло. И это обстоятельство в какой-то степени позволяло мне избегать под вполне благовидным предлогом от надоевших уже горше горькой редьки в личном исполнении собственных газетных материалов на пустозвонные барабанные темы об ударных трудовых вахтах в честь очередных решений партии и правительства, которым уже и верить-то не хотелось, но журналистам партийной прессы надо было писать обязательно, как говорится, по определению. А если и приходилось писать самому, чтобы как-то оживить, очеловечить содержание газетных страниц, то выбирал темы, так сказать, чисто для души – в основном об интересных человеческих судьбах. Вот один из таких характерных моих опусов той безотрадной поры 80-х годов, позволявших хоть и с мизерным приближением в какой-то степени удовлетворить свою собственную тягу к литературному творчеству.

Трудовая слава учителя

И думать не думала об этом никогда раньше, а тут всё сразу обрушилось неожиданно. Сама себя не раз в растерянности спрашивала: почему именно на неё выбор пал – учительницу начальных классов маленькой сельской школы, приютившейся где-то на самой северной закраинке Приморья? И не находила ответа. А когда ещё узнала, что она к тому же и самая первая учительница в крае, награждённая таким удивительным орденом – Трудовая Слава, этих самых «почему» стало гораздо больше.

В день вручения ей высокой награды Родины пришли с поздравлениями все товарищи по работе, школьники, односельчане, гости из райцентра и Владивостока. Учителя-соратники, односельчане, будто угадывая её терзания в попытках найти всё же ответы на эти самые «почему», наперебой говорили о том, что у неё открытое, отзывчивое сердце, что она никогда не жалеет ни сил, не времени, чтобы передать свои собственные знания ребятишкам, только-только переступившим школьный порог, чтобы научить их мыслить и соразмерять свои поступки в соответствии с нравственными принципами, присущими советскому человеку. И ещё они говорили о том, что, столько лет работая в школе, она сама не только учит, но постоянно учится, неуклонно поднимаясь по крутым ступеням бесконечной лестницы: от опыта – к знанию, от нового знания – к новому, более совершенному опыту.

Слушала эти доброжелательные слова знакомых и незнакомых людей, соглашалась и не соглашалась с ними, потому что в их взволнованных речах, в которых они, наверное, старались помочь найти ответы на мучающие её вопросы, не находила чего-то главного, основного, что помогло бы сразу всё разложить по полочкам и объяснить. Как за соломинку ухватилась за обрывок фразы, обронённой кем-то из говоривших: «…проработала столько лет…». Невольно стала считать и снова чуть не ахнула: ведь «столько лет» – это уже 21 год после окончания Спасского педучилища. И всё это время – в одной школе, с одним директором, Евгенией Павловной Боярской, и опыт, и требовательная доброта которой не раз выручали в трудные моменты и многому научили. И все эти годы в таком дружном и доброжелательном коллективе, где каждый из 12 учителей – увлечённый человек и яркая, творческого склада личность, где каждый поймёт, поддержит и поможет. Как, например, педагоги-ветераны – учитель русского языка и литературы Мария Дмитриевна Кода и учитель математики Мария Андреевна Вишневская, или как одна из самых молодых специалистов в школе – Елена Витальевна Чередниченко, тоже, как и она сама, учительница начальных классов.

Вот Елена Витальевна, кстати: сама увлекается музыкой, хорошо играет на аккордеоне, и это ей во многом помогает в учебном процессе и во внеклассной работе – из ребят создала агитбригаду, которая на недавнем районном слёте школьных трудовых отрядов заняла почётное второе место. И такую вот индивидуальную творческую искорку можно обнаружить у каждого из учителей её школы, а все они делают одно коллективное дело – воспитывают юных граждан родной Страны Советов, которым жить и работать придётся уже в третьем тысячелетии. И без всего этого – без их общего, взаимно дополняющего труда, ежедневной поддержки словом, делом или просто ободряющим присутствием, – наверное, никогда бы не было у неё, простой учительницы начальных классов Елены Николаевны Куприной, такой высокой награды. Потому что недаром говорят: скажи, кто тебя окружает, я скажу, кто ты есть сам.

И в своём ответном слове именно эту мысль с сердечной благодарностью к товарищам по школьной работе она, волнуясь, стремилась высказать: в ней, в этой неожиданно родившейся мысли, она нашла, наконец, истинно правильный ответ на главное своё «почему»…

Если кто думает, что награда – это только большая человеческая радость, то наверняка ошибается. Высокая награда как высшая оценка твоего мастерства – это ещё и бесконечная, беспокойная забота о том, как оправдать её – перед товарищами, коллегами, перед всеми людьми…

В Федосьевскую восьмилетнюю школу на открытый урок Елены Николаевны Куприной приехали все учителя начальных классов-комплектов района. Приехали обменяться опытом работы да и самим поучиться, быть может, – ведь проблемы-то у всех одни: как сделать урок в совмещённых классах наиболее насыщенным, плодотворным. Гостей в классе почти столько же, сколько и учеников, а их у Елены Николаевны 10 первоклашек и 9 третьеклассников. И снова волнуется учительница – теперь уже не столько за себя, сколько за ребят, чуть ли не с мольбой смотрит на них, будто просит: «Не подведите, милые. Поработаем спокойно, как всегда…». А ребятишкам будто и дела нет до переживаний своей учительницы: стреляют по сторонам любопытными глазёнками непоседливые мальчишки и девчонки – непривычно им тоже столько гостей сразу видеть.

Но вот урок начался, и все они будто сразу забыли о присутствующих: всё внимание на учительницу, а учителя – к ребятам.

– Первый класс: сегодня мы узнаем новую букву и звук «Д»… Третий класс: вспомните, что вы узнали о жизни мальчика Прошки из рассказа Мамина-Сибиряка…

Собственно, напрасно, наверное, так волновалась вначале Елена Николаевна. Уверен, что начало урока от многих гостей как-то незаметно ускользнуло – внимание отвлекло несколько необычное оснащение классной комнаты. Нет, не какие-то особые стенды и наглядные пособия, не библиотечка детских книг, собранная самими детьми, – всё это так или иначе присутствует в арсенале каждого учителя начальных классов. А вот чего нет ни у кого, так это довольно несложного ларингафонного устройства. Оно-то и привлекло внимание присутствующих: на столике, рядом со школьной доской, стоят магнитофон, домашний радиоприёмник (в качестве усилителя), а на каждой парте с обеих сторон висят на гвоздиках авиационные телефоны-наушники. Вот и всё, собственно.

Пока рассматривали всё это, не заметили, что Елена Николаевна, дав задание первоклашкам, уже ведёт разговор со старшими: ребята рассказывают о тяжёлой жизни мальчика Прошки, изнурённого непосильным трудом на хозяина, бойко отвечают на дополнительные вопросы учительницы:

– На какой другой рассказ похож этот?.. «Ванька»… Кто его написал?.. Чехов. Правильно… Из этих двух рассказов вы, ребята, узнали, как трудно жили дети в дореволюционной России. Эту тему мы продолжим. Перед вами – картина Репина «Бурлаки на Волге». Посмотрите на неё внимательно… Теперь наденьте наушники и послушайте мой рассказ об этой картине…

Ребята надевают наушники, учительница включает магнитофон: записанный ею ранее на плёнку рассказ слышат теперь только третьеклассники, а она этим временем может спокойно заняться первоклашками – самым непоседливым народом…

– Отложите ручки, тетрадки в сторону. Откроем книжки. Рома Ерусланов, назови эти буквы… Как они произносятся?.. Мягко… Значит, какие это звуки?.. Правильно, гласные. А эти?.. Согласные… Посмотрите теперь на рисунок. Что на нём изображено?

Для первоклашек учёба – это каждый день новая, увлекательная игра, и они с нетерпением тянут вверх руки.

– Рома Кресалов…

– Мальчик и девочка, – сразу отвечает Рома.

– А как же мы их вместе назовём?

– Дети!

– Правильно, Рома, садись. На что похожа эта буква?.. На домик… Найдите у себя в кассе эту букву… А теперь почитаем созвучия… Почему созвучие «Ди» начинается с большой буквы? – показывает Елена Николаевна карточку классу. – Имя так начинается, – соглашается она с поднявшимся с места мальчиком. – Назови какое-нибудь… Дина. Хорошо, так зовут девочку. А как зовут твоего брата?.. Дима… Теперь ты знаешь, как писать имя брата. Сейчас мы почитаем…

И так весь урок – в напряжённом темпе, экспрессивно оба класса, одновременно и непрерывно (или непосредственно от учителя, или с помощью ларингафонного устройства), получают обильную и самую разностороннюю информацию по теме, успевают её осмыслить и как-то преломить в своём детском воображении. И учитель, и ребята беспрерывно в работе, и можно быть вполне уверенным, что эффективность этого урока в полтора-два раза выше обычного.

