Фредерик Марриет

Корабль-призрак

© К. М. Королев, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Азбука®

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Валерия Гореликова

Иллюстрации Венцеслава Черны и Вацлава Чутты

* * *

Глава 1

Приблизительно в середине семнадцатого столетия на окраине крохотного, но укрепленного городка Тернез[1], расположенного на правом берегу Шельды, почти напротив острова Вальхерен, можно было увидеть стоявший впереди редких и еще более неказистых построек маленький, но опрятный домик, сложенный в полном соответствии со вкусами тогдашнего времени. Фасад его сколько-то лет назад раскрасили в сочный оранжевый цвет, а окна и ставни были раньше ярко-зелеными. Футах в трех над поверхностью земли стены этого домика украшала плитка и синее чередовалось с белым. Вокруг располагался небольшой сад, около двух рудов[2] площадью, если мерить нашими мерками, а вдоль садовых деревьев шла низкая живая изгородь из бирючины, окруженная канавой – полной воды и слишком широкой, чтобы с легкостью ее перепрыгнуть. Там, где канава подступала к фасаду, через нее перебросили узкий мостик с узорчатыми железными перилами, дабы гости ненароком не упали в воду. Впрочем, цвета, некогда столь яркие и свежие, давно поблекли, а признаки неизбежного обветшания можно было разглядеть в оконных рамах, дверных косяках и прочих деревянных частях строения, а многие плитки, как белые, так и синие, повыпадали, и никто не спешил заполнить бреши. Прежде дом явно окружали заботой, а ныне, что представлялось столь же очевидным, он пребывал в небрежении.

Внутри дома, на нижнем этаже и наверху, имелось по две большие комнаты в передней части и по две меньшие в задней, причем большие комнаты могли считаться таковыми лишь в сравнении с малыми, ибо каждая была от силы в дюжину футов площадью и с одним-единственным окном. Верхний этаж, как положено, отводился под спальни; внизу малые комнаты теперь использовались в качестве помывочной и кладовки для хвороста, а одну из больших приспособили под кухню и обставили поставцами, с полок которых сверкала, будто ее посеребрили, металлическая кухонная утварь. Само помещение выглядело дочиста выскобленным, но мебель и утварь оставляли ощущение запущенности. Доски пола слепили белизной и казались на удивление светлыми – ступить боязно, того и гляди запачкаешь. Крепкий сосновый стол, два стула с деревянными сиденьями и маленькая кушетка, очевидно спущенная сюда из спальни наверху, – вот и вся мебель, что составляла обстановку комнаты. Другая передняя комната на этаже служила гостиной, но каково было ее убранство, оставалось неведомым, ибо вот уже почти семнадцать лет туда никто не заглядывал, и весь этот срок комната была наглухо заперта, даже от обитателей жилища.

В кухне, которую мы описали выше, находились двое людей. Женщине, по всей видимости, совсем недавно перевалило за сорок, но тяготы и муки ее преждевременно состарили. Прежде она явно поражала красотой, о чем все еще можно было судить по правильным чертам лица, благородному челу и большим темным глазам, но в ее облике просматривались усталость и угнетенность, придававшие коже восковую прозрачность; лоб, когда она размышляла, бороздили глубокие морщины, точно у древней старухи, а лихорадочный блеск глаз поневоле заставлял порой усомниться в ее душевном здоровье. Чудилось, что внутри нее поселилась и не желает уходить некая безнадежная тоска, ни на мгновение не исчезавшая из памяти; пожалуй, от этого бремени страданий избавить могла только смерть. На женщине был вдовий наряд, принятый в ту пору, и эти одежды, чистые и опрятные, смотрелись ветхими от долгого ношения. Она сидела на кушетке, о которой уже говорилось, и никто бы не усомнился в том, что эта поза приносит ей облегчение в ее болезненном состоянии.

На сосновом столе посреди комнаты устроился цветущего вида светловолосый юноша лет девятнадцати или двадцати. Черты его были приятными глазу, телосложение – крепким, а движения – порывистыми; взгляд выражал отвагу и решимость. Он беззаботно болтал ногами и громко насвистывал песенку. Всякий сразу угадал бы в нем дерзкую, предприимчивую и бесшабашную натуру.

– Не уходи в море, Филип![3] Пообещай, что не уйдешь, мой ненаглядный сын! – взмолилась женщина, заламывая руки.

– Почему же нет, матушка? – отозвался Филип. – Чего ради мне оставаться тут? Чтобы голодать? Клянусь Небесами, мне это не с руки. Я должен позаботиться о себе и о тебе. И чем еще мне заняться? Мой дядя ван Бреннен предложил отплыть с ним и посулил неплохое жалованье. На борту я буду счастлив, а моих доходов хватит, чтобы обеспечить тебя.

– Филип… Послушай меня, Филип. Я умру, если ты уйдешь. На всем белом свете у меня не осталось никого, кроме тебя. Дитя мое, если любишь меня – а я знаю, Филип, что ты меня любишь, – не уходи. Уж коли тебе так нужно уйти, прошу, подумай хорошенько и не выбирай море.

Филип ответил не сразу: он продолжал насвистывать, покуда его мать плакала.

– Не в том ли дело, – сказал он в конце концов, – что мой отец утонул в море? Не потому ли ты так опечалена, матушка?

– Нет! Нет! – вскричала женщина сквозь рыдания. – Лишь Господу…

– О чем ты, матушка?

– О, ни о чем, ни о чем. Но пощади меня, Господи, будь милосерден! – Мать Филипа неуклюже соскользнула с кушетки на пол, встала на колени и принялась истово молиться.

Потом она столь же неловко села обратно, и ее лицо теперь выражало решимость.

Филип, все это время задумчиво молчавший, вновь обратился к матери:

– Послушай, матушка. Ты просишь меня остаться с тобой на берегу и голодать. Это суровый выбор. Вот что я скажу. Та комната напротив заперта, сколько я себя помню, а почему – ты никогда мне не рассказывала. Но однажды я подслушал, как ты говорила… Тогда у нас не было даже хлеба, на возвращение дяди рассчитывать не приходилось, и ты впала в почти беспросветное отчаяние, как с тобою порой случается…

– Что ты услышал от меня, Филип? – прервала его мать, и ее голос дрогнул от волнения.

– Ты говорила, матушка, что в той комнате лежат деньги и они спасли бы нас, а потом вдруг заголосила, стала бесноваться и выкрикнула, что скорее предпочтешь смерть. Итак, матушка, что таится в этой комнате и почему она заперта так давно? Либо открой мне эту тайну, либо я уйду в море.

На первых словах сына женщина словно одеревенела, замерла в неподвижности, будто превратившись в статую, но постепенно ее губы разошлись, глаза засверкали. Чудилось, что дар речи ее покинул; она прижала ладонь к правому боку, как бы подавляя боль, затем стиснула обе ладони, явно силясь справиться с нестерпимой мукой. А потом вдруг обмякла, уронила голову, и из уголка ее рта потекла струйка крови.

Филип соскочил со стола и, кинувшись к матери, не позволил ей упасть на пол. Он уложил мать на кушетку и встревоженно вгляделся в ее лицо.

– Матушка! Что с тобой, матушка? – воскликнул он, явно не находя себе места от беспокойства.

Некоторое время женщина не отвечала. Она перевернулась на бок, чтобы не задохнуться, если хлынет наружу содержимое треснувшего сосуда[4], и белоснежные доски пола окрасились алым от ее крови.

– Милая матушка, поговори со мною, если можешь! – вскричал в смятении Филип. – Как мне быть? Чем тебе помочь? Боже всемогущий, да что же это?!

– Смерть, дитя мое, смерть, – выдавила наконец бедная женщина и погрузилась в полузабытье.

Филип, вне себя от страха, выбежал из дому и стал звать на помощь соседей. Двое или трое откликнулись на его призыв; едва Филип увидел, что они приступили к заботам о его матери, как опрометью бросился к дому врача, жившего на расстоянии около мили. Этот минхеер Путс, алчный и битый жизнью коротышка, славился своими познаниями в медицине. Филип добежал до дома Путса и с порога потребовал, чтобы врач немедленно отправился с ним.

– Иду, иду, – проворчал Путс, который скверно говорил на местном наречии, – но скажите-ка, минхеер Вандердекен, кто мне заплатит?

– Кто заплатит? Да мой дядя, конечно же, когда вернется домой!

– Значит, ваш дядя, шкипер ван Бреннен? Между прочим, он задолжал мне четыре гульдена, давненько уже задолжал. А что, если его корабль затонул?

– Заплатит он вам ваши четыре гульдена, и за эти услуги тоже заплатит! – процедил Филип в ярости. – Идемте! Пока вы со мною препираетесь, моя мать умирает!

– Увы, господин Филип, я вспомнил, что не могу пойти с вами. Мне нужно навестить сына бургомистра в Тернезе, – сказал Путс.

– Послушайте, минхеер Путс! – вскричал багровый от гнева Филип. – Сами решайте, пойдете вы добровольно или я вас отволоку ко мне домой! Со мною ваши штучки не пройдут!

Путс заметно струхнул, ведь нрав Филипа Вандердекена был хорошо известен.

– Я загляну к вам, когда смогу, минхеер Филип.

– Вы идете со мной прямо сейчас, старый хапуга! – рявкнул Филип, схватил врача за шиворот и потащил наружу.

– Убивают! Помогите! – завопил, болтая ногами в воздухе, Путс, не в силах вырваться из хватки крепкого молодого человека.

Филип остановился, заметив, что лицо Путса почернело от удушья.

– Мне вас силком волочь или сами пойдете? Уж поверьте, я вас доставлю куда надо, живым или мертвым!

– Ладно, ладно, – пробурчал Путс, переводя дух. – Я пойду, но вот вы сегодня же окажетесь в тюрьме, а что до вашей матери, минхеер Филип, я бы не рассчитывал… нет, не рассчитывал…

– Знаете что, минхеер Путс? Господом Богом клянусь, коли вы со мною не пойдете, я вас задушу прямо тут. А если не позаботитесь, как должно, о моей матушке, я вас прибью. Понятно? Вы ведь знаете, я всегда держу слово, так что мой вам совет: ступайте со мной подобру-поздорову, и вам наверняка заплатят, причем немало, даже если мне придется продать последнюю одежду.

Пожалуй, эти слова Филипа подействовали сильнее, чем все угрозы. Путс, убогий коротышка, никак не мог мериться силой с молодым человеком. Дом его стоял в уединении, посему уповать на чью-либо помощь он мог разве что в сотне ярдов от жилища Вандердекенов. Потому минхеер Путс благоразумно решил подчиниться: во-первых, Филип обещал заплатить, а во-вторых, деваться все равно было некуда.

Словом, когда дела уладились таким образом, Филип и минхеер Путс со всей поспешностью двинулись к дому Вандердекенов. Матушка Филипа была еще жива, и заботливые соседки смачивали ей виски уксусом, чтобы облегчить страдания. Она находилась в сознании, однако язык ей не повиновался. Путс велел перенести ее наверх и положить на кровать, потом влил в горло страждущей какой-то целебный настой, после чего поманил за собой Филипа и сказал, что приготовит необходимое лекарство.

– Вот, минхеер Филип, – вернувшись к себе, он вручил молодому человеку флакон, – это ваша матушка должна выпить. Я же отправляюсь к бургомистру, а на обратном пути снова вас проведаю.

– Не вздумайте меня обмануть, – сурово произнес Филип.

– Нет, что вы, минхеер Филип! На вашего дядю ван Бреннена в том, что касается оплаты, я не рассчитываю, но вы-то пообещали, а ваше слово крепкое, это всем известно. Через час я навещу вашу матушку, а вам следует поторопиться.

Филип не стал медлить. Вернувшись домой, он дал матери лекарство, и кровотечение прекратилось, а спустя полчаса мать уже начала разговаривать, пускай шепотом. Коротышка-доктор пришел, как и договаривались, тщательно осмотрел больную, а затем спустился вниз, на кухню, где ждал сын вдовы Вандердекен.

– Минхеер Филип… – начал Путс. – Аллах свидетель, я сделал все, что было в моих силах, но должен признаться, что не питаю особых надежд на исцеление вашей матушки. Боюсь, она протянет еще денек-другой, но не дольше, и вряд ли поднимется с постели. Это не моя вина, минхеер, – прибавил он понуро.

– Понимаю. Такова воля Небес, – отозвался Филип с печалью в голосе.

– Вы заплатите мне, минхеер Вандердекен? – уточнил врач после недолгого молчания.

– Конечно, – прорычал Филип, и вид у него был такой, словно юношу вдруг вырвали из забытья.

Врач снова помолчал и спросил:

– Мне зайти завтра, минхеер Филип? Мои услуги стоят гульден в день. Сами понимаете, вам же лучше расплатиться поскорее.

– Приходите завтра, в любое время, и назначайте любую цену – вам заплатят, – проронил Филип, презрительно скривив губы.

– Что ж, как скажете. Когда ваша матушка преставится, этот дом и вся обстановка отойдут вам и вы сможете все продать. Да, я приду. У вас будет много денег, минхеер Филип. Я бы охотно снял ваш домик, если надумаете его сдавать.

Филип вскинул руку, словно намереваясь ударить коротышку, и врач отпрянул в угол.

– Ну да, сперва надо будет похоронить вашу матушку, – льстиво произнес Путс.

– Убирайтесь, вы, ничтожество! – воскликнул Филип, прижимая ладони к лицу, и опустился на залитую кровью кушетку.

Немногим позже Филип Вандердекен сидел подле кровати, на которой лежала его матушка. Ей стало заметно лучше, и соседки, у которых было довольно собственных дел, оставили мать наедине с сыном. Обессиленная кровотечением, несчастная женщина проспала много часов подряд, но даже во сне не выпускала руку Филипа, который тоскливо следил за прерывистым дыханием матери.

Вдова очнулась ото сна около часа ночи. К тому времени она обрела достаточно сил для того, чтобы возвысить голос, упавший до шепота, и обратилась к сыну:

– О, мой дорогой, мой нетерпеливый мальчик, неужели я обрекла тебя на долгое заточение?

– Я сам так решил, матушка. Не желаю тебя оставлять до тех пор, покуда ты не выздоровеешь.

– Увы, Филип, я знаю, что обречена. Я чувствую близость смерти, и поверь, сынок, когда бы не ты, я бы с радостью покинула этот мир. Ведь я умираю уже давно, Филип, и с давних пор молюсь о смерти.

– Почему же, матушка? – спросил Филип прямо. – Неужто я настолько тебя обидел?

– Вовсе нет, сынок, вовсе нет. Я благодарю Господа, что Он ниспослал мне тебя. Я часто видела, как ты смиряешь свой буйный норов, как обуздываешь даже праведный гнев, чтобы не ранить мои чувства. Я твердо знаю, что и голод не убедит тебя ослушаться материнских наставлений. Филип, ты, верно, считаешь меня глупой или думаешь, будто я обезумела, раз продолжаю упорствовать… Но я скажу это снова, без обиняков…

Вдова повернула голову, помолчала какое-то время, а затем, словно набравшись сил, заговорила вновь:

– Наверное, я и вправду порою лишалась разума… Разве не так, Филип? Одному Господу ведомо, что за тайну я храню в своем сердце, и эта тайна свела бы с ума кого угодно. Она изводит меня ночью и днем, она изнуряет мой дух, она затемняет мои мысли… Но теперь, хвала Небесам, бренная оболочка надо мною более не властна! Удар нанесен, Филип, я знаю это наверняка. Я бы рассказала тебе все, но не могу, ибо тогда и твой разум окажется в опасности.

– Матушка, – ровным голосом произнес Филип, – заклинаю, поведай мне эту убийственную тайну. Пусть за нею таятся псы преисподней или весь ангельский сонм – мне все равно. Небеса меня не покарают, а сатаны я не страшусь.

– Твой дух, Филип, крепок, а твой разум силен. Что ж, если кому и суждено перенять у меня это бремя, то это ты. К несчастью, сама я с ним не справилась, но, быть может, тебе ноша будет по плечу. Да, долг велит мне наконец-то открыться тебе.

Вдова умолкла, явно обдумывая то, что столь долго скрывала от сына. По ее впалым щекам струились слезы. Потом она как будто набралась решимости и принудила себя сказать:

– Филип, я поведаю тебе о твоем отце. Считается, что он утонул в море…

– Разве нет, матушка? – изумился Филип.

– Нет, сынок.

– Но ведь он давно мертв, матушка?

– Нет. Да… И нет… – Вдова закрыла глаза.

«Бредит», – подумалось Филипу, но юноша не унимался:

– Так что с моим отцом, матушка?

Вдова приподнялась, по ее телу волной пробежала дрожь, и она ответила:

– Филип, он осужден пожизненно!

Бедная женщина откинулась на подушку и накрыла голову одеялом, будто норовя спрятаться от собственных воспоминаний. Филип же был настолько потрясен услышанным, что не находил слов. Несколько минут царило молчание, а затем, не в силах долее терпеть эту муку, Филип прошептал:

– Матушка, открой же мне тайну, молю тебя!

– Я готова все тебе рассказать, Филип. – Голос вдовы сделался торжественным. – Слушай же меня, дитя мое. Твой отец был схож с тобою нравом. Да будет его горькая участь уроком тебе, мой милый мальчик! Он был смелым и дерзким, многие называли его отменным моряком. Родился он не здесь, а в Амстердаме, но оставаться там не мог, ибо хранил верность католической вере[5]. Тебе известно, Филип, что голландцы сделались еретиками и осуждают нашу веру. Минуло уже семнадцать лет или больше, как он отплыл в Индию на своем отличном корабле «Амстердамец» с ценным грузом на борту. Это было его третье плавание в Индию, Филип, и, если бы Господь попустил, оно должно было стать последним, ибо он купил этот отличный корабль на часть своих доходов и очередное плавание обещало сделать его богачом. О, сколь часто мы с ним говорили о том, чем он займется по возвращении! И эти наши общие надежды на будущее примиряли меня с его отсутствием, ведь я любила его всем сердцем, Филип. Он всегда был со мною добр и ласков, а когда уходил в море, я не переставала молиться о том, чтобы он вернулся. Никому не пожелаю того жребия, какой выпадает женам моряков! Они многие месяцы тоскуют в одиночестве, глядят на пламя свечи, слушают вой ветра за окном, страшась беды и воли случая, воображая крушение и свое вдовство. Твой отец, Филип, отсутствовал уже полгода, и оставался еще целый долгий и скорбный год до срока, когда он должен был вернуться. Как-то ночью ты, мой мальчик, крепко спал. Ты был моим единственным утешением, отрадой в моем одиночестве. Я смотрела, как ты спишь, как улыбаешься во сне и бормочешь мое имя… Я поцеловала тебя, сонного, а потом встала на колени и принялась молиться, просила Господа благословить тебя и твоего отца. Я и не подозревала тогда, что он проклят навеки и зло простерло над ним свои крылья.

Вдова перевела дух. Филип потрясенно внимал, не замечая, что рот его сам собой приоткрылся. Он не сводил глаз с матери и жадно впитывал ее слова.

– Я оставила тебя и спустилась вниз, в ту самую комнату, Филип, что с той жуткой ночи наглухо заперта. Я села к столу и стала читать. Задувал сильный ветер, а в такую погоду женам моряков не спится, уж поверь. Полночь миновала, лил дождь… Меня одолевал беспричинный страх, и я никак не могла успокоиться. Я встала, окунула палец в чашку со святой водой и перекрестилась. Свирепый порыв ветра сотряс весь дом, и мне сделалось страшнее прежнего. Душа моя терзалась жуткими, недобрыми предчувствиями. Тут вдруг внутренние ставни и окна разом распахнулись, свеча погасла, и я очутилась в полнейшей темноте. Я вскрикнула от испуга, но потом собрала все свое мужество и двинулась к окну, чтобы его закрыть. В тот миг, Филип, я увидела человека, медленно входящего в дом. Это был твой отец, сынок, твой отец!

– Боже милосердный! – выдавил Филип, и голос его был чуть громче шепота.

– Я не знала, что и думать… Он вошел в комнату. Тьма не отступала, однако я различала его фигуру и лицо отчетливо, как средь бела дня. Страх побуждал меня пятиться… А сердце звало обнять любимого мужа… Я замерла там, где стояла, растерянная и перепуганная. Стоило ему войти в комнату, как окна и ставни закрылись сами собой, а свеча снова загорелась. Тогда я решила, что вижу призрака, и лишилась чувств.

Очнувшись, я поняла, что лежу на кушетке, а чья-то нестерпимо холодная и мокрая рука сжимает мои пальцы. Это меня почему-то приободрило, и я выбросила из головы все те потусторонние знаки, что сопровождали появление твоего отца. Я вообразила, что он потерпел крушение, но все-таки выжил и сумел добраться до дома. Я открыла глаза, увидела своего ненаглядного мужа и кинулась в его объятия. Его одежда насквозь промокла под дождем. Мне показалось, будто я обнимаю льдину, но ничто, Филип, ничто не способно справиться с жаром женской любви. Он позволил себя обнять, но не приласкал меня в ответ. Он молчал, только смотрел на меня – тоскливо и задумчиво.

«Виллем! – позвала я. – Виллем! Виллем Вандердекен, поговори со своей милой Катериной!»

«Да будет так, – откликнулся он, – ибо мне отпущен малый срок».

«Нет-нет, не уходи от меня опять в свое море. Пускай ты лишился корабля, но сам-то цел! Разве ты не вернулся ко мне?»

«Нет, жена. Выслушай и не перебивай, у меня мало времени. Мой корабль невредим, Катерина, зато сам я попал в беду. Не говори ничего, просто слушай. Я не мертв, но и не жив. Отныне я обречен скитаться между этим миром и обителью духов. Вот как все было.

Девять долгих недель я пытался обмануть ветра и обойти треклятый мыс Доброй Надежды, но все было напрасно, и оставалось только клясть судьбу. Еще девять недель я боролся с встречными ветрами и течениями, но земля не показывалась, и тогда я пустился кощунствовать. О, сколь кощунственным, сколь богохульным было мое сквернословие! Но я не отступался. Моя команда, изнуренная голодом и тяготами, хотела вернуться в Столовую бухту, но я отказывался. Более того, я совершил убийство, пусть непреднамеренно, но я убил человека. Лоцман выступил против меня и подговорил матросов напасть на капитана. Одержимый яростью, я ударил его, когда он схватил меня за воротник. Он отшатнулся, а корабль в этот миг вдруг повело в сторону, и лоцман свалился за борт и утонул. Даже эта нелепая и страшная смерть меня не вразумила, я поклялся частицей Святого Креста, что заключена в ладанке на твоей шее, что превзойду в упорстве все на свете бури и моря, все молнии, сами Небеса и преисподнюю, пускай мне придется торить путь да самого светопреставления!

Словно в ответ на мою клятву, прогремел гром, а с небес пролился сернистый огонь. Буря налетела на корабль, разрывая паруса в клочья, водяные валы обрушились на палубу, а вокруг внезапно сгустился непроглядный мрак, что окутал нас саваном, и среди этого мрака вдруг вспыхнула огненная надпись: „До самого светопреставления!“

Послушай меня, Катерина, время мое на исходе. Еще есть крохотная надежда на избавление, именно поэтому мне позволили прийти сюда. Вот, возьми письмо. – Он положил на стол запечатанный пакет. – Прочти его, милая Катерина, и помоги мне, если сможешь. Прочти письмо и прощай – время вышло».