…На одном дыхании, казалось, пролетели 45 минут. Благодарно улыбается ребятам учительница: нет, ребята не подвели – урок прошёл как обычно…

Только недели через две после этого открытого урока снова встретились мы с Еленой Николаевной. Тогда поговорить не удалось – взяли её в осаду коллеги из других школ района. Спросил сейчас:

– Волновались?

– Ещё как, – улыбнулась она мягко. – Даже букву одну неправильно назвала первоклашкам, но они меня тут же поправили… И вообще они у меня молодцы, помогают друг другу…

Мы сидим вдвоём в учительской – идёт в школе последний урок. В классах Елены Николаевны – это урок труда: она дала ребятам задание и вышла из класса, притворив за собой дверь.

– А как же они без вас? – спросил я в недоумении.

– Они всё хорошо сделают и в моё отсутствие, – уверенно сказала она.

Мы проговорили с ней с полчаса, я узнал, что ларингофонную установку, которая вообще пока ещё редкость даже в столичных школах, помог ей сделать ещё в 1978 году муж Николай Денисович – электрик ДРСУ-3, что ей постоянно и много приходится учиться самой, что журналы «Начальная школа», «Наука и жизнь», «Рационализатор и изобретатель», «Юный техник» с приложением «Умелые руки» – её настольные пособия.

– Учителю начальных классов сегодня многое надо знать, – убеждённо говорит она. – И вряд ли я смогла бы целиком отдаваться школьной работе, если бы мне не помогали муж, дети…

Да, это тоже немаловажный фактор – как к твоему главному жизненному делу относятся в семье, считают они его тоже своим главным. И даже то, что дочь Валя учится в шестом классе «на отлично», что так же хорошо учится в Лучегорской средней школе № 1 десятиклассник Юрий, что старшие в доме – мужчины взяли большую часть домашних забот в свои руки, всё это оказывает ей, учителю, неоценимую помощь в работе.

С полчаса мы проговорили с Еленой Николаевной в пустой учительской, и только в конце, когда она рассказывала о том, какой концерт её ребята готовят, чтобы выступить с ним в школе и в детском садике, какие декорации они самостоятельно делают, я заметил в её глазах некоторое беспокойство. И я понял: она всё же не привыкла так надолго оставлять ребят одних, хотя и была уверена, что они будут спокойно выполнять задание, а старшие помогут младшим. Пришлось прощаться.

Она не то с благодарностью, не то с облегчением улыбнулась мягко и быстро пошла к двери своего класса. Глядя ей вслед, невольно подумал: нет, наверное, счастливее человека, который постоянно живёт в таком доброжелательном окружении – семьи, товарищей по работе, своих подопечных, школьников. Именно в такой атмосфере наиболее широко раскрываются творческие натуры, рождая настоящих мастеров.

В. Холенко.

«Победа», 13 ноября 1984 г.

Кстати, а ведь и я когда-то целых четыре года учился точно в такой же начальной школе-комплекте, но у нашей учительницы не было тогда и в помине всех этих магнитофонов-ларингофонов: в наше село даже проводное радио с единственным на всех радиорепродуктором провели лишь в конце зимы 1945 года матросы с соседней береговой батареи. Но это так, к слову: то было совсем другое время, непохожее на все последующие времена…

8

Да уж точно: как говорится, времена мы не выбираем, а в них живём и умираем… Вот сегодня утром, 6 августа 2018 года, позвонил Сергей Ющенко и сообщил, что вчера в Лучегорске отпели во дворце культуры и похоронили Юрия Александровича Морева: был он в своё время неплохим директором угольного разреза, потом довольно посредственным главой поселковой администрации райцентра, жизнелюбом и женолюбом, похоронил дочь и вылечил серьёзно больную жену, и лет на 10–15 моложе нас с Ириной Васильевной, которая много лет работала на том самом угольном разрезе заведующей партийным кабинетом и знала его намного лучше, чем знал я его сам. Добрая ему память: был он, честно скажу, довольно порядочным человеком, особенно по сравнению с другими, которым приходилось сменять его на всех должностных постах…

Итак, далее по нашим долгопамятным 80-м…

Жизнь была не очень радостна, но мы как-то держались на плаву, не сидели сложа руки в ожидании милостей от недееспособных властей. Как и многих в ту пору, особенно в небольших городах-посёлках, выручали нас увлечения дачными делами и выделяемыми к ним в придачу огородными грядками: уж что-что, а картофель, да и прочие овощи всегда были свои собственные. Росли дети и тоже помогали по возможности – мы им, а они нам, как и должно быть по жизни. Андрей вернулся после службы в армии, год проработал в разрезе на укладке ЖД-путей, после чего торжественно заявил, что не собирается больше бить по шпалам «кувалдометром», закрепляя рельсы костылями, и поступил на журфак ДВГУ. Работая в разрезе, он приобрёл по низкой цене бывших в употреблении шпал для строительства дачного домика, для которого я уже заложил два венца основания из лиственничных брёвен, купленных в соседнем совхозе. Часть шпал Андрей до отъезда на учёбу успел распустить на плахи на разрезовской пилораме, из них я соорудил небольшую хижину-сарайчик, чтобы в этой времянке можно было переночевать в выходные дни или просто укрыться от непогоды, и принялся за строительство дачного домика. Помню, что выложил сруб и сделал обрешётку кровли будущего дачного домика с просторной мансардой к осени 84-го года и в сентябре уехал во Владивосток на семинарские занятия журналистов местной печати при краевом Доме политпроса. Там я узнал, что во время моего отсутствия в Лучегорском роддоме появился на свет мой первый внук Александр, а сын Андрей стал отцом. К тому времени Андрей одновременно с учёбой в университете уже работал в штате краевой газеты «Красное знамя» в отделе промышленности, много печатался, и мне было очень приятно слышать очень положительные отзывы о его публикациях от своих коллег по семинару и преподавателей, ведущих занятия с нами.

Подросла и Алёна. Закончив учёбу в школе, она поехала во Владивосток поступать в медицинский институт, но потом неожиданно вернулась домой: первое же знакомство с этой профессией, даже всего лишь предварительное, разочаровало её. В Лучегорске она поступила на работу в детский садик при разрезе, а на следующий год сдала приёмные экзамены на биологический факультет ДВГУ. После первого курса, а это был уже 1989 год, она в начале августа приехала к нам с подругой по курсу: они были на уборке картофеля в одном из совхозов соседнего с нами Дальнереченского района и им надо было возвращаться во Владивосток, где им предстояло ещё с месяц поработать пионервожатыми в школьном летнем лагере, кажется на Второй речке. Но накануне обрушились на Приморье затяжные дожди, Уссури, как часто здесь бывает по осени, со своими горными притоками вышла из берегов, и железнодорожное сообщение сразу прервалось с краевым центром – поезда доходили только до Дальнереченска. Выручила местная авиация – она тогда ещё у нас работала, и девчат удалось отправить из Лучегорска в соседний с ним Дальнереченск на «кукурузнике» АН-2. Там с нашими девчатами произошёл неприятный случай: пока они отдыхали в скверике у вокзала в ожидании поезда, какой-то хулиганистый пацан, пробегая мимо них, сорвал с шеи Алёны её памятную золотую цепочку, которую она купила ещё на свою первую детсадовскую зарплату. Правда, мы узнали об этом казусе только через несколько дней, когда Алёна позвонила нам уже из Владивостока.

В этом же году настоящий крутой поворот произошёл и в жизни Андрея: он стал первым заместителем главного редактора новой газеты «Вечерний Владивосток», созданной молодыми журналистами, в основном выпускниками ДВГУ, и бывшим деканом отделения журфака Валерием Бакшиным, некоторое время накануне, но уже после университета, поработавшего ещё к тому же и редактором газеты «Красное знамя». Первый номер этой газеты вышел 1 июля 1989 года, после которого большинство молодых журналистов разъехались по всему Приморью за сбором материалов для последующих номеров своей новой газеты. Честное слово, это неожиданное событие заметно всколыхнуло всю краевую общественность ощущением давно ожидаемых каких-то новых перемен во всей нашей жизни, но ещё окончательно не осознанных людьми. А Андрею выпала особенно памятная командировка: он на целый месяц отправлялся в первый полярный рейс новейшего в ту пору атомохода-лихтеровоза «Севморпуть», накануне только что прибывшего на внешний рейд порта Владивосток. По возвращении из этой полярной командировки в газете «Вечерний Владивосток» Андрей опубликовал 11 крупных по размеру очерков об этом знаменитом рейсе и об экипаже первого ледового судна такого необычного класса. В моём архиве сохранился только один из этих очерков – последний по счёту, в котором идёт речь о возвращении легендарного атомохода из первого полярного рейса, и я просто не могу себе позволить, чтобы не проиллюстрировать им рождение той новой газеты, в создании которой принял непосредственное участие мой сын, и в которой и мне самому позже тоже пришлось несколько лет поработать собственным корреспондентом. Вот этот очерк:

Пути «Севморпути»

11. Под конвоем, или Что сильнее атомохода?

В полдень «Севморпуть» вышел из пролива Лаперуза в Японское море и взял курс на Владивосток. Солнце залило и море, и палубу так, что больно было глядеть, а столбик термометра упорно лез вверх – наконец-то почувствовалось тёплое дыхание юга. (После того как летом побываешь на Крайнем Севере, начинаешь верить, что Приморье – это Крайний Юг.) Через два часа на мостике произошло оживление. Наперерез «Севморпути» устремился выкрашенный серой краской сторожевик с номером 164 на борту. Старшим вахты был капитан-дублёр Севастьянов – Сан-Саныч, который тут же распорядился поднять Государственный флаг СССР – во время каботажных рейсов моряки, как правило, его берегут и без надобности не поднимают.

– Посмотреть на нас решил, – предположил Сан-Саныч и взял трубку рации: – Сто шестьдесят четвёртый – «Севморпуть», прошу на связь…

Эфир почему-то молчал, и Сан-Саныч пробовал ещё и ещё раз связаться со сторожевиком. «Севморпуть» шёл, не меняя курса, и с прежней, в двенадцать узлов, скоростью – вряд ли кто-нибудь решится загородить «дорогу» такой махине, вдобавок имеющей солидный атомный значок на борту, и сторожевик, который был раза в три меньше лихтеровоза, не дойдя нескольких кабельтовых, резко остановился и начал разворачиваться.

– Сто шестьдесят четвёртый… – начал было опять Сан-Саныч, но тут же осёкся и взял бинокль. – Что за флаг у него?.. Мужики, да это же «японец»!.. Джапанист шип, ай эм…

Теперь Сан-Саныч пытался вызвать его по-английски. На мостике, где собрались не только штурманы, но и капитан, главный инженер-механик и начальник службы РБ, подтрунивали над Сан-Санычем.

– «Сто шестьдесят четвёртый, прошу на связь!..» Да они там с ног сбились, разыскивая русско-японский разговорник…

– А сейчас, наверное, английский словарь найти не могут, – мрачно пошутил дублёр капитана, эфир по-прежнему молчал.

Японский сторожевик, или по классификации НАТО, – корвет – лёг на параллельный курс и шёл слева неподалёку, будто ведя нас под конвоем. Вахтенный штурман Валерий Лебедев поднялся на верхний мостик и приспустил флаг в знак приветствия – таков уж морской этикет. На корвете ответили тем же, но… всё так же молча. В бинокль было видно, как на его палубу вышли матросы в светло-синей форме и глазели на оранжевого исполина с крупной надписью по-английски «Арктик лихтер» на борту. Впрочем, очевидно, не только глядели, но и тщательно запечатлевали на фотоплёнку, как и мы с борта «Севморпути», с той только разницей, что наши длиннофокусные объективы на «Зените» лишь вдвое приближали и давали общий вид изображения, а уж они-то наверняка и сфотографировали советский атомоход вдоль и поперёк в самом подходящем для них масштабе. Пройдя немного рядом с нами, корвет чуть поотстал, пропустил нас, а потом пошёл в кильватерной струе.

– Делает замеры воды за нами, проверяет радиационный фон, – пояснил начальник РБ. На лице Александра Ивановича читалось, мол, да так и должно быть в нашем цивилизованном мире в случае, если у кого-то возникли опасения по поводу радиационной безопасности: подошёл, не мешая работать другому, сделал необходимые замеры и принял решение на основании фактов, а не эмоций. У нас же в каждом порту на борт поднимается многочисленная комиссия – любим мы всякие проверки – и, совершенно не зная сути дела, не имея представления даже о том, как действует ядерный реактор, пытается дать заключение о ядерной безопасности судна.

– Неужели и во Владивостоке так же? – спросил я у начальника РБ Соколова.

– Увы, – утвердительно кивнул Александр Иванович.

Тем временем корвет вновь поравнялся с нами, а над горизонтом появилась блестящая в лучах солнца серебристая точка.

– Глядите-ка, да он самолёт на нас навёл, – удивился Ханларов.

Пора было менять курс, а японский сторожевик всё ещё любопытствовал рядом.

– Да уберитесь вы подальше, сколько можно здесь крутиться, – в сердцах по-русски послал в эфир Сан-Саныч, когда ни на световые сигналы, ни на пять гудков, спрашивающих о намерениях нашего «попутчика», тот никак не отреагировал. Тогда капитан-дублёр дал два гудка, предупреждающих о манёвре, и распорядился произвести поворот: «конвоир» тут же резко развернулся и пошёл прочь – он своё дело сделал.

Самолёт с красным солнцем на борту – «японец» – прошёл два раза поперёк курса – спереди и сзади – и рядом с атомоходом, сделав, очевидно, свои замеры и тщательно нас сфотографировав. Стали гадать, почему это вдруг японцы заинтересовались атомоходом-лихтеровозом именно сейчас, а не раньше, ведь «Севморпуть» уже полгода крутится неподалёку от их берегов.

– Раньше, видно, не нужны были, а сейчас какая-нибудь японская фирма решила зафрахтовать «Севморпуть» и поэтому собирает о нём информацию, – предположил я. На том и сошлись, ведь, действительно, зарубежным партнёрам остаётся только таким способом выведывать характеристики быстроходного и большегрузного атомохода – по всем статьям выгодного судна, – поскольку Министерство морского флота СССР до сих пор не нашло всего 1700 долларов, чтобы опубликовать информацию о ядерной безопасности «Севморпути» и предоставить – как это делается во всём мире – в иностранные порты.

Итак, первый арктический рейс «Севморпути», который длился ровно месяц, близился к завершению. Фрахт до Тикси и обратно принёс около полутора миллионов дохода и столько же расходов, львиная доля которых приходится на амортизационные отчисления. Но за этот месяц северянам доставлено более двадцати тысяч тонн груза – снабжения, без которого не мыслима жизнь и работа на Крайнем Севере. Судно прошло первое испытание Арктикой, и хотя в это время года условия для плавания здесь самые «щадящие», корпусу атомохода довелось-таки в одиночку помериться силой с ледяными полями и пройти по ним так легко, словно льда-то и не было.

Целый месяц я прожил в нескольких десятках метров от ядерного реактора, два раза заходил в аппаратную, когда установка работала на 70 % мощности и когда туда ради любопытства заходить не рекомендуется – всё-таки радиация, потому как атомной энергетике, считают атомоходчики, героизм не нужен, а нужно лишь чёткое соблюдение технологии работ: чернобыльский реактор ведь разорвало только после седьмого грубейшего нарушения технологии – шесть «издевательств» над собой он стерпел.

Какую же дозу облучения я получил за это время? Александр Иванович Соколов, начальник службы РБ, подсчитал: 10 миллибэр. Но и оставшись на берегу, я подвёргся бы облучению, ведь радиационный фон – большой ли, поменьше – существует повсюду, поэтому я одновременно попросил рассчитать, которую получил за это же время любой житель Владивостока. Александр Иванович сделал это не без удовольствия (во время стоянки делали замеры аэрозольного фона нашего города), заранее предвидя результат. Оказалось, что останься я на берегу, получил бы дозу в полтора раза большую – не 10, а 15 миллибэр.

Так что теперь я знаю место, где лучше всего беречься от радиации, – на борту ядерного судна. Конечно, это шутка, поскольку и 10, и 15 миллибэр – дозы настолько микроскопические, что вряд ли стоило бы о них вообще говорить, но всё же факт остаётся фактом: заход атомного лихтеровоза «Севморпуть» в любой порт никоим образом не способен отрицательно повлиять на экологию окружающей местности и акватории.