Окно и ставни вновь распахнулись, свеча вновь погасла, и смутный силуэт моего мужа как бы воспарил в наступившей темноте. Я вскочила, бросилась к нему с распростертыми руками, отчаянно закричала, а едва различимая фигура выплыла в окно, и мой воспаленный взор бессильно следил за тем, как она мчится прочь, гонимая порывами ветра. Наконец она превратилась в точку, а затем и вовсе исчезла. Окно захлопнулось, пламя свечи вспыхнуло, и я поняла, что осталась одна.

– Небо, смилуйся надо мною! О моя голова! Филип! Филип! – вскричала бедная женщина. – Не бросай меня! Молю, не бросай меня одну!

Выкрикивая все это, она ухитрилась подняться с постели, а затем упала без сил на подставленные руки сына. В таком положении бедняжка пребывала несколько минут. Обеспокоенный ее долгой неподвижностью, Филип бережно опустил тело матери на кровать. Ее голова запрокинулась, глаза закатились, и вдова Вандердекен покинула сей мир.

Глава 2

Филип Вандердекен, юноша, крепкий телом и духом, едва не лишился чувств, когда понял, что душа его матери отлетела в горние выси. Некоторое время он сидел возле кровати, вперив взор в неподвижное тело, и его разум блуждал где-то далеко. Постепенно он пришел в себя, встал, поправил подушку, закрыл матери глаза, а потом стиснул руки, по его щекам побежали скупые мужские слезы. Он запечатлел прощальный поцелуй на бледном лбу усопшей и задернул прикроватную занавеску.

– Бедная моя матушка! – произнес он скорбно, покончив с этим. – Вот, душа твоя все же обрела покой… Но сколь горькое наследство ты мне оставила!

Мысли Филипа обратились к материнскому рассказу, и он вновь и вновь перебирал в смятенном уме жуткие картины, какие рисовало ему воображение. Юноша изо всех сил сдавил ладонями виски и постарался успокоить мятущийся разум, дабы решить, что надлежит делать. Он чувствовал, что оплакивать утрату некогда. Да, матушка обрела покой, но какова участь отца?

Филип припомнил слова матери: «Еще есть крохотная надежда». Что же, отец оставил письмо на столе. Быть может, оно до сих пор там, в запертой комнате? Наверное, его никто не трогал, матушке не хватило смелости к нему прикоснуться. В этом письме таится какая-то надежда, однако оно лежит нераспечатанным более семнадцати лет!

Филип Вандердекен твердо решил, что проникнет в злополучную комнату. Так он, по крайней мере, узнает все до конца. Идти сейчас или подождать до утра? И где взять ключ?

Взгляд юноши упал на высокий лакированный шкаф в японском стиле[6]. Мать никогда не открывала этот шкаф в его присутствии; скорее всего, ключ спрятан именно там.

Приступив к действиям, Филип взял свечу и приблизился к шкафу. Тот не был заперт, дверцы распахнулись, и юноша принялся изучать содержимое, выдвигая ящик за ящиком. Увы, сколько Филип ни искал, ключа не попадалось, все ящики были пусты.

Юноше пришло в голову, что в шкафу может быть тайник, и он потратил некоторое время на тщетные поиски. В конце концов он вытащил все ящики до единого, свалил их на пол, приподнял шкаф и потряс. Что-то приглушенно звякнуло; очевидно, это был искомый ключ. Филип возобновил поиски, но все его старания оказались безуспешными.

За окном уже рассвело, а Филип все не прекращал своих усилий. Он надумал снять заднюю стенку шкафа, спустился в кухню и вернулся, держа в руках молоток и нож. Встав на колени, он взялся было отдирать стенку, но тут на его плечо опустилась чья-то рука.

Филип вздрогнул: он настолько погрузился в работу, а мысли его были до того взбудоражены, что он не слышал звука шагов. Вскинув голову, он увидел перед собой отца Сейзена, священника их маленького прихода; тот пристально смотрел на юношу.

По всей видимости, соседи известили пастыря о прискорбном недомогании вдовы Вандердекен и он поспешил с утра навестить страждущую и предложить ей утешение.

– Что же, сын мой, – произнес священник, – разве ты не опасаешься нарушить шумом покой своей матери? И пристало ли тебе рыться в родительском добре, когда твоя матушка еще не сошла в могилу?

– Поверьте, святой отец, покой моей матушки уже не нарушить, – ответил Филип, вставая, – ибо ныне она пребывает среди блаженных. И я вовсе не роюсь в родительских закромах. Я ищу не золото, хотя, найдись оно, всякое золото теперь мое. Я ищу ключ, спрятанный давным-давно. Наверное, его поместили в тайный ящик, добраться до которого выше моих сил и навыков.

– Значит, твоя матушка отошла в лучший мир? Она не успела причаститься даров нашей святейшей церкви? Почему ты не послал за мной?

– Святой отец, она умерла неожиданно, совсем неожиданно, прямо на моих руках, всего часа два назад. Я не страшусь за ее душу, хотя и сожалею, что вас не было рядом в тот скорбный миг.

Священник осторожно отодвинул прикроватную занавеску и обозрел тело. Затем окропил смертное ложе святой водой, и губы его зашевелились – он читал про себя заупокойную молитву. Потом пастырь повернулся к Филипу:

– Так что же побудило тебя заняться поисками? Какая важность заключается в этом ключе, что ты кинулся его искать? Сыну, чья мать только что скончалась, надлежит оплакивать свою утрату и молиться о спасении ее души. Но твои глаза сухи, и ты занят недостойными поисками, хотя сие бренное тело еще толком не остыло! Ты ведешь себя скверно, Филип. Зачем тебе понадобился ключ?

– Отец, мне некогда проливать слезы, некогда скорбеть и причитать. У меня много дел, и о многом нужно поразмыслить, а мыслей столько, что голова их не вмещает. Вы знаете, что я любил свою матушку.

– Что за ключ, Филип?

– Отец, это ключ от комнаты, что была наглухо заперта много-много лет. Я должен, я просто обязан ее открыть. Даже если…

– Продолжай, сын мой!

– Я собирался сказать то, чего говорить не следует. Простите меня, святой отец. Поверьте, я должен попасть в эту комнату.

– Я давно знаю об этой комнате, сын мой, и твоя мать не пожелала раскрывать причину, по которой та заперта, хотя я спрашивал прямо. Когда же, как требует от меня мой сан, я стал настаивать на ответе, выяснилось, что ее разум находится в полном смятении, поэтому я прекратил дальнейшие попытки. Сдается мне, душу твоей матушки обременял некий тяжкий груз, но она не захотела исповедаться в этом и поделиться со мною своими тяготами. Скажи, успела ли она поведать тебе этот секрет перед смертью?

– Да, святой отец.

– Не станет ли тебе легче, если ты доверишься мне, сын мой? Я могу что-то посоветовать, подсказать…

– Отец, я бы с радостью поделился с вами и попросил вашего совета. Мне ведомо, что вы спрашиваете не из пустого любопытства, что вами движут забота и сострадание. Но то, о чем мы говорим, еще покрыто мраком неизвестности. Сам не знаю, есть ли в той комнате хоть что-то, или это плод воображения моей несчастной матушки. Если там что-либо найдется, я охотно поделюсь с вами своим открытием, и полагаю, что вы вряд ли меня за это поблагодарите. Пока же я предпочту хранить молчание, ибо сказать мне нечего. С вашего позволения, я переступлю порог проклятой комнаты в одиночку.

– Ты не боишься?

– Отец, я ничего не боюсь. Мне выпало отдать долг… Да, это горькая обязанность, но прошу вас, не расспрашивайте меня далее. Как и моя бедная матушка, я чувствую, что рана, коль ее бередить, болит вдвое сильнее.

Священник пытливо взглянул на Филипа и понял, что мысли того блуждают где-то далеко, ибо взгляд у юноши был отсутствующий, а лицо сделалось каким-то пустым и отстраненным. Отец Сейзен отвернулся и покачал головой.

«Он прав, – подумал Филип, снова оставшись в одиночестве. Юноша поднял шкаф и поставил на место. – Несколько часов дела не спасут. Нужно прилечь, а то голова идет кругом».

Филип прошел в соседнюю комнату, бросился на кровать и спустя несколько минут заснул; сон его был так же крепок, каков бывает сон осужденного за несколько часов до казни.

Пока он спал, в дом пришли соседи, которые приготовили все необходимое для погребения вдовы. Они старались не шуметь, дабы не разбудить Филипа, ибо священен сон человека, которому предстоит проснуться в скорби. Среди прочих вскоре после полудня явился и минхеер Путс: его уже известили о смерти вдовы, но, располагая временем, он решил все же заглянуть к Вандердекенам в надежде присовокупить лишний гульден к причитавшейся ему плате. Сперва он прошел в ту комнату, где лежало тело усопшей, а оттуда направился к Филипу и осторожно тронул юношу за плечо.

Филип проснулся, сел на кровати – и увидел перед собой врача.

– Что ж, минхеер Вандердекен, – начал бесчувственный коротышка, – раз уж все кончено, как я вас и предупреждал, позволю напомнить, что вы задолжали мне два гульдена и обещали расплатиться. Вместе с лекарством получится три с половиной гульдена – это при условии, что вы вернете мне флакон.

Юноша, который спросонья плохо соображал, наконец пришел в себя.

– Вы получите свои три с половиной гульдена и флакон, минхеер Путс, – холодно ответил он, вставая с постели.

– Да-да, я знаю, что вы расплатитесь, если сможете. Но послушайте, минхеер Филип, наверняка пройдет какое-то время, прежде чем вы продадите дом. Покупателя найти не так-то просто. Меня никто не упрекнет в том, что я донимаю людей, у которых нет денег, потому давайте поступим вот как. На шее вашей матушки кое-что висит. Эта вещица лишена ценности для всякого, кто не является добрым католиком. Я готов пойти вам навстречу и забрать эту безделицу. Тогда мы будем в расчете. Вы со мною расплатитесь, и все останутся довольны.

Филип слушал спокойно. Он знал, чего вожделеет этот крохобор – реликвии на шее его покойной матушки, той самой реликвии, на которой его отец принес роковую клятву. Расстаться с нею юноша не согласился бы и за миллионы гульденов.

– Убирайтесь! – отрезал он. – Чтобы духу вашего здесь не было. Свои деньги вы получите.

Минхеер Путс отлично знал, что квадратная ладанка чистого золота стоит гораздо дороже, чем он запрашивал с Филипа; знал он и то, что сможет выручить немалые деньги за саму реликвию – в ту пору подобные святыни ценились весьма высоко, и он не сомневался, что сумеет неплохо на ней нажиться. Искушаемый блеском золота, он отважился войти в чертог смерти, сорвать ладанку с шеи покойницы и спрятать у себя за пазухой. Теперь же он сказал:

– Я делаю вам щедрое предложение, минхеер Филип, и лучше бы вы его приняли. Кто еще польстится на такую ерунду?

– Сказал же – нет, – процедил разгневанный Филип.

– Тогда, с вашего разрешения, я возьму эту вещицу и придержу ее у себя до уплаты долга, минхеер Вандердекен. Это будет честно, я же должен обеспечить оплату. Когда принесете мне три с половиной гульдена и флакон, я все вам верну.