Что же касается опасений, будто стоящий на рейде атомоход ни с того ни с сего «рванёт», то ведь и грабли раз в год не просто так «стреляют», а когда под ноги себе перестают смотреть: наступил, а они тебя хлоп по лбу – не зевай. И на «Севморпути» не зевают. К примеру, дозиметристы службы РБ производят лишь за неделю – вдумайтесь – около пяти тысяч измерений и анализов. Правда, сам по себе радиационный контроль, убеждён Александр Иванович, лишь наполовину обеспечивает ядерную безопасность. Главное, чему и уделяет внимание служба РБ, – это неуклонное соблюдение технологии эксплуатации энергоустановки, ибо если произойдёт сбой в технологии, то никакими измерениями полученную дозу – речь идёт только о персонале, имеющем доступ в центральный отсек, – не уменьшишь. Но уж кто-кто, а начальник РБ Соколов и главный инженер-механик Валерий Генрихович Ханларов, начинавшие свою атомную биографию ровно тридцать лет назад на ледоколе «Ленин», операторы, механики и машинисты, годами работавшие до этого на атомоходах «Ленин», «Арктика», «Сибирь», – уже они-то знают технологию не понаслышке, в буквальном смысле прощупали её руками. Я однажды спросил у Соколова, знает ли он свою дозу, полученную за тридцать лет работы на атомном флоте.

– Знаю, – ответил он и со свойственной ему иронией добавил: – она несколько выше той, что официально за мной «запротоколирована». Почему? Я нередко делал то, что по своим должностным обязанностям вполне мог бы не делать: просто надо было посмотреть, как оно работает. А «посмотреть» – это всегда значит «схватить дозу»…

До Владивостока оставалась последняя ночь. Перед сном я вышел на верхнюю палубу подышать морским воздухом, взглянул вверх да так и замер с поднятой головой: над нами нависла огромная чаша неба, до краёв наполненная звёздами. Звёзд мы не видели ровно месяц: уходили из Владивостока в хмарь, а за полярным кругом уже не темнело. Оказывается, и по звёздному небу можно соскучиться…

Но рано или поздно, а любое путешествие подходит к концу, и вот наконец всё стало на свои места – я во Владивостоке, который встретил нас привычным дождём.

Мне на берег, а «Севморпути» снова отправляться в рейс и опять во льды, на Тикси, после чего он совершит уже настоящий ледовый рейс в Мурманск, пройдя Северным морским путём, в честь которого и назван. Эксперимент использования первого в нашей стране транспортного атомохода продолжается, как продолжается и освоение энергии атома, по поводу которого во Владивостоке ещё недавно было столько беспочвенных споров, ведь атомной энергетике – быть, но быть с ней, как говорит капитан «Севморпути», надо «на Вы».

Но чтобы и впредь не ходить под конвоем некомпетентных опасений и ожиданий каких-то непредвиденных последствий, которыми-де чревато мирное использование энергии атома, нужно как минимум ликвидировать нашу безграмотность на этот счёт. И если настоящие заметки в какой-то мере приподнимут завесу таинственности над атомоходом «Севморпуть», дадут представление о людях, работающих на нём, то значит не зря я прожил тридцать дней неподалёку от атомного реактора…

На внутренний рейд Владивостока «Севморпуть» опять не пустили. Правда, на этот раз причиной были не митинги «зелёных», а обычное штормовое предупреждение – как ни спешили мы, а обогнать владивостокскую непогоду оказалось не под силу даже атомному судну…

Андрей Холенко.

Залив Петра Великого.

(«Вечерний Владивосток», 26 сентября 1989 года).

Кстати, все одиннадцать этих очерков, опубликованных Андреем в первых номерах «Вечернего Владивостока» в сентябре 1989 года, были в моём архиве ещё недавно. Однако, узнав, что у него самого они не сохранились по причине частых переездов с места на место, подарил ему их в полном комплекте: как-никак, а ведь вещь уникальная и для него особенно памятная…

Надо отдать должное «отцам-основателям» новой газеты – опытному журналисту Бакшину и его молодым воспитанникам: она с первых же номеров полюбилась жителям города и затем всего края необычайной раскованностью стиля и языка публикаций, а также смелостью в выборе тем, особенно волнующих людей в тот переломный момент в жизни страны на фоне всех прочих местных СМИ, к тому же по-прежнему всё ещё упорно политизированным, с основательно уже набившими интеллектуальную оскомину пустопорожними лозунгами крайне одряхлевшей вместе со своими вождями некогда мощной партии.

А буквально через год с небольшим, уже в начале 1991 года, и мне самому сподобилось опубликовать в этой газете свой первый материал. Случилось так, что моим ребятам однажды очень не понравилось состояние моего здоровья, и Андрей упёк меня на целый месяц в одну из самых лучших в то время клиник Владивостока – Больницу рыбаков. Там меня основательно обследовали и по возможности подкорректировали самочувствие, а я за это в благодарность, так сказать, написал большой материал об этой больнице и её очень хороших и удивительно деликатных лечащих врачах. Редакция газеты тогда находилась ещё на улице Ленинской, которая теперь снова стала Светланской, и практически в том же здании, где раньше, ещё в 60-е годы, размещалась краевая партийная газета «Красное знамя». В первый же день после выписки я пришёл в редакцию и там впервые в своей жизни увидел компьютер, которыми уже была оснащена эта молодая редакция. Андрей тут же помог мне быстро освоить эту новую для меня технику, и буквально через пару часов я положил ему на стол готовый материал, отпечатанный на принтере – так легко мне дался этот материал, занявший на одной из страниц «Вечернего Владивостока» целый подвал. Сохранить же его в своём архиве, к великому моему сожалению, я тогда просто не удосужился и сейчас даже не помню имени своего основного лечащего врача, с которой в течение всего месяца мы не раз беседовали и не только на темы моих возможных болезней. А уже в середине 90-х годов я и сам был зачислен в штат этой редакции в должности собственного корреспондента. Но до этого дня было ещё много других особо памятных в моей жизни событий…

9

Начало последнего десятилетия XX столетия принесло нам с Илькой новые семейные хлопоты, а что касается лично меня, так и целую череду самых неожиданных сюрпризов. Так, летом 90-го года наша Алёна, ещё являясь студенткой университета, вдруг объявила, что выходит замуж. Собственно, в этом событии вроде бы и нет ничего удивительного, так как для любых, наверное, родителей взрослеющих детей оно вполне естественно и, даже больше того, очень желаемо. Однако вот случается это неизбежное и долгожданное в жизни наших детей, скажем так, мероприятие зачастую просто неожиданно. По крайней мере для нас с Ириной Васильевной именно так и случилось, причём повторно, если вспомнить ситуацию с женитьбой и сына Андрея.

Ну а времена, как известно, были очень даже не простые и с каждым годом всё более усложнялись, хотя консервативное сознание людей напрочь отказывалось это понимать. Переживая все тяготы жизни из-за хронического отсутствия на полках магазинов даже мизера необходимых продуктов питания и прочих необходимых товаров народного потребления, в массе своей не имея к тому же каких-либо денежных сбережений на ещё более чёрный день, поскольку еле-еле дотягивали от получки до получки, все мы, советские люди той поры, в подавляющем большинстве своём по-прежнему стоически питали себя робкими надеждами, что вот-вот всё снова как-то образуется и наступит наконец долгожданное изобилие и благополучие, потому что наши мудрые правители всё-таки найдут непременно для этого свою утерянную где-то волшебную палочку. Однако ожидание этого чуда затягивалось, а жизнь продолжалась, люди женились, рожали детей, и все эти важные житейские события традиционно требовали радостного праздника.

И всё-таки, как бы там ни было, всё устроилось вполне благополучно: и денег хватило, и спиртного приобрели в необходимом количестве (в те ущербные годы ЗАГС давал возможность приобретать винно-водочную продукцию для проведения свадеб и похорон в вполне достаточном объёме и ассортименте). Алёнкина свадьба с одноклассником состоялась во Владивостоке в краевом Доме для бракосочетаний: Андрей Кузнецов, который с младших классов сидел с ней за одной партой, накануне вернулся со службы в армии и поступил на факультет математики в тот же университет. Конечно, определённую помощь оказала и семья жениха, а также и наш сын Андрей с женой Людмилой. Одним словом, общими усилиями мы смогли справиться с этой непростой по тем временам проблемой и устроить для молодожёнов вполне достойный праздник.

Будет, наверное, совсем уместным привести здесь два довольно оригинальных случая из детской ещё, а затем и школьной поры нашей Алёнки: сам я свидетелем их не был, но о них мне как-то рассказала её мама, которая, что вполне естественно, общалась с дочерью гораздо чаще, чем я, её отец. Десять лет тому назад я записал этот рассказ в своём компьютере и только недавно и совершенно случайно его обнаружил. Вот он:

«В Яковлевке она впервые пошла в детский сад… В её группе был мальчишка, который кусал и щипал девчонок, и никто с ним ничего не мог сделать – ни воспитатели, ни родители. И били его собственные родители за это смертным боем, а он продолжал своё гнусное занятие: подбежит, укусит в руку или ногу и убежит довольный. У Алёны от его укуса даже рука распухла. Как-то однажды дома уже слышу, что-то Алёнка с братишкой Андрюшкой возятся в своей комнате, иногда Алёнка аж ойкает то ли от боли, то ли от восторга. Загляну: «Что вы делаете?» – «Да мы играем так», – говорят. Уйду, а они опять за своё.

Потом однажды прихожу в детсад, чтобы забрать её домой, а ко мне воспитатель с жалобой: «Вы уж извините (а я тогда работала в райкоме партии), – говорит, – у нас ЧП». – «Что такое?» – «Вашу девочку мальчик хотел укусить, а она его ударила прямо в солнечное сплетение. Он и сознание потерял – пришлось медсестру звать на помощь…» Вот и результат той недавней возни её с Андрюшкой, который старше её на семь лет. После этого случая тот парнишка уже близко к Алёнке не подходил. А стоило ему к какой другой девочке подойти, так та сразу кричала: «Алёна!» И тот убегал тут же. Так и отвадила она его от такого занятия.

Аналогичный случай был уже в школе, в старших классах, уже в Лучегорске. Мальчишка, который сидел с нею за одной партой, всё время тыкал в её коленку остриём шариковой авторучки. Увещевания не помогали, и ей это вскоре надоело. Однажды прямо на уроке она двинула его локтем под дых, он и сомлел сразу – уронил голову на парту, аж брякнуло на весь класс. Учительница всполошилась, выгнала Алёнку из класса, потом вызвала родителей к директору…»

Этим одноклассником и был её будущий муж – Андрей Владимирович Кузнецов. Влюблён в Алёнку был с пятого класса и вот таким способом проявлял свои чувства к ней. Они до окончания школы сидели за одной партой. Как-то в 6-м классе учительница попыталась их рассадить за разные парты, а он разревелся в буквальном смысле, закатил истерику. Забегая вперёд, скажу, что брак их всё-таки распался примерно через 11 лет. Вот такие дела…

Ну а осенью того же года уже меня собирали всем гамузом в первую в моей жизни поездку за границу: краевое отделение Союза журналистов СССР как-то неожиданно наградило меня путёвкой в Международный дом отдыха журналистов в Варне. Хотя тогда и была в ходу поговорка, что, мол, «курица не птица, а Болгария не заграница», но для меня всё-таки это было событие настоящее. Кстати, Илька уже побывала за рубежом раньше меня – в соседней с нами КНДР. В другие страны мы тогда ещё не ездили.

Одному собраться, конечно, было бы проблематично – и страна жила тяжело, а провинция, вроде Лучегорска, и тем более. Помогли рекомендации бывалых уже в этих поездках людей и их советы, а особенно мои ребята, уже пустившие корни в столичном городе Приморья – Владивостоке. Так, например, дефицит курева решил разом Андрюшка: он привёз из города два объёмных блока сигарет с фильтром отечественного производства «Космос» – по 30 пачек в каждом. Поистине царский подарок по тем ущербным временам. Где и как ему удалось достать их в то время, когда нам на периферии выдавали каждый месяц сигареты-папиросы поштучно в одни руки на каждого курящего по списку, я, разумеется, не спрашивал. Привёз он мне и две железные банки растворимого индийского кофе – тоже в нашем захолустье дефицит: сказал, что там его можно будет выгодно продать, чтобы выручить деньги на карманные расходы, потому что давали нам на весь месяц поездки всего 100 болгарских левов, равных нашим ста рублям – 50 левов выдали в банке Владивостока, а остальные 50 обещали выдать уже в Варне. Советские же деньги ни в коем случае нельзя было использовать там, как и доллары, которых в то время у нас и не было совсем. Сам купил по десятку баночек дальневосточных деликатесов той поры: малосольных ивасей и криля, которого в то время ещё добывали наши рыбаки в водах Антарктиды. Ни икры, ни крабов даже во Владивостоке было не найти. Ещё заранее приобрёл другой «дефицит»: две бутылки водки – «Столичную» и «Московскую», поскольку свой очередной день рождения приходилось отмечать в Болгарии, и не хотелось его праздновать «по-комсомольски» на сухую.

Из Хабаровска в Москву я впервые летел на большом пассажирском самолёте. Это был легендарный «Ту-104». Шёл он по дуге большого круга – по северам, и хорошо были видны и днём и ночью многочисленные факелы попутного газа на нефтепромыслах в полярной тундре. Приземлились утром в «Домодедово», и до города доехал на такси – до Ярославского вокзала. По возвращении из Болгарии я намеревался ещё навестить тёщу в городе Сокол, где, похоронив мужа, она в одиночестве жила в большом доме, построенном Иваном Ивановичем, отчимом Иринки. Поэтому хотел чемодан с подарками для Александры Зиновьевны пристроить на месяц в камере хранения. Но к великому моему огорчению нигде его не брали на такой срок. Совсем уже отчаявшись, я обратился за помощью к молоденькому милицейскому лейтенанту, попавшемуся мне на глаза. Объяснил ему, кто я, откуда и куда еду и что не могу пристроить на время поездки чемодан на хранение. Он терпеливо выслушал меня, потом по подземным переходам повёл меня куда-то в сторону от этих камер совсем к другой, и выглянувшему в окошко пожилому мужику коротко сказал: «Оформи на месяц…» И этот новый «хранитель» без слов закинул мой чемодан на самую верхнюю полку и выдал мне квитанцию. Пока он оформлял приёмку, мой благодетель незаметно исчез в толпе пассажиров, и я даже не успел сказать ему хотя бы просто «спасибо».

Недалеко от станции метро «Парк культуры» я нашёл Дом журналистов. Там меня направили на ночлег в загородную гостиницу, до которой надо было доехать сначала до станции «Речной вокзал», потом автобусом куда-то за город. Добрался туда уже затемно – шла последняя декада октября, и сумерки падали как-то неожиданно сразу. А утром мы, туристы-журналисты, уже организованно все вместе добрались до Белорусского вокзала, где нам предстояла посадка на поезд до Болгарии.

В отличие от поездки в Москву в 62-м году на этот раз мне столица показалась очень неустроенной и неуютной. Кругом был мусор, люди угрюмые и всё время куда-то торопящиеся. В магазинах, как и у нас на периферии, практически ничего нельзя было купить – ни сигарет, ни спиртного. Правда, поговаривали, что в некоторых магазинах вдруг неожиданно начинали продавать колбасу хорошего качества и без каких-либо ограничений, но мне такие пока не попадались. Зато в одном из буфетов на вокзале я впервые в жизни попробовал неведомую доселе фанту. Честно, напиток этот мне не понравился. Но зато купил один из первых номеров только начавшей выходить «Российской газеты» и с удовольствием её прочитал. С её страниц вдруг пахнуло вполне ощутимым ветром неизбежных перемен и одновременно печалью о безвозвратно уходящей эпохе и очень робкой надеждой на лучшее будущее. Все мы тогда находились в таком вздёрнутом напряжении, хотели перемен и боялись их.

Нас посадили в купейный вагон. В нашем купе оказались двое молодых ребят из Ростовской области: один – коренастый и флегматичный, с настоящими гусарскими усами и на вид явно казацкого рода, другой – постоянно взвинченный сухощавый парень характерного еврейского типа, но уверенно утверждавший, что он тоже из казацкой семьи. Кстати, несколько лет спустя после этой поездки я увидел по телевизору этого шустрого казачка уже в полной казацкой форме среди членов какого-то казацкого штаба, где он вёл себя довольно уверенно, по-хозяйски. Третьим же был мой земляк из Владивостока капитан второго ранга Стародуб – заместитель редактора газеты Тихоокеанского флота «Боевая вахта» и несколько постарше меня по возрасту. Кроме нас двоих, из Приморья в группе не оказалось больше никого. Мы быстро перезнакомились, ребята оказались довольно достойными, а в дальнейшем мы и сдружились с ними, поскольку нас в Варне и поселили в одном четырёхместном номере на целый месяц.