Филип больше не владел собой. Он схватил Путса за шиворот и вытолкал из дома:

– Прочь, сквалыга! Иначе я…

Озвучивать угрозу до конца не пришлось: лекарь настолько перепугался, что кубарем скатился по ступенькам крыльца и поковылял через мостик. Он даже пожалел, что присвоил себе ладанку, но необходимость убегать лишила его возможности – хотя бы и возникло у него такое желание – положить ладанку на мертвое тело.

Эта беседа, вполне естественно, заставила Филипа задуматься о реликвии, и юноша направился в комнату матери, чтобы забрать ладанку. Он отодвинул занавеску, взглянул на тело, протянул руку, чтобы развязать черную ленту… Ладанки не было.

– Пропала! – воскликнул Филип. – Соседи не посмели бы притронуться к ней. Это наверняка злодей Путс! Но я верну украденное, даже если он его проглотил! Голыми руками разорву!

Филип сбежал по лестнице, выскочил из дому, одним прыжком преодолел канаву и, как был, без шляпы и сюртука, помчался к уединенному жилищу медикуса. Соседи глядели ему вслед, когда он проносился мимо, точно порыв ветра, гадали, куда он бежит, и укоризненно качали головами.

Тем временем минхеер Путс успел одолеть не более половины расстояния до своего дома, поскольку у него болела лодыжка. Предчувствуя неприятности, если обнаружится пропажа ладанки, нечистый на руку врачеватель то и дело оглядывался – и, к своему несказанному ужасу, наконец заметил Филипа Вандердекена: тот был далеко, но неотвратимо приближался.

Перепугавшийся до смерти вор впал в совершенную растерянность, не зная, что ему делать; остановиться и вернуть украденное было его первым побуждением, но страх перед разъяренным Вандердекеном заставил его припустить вперед изо всех сил. Он рассчитывал добраться до дома, запереться внутри и таким манером сохранить за собой похищенное – или хотя бы выторговать некие условия возвращения вещицы хозяину.

Бежать следовало как можно быстрее, что минхеер Путс и сделал – понесся изо всех сил, перебирая тоненькими ножками, но Филип, заметив, что коротышка припустил, и окончательно убедившись в виновности Путса, тоже прибавил шаг – и начал мало-помалу нагонять свою добычу.

Ярдах в ста от заветной двери спасительного дома минхеер Путс расслышал за спиной поступь Филипа, и это заставило вора удвоить усилия. Между тем шум погони становился все громче, слышалось уже бурное дыхание преследователя, и Путс завизжал от страха, точно заяц в пасти гончей.

Теперь Филипа отделяло от него не больше ярда; юноша вытянул было руку, намереваясь схватить обидчика, но тот вдруг повалился наземь, скованный страхом, а Филип, не сумев уклониться, врезался в него, взмахнул руками в тщетной попытке устоять на ногах, упал и покатился по земле. Эта незадача спасла вороватого доктора: в мгновение ока он вскочил и, петляя по-заячьи, метнулся вперед, ворвался в дом и захлопнул дверь прямо перед Вандердекеном.

Филип, однако, не собирался сдаваться. Тяжело дыша, юноша огляделся по сторонам в поисках подручного средства, которое поможет ему вернуть похищенное. Увы, Путс, живший уединенно, позаботился о том, чтобы принять все меры предосторожности против грабителей: нижние окна были прикрыты толстыми ставнями, а верхние располагались слишком высоко для того, чтобы попасть в дом через них.

Здесь нужно сказать, что минхеер Путс славился в окрестностях как умелый врач, однако все местные давно признали его жестокосердным и бесчувственным скрягой. Он никого не приглашал к себе в дом – да никто и не стремился туда попасть. Коротышка жил на отшибе и чурался человеческого общества, выходя на люди только для того, чтобы навестить больного или засвидетельствовать смерть. Никто не знал, как он управляется по хозяйству.

Когда лекарь поселился в этих краях, всех, кому требовалась его помощь, встречала в дверях дряхлая старушка, но потом она умерла, и с тех самых пор минхеер Путс принимал страждущих самостоятельно, если был дома; если же он отсутствовал, стучать в дверь можно было сколько угодно – она оставалась закрытой. Тогда среди местных разошлось мнение, что врач живет совсем один, будучи чересчур прижимистым для найма прислуги. Филип это знал. Переведя дух, он стал прикидывать, как проникнуть в дом коротышки – и не просто вернуть украденную собственность, а еще жестоко отомстить.

Дверь выглядела внушительно, было понятно, что ее не сокрушить ни камнями, ни палками, что попадались на глаза Вандердекену. Юноша размышлял несколько минут, и размышления эти остудили его ярость; он решил, что достаточно будет просто вернуть похищенное, обойдясь без насилия. Поэтому он крикнул:

– Минхеер Путс! Знаю, вы меня слышите! Отдайте то, что забрали, и я не причиню вам вреда! А если откажетесь, то заплатите сполна – я не уйду отсюда с пустыми руками!

Лекарь действительно слышал Вандердекена. К этому времени минхеер Путс успел оправиться от приступа животного страха, убедился, что ему ничто не угрожает, и теперь гадал, как быть. Все внутри него противилось побуждению возвратить похищенную вещицу хозяину. Поэтому скряга не ответил; он надеялся, истощив терпение Филипа, за скромную сумму в несколько гульденов – и того довольно для человека, столь стесненного в обстоятельствах, как молодой Вандердекен, – оставить при себе чужое имущество, которое наверняка можно продать задорого.

Поняв, что ответа ждать не приходится, Филип грязно выругался, а затем начал действовать, вполне обдуманно и хладнокровно.

Неподалеку от дома врача высился стог стена, а у стены лежала вязанка хвороста на растопку. Вандердекен вознамерился поджечь дом врача: даже если он не вернет реликвию, то хотя бы утолит жажду мести.

Он принес несколько охапок сена, сложил у входной двери, а сверху набросал сучьев, и скоро дверь совершенно скрылась под ними. Затем он высек искру кресалом – всякий голландец носит при себе огниво и трут, – и пламя быстро занялось. Клубы дыма потянулись к стропилам, а внизу бушевал огонь. Дверь загорелась, пламя запылало пуще прежнего, и Филип завопил от радости, восхищенный успехом своей затеи.

– Вот тебе, жалкий обиратель мертвых! Вот тебе, бесчестный вор! Познай мою месть! – вскричал юноша. – Внутри тебе не отсидеться, ты сгоришь вместе с домом! А если попытаешься сбежать, то умрешь от моей руки! Минхеер Путс, отзовитесь!

Едва Филип умолк, распахнулось окно верхнего этажа, самое дальнее от двери.

– Ага! Вздумал молить о пощаде? Ну уж нет… – Тут голос юноши пресекся, ибо ему почудилось, что в окне появился призрак.

Вместо гадкого коротышки-врача, которого ожидал увидеть, он узрел прекраснейшую деву, истинное чудо природы, ангельское создание лет шестнадцати или семнадцати. Дева эта не выказывала ни малейших признаков беспокойства, несмотря на опасность, грозившую дому. Ее длинные черные волосы, расчесанные надвое и заплетенные, очерчивали красиво посаженную головку; большие глаза глядели пристально, но не требовательно; высокий белый лоб, ямочка на подбородке, томный изгиб алых губ, тонкий и прямой нос… Филип осознал, что в жизни не видывал и не мог вообразить лица прекраснее; оно напоминало творения величайших художников, которым порой случается превзойти самих себя в изображении возвышенной святости. Да и дева, у стен дома которой бушевало пламя, а вокруг окна клубился дым, выглядела так, словно была стойкой мученицей, взошедшей на костер.

– Чего вы желаете, неугомонный юноша? Чем досадили вам обитатели этого дома, что вы хотите предать их смерти? – спросила девушка.

Мгновение-другое Филип попросту на нее глазел, не находя слов, а потом вдруг спохватился: выходит, в своей жажде мести он намерен погубить этакую красоту! Юноша забыл обо всем, кроме той опасности, что угрожала девушке. Он схватил огромный сук, который раньше собирался бросить в пламя, и принялся расшвыривать во все стороны горящий хворост. Наконец не осталось ничего, разве что дверь продолжала тлеть, но она была из толстых дубовых досок и не понесла сильного урона. Вскоре Филип затушил уголья, засыпав их землей и оставив безобидно дымиться. Пока он все это совершал, девушка сверху наблюдала за ним в молчании.

– Теперь вы в безопасности, юная госпожа, – крикнул Филип. – Да простит мне Господь, что я покусился на жизнь такой красавицы. Я лишь хотел отомстить минхееру Путсу.

– Чем же заслужил ваше возмездие минхеер Путс? – бесстрастно осведомилась девушка.

– Чем заслужил, госпожа? Он явился в мой дом, ограбил покойницу, забрал с тела моей усопшей матушки бесценную реликвию!

– Ограбил покойницу?! Нет, он не мог так поступить! Вы наверняка ошибаетесь, юноша.

– Увы, госпожа, я хотел бы ошибиться. Эта реликвия очень для меня важна, я должен ее вернуть. Вы даже не подозреваете, сколь она ценна.

– Подождите, – попросила девушка. – Я скоро ворочусь.

Филип прождал несколько минут, продолжая безмолвно восхищаться. Подумать только, этакая красота в доме минхеера Путса! Кто же она? Из фантазий его вырвал звонкий голосок предмета грез: девушка вновь появилась в окне, и теперь в ее руке была ладанка с черными завязками, та самая, за которой Филип пришел сюда.

– Вот ваша реликвия, минхеер, – произнесла девушка. – Мне искренне жаль, что мой отец совершил постыдное деяние, которое вызвало ваш праведный гнев. Возьмите. – Она уронила ладанку на землю под окном. – Теперь вы можете уйти.

– Ваш отец? Госпожа, да как он может быть вашим отцом? – воскликнул Филип, даже не потрудившись подобрать ладанку, лежавшую у его ног.

Девушка молча отвернулась и вознамерилась скрыться из виду, но Филип взмолился:

– Погодите, госпожа! Позвольте мне извиниться за мое буйное и глупое поведение. Клянусь этой святой реликвией, – тут он наклонился, поднял ладанку с земли и поднес к губам, – будь мне ведомо, что в этом доме находится кто-то невинный, я бы ни за что не стал устраивать пожар, и сердце мое сейчас полно радости, ибо урон не был причинен. Госпожа, нужно открыть дверь и потушить косяк, иначе дом еще может сгореть дотла. Не бойтесь за своего отца, ведь, даже нанеси он мне тысячекратно больший вред, одно ваше присутствие служит залогом того, что с его головы и волосок не упадет. Он знаком со мною достаточно хорошо, чтобы знать, что я всегда держу слово. Позвольте починить то, что я повредил, а потом я уйду.

– Не верь ему, дочь! – подал голос минхеер Путс из глубин дома.

– Думаю, ему можно верить, – возразила девушка, – да и услуги его нам необходимы, ибо тут не справятся ни мои слабые женские руки, ни твои, отец, что еще слабее. Открой дверь и позволь ему нам помочь. – Затем она обратилась к Филипу: – Он сейчас откроет дверь, минхеер. Благодарю вас за помощь и вверяю себя вашим заботам.

– Госпожа, никто не упрекнет меня в том, что я хоть раз в жизни нарушил данное слово, – ответил Филип. – Скажите отцу поторопиться, не то пламя разгорится снова.

Минхеер Путс дрожащими руками открыл дверь и торопливо скрылся наверху. Сразу стало ясно, что Филип говорил чистую правду. Юноше пришлось натаскать немало ведер с водой, прежде чем погас последний уголек. Пока он сражался с огнем, ни девушка, ни ее отец не показывались.

Покончив с делом, Филип притворил дверь и вновь поднял взгляд к окну наверху. Красавица не замедлила выглянуть, и Филип, низко поклонившись, заверил ее, что опасности больше нет.