Когда наш поезд въехал уже в Украину, меня прямо-таки поразила перемена в ландшафте за окном: после наших убогих и каких-то просто однообразно серых российских сельских изб побежали нарядные беленькие украинские хатки, утопающие в садах. Невольно подумалось, что живём-то вроде бы в одной большой и неожиданно обнищавшей стране, а вот житейский бытовой антураж поразительно разный. И тут же вспомнилась мне молодая супружеская пара с маленькой девчушкой лет пяти-шести на руках, с которой я накануне познакомился в загородной гостинице за вечерним чаем. Они тоже ехали в Варну по путёвке Союза журналистов СССР, хотя журналистом был только муж. Меня тогда это обстоятельство несколько удивило, признаюсь, поскольку семейным парам обычно путёвки не давали – по крайней мере, я даже не помню, чтобы такое случалось. Девчушка у них затемпературила, а у меня были с собой маленький кипятильник, хороший байховый чай и объёмный флакон спиртовой настойки с нашим дальневосточным элеутерококком. Я угостил их, и мы разговорились. Приехали они из Днепропетровска через Киев в Москву, чтобы там сесть в наш общий поезд. А второе, что меня просто поразило, это тема разговора, который завёл глава семьи, когда женщина пошла укладывать спать порозовевшую после чая дочурку. Он говорил о том, что наравне с газетным делом успешно занимается выгодным бизнесом – в сёлах скупает подешевле засоленные говяжьи шкуры, а потом оптом и уже совсем по другой цене перепродаёт кожевенным компаниям. Между прочим, и мне предложил разведать, можно ли этот бизнес развернуть и на Дальнем Востоке. Я никогда у себя на Востоке этим не интересовался, да и вообще у нас в крае тогда ещё как-то журналисты-штатники не путали божий дар с горчицей. А когда увидел мелькавшие за окном вагона вылизанные до блеска украинские сёла, невольно вспомнил этого моего нового знакомого и почему-то подумал: да, ребята, на ходу подмётки рвёте, мы, мол, за всю советскую страну там радеем, а вы тут свою личную жизнь таким вот способом улучшаете.

А потом картина снова в корне изменилась. Так, на остановках поезда в Молдавии вагоны начали облеплять шумные и неопрятные цыганята, прося каких-либо подачек. Ещё круче стало в Румынии: толпы такой же назойливой детворы готовы были прямо в открытые окна вагонов влезть, протягивали руки и уже не просили, а требовали хоть монетку или просто кусок хлеба. При виде такой картины мне просто становилось не по себе.

Дунай наш фирменный поезд пересёк к городу Русе, стоящему на болгарской стороне. Там снова был таможенный контроль, по правде сказать, чисто символический. Потом нас накормили в ресторане при вокзале не то завтраком, не то обедом, усадили в комфортабельные автобусы дальнего следования, и мы покатили уже по Болгарии почти прямо на восток к берегу Чёрного моря, восхищаясь отличным асфальтом широких дорог, обилием красочных иномарок, в том числе японских, и красивыми ландшафтами за окном. А ужинали мы уже в гостеприимной Варне.

Как мы сразу узнали, наш заезд оказался последним, а после него отель становился на капитальный ремонт и переходил на рыночную основу работы. Может быть, по этой причине нас встретили по-праздничному: ужин был отменный, на каждом столике на четыре посадочных места стояли по две бутылки красного болгарского вина, а между столиками танцевали и пели зажигательные болгарские песни парни и девчата в нарядных национальных костюмах какого-то молодёжного ансамбля. Поселили нас в комнатах по четыре человека, с душем и туалетом. Каждый день приходила убирать комнату смуглолицая улыбчивая болгарка. Она не говорила по-русски, но всё понимала из наших разговоров с нею. Или делала вид, что понимает. Через неё мы, по крайней мере, сразу же выгодно сбыли привезённые с собой для продажи банки индийского кофе и другие деликатесные продукты и хорошо пополнили свой бюджет. Но однажды произошёл такой занимательный случай. Она в очередной раз перемыла и протёрла наши личные кружки, которые мы привезли с собой, чтобы по вечерам перед сном попить чая, и одну из них долго и с интересом рассматривала. Это была моя большая домашняя кружка, расписанная роскошными розами. Девушка что-то спросила у меня, и мне показалось, что она спрашивала, моя ли это кружка. Я по инерции кивнул головой, а она вдруг радостно ахнула, прижала кружку к груди, ещё что-то с явной благодарностью пробормотала мне в ответ, повернулась и выбежала из комнаты, оставив меня с открытым ртом. Ребята дружно рассмеялись, и я понял, что только что свою кружку подарил нашей горничной.

Была середина октября, но солнце болгарское грело ещё хорошо, песок на пляже горячий, вода тёплая, море спокойное, и мы практически все эти благостные дни проводили на пляже. Мой земляк из «Боевой вахты» оказался заядлым рыбаком, я тоже любил это дело, и мы оба, загорая после купания, с интересом наблюдали за местными рыболовами, которые в сторонке от нашей шумной компании ловили на спиннинги каких-то небольших рыбёшек. Подошли к ним раз, познакомились, они показали свой улов, сказали, как по-болгарски называется рыба, похожая на мелкую кефаль. Эта рыба у нас на юге Дальнего Востока тоже есть, только гораздо крупнее. Нам с кавторангом захотелось попробовать местную рыбёшку в жареном виде. Оказалось, что рыбаки не зря здесь сидели: всю пойманную рыбу сдавали в маленькие кафешки в двух шагах от пляжа. Мы зашли в одну из них, и нам тут же на наших глазах обжарили несколько рыбёшек. Мы попробовали и дружно пришли к выводу, что эта местная морская мелочь просто не идёт ни в какое сравнение с нашей дальневосточной корюшкой или зимней навагой. А через несколько дней нас постигло ещё одно разочарование: выбравшись как-то в город, мы в такой же маленькой забегаловке решили отведать ещё и местную пиццу – я, например, вообще не представлял себе, что же это есть на самом деле. Но качество оказалось тоже отвратным, просто – какая-то мокрая и безвкусная размазня с обжаренными помидорами.

Не понравился нам и город, суетливый и сильно замусоренный. На широких улицах и площадях стояли огромные железные баки с мусором, а над ними беспрерывно кружились стаи жирных жёлтоклювых чаек: они безобразно галдели, дрались, разбрасывая мусор вокруг баков, к которым и подойти-то было просто опасно. Но когда мы более внимательно познакомились с городом, то обнаружили и немало интересного. Меня, например, просто потряс огромный раскоп почти прямо в центре города – это были знаменитые римские термы, а если по-нашему, то просто бани: вырубленные в известняковых породах комнаты с каменными лежаками могли, пожалуй, вместить не одну сотню жаждущих понежиться в горячих источниках местных целебных вод. Кстати, когда уже изрядно похолодало, мы и сами пристрастились к местным горячим водам. Только это были уже не древние римские термы, а современный огромный бассейн под открытым небом. Было даже очень занятно: в двух шагах от тебя в каменистый берег беспрерывно бьёт холодный морской прибой, а мы балдеем в горячей сероводородной воде и в клубах пара над головой.

Среди других достопримечательностей города оказались небольшой аквариум с местными обитателями морской среды, среди которых были даже совсем не страшные акулы и крабы. Показали нам также и музей Военно-Морского флота Болгарии: внутри – несколько залов с различными экспонатами, а снаружи – два или три маленьких бронекатера да набор морских пушек разных калибров. Поразил меня и книжный магазин русской книги – такого набора книг на русском языке по тематике и качеству полиграфического исполнения я ещё не встречал нигде у нас на Дальнем Востоке, например. Один объёмный фолиант я очень долго с интересом листал, но потом с сожалением вынужден был поставить на место – не по карману он оказался мне: это был просто шикарный альбом с репродукциями из Третьяковской галереи. Нашли мы как-то и магазин для рыбаков и охотников. Там кавторанг обнаружил хороший рыбацкий нож – простой в исполнении, но отличной стали. Загорелся купить, а денег у него не хватало. Попросил у меня – я как раз выгодно сбыл на рынке привезённый с собой приёмничек рижского производства «Нейва» – оказался здесь абсолютно бесполезным, поскольку не брал ни одну из русских станций. Дал ему сто левов – столько стоил нож, пообещал вернуть во Владивостоке сто рублей. Я махнул рукой: мол, брось мелочиться. И забыл об этой операции. А себе купил точно такой же нож. Каково же было моё удивление, когда в день моего 55-летия ребята вручили мне тот самый фолиант, который я с интересом листал в книжном магазине, но не взял. Только теперь там на титульном листе стояли подписи всех ребят и даже подружек двух молодых наших ростовских хлопцев – журналисток из Белоруссии. День рождения прошёл просто замечательно и в память о нём у меня до сих пор этот альбом и купленный на пару с кавторангом рыбацкий нож, которым я разделываю до сих пор рыбу на кухне.