– Благодарю вас, минхеер, – сказала девушка, – от всей души благодарю. Поначалу вы вели себя неразумно, но потом оказались весьма любезны.

– Прошу, госпожа, передайте вашему отцу, что всякая вражда между нами забыта. Через несколько дней я занесу ему то, что задолжал.

Окно закрылось, и Филип, по-прежнему возбужденный, но уже по иной причине, нежели та, что привела его сюда, направился в обратный путь к своему дому, метнув напоследок прощальный взгляд наверх.

Глава 3

Появление у минхеера Путса красавицы-дочери изрядно воодушевило Филипа Вандердекена, и теперь у него имелся лишний повод испытывать сильные чувства – в дополнение ко всем тем, что ранее его одолевали. Юноша вернулся домой, поднялся наверх и бросился на кровать, с которой поднял его утром минхеер Путс. Сперва он вспоминал описанные выше события и рисовал в воображении портрет девушки: ее глаза, черты лица, звонкий голосок, мысленно повторял слова, которые она произносила, но очень скоро эту приятную картину вытеснили иные образы – тело матери, лежащее в соседней комнате, и отцовская тайна, спрятанная в запертом помещении внизу.

Похороны назначили на следующий день, и Филип, которому после встречи с дочерью минхеера Путса проникновение в запертую комнату уже не казалось делом неотложной важности, решил не возобновлять поиски ключа до завершения печальной церемонии. На этом он и заснул, утомленный душою и телом, и сон его не прерывался вплоть до нового утра, когда священник позвал юношу помогать при проведении погребального обряда. Через час все было кончено, соседи разошлись, и Филип, очутившись дома, запер дверь на засов, чтобы никто ему не помешал. Он даже радовался, что остался один.

Есть такое особое свойство человеческой натуры; оно проявляется, когда мы приходим туда, где недавно властвовала смерть, но где больше не осталось признаков ее власти. Тогда мы испытываем удовлетворение и облегчение, избавившись от напоминаний о собственной бренности, от молчаливого свидетельства тщеты наших устремлений и упований. Мы знаем, конечно, что однажды нам суждено умереть, но постоянно норовим об этом позабыть. Еще бы: постоянно помнить о смерти значило бы налагать узы на наши мирские побуждения и желания. Пускай нам говорят, что в своих помыслах мы должны памятовать о вечности, – жизнью здесь и сейчас не насладишься, если не позволять себе время от времени предаваться забвению. Ведь кто возжелает редко осуществимого, если каждый миг будет одержим мыслями о кончине? Мы либо надеемся прожить дольше других, либо забываем, сколь короток отведенный нам срок.

Не будь это вдохновляющее чувство присуще нашей натуре, мироздание не претерпело бы почти никаких изменений со времен Всемирного потопа. Филип вошел в ту комнату, где всего час назад лежало тело его матери, – и внезапно, сам себе изумляясь, ощутил облегчение. Он отодвинул шкаф и вновь принялся отдирать заднюю стенку. Вскоре та отвалилась, обнаружился тайный ящик, и внутри юноша нашел именно то, что рассчитывал отыскать, желанный предмет своих поисков – большой ключ, слегка тронутый ржавчиной. Стоило потереть ключ, как ржавчина осыпалась. Под ключом лежал лист бумаги, выцветший от времени. На нем рукою матери Филипа было написано следующее:

Минуло две ночи с того жуткого события, что заставило меня накрепко запереть эту комнату, но мой разум по-прежнему одолевают жуткие видения. Никому, покуда жива, я не раскрою случившегося, но ключ сохраню, дабы после моей смерти комнату можно было открыть. Выбежав оттуда, я укрылась наверху и оставалась там вместе с сыном до следующего утра; потом все же набралась мужества, спустилась вниз, повернула ключ в замке и забрала наверх. Он будет надежно спрятан до тех пор, пока вечный сон не смежит мои веки. Никакие уговоры и никакие муки не вынудят меня заново открыть ту дверь, пускай в железном сундуке под буфетом, дальнем от окна, достаточно денег на все мои нужды; эти деньги останутся моему ребенку, с которым я не стану делиться роковой тайной. Он поймет, когда вырастет, что подобные ужасные тайны нельзя поверять никому, ведь неспроста я принимаю все те меры, какие были приняты. Сколько мне помнится, ключи от ларя и буфета лежали то ли на столе, то ли в моей шкатулке с шитьем. А на столе оставалось письмо – во всяком случае, мне так кажется. Оно запечатано. Уповаю, что эту печать не сломает никто, кроме моего сына, да и он не сподобится на это, если только не узнает тайну. Лучше пусть письмо сожжет наш священник, ибо оно проклято, а если сын все же узнает о моей скорбной доле, молю Небеса, чтобы он крепко подумал, прежде чем срывать печать, поскольку для него будет намного лучше не знать ничего!

«Не знать ничего, – мысленно повторил Филип, пробегая глазами по строчкам. – Ну да, матушка, однако я узна́ю все, что нужно. Прости меня, милая матушка, но я не буду тратить время на раздумья. К чему терять его впустую, если уже решился?»

Юноша поцеловал имя матери под посланием, сложил записку и сунул ее в карман, а затем направился вниз с ключом в руках.

Было около полудня, когда он подступил к запертой двери. Снаружи ярко светило солнце, на небе не было ни облачка, и все вокруг радовалось жизни. Поскольку входная дверь была закрыта, вставлять ключ в замочную скважину пришлось едва ли не на ощупь; повернулся ключ с немалым трудом. Утверждать, будто юноша не испытывал волнения, когда поворачивал ключ в замке, было бы нечестно; нет, он беспокоился, его сердце стучало учащенно, однако он ощущал некую насущную потребность в преодолении этого беспокойства – и необходимость справиться с тем, что ему предстояло узреть и узнать. Филип открыл дверь, но помедлил, не торопясь заходить внутрь; ему вдруг почудилось, будто он намеревается вторгнуться в обитель бесплотного духа, причем этот дух может появиться в любой миг. Прошло около минуты; наконец, отдохнув – усилие на поворот ключа в замке пришлось приложить нешуточное, – он заглянул в комнату.

В полумраке очертания предметов различались смутно, однако сквозь щели в ставнях пробивались три ярких солнечных лучика, и Филип даже отпрянул было, ибо этот свет в первый миг показался ему сверхъестественным, но затем он понял, в чем дело, и собрался с духом. Поразмыслив, юноша сходил на кухню, зажег свечу, глубоко вдохнул два или три раза, как бы укрепляя свою решимость, и вновь направился к роковой комнате. Остановился на пороге и окинул комнату взглядом при свете свечи.

Все было тихо и неподвижно; стол, на котором лежало письмо, оказался прикрыт отпертой дверью. «Пора действовать, – сказал себе Филип, – ни к чему медлить». Он переступил порог и потянулся раскрыть ставни. Если его руки и дрожали, когда вспомнилось, каким непостижимым образом, по рассказу матери, эти ставни распахивались в последний раз, в том не было ничего удивительного. Все мы, простые смертные, стараемся избегать любых соприкосновений с потусторонним миром.

Щеколда откинулась, ставни разошлись, и в комнату хлынул поток света, настолько ослепительного, что стало больно глазам. Как ни странно, сам этот дневной свет ослабил решимость Филипа куда сильнее, нежели былой полумрак, и юноша поспешил вернуться на кухню со свечой в руке, чтобы вновь набраться мужества.

В кухне он провел несколько минут, пребывая в глубокой задумчивости. Одолеть сомнения и страхи ему помог, что поистине поразительно, образ красавицы-дочери минхеера Путса. Вспомнив, как та выглянула из окна, Филип внезапно осознал, что ослепительный поток света, так его напугавший, блекнет рядом с чарующей красотой девушки. Воспоминание о кратком знакомстве позволило укрепить дух; юноша поднялся и решительно двинулся в загадочную комнату.

Что касается тамошней обстановки, мы не станем описывать ее такой, какой она предстала рассеянному взору Филипа, а позволим себе более красочное и подробное описание.

Площадь комнаты составляла от двенадцати до четырнадцати квадратных футов, окно было одно, напротив двери располагался очаг с дымоходом, по обе стороны от которого высились буфеты темного дерева. Пол в помещении был чистым, пусть и повсюду, куда ни посмотри, виднелись в углах густые тенета паутины. По центру с потолка свисал шар, покрытый ртутной амальгамой, привычное украшение тех лет, но он давно потускнел, а паутина словно укутала его в саван. Над очажной полкой висели две или три картины в рамах и под стеклом, но стекла настолько запылились со временем, что различить изображения почти не представлялось возможным. Стоявший посреди полки серебряный образ Девы Марии в ковчежце того же металла под воздействием минувших лет, потемнев, приобрел цвет бронзы или железа; по бокам ковчежца были расставлены индийские фигурки. Наслоения пыли на стеклянных дверцах буфетов надежно скрывали все находившееся внутри. Свет и тепло, проникшие сейчас в комнату, пускай на краткий срок, заставили многолетнюю сырость сгуститься в этакую дымку, что оседала на стеклах и мешалась с пылью; впрочем, кое-где поблескивали, словно исподтишка, серебряные кубки – стекла не позволили им почернеть, хотя первоначальный блеск их давно сошел на нет.

На стене напротив окна висели другие картины, тоже в рамах, тронутых пылью и сырой дымкой, а также две птичьи клетки. Филип осторожно приблизился и заглянул за прутья. Обитатели клеток, разумеется, давно скончались, и на дне виднелись крошечные косточки под ворохом желтых перьев – доказательство того, что птиц когда-то привезли с Канарских островов; в прежние времена такие певчие птахи ценились очень высоко.

Филипу, похоже, хотелось тщательно осмотреть все вокруг, прежде чем приступать к делу, ради которого он и пришел сюда. В комнате имелось несколько стульев, на спинку одного было наброшено белье, которое юноша взял в руки и осмотрел. Должно быть, это его вещи, той поры, когда он был совсем маленьким.

Наконец Филип повернулся к стене, которую еще не оглядывал (напротив очага), – той самой, где был дверной проем; за распахнутой дверью прятались стол с кушеткой, ларец для рукоделья, о котором упоминала мать, и роковое письмо. Оборачиваясь к этой стене, молодой человек ощутил, как его сердце, успокоившееся было, забилось чаще. Однако он совладал с волнением и страхом.

Сперва изучил стену, на которой висели длинные мечи и пистолеты, а также в изобилии азиатские луки и стрелы, наряду с прочими орудиями смертоубийства, после чего его взор соскользнул к столу и кушетке за ним – на ней сидела матушка в тот жуткий вечер, когда его сгинувший отец навестил дом. Ларец и все принадлежности для шитья оставались нетронутыми, как и ключи, о которых матушка упоминала в своей записке.

Филип присмотрелся, но письма нигде не было. Он сделал шаг вперед, снова пригляделся: ничего, ни на столе, ни на кушетке, ни на полу. Юноша приподнял шкатулку, под нею письма тоже не обнаружилось, как и среди содержимого самой шкатулки. Филип перевернул подушки на кушетке – снова пусто.

В этот миг с его плеч словно свалилась незримая тяжкая ноша. «Значит, – подумалось ему, когда он прислонился к стене, – письмо всего лишь плод воспаленного разума. Бедная матушка наверняка заснула, и вся эта жуть ей попросту пригрезилась. Я ведь знал, что это выдумка, по крайней мере, надеялся. Что ж, такое бывает. Сон оказался слишком правдоподобным, слишком схожим со страшной явью и отчасти помутил рассудок моей бедной матушки». Филип поразмыслил еще немного и заключил: «Верно, так все и было. Бедная матушка! Ты так настрадалась, но теперь удостоилась награды за муки и пребываешь подле Господа».

Несколько раз обозрев комнату (с каждым разом все более хладнокровно, даже с толикой безразличия, ведь стало ясно, что вся сверхъестественная история не более чем фантазия), Филип извлек из кармана материнскую записку и снова ее перечитал. «Железный сундук под буфетом, дальним от окна».

Он взял со стола ключи и открыл буфет, за дверцами которого, в самом низу, скрывался железный сундук. Второй ключ подошел к замку на сундуке, и в распоряжении Филипа оказалась весьма значительная сумма денег: насколько он мог судить по сложенным в желтые мешочки монетам, около десяти тысяч гульденов. «Бедная матушка! – повторил он про себя в который раз. – Случайный сон обрек тебя на страдания и нищету, хотя у нас было столько денег!» Филип взял монеты из одного мешочка, наполовину пустого, на повседневные расходы, а остальное снова запер.

Далее его внимание привлекли сами буфеты, и он принялся отпирать их створки: за стеклами обнаружились фарфор, серебряная утварь и кубки немалой ценности. Заперев замки, юноша положил ключи обратно на стол.

Неожиданно свалившееся на него богатство лишь укрепило подозрения Филипа в том, что никакого потустороннего явления на самом деле не было, что бы там ни воображала матушка. Эта мысль его воодушевила, и он ощутил нечто вроде позыва пуститься в пляс.

Юноша присел на кушетку и предался фантазиям, которые очень скоро заполонил образ дочери минхеера Путса. Вдвоем с нею Филип странствовал по каким-то замкам, и все, как обычно и бывает в наших грезах, заканчивалось хорошо и счастливо. Этому упоительному занятию он предавался более двух часов, а затем его мысли вновь обратились к несчастной матери и пугающим обстоятельствам ее кончины.

– Милая моя, дражайшая моя матушка! – произнес Филип вслух, вставая с кушетки. – Сколько ты натерпелась, пока оберегала мой детский сон, помышляя об отце и опасностях, грозящих ему в море, рисуя в уме всевозможное зло! Неудивительно, что твой измученный рассудок породил злосчастного призрака. Да, так все и было, ибо вот, на полу, вышивка, что выпала из твоих рук, когда ты лишилась чувств, а заодно с нею ты рассталась и со счастьем. Милая, милая матушка! – По щеке юноши, когда он нагнулся, чтобы поднять вышивку, скатилась слеза. – Ты столько мучилась… Боже всемогущий! – вскричал Филип и отшатнулся столь резко, что невольно опрокинул стол. – Господь всемилостивый, судия справедливый… Это оно, это оно! – Филип стиснул руки, склонил голову в благоговении и страхе и выдавил, заставляя себя произнести страшное слово: – Письмо!

Он был совершенно прав: под вышивкой на полу лежало роковое письмо капитана Вандердекена. Найди Филип его на столе, когда в первый раз осматривал комнату и был готов увидеть проклятую бумагу, он воспринял бы находку как неизбежность, но сейчас, когда юноша уже успел убедить себя в том, что вся история просто-напросто пригрезилась матери, когда решил, что ничего сверхъестественного в доме не происходило, когда вволю нафантазировал будущее безмятежное счастье, – сейчас находка вызвала потрясение, которое заставило молодого человека замереть в неподвижности, и он простоял так некоторое время, снедаемый изумлением и страхом. Мигом забылись все юношеские мечты, которыми он наслаждался два минувших часа.

Наконец он немного пришел в себя, и его сердце исполнилось тоскливых предчувствий. Усилием воли он заставил свою руку протянуться к полу, схватил письмо – и выбежал из треклятой комнаты.

– Не могу… не посмею… читать его тут! – воскликнул он. – Нет-нет! Это послание нужно читать лишь под высоким сводом оскорбленных небес.

Филип надел шляпу и покинул дом, в холодном отчаянии запер дверь, положил ключ в карман и направился сам не ведая куда.

Глава 4

Если читатель способен вообразить чувства человека, который, будучи приговорен к смерти и смирившись с судьбой, внезапно обретает спасение, а потом, справившись с естественным возбуждением, которое охватило его, когда ожили похороненные, казалось бы, чаяния и надежды, принимается размышлять о том, что сулит ему новообретенная жизнь, и рисовать себе приятное грядущее, – если, повторим мы, читатель способен вообразить чувства такого человека и далее представить себе, что тот испытает, коль скоро оправдательное решение отменят, то, быть может, у него сложится некое мнение о той душевной смуте, которую пережил, покидая свой дом, Филип Вандердекен.

Он шел долго, не разбирая дороги, продолжая стискивать в руке письмо и крепко сжав зубы. Мало-помалу юноша успокоился и, когда ощутил утомление от слишком быстрого шага, присел на берегу реки. Так он сидел и сидел, устремив взор на злосчастное письмо, которое теперь держал обеими руками.

Потом, чисто механически, перевернул письмо, посмотрел на черную печать и вздохнул.

«Не могу читать сейчас», – подумал он, поднялся и продолжил свои бесцельные блуждания.

Он шел еще с полчаса, и солнце уже начало клониться к горизонту. Филип остановился и смотрел на светило, пока у него не заслезились глаза. «Говорят, будто это глаз Божий, – подумалось ему. – Быть может, так и есть. Тогда ответь, милостивый Создатель, почему именно меня избрали из миллионов людей для этой невыполнимой задачи?»

Филип огляделся в поисках места, где его никто бы не потревожил, где он мог бы в уединении сломать печать и прочесть это послание из мира духов. Неподалеку виднелись заросли кустарника перед рощей деревьев. Он направился туда, сел наземь, чтобы его не увидел кто-либо, кому случится пройти мимо. Снова покосился на предзакатное светило и принял решение.

– Все в Твоей воле, – произнес он, – и раз мне так суждено, значит хватит мешкать.

Он коснулся печати, и кровь его забурлила в жилах при мысли, что письмо доставлено потусторонним существом и содержит тайну того, кто обречен на вечные муки. Этот человек – его отец, и в письме вроде бы должна раскрываться единственная надежда на спасение отца, на спасение того, чью память Филипа учили чтить, того, кто взывает о помощи.

– Что я за трус, коли бездарно потратил столько времени! – вскричал Филип. – Вон, солнце словно зависло над холмом, чтобы я успел прочитать письмо при его свете.

Он еще немного помешкал, но в нем уже проснулся привычно дерзкий Вандердекен. Юноша спокойно сломал печать с инициалами своего отца и прочел:

Катерине

Одному из тех печальных духов, коим суждено оплакивать злодеяния, творимые смертными, дозволили поведать мне, при каком единственном условии мою пагубную участь возможно изменить.

Если на палубу моего корабля попадет святая реликвия, на которой я принес свою роковую клятву, если я поцелую ее со всем надлежащим смирением и пролью хотя бы одну слезинку искреннего раскаяния на Святое Древо, тогда я упокоюсь с миром.

Как этого добиться, равно как и того, кому выпадет сия злополучная задача, я не ведаю. О Катерина, у нас есть сын… Нет-нет, не говори ему ничего обо мне. Молись за меня и прощай!

В. Вандердекен

– Верно, отец, – вскричал Филип, опускаясь на колени, – ты не напрасно писал эти строки! Позволь, я перечту их снова.

Юноша поднял руку, но, хотя и мнилось ему, будто он продолжает держать письмо, никакого письма в пальцах не было. Он посмотрел на траву – может, выронил? – но письма не было и там. Оно исчезло. Неужто все привиделось? Но нет, он читал письмо, он помнил каждое слово!

– Значит, так и тому и быть, отец! Мне предначертано тебя спасти, и я тебя спасу! Слушай меня, отец, пускай мы никогда не встречались! И вы внемлите, благословенные Небеса! Внемлите сыну, который вот на этой святой реликвии клянется, что спасет отца от его горькой участи – или погибнет. Этому он посвятит грядущие дни, а когда исполнит свой долг, то умрет в мире и покое. Небеса, вы отметили опрометчивую клятву моего отца. Ныне же внемлите его сыну, что клянется на том же распятии. И если я нарушу свое слово, то пусть постигшая меня кара будет страшнее и тягостнее отцовской. Таково мое слово, Небеса, и вашему милосердию вверяю я себя и своего отца, да простится мне моя дерзость!

Филип бросился наземь ничком, припал губами к реликвии.

Солнце между тем закатилось, сумерки перетекли в ночь, и ночной мрак на время окутал все вокруг, а юноша оставался лежать на земле, чередуя молитвы и размышления.

Но его отвлекли мужские голоса – несколько мужчин расположились на траве недалеко от того места, где прятался Филип. К разговору он не прислушивался, его вырвал из задумчивости сам звук голосов, и первой мыслью было поскорее вернуться домой, где можно сызнова все обдумать. Однако, пускай мужчины говорили негромко, очень скоро Филип поневоле стал прислушиваться, потому что вдруг кто-то упомянул минхеера Путса. Выяснилось, что эти люди – бывшие солдаты, уволенные со службы, и ночью они хотят напасть на дом коротышки-врача, у которого, как им было известно, водятся деньжата.

– Лучше всего сделать по-моему, – сказал один, – ведь с ним нет никого, кроме его дочки.

– Она, пожалуй, будет дороже денег, – вступил другой, – так что давайте условимся: это моя добыча.

– Согласен, – ответил третий, – если ты ее выкупишь.

– Ладно. По совести, сколько запросишь за визгливую девчонку?

– Я бы сказал – пятьсот гульденов.

– Идет, но при одном условии. Если моя доля добычи окажется меньше, я все равно девчонку забираю, и никто со мною не спорит.

– Справедливо. Но я почему-то уверен, что мы добудем больше двух тысяч гульденов у этого старика.

– Все слышали? Отдаем девку Бетенсу?

– Пусть берет.

– Ладно, – произнес тот солдат, что торговался за дочку минхеера Путса, – теперь я с вами заодно. Я любил эту девушку и хотел жениться на ней, пришел к ее отцу, но старый хрыч прогнал меня – меня, почти офицера! Теперь-то я ему отомщу. Его мы ни за что не пощадим.

– Прикончим старикашку! – загомонили остальные.

– Идем теперь или подождем еще? Через час, глядишь, взойдет луна и нас могут увидеть.

– Кому тут нас видеть? Разве что кто-то пошлет за доктором. По мне, чем позже, тем лучше.

– Сколько нам до него добираться? Меньше получаса, коли идти не спеша. Если выйдем через полчаса, как раз сможем пересчитать гульдены при свете луны.

– Решено. А я покуда вставлю новый фитиль в замок и заряжу ружье. С этим я и в темноте справлюсь.

– Еще бы, Ян, ты у нас парень бывалый.

– Да, я такой, и именно я всажу пулю в башку старому негодяю.

– Давай, уж лучше ты его прикончишь, чем я, – сказал кто-то из служивых. – Он спас мне жизнь при Мидделбурге[7], хотя все говорили, что я не жилец.

Дальше Филип слушать не стал. Он прополз под кустами до соседней рощи, а там поднялся и пошел в обход, чтобы не наткнуться ни на кого из злодеев. Таких вот уволенных со службы нынче развелось в достатке, и они наводнили окрестности. Требовалось предупредить врача и уберечь его дочь от опасности, которая им грозила.

На время юноша забыл о собственном отце и недавно прочитанном письме. Филип не ведал, в каком направлении несли его ноги, когда он ушел из дома. Впрочем, он хорошо знал округу и теперь, когда действовать следовало быстро, довольно скоро сообразил, в какой стороне дом минхеера Путса. Поспешая изо всех сил, он двинулся туда и достиг цели, изрядно запыхавшись, менее чем через двадцать минут.