Кстати, кавторанг деньги мне всё-таки вернул, как я ни отказывался. Как-то мы встретились через несколько лет во Владивостоке, он пригласил меня к себе домой. Посидели хорошо вечерок, повспоминали Болгарию 90-го года. А она к середине ноября тогда на несколько дней просто погрузилась в темноту – электростанции оказались без топлива. С робкой надеждой поговаривали болгары, что должна помочь Россия. И не ошиблись: через несколько дней на горизонте и в самом деле появились целые караваны танкеров, идущих курсом на Варну и в Бургас. И снова загорелся свет в Болгарии – Россия в очередной раз выручила наших ненадёжных братушек…

Письмо шестнадцатое

«Никогда такого не было, и вот опять…», или Когда параллели пересекаются

Этим заголовком обрывается повесть-эссе Виктора Федоровича Холенко – журналиста, писателя и моего отца. Последнюю главу он не успел написать, хотя она была уже готова, как он говорил мне в один из своих последних дней в больничной палате.

О чем он хотел рассказать в последней главе? Не знаю – не в привычках отца было делиться своими планами. Но заголовок автором был написан – направление задано, поэтому я – сын автора Андрей Холенко – на правах одного из персонажей этой повести-эссе и расскажу о том, когда параллели пересекаются.

Я не должен был стать журналистом. По крайней мере – я сам так считал еще с детства, хотя учителя всех школ, в которых мне довелось учиться по причине частых переездов нашей семьи вслед за отцом, направленным сектором печати Приморского крайкома КПСС в очередную редакцию районной газеты, в один голос предрекали мне именно журналистское будущее, мол, парень хорошо пишет сочинения, отец у него – редактор газеты, поэтому и вывод напрашивается сам собой: будет журналистом. Наверное, из зревшего в душе все школьные годы чувства протеста я после окончания Славянской средней школы поступил учиться на математический факультет Дальневосточного государственного университета. И даже проучился там целый семестр.

Потом работал слесарем на Славянском судоремонтном заводе, служил в Советской Армии, забивал костыли в шпалы монтёром пути на Лучегорском угольном разрезе и потом… поступил на факультет журналистики. И это был один из тех случаев, когда я послушал отца: он наведал меня в армии перед дембелем и в ответ на мои сомнения, в какой вуз поступать после службы, как-то очень уверенно ответил: «На журналистику». И через некоторое время наши профессиональные параллели начали пересекаться.

Собственно, на журналистику я поступил потому, что на ней не было математики. Но уже с первых практических занятий в универе, особенно с предмета ТГД – техники газетного дела, я был полностью поглощен романтикой журналистики. И уже на первом курсе с лёгкой руки, а точнее – телефонного звонка отца я оказался в кабинете заведующего отделом промышленности и транспорта краевой партийной газеты «Красное знамя» Михаила Леонардовича Арбатского, который выписал мне временное удостоверение и дал первое журналистское задание – побывать на Владивостокском заводе зеркальной фурнитуры и сделать репортаж о повышении производительности труда. Когда я купил в киоске свежий номер газеты и на первой полосе увидел подпись «А. Холенко» под хорошенько отредактированным Михаилом Арбатским текстом моего репортажа, то сердце моё чуть не выскочило из груди – было ощущение, что прохожие всего города сейчас вдруг остановятся, покажут на меня пальцем и скажут: «Вот кто написал этот репортаж!».

Кстати, год спустя мой крёстный отец от журналистики Михаил Леонардович Арбатский, когда мы однажды в пятницу вечером по редакционной традиции закрылись на ключ в кабинете и выпивали водку, сказал, что очень удивился, когда я действительно принёс тогда репортаж, а не исчез навсегда, как это не раз случалось со студентами, пришедшими по чьей-либо протекции.

На третьем курсе я был уже штатным сотрудником газеты «Красное знамя», мои «опусы» – как любил говорить отец – регулярно публиковали, и я привык уже спокойно видеть свою фамилию на страницах газеты. Мне было тогда чуть больше 20 лет и нередко на предприятиях, на которых я оказывался для подготовки очередного материала – например, о ремонте ТЭЦ к новому отопительному сезону, взрослые люди из инженерного и управленческого состава удивлялись, услышав мою фамилию, мол, читая статьи в краевой газете, подписанные фамилией Холенко, всегда представляли себе возраст автора гораздо старше моих лет. Мне это льстило, поскольку я относил это к достоинству моих не по годам зрелых и логически выстроенных публикаций. Но это обстоятельство, как я сейчас понимаю, тоже относится к тем случаям, когда параллели пересекаются. Просто многолетние читатели краевой газеты помнили яркие и образные очерки, статьи и корреспонденции именно моего отца, которые публиковались за подписью Холенко ещё задолго до появления моих скромных опытов.

Из отдела промышленности меня вскоре перевели в агропромышленный отдел, которым руководила Елена Степановна Баркова – её я без преувеличения считаю своей крёстной матерью от журналистики. Когда я сдавал ей один из первых своих «сельскохозяйственных» материалов, то пожаловался, что очень трудно он мне дался. Она спокойно ответила: «Ничего, распишешься». И вскоре я действительно расписался – в отличие от предыдущих моих редакторов Елена Степановна совсем не правила мой авторский стиль, а редактировала – при необходимости – лишь сельскохозяйственные нюансы. Иногда, как мне казалось, она задумчиво смотрела на меня с доброй загадочной улыбкой. Почему – я догадался лишь спустя много лет, когда прочел у отца воспоминания о молодой и начинающей журналистке Лене Барковой, которая перед поступлением в университет работала под его началом в газете «Сельский труженик» в селе Яковлевке. Пересекаются параллели, пересекаются. Интересно, что именно в газете «Сельский труженик» была напечатана и моя первая в жизни заметка, изрядно исправленная моим отцом и подписанная «Андрюша Холенко, ученик 2 класса».

Не могу сказать, что отец учил меня писать – он никогда не давал каких-то особых практических советов на этот счет. Он учил меня читать – многие из книг, которые он упоминает в «Письмах из XX века», он давал читать и мне. Когда мы жили в Лесозаводске, и я только пошел в первый класс, он принёс мне толстую книгу Николая Носова о приключениях Незнайки и строго сказал: «Привыкай читать, каждый день – не меньше страницы. Буду проверять». Мне хотелось убежать с друзьями на улицу, но я вынужден был подчиняться отцовскому авторитету и через силу читать в день по странице. Потом – больше. А скоро читать стало так же интересно и естественно, как и с друзьями бегать по подворотням.

У отца всегда была большая библиотека. Личная библиотека – как он подчеркивает ещё в первом томе этой повести-эссе. На титульных листах некоторых книг, я помню с детства, он ставил штамп металлической строкой, отлитой в редакционной типографии на линотипе: «Книга Виктора Холенко». Его библиотека состояла не только из подписных изданий – дефицитных по тем временам для всех и доступных немногим сотрудникам редакций газет, но и из достаточно редких книг. Ещё в середине 70-х я с интересом «проглотил» книгу с названием «Команда Альфа. Исповедь бывшего солдата войск специального назначения армии США» – её дал мне отец. До недавних пор я вообще не знал, как пользоваться публичными библиотеками, в этом для меня никогда не было необходимости. Когда я дочитывал очередную книжку, то просто подходил к отцу и спрашивал: «Что ещё интересного можно почитать?». Он доставал с книжной полки первый том какого-либо нового для меня автора и протягивал мне. Так я прочел Рафаэля Сабатини с его капитаном Бладом, всего Конан Дойля, Вальтера Скотта, Александра Беляева, Алексея Толстого, Ивана Ефремова, Александра Грина и много других авторов приключенческих и исторических книжек, которых мы не проходили в школе и которые от этого были ещё интереснее. Став постарше, я и сам искал, чего бы почитать. Не скажу, что осилил всю подписку «Всемирной литературы», но книга «Метаморфозы или Золотой осёл» Апулея мимо меня не прошла. Как и прочитанная с интересом в детстве книжка по практической психологии и психиатрии.

Ещё отец научил меня самостоятельно искать ответы на возникающие вопросы задолго до появления поисковых систем типа Яндекс или Google. Иногда он оставался работать дома и что-то печатал на машинке. В такие моменты, когда он особенно был занят, мне обязательно надо было зайти в его кабинет и спросить: «Пап, а что означает (что бы то ни было)?». Он отрывал взгляд от листа с машинописным текстом, гасил сигарету в пепельнице и отвечал: «Возьми на полке словарь и прочти». Я так и делал, а со временем уже и сам не задавал вопросов, ведь Большой энциклопедический словарь, Толковый словарь Ожегова и другие словари всегда стояли на книжной полке.