Как обычно, все было тихо, дверь заперта. Филип постучал, но никто не ответил. Юноша постучал снова, потом еще раз, начиная проявлять нетерпение. «Быть может, минхеера Путса вызвали к больному?» – подумал Филип и решил крикнуть, чтобы его услышали внутри.

– Госпожа, если вашего отца нет, как я думаю, то послушайте меня! Это я, Филип Вандердекен. Я подслушал разговор четырех злодеев, они хотят убить вашего отца и украсть его золото. Они будут здесь меньше чем через час, а я прибежал вас предостеречь и защитить, если сумею. Клянусь той реликвией, что вы отдали мне этим утром, что говорю правду!

Он подождал, но ответа так и не услышал.

– Госпожа, откликнитесь! Отзовитесь, если цените то, что для вас должно быть дороже даже золота вашего отца! Откройте окно и выслушайте меня. Так вам ничто не будет грозить, и потом я уже все равно вас видел.

Короткое время спустя ставни на одном из верхних окон раздвинулись, и Филип различил во мраке очертания стройной девичьей фигуры.

– Что вам угодно, молодой господин, в столь неурочный час? И что вы такое говорите? Я не очень хорошо вас расслышала.

Филип поспешно повторил все то, что выкрикнул минутой ранее, а в завершение попросил впустить его в дом, чтобы он мог защитить красавицу.

– Призадумайтесь над моими словами, о прекрасная дева. Вас заранее продали одному из этих мерзавцев, тому, которого, если я правильно запомнил, зовут Бетенсом. Я знаю, что золото вам безразлично, однако позаботьтесь о себе. Позвольте мне войти в дом и, ради всего святого, не сочтите мою историю выдумкой. Клянусь вам душой моей усопшей матушки, которая ныне на Небесах, я верю, что все это правда до единого слова.

– Говорите, Бетенс?

– Если я не напутал, именно так его назвали. Он утверждал, что любил вас когда-то.

– Имя мне знакомо. Не знаю, что сказать и как поступить. Моего отца вызвали принимать роды, он вернется не скоро. Но разве я могу распахнуть дверь перед вами, да еще среди ночи, когда отца нет дома, а я совсем одна? Нет, я не могу, не должна. И все же я вам верю. Вы не похожи на того, кто готов придумать что-нибудь этакое.

– Клянусь вечным блаженством, я ничего не придумываю, госпожа! Ваши жизнь и честь в опасности, поэтому впустите меня скорее.

– Если и так, разве вы справитесь в одиночку с несколькими злодеями? Четверо против одного… Они быстро вас одолеют, и ваша жизнь будет прожита напрасно.

– Не одолеют, если найдется оружие. Сдается мне, у вашего отца должно что-то быть. А страх мне неведом. Вы сами видели, каков я, когда что-то решил.

– Да, видела. А теперь вы готовы положить жизнь за тех, кому недавно угрожали. Спасибо вам, молодой господин, большое спасибо, но дверь я открыть не посмею.

– Если вы не впустите меня, госпожа, я встречу злодеев прямо тут, безоружный, сражусь голыми руками с четырьмя вооруженными грабителями. Я докажу, что не солгал вам ни словом, и буду защищать вас до конца, не сомневайтесь.

– Значит, я стану убийцей. Это неправильно. Клянитесь, что не обманываете меня, молодой господин. Клянитесь всем, что свято и непорочно!

– Клянусь вами, дева, ведь вы для меня самое святое, что есть на свете.

Окно закрылось, но в следующий миг наверху загорелся свет. Какое-то, совсем недолгое время спустя прекрасная дочь минхеера Путса открыла Филипу дверь. В правой руке девушка держала свечу, а на лице ее то алел румянец, то проступала смертельная бледность. Левую руку она прижимала к боку и стискивала пальцами наполовину скрытый под накидкой пистолет. Филип оценил эту меру предосторожности, но заговорил о другом, желая успокоить дочь хозяина:

– Госпожа, если вас до сих пор терзают сомнения, если вы гадаете, не ошиблись ли, впуская меня, еще есть время закрыть дверь, но ради вашего же благополучия молю вас этого не делать. Грабители будут здесь раньше, чем взойдет луна. Доверьтесь мне, я смогу вас защитить. Да кто в здравом уме вообще покусится на такое прелестное создание, как вы?

Девушка – она стояла на пороге, явно раздираемая опасениями, но готовая, если понадобится, пустить в ход оружие, – и вправду выглядела так, что всякий мужчина был бы счастлив смотреть на нее и восхищаться. Черты ее лица то словно расплывались в полумраке, когда порыв ветра норовил потушить свечу, то вновь становились отчетливее; фигура притягивала взор, чужестранная на вид одежда усиливала очарование… Головного убора не было, длинные волосы ниспадали на плечи. Ростом она была, пожалуй, чуть ниже среднего, но сложена, как подумалось Филипу, просто изумительно. Платье, простое и скромное, как уже сказано, разительно отличалось покроем от нарядов местных жительниц. Черты ее лица и одежда сразу говорили бывалому путешественнику, что в жилах девушки течет арабская кровь.

Дочь Путса пристально посмотрела на Филипа, как бы желая проникнуть в самые сокровенные его мысли, и юноша встретил этот изучающий взгляд со всей искренностью, на какую был способен. Помедлив еще мгновение, девушка произнесла:

– Входите, молодой господин. Думаю, я могу вам доверять.

Филип не стал мешкать. Девушка закрыла дверь и задвинула засов.

– Времени у нас в обрез, госпожа, но назовите свое имя, чтобы я мог обращаться к вам как надлежит.

– Меня зовут Амина, – ответила она, делая шаг назад.

– Спасибо, что поверили мне, но довольно любезностей. Какое оружие есть в доме и найдутся ли пули и порох?

– Все найдется. Ах, почему моего отца нет рядом!

– Да, я всем сердцем желаю, чтобы он был сейчас здесь, – отозвался Филип. – Вот только один из негодяев обещал разрядить ему в голову свое ружье. Щадить вашего отца они не намерены, если только он не откупится – золотом и вами. Так что насчет оружия, госпожа? Где оно?

– Идемте.

Амина провела Филипа в гостиную второго этажа. Обставленное, очевидно, сообразно нуждам отца девушки, это помещение изобиловало полками с различными сосудами и флаконами. В одном углу обнаружился железный сундук, а над очагом висело оружие – пара ружей и три пистолета.

– Они все заряжены, – пояснила Амина и положила на стол тот пистолет, что до сих пор держала в руке.

Филип принялся снимать оружие со стены, осматривать курки и зарядные полки, потом взял тот пистолет, который Амина положила на стол, и убедился, что здесь тоже все исправно.

– Эта пуля предназначалась мне? – спросил юноша с улыбкой.

– Нет, не вам, а тому негодяю, который попробует проникнуть в дом.

– Ладно, госпожа, сделаем так. Я встану у того окна, которое вы открывали, но свет зажигать не буду. А вы останетесь тут. Если так спокойнее, можете запереться.

– Вы плохо меня знаете, – сказала Амина. – Уж к такому-то я привычна, поверьте. Я буду поблизости от вас и стану перезаряжать оружие. Это я хорошо умею.

– Нет, – возразил Филип. – Вас могут ранить.

– Могут. Но неужели вы полагаете, что я предпочту отсиживаться в укрытии, а не помогать тому, кто рискует ради меня собственной жизнью? Я помню о своем долге и намерена его выполнить.

– Тогда постарайтесь быть осторожнее, госпожа. Я не смогу стрелять как надо, если меня будут отвлекать мысли о вашей безопасности. Что ж, нужно перенести оружие в соседнюю комнату.

Амина помогла Филипу, а затем ушла и унесла с собою свечу.

Оставшись в одиночестве, Филип открыл окно и выглянул наружу. Вокруг дома никого не было, и ничто не нарушало ночной тишины. Луна уже показалась из-за гряды далеких холмов, однако ее свет скрадывали бегущие по небу облака. Филип ждал.

Наконец снизу донесся шепот. Юноша осторожно выглянул: четверо злодеев собрались у входной двери. Филип отодвинулся от окна и прошел в соседнюю комнату, где Амина споро готовила запасные заряды.

– Амина, они у двери и совещаются. Сами посмотрите. Надо бы их поблагодарить, кстати, ведь они подтвердили, что я говорил вам правду.

Девушка молча сходила к открытому окну и вернулась.

– Простите меня за мои сомнения, юноша, – произнесла она, касаясь руки Филипа. – Только бы мой отец не вернулся сейчас, ведь тогда они его схватят!

Филип вернулся на свой наблюдательный пост. Грабители, похоже, до сих пор пребывали в нерешительности. Крепкая входная дверь явно их смутила, и они замыслили обман. Один постучал, не дождался ответа, стал барабанить все сильнее, но никто не откликался. Тогда четверо вновь посовещались, после чего ствол ружья был приставлен к замочной скважине и прозвучал выстрел. Замок разлетелся вдребезги, однако железные засовы на внутренней стороне двери, сверху и снизу от замка, ничуть не пострадали.

Пускай Филип был вправе открыть огонь по грабителям в тот самый миг, когда заметил их у двери дома, врожденное благородство духа мешало ему вот так запросто отнимать жизнь. Он собирался пойти на подобное лишь при крайней необходимости; это чувство удерживало его от стрельбы до той поры, покуда грабители не перешли к действиям.

Теперь он прицелился в голову того, кто стоял ближе всего к двери, изучая повреждения замка и прикидывая, что делать дальше. Прицел был точен; прогремел выстрел, грабитель упал, а его товарищи отпрянули, смущенные нежданным отпором. Спустя миг, впрочем, в Филипа, который продолжал стоять у окна, разрядили пистолет. По счастью, стрелявший промахнулся, а затем юноша ощутил, как его оттаскивают вглубь комнаты. Это оказалась Амина, которая незаметно для Филипа пробралась в помещение.

– Не подставляйтесь под пули, Филип, – проговорила девушка негромко.

«Она назвала меня по имени», – подумалось ему, но вслух он ничего говорить не стал.

– Теперь они следят за окном, – продолжала Амина. – Возьмите второе ружье и идите вниз. Если у них получится, они смогут просунуть стволы сквозь дырку в двери и отодвинуть засовы. Я не уверена, что они справятся, но лучше приготовиться к отпору заранее. В любом случае, вам следует быть там, а не здесь, где вас уже заметили.

– Вы правы, – отозвался Филип и пошел вниз.

– Помните, нужен всего один точный выстрел. Если не промахнетесь, их останется только двое и они не смогут одновременно следить за окном и ломиться внутрь. О, надо же перезарядить ружье!

Филип осторожно спустился на первый этаж, передвигаясь ощупью в темноте. Он разглядел, что один из злодеев ухитрился просунуть руку сквозь дыру на месте дверного замка и теперь возится с верхним засовом, до которого как раз дотягивались его пальцы. Филип прицелился и уже был готов всадить полный заряд в тело грабителя, под поднятую руку, но тут раздался выстрел снаружи.

«Амина обнаружила себя! Ее могло ранить!» С этой мыслью Филип, обуреваемый желанием отомстить, разрядил ружье в грабителя, а затем бросился наверх – проверить, все ли в порядке с Аминой. В помещении с окном девушки не было. Он метнулся в соседнюю комнату и увидел, что Амина деловито перезаряжает ружье.

– Хвала Всевышнему! Вы напугали меня, Амина. Я решил, что вы показались в окне и они принялись стрелять в вас.

– Просто я подумала, что, когда вы начнете стрелять, они могут выстрелить в ответ и задеть вас. Поэтому я взяла палку, надела на нее отцовскую одежду и выставила из окна. Те, кто следил, сразу себя выдали.