Позже, когда я хорошо освоился в газетной журналистике, работал заместителем главного редактора газеты «Владивосток», много писал, как и все наши журналисты и часто публиковался, отец стал самым верным моим читателем. После выхода в свет очередной публикации он обязательно звонил мне во Владивосток из Лучегорска и говорил: «Прочёл твой материал – мне понравилось. Так держать!». И я точно знал, что он никогда не будет кривить душой и говорить что-то для красного словца. Мне тогда было около 30, а ему – как и мне сейчас: под 60.

В начале 90-х наша городская газета выросла в тираже и приобрела статус краевой, а мы начали создавать свою сеть штатных собкорров – собственных корреспондентов. Вряд ли я проявлял особенную инициативу, а по-моему и вовсе не проявлял из чувства ложной служебной этики, но редколлегия тогда во главе с Валерием Викторовичем Бакшиным – в 90-х бессменным главным редактором газеты «Владивосток» – единодушно решила поддержать кандидатуру именно Виктора Фёдоровича Холенко на должность собкорра по северным районам Приморского края. И в дальнейшем об этом никто не пожалел – его ценили за надежность и профессионализм. Так отец и я на несколько лет оказались в одной редакции, где формально его начальником был я – такое вот пересечение параллельных прямых, ведь ещё десяток лет назад после первого курса журфака я проходил производственную практику именно под его началом в редакции районной газеты «Победа» в Лучегорске.

Для меня стало неожиданностью, когда в предыдущей главе этой книги отец разместил один из моих очерков раннего периода нашей газеты – тогда ещё «Вечерний Владивосток» – из моей арктической командировки на атомном лихтеровозе «Севморпуть». И странное дело, когда я читал тот свой давний «опус», то вдруг поймал себя на неожиданном открытии: и эта книга, и та публикация словно написаны одним человеком – настолько похожи авторские стили повествования. А ведь отец, как я уже говорил, никогда не учил меня писать, тем более – писать, как пишет он.

Я поделился этим открытием со своей мудрой младшей сестрой Еленой – она профессиональный психолог – и вот что она мне ответила: «Специально может быть и не учил. Но ведь мы каждый день слышали его обычную речь, а он таким языком всегда с нами и разговаривал. Атмосфера в семье была такая – вот и впиталось всё естественным путём». Да, так и было. И книжки были прочитаны те же самые, что и он читал. Вот и получилась точка пересечения этих самых творческих параллелей. С одним, правда, исключением: самым сильным хотя и редким ругательством у отца было такое: «Ёшь твою медь!». А вот в моём лексиконе, к сожалению, бывает и позабористее. Но задача исключений и состоит в подтверждении правил…

Меня всегда удивляли начитанность, широкая эрудиция и память отца на события и людей, и в этой книге я с увлечением прочёл не просто историю нашей семьи и нашего рода, но и до мельчайших подробностей прочувствовал исторический контекст этой истории – реалии той, далёкой теперь жизни, с десятками конкретных людей и обстоятельств, с искренней и понятной мотивацией поступков этих людей в этих обстоятельствах. Это ощущение – словно учебник истории вдруг превращается в живые события с живыми людьми – не раз возникало у меня.

В последние дни жизни отец как-то посетовал, мол, Борька – его младший брат и мой дядя, живущий на Сахалине – взял у него и не вернул какую-то фотографию их отца, моего деда Фёдора Корнеевича Холенко, на которой дед стоит молодцем в красноармейской форме. Позже я попросил моего двоюродного брата Максима Холенко поискать ту фотографию. Через несколько месяцев Максим проездом с Южно-Сахалинска через Москву привез маленькую пожелтевшую фотокарточку с изображением в полный рост двух красноармейцев, одним из которых был наш с Максом дед Фёдор Холенко. Прежде я не видел этого снимка и оставил его на своем рабочем столе. Еще несколько месяцев спустя эта фотография по-прежнему лежала передо мной под компьютерным монитором, а я читал на его экране первый том книги отца. И тут у меня вдруг мурашки пошли по спине, когда я дошел до упоминания именно этой самой фотографии и запечатлённых на ней красноармейцев. Стоящий рядом друг и сослуживец моего деда оказался знаменитым генералом Алексеем Гнечко, получившим звание Героя Советского Союза после успешной десантной операции на Курильских островах против Японии в августе 1945 года. В 1920-е годы их жизненные пути, казалось, навсегда разошлись и затерялись, но спустя 20 лет эти параллели неожиданно пересеклись на Камчатке – отец описывает их встречу в первом томе, и их фотография тоже находится там.

При жизни отец не успел подготовить для публикации в книге фотографии из его архива, а может и не собирался этого делать. Но нам – моей сестре Елене и нашей маме Ирине Васильевне – показалось уместным разместить в трёх томах снимки из нашего семейного архива. Уж очень живые и оптимистичные лица на этих снимках 40-х, 50-х, 60-х и последующих годов прошлого столетия, и очень верно они иллюстрируют настроение людей и ту жизнь, о которой так откровенно, а порой и сокровенно пишет автор «Писем из XX века». Не все люди, запечатлённые на фото, нам известны – некоторых знал только отец, особенно друзей его молодости. Мы обязательно постараемся, чтобы тираж этой книги оказался в библиотеках всех городов и сел, где жил и работал Виктор Холенко – в Приморском крае, в Хабаровске, на Камчатке и Сахалине. И возможно, что некоторые читатели узнают на этих фотографиях своих родных и знакомых, вспомнят и дополнят новыми историями воспоминания моего отца и наши параллели когда-нибудь тоже пересекутся.

Октябрь 2020 года.

Автор в редакции газеты «Победа» в Лучегорске

Дочь Алёна после праздничной демонстрации в Яковлевке

С дочерью Алёной в день своего 40-летия

В редакции

Директор типографии в Славянке Валентина Зорина (слева) и Ирина Холенко

Автор – слева, редактор газеты «Победа» и глава администрации Пожарского района Константин Войцешевский

Отец и сын – коллеги журналисты газеты «Владивосток»

У дома журналистов во Владивостоке, 2005 год, слева направо – Елена Баркова, Сергей Булах, Виктор Холенко, Виктор Сердюк, Андрей Островский

Золотой юбилей свадьбы

Автор (слева) с братом Борисом

С супругой Ириной Васильевной

С внуком Александром Холенко

Дочь автора Елена

Андрей и Елена Синдяевы

Елена, Георгий и Андрей Синдяевы у памятника Петру и Февронии в Муроме

Автор с арбалетом

Автор (слева) с зятем Андреем и братом Борисом

Максим Холенко с семьей

Жена автора Ирина Васильевна с внуком Георгием (слева) и правнуком Федором

Регистрация брака дочери Елены с зятем Андреем

После регистрации брака Елены и Андрея. Автор пятый справа. На голове – правнук автора Андрей Холенко мл.

Задать вопросы по книге и отправить отзывы можно Ирине Васильевне Холенко по почте:

kholenko@mail.ru

Content

Виктор Холенко
Ностальжи
О времени, о жизни, о судьбе
Том III

Письмо тринадцатое В долине больших сражений

1

2

3

Лента чемпиона

Ключи от дома

Сумерки

4

5

6

Неурочный рассвет над Зееловскими высотами

Дальневосточный характер

Рассея – не только от Волги до Енисея…

В лесах под Старой Руссой лежат в земле сырой…

Спасибо вам, люди!

7 Лирическое отступление…

8

Письмо четырнадцатое Перо синей птицы

1

2

3

Земля и море

4 Лирическое отступление…

60 лет Октября: страницы истории района Время. События. Люди

1. Здесь русской земли начало

2. Шкипер Гек и другие

5

Твои товарищи по труду Звезда, которая не меркнет

Рассказы о коммунистах Море любит стойких

Мы – советский народ! «Железный» капитан и его команда

Лирическое отступление…

6

7

8

9

10

11

Судовой журнал № 1

12

Рассказы о коммунистах

Ходовые испытания

«Ленинград» принимает экзамен

Товарищ бригада

Новогодний тост

Письмо пятнадцатое Мои восьмидесятые

1

2

С именем комиссара алый цвет рассвета

Юность строит города

Притяжение

3

4

5

Монолог попугая Кеши

6

7

Трудовая слава учителя

8

Пути «Севморпути»

9

Письмо шестнадцатое «Никогда такого не было, и вот опять…», или Когда параллели пересекаются