– Что тут скажешь, Амина. Вряд ли кто мог ожидать этакого мужества и хладнокровия от девушки, столь юной и столь прелестной, – проговорил удивленный Филип.

– По-вашему, молодой господин, отважны лишь некрасивые? – уточнила Амина с улыбкой.

– Я не то имел в виду… Мы теряем время. Надо сходить к двери. Давайте мне ружье, а вы пока перезарядите это.

Филип снова прокрался вниз – и, еще не дойдя до двери, услыхал в отдалении голос минхеера Путса. Амина, которая тоже расслышала отца, в мгновение ока очутилась рядом с юношей, сжимая по пистолету в каждой руке.

– Не беспокойтесь, Амина, – произнес Филип, отодвигая засовы, – грабителей осталось всего двое, вашему отцу ничто не грозит.

Дверь распахнулась, и Филип с ружьем в руках выскочил наружу. Минхеер Путс лежал на земле, над ним стояли двое мужчин, один из которых занес нож над врачом. Грохнул выстрел, и негодяй повалился навзничь с пробитой головой. Последний грабитель кинулся на Филипа, и вспыхнула жаркая схватка. Исход поединка быстро решила Амина, которая шагнула вперед и разрядила один из своих пистолетов в тело грабителя.

Следует сообщить читателям, что минхеер Путс, возвращаясь домой, услышал звуки пальбы, доносившиеся со стороны его дома. Мысль о дочери и о золоте – отдадим должное коротышке, дочь была для него все-таки дороже – словно наделила его крыльями. Он забыл о собственном возрасте, о том, что немощен и безоружен, и устремился к своему жилищу. Он бежал, ничуть не скрываясь и вопя во все горло, а в итоге угодил прямо в руки двух грабителей, которые наверняка расправились бы с ним, не приди ему на выручку юный Филип.

Когда последний грабитель рухнул замертво, Филип высвободился из его хватки и поспешил на помощь минхееру Путсу, которого подхватил под руки и отнес на крыльцо дома, словно малого ребенка. Врач по-прежнему был в легком умопомрачении от страха и пережитого потрясения. Правда, через несколько минут минхеер Путс пришел в себя.

– Моя дочь! – вскричал он. – Моя девочка! Где она?

– Я здесь, отец, – откликнулась Амина, – цела и невредима.

– Ох! Мое дитя! – Врач открыл глаза. – Что ж… А деньги, мои деньги?

Он попытался встать.

– Деньги тоже целы, отец.

– Целы? Говоришь, целы? Ты в этом уверена?

– Да, отец, можешь убедиться сам. И все благодаря юноше, с которым ты обошелся не слишком-то хорошо.

– Какой?.. О ком ты? О, я вижу, Филип Вандердекен. Вот, значит, как… Он задолжал мне три с половиной гульдена и флакон… Это он тебя спас, дитя, и мои деньги?

– Да, отец, и был готов отдать жизнь.

– Что ж, я, пожалуй, прощу ему долг… Да, весь долг целиком… Хотя флакон-то ему без надобности… Пускай вернет. Налей мне воды, будь добра.

Прошло некоторое время, прежде чем врач окончательно оправился от потрясения. Филип оставил его на попечение дочери, а сам, прихватив пару заряженных пистолетов, двинулся проверить, не уцелел ли кто из грабителей. Луна успела выбраться из кипы облаков, что раньше норовили ее закрыть, и теперь ярко сияла высоко в небесах, так что все было видно. Те двое, кого выстрелы настигли на пороге дома, были бесповоротно мертвы. Те, что пытались схватить минхеера Путса, еще дышали, но один из них находился при последнем издыхании, а у второго обильно шла кровь.

Филип попытался расспросить последнего из злодеев, но тот не желал или не мог отвечать, поэтому юноша забрал оружие грабителей и вернулся в дом, где увидел, что радениями дочери коротышка-врач заметно окреп.

– Благодарю вас, Филип Вандердекен, благодарю от всей души. Вы спасли мое ненаглядное дитя и мои деньги… Конечно, денег у меня немного, ведь я очень-очень беден. Чтоб вы жили долго и счастливо!

Тут Филип призадумался. Впервые с того мгновения, когда рядом с ним зазвучали голоса грабителей, он вспомнил о роковом письме и своей клятве.

– «Долго и счастливо», – повторил юноша вполголоса и нахмурился. – Нет-нет! – Сам того не желая, он покачал головой.

– Я тоже должна вас поблагодарить, – сказала Амина, вглядываясь в лицо Филипа. – Даже не знаю, скольким я вам обязана, но что обязана – это несомненно.

– Ну да, она очень признательна, – перебил врач, – но мы бедны, мы почти нищие. Я заговорил про деньги, потому что у меня их немного и я не могу позволить себе их терять, но если вы решите не платить мне три с половиной гульдена, минхеер Филип, с этим я как-нибудь примирюсь.

– Зачем же мириться, минхеер Путс? Я обещал расплатиться с вами и сдержу свое слово. У меня, оказывается, много денег, тысячи гульденов, и я не ведаю, на что их тратить.

– Вы что? Сколько? Тысячи? – Путс рассмеялся. – Бросьте, юноша, меня вы не обманете.

– Амина, послушайте меня. – Филип повернулся к девушке. – Я действительно теперь богат. Вы-то знаете, что вам я лгать не стану.

– Я поверила, еще когда вы говорили с моим отцом.

– Тогда, раз уж вы так богаты, минхеер Вандердекен, а мы так бедны…

Амина прижала палец к губам отца, не позволив тому закончить фразу.

– Отец, нам пора отдохнуть. Прошу, Филип, оставьте нас сегодня.

– И не подумаю, – возразил Филип. – Более того, я и спать не стану, так и знайте. Вы же ложитесь, конечно. Вам и вправду нужно отдохнуть. Спокойной ночи, минхеер Путс! Выдайте мне, пожалуйста, фонарь, и больше я вас не потревожу. Спокойной ночи, Амина.

– Спокойной ночи. – Амина протянула руку. – И еще раз – большое, большое спасибо.

– Тысячи гульденов! – продолжал бормотать врач, когда Филип покинул комнату и вышел из дома.

Глава 5

Филип Вандердекен сидел на крыльце. Он откинул волосы со лба и подставлял лицо освежающим дуновениям ветерка, надеясь хоть немного остудить воображение, разгулявшееся после волнений трех минувших дней. Хотелось отдохнуть, но юноша отлично сознавал, что на отдых рассчитывать не приходится.

Его угнетали дурные предчувствия, ближайшее будущее виделось непрерывной цепочкой опасностей и бед, чреватых гибелью, однако в целом Филип воспринимал свою участь бесстрашно и бесстрастно. Почему-то казалось, что прошло всего три дня с тех пор, как он появился на свет; было грустно, но несчастным он себя не ощущал.

Мысли юноши постоянно возвращались к роковому письму, диковинная, необъяснимая пропажа которого как будто лишний раз доказывала сверхъестественную природу послания. Филип все больше убеждался в том, что задание изначально предназначалось именно ему, а реликвия, доставшаяся от матери, только подкрепляла его уверенность.

«Такова моя судьба, таков мой долг», – думал Филип. Придя к этому умозаключению, он отчасти совладал со смятением в мыслях и стал вспоминать красоту, отвагу и недюжинное присутствие духа, выказанные Аминой. Любуясь луной, что пролагала свой вековечный путь по небосводу, юноша задумался о том, насколько переплетены их жизни – его собственная и жизнь этого прелестного создания. События последних трех дней, казалось, подтверждали почти неразрывную связь.

«Все в воле Небес, и будет так, как предначертано ими. Я поклялся, – думал Филип, – и мою клятву приняли. Я должен посвятить жизнь спасению своего несчастного отца, но разве это мешает мне любить Амину?

Опомнись, приятель! Моряк в индийских водах проводит в плавании долгие месяцы, прежде чем ступить на берег. Мои поиски придется вести в океане, и как часто я буду возвращаться на сушу? Почему бы не насладиться утешением домашнего очага?

Но все же вправе ли я желать любви девушки, которая, если полюбит, будет любить, не сомневаюсь, горячо, преданно, искренне? Стоит ли ей связывать свою судьбу с мужчиной, чья жизнь будет постоянно подвергаться опасности?

Впрочем, это привычный удел всех моряков, дерзающих покорять бурные воды, когда только тонкая доска палубы отделяет тебя от смерти. Кроме того, мне выпало важное задание, а значит, моей жизни ничто не угрожает, покуда Небеса не сочтут это задание выполненным.

Как скоро это произойдет и чем все завершится? Неужто смертью? Вот бы кровь подостыла, тогда бы я мыслил яснее…»

Подобным размышлениям предавался Филип Вандердекен, пытаясь оценить, насколько сможет преуспеть в своих начинаниях.

Наконец стало светать, и, завидев алую полоску над горизонтом, юноша ослабил бдительность, а потом и вовсе заснул, прямо на крыльце.

Легкое прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть и схватиться за пистолет. Он резко обернулся – и увидел Амину.

– Эта пуля предназначалась мне? – спросила девушка с улыбкой, повторяя слова, которые Филип произнес в ночи.

– Да, Амина! Она должна была защитить вас снова, если понадобится.

– Знаю, Филип. Вы очень добры, что провели эту ночь в утомительном дозоре. Но уже давно рассвело.

– Амина, я сторожил, пока не рассвело.

– Вам пора отдохнуть, Филип. Мой отец уже на ногах, можете прилечь на его кровать.

– Спасибо, но я не хочу спать. У меня очень много дел. Нужно сходить к бургомистру и рассказать о происшедшем. Тела придется оставить здесь, пока правомерность случившегося не будет удостоверена. Ваш отец сходит, Амина, или мне идти самому?

– Полагаю, это должен сделать отец, ведь дом принадлежит ему. А вы останетесь тут. Раз не хотите спать, тогда подкрепитесь. Я предупрежу отца, он как раз позавтракал.

Амина ушла в дом и вскоре привела отца, который сразу согласился сходить к бургомистру. Филипа он приветствовал радушно, поежился, когда пришлось миновать мертвые тела у подножия крыльца, и быстрым шагом направился в сторону города, где проживал городской глава.

Девушка велела Филипу идти за ней и провела его в отцовскую комнату, где, к изумлению юноши, ждал горячий кофе – неслыханная редкость по тем временам. Ничего подобного Филип не рассчитывал найти в доме минхеера Путса, всюду сетовавшего на свою бедность, но, похоже, врач когда-то пристрастился к кофе настолько, что не смог избавиться от этой дорогостоящей привычки.

Юноша не ел почти сутки, а потому без малейшего смущения накинулся на еду. Амина присела напротив и молчала, пока он насыщался.

– Амина, – проговорил Филип, покончив с едой, – этой ночью, пока я нес караул, у меня было предостаточно времени на размышления. Могу я говорить откровенно?

– Конечно, – отозвалась девушка. – Уверена, вы не скажете ничего такого, что не подобает слышать девичьему ушку.

– Ценю ваше доверие, Амина. Я думал о вас и вашем отце. Вам нельзя долее оставаться в этом уединенном месте.

– Согласна, здесь слишком безлюдно, чтобы чувствовать себя в безопасности, но вы ведь знаете моего отца: его устраивает, что дом стоит особняком, ибо арендная плата невысока, а тратить деньги он не любит.

– Человеку, который заботится о своих деньгах, следует надежно их охранять, а тут это невозможно. Послушайте, Амина, у меня есть дом. Быть может, вы слышали, что он стоит по соседству с другими и чужаков там сразу замечают. Я скоро покину это жилище – не исключено, что навсегда. С первой же оказией я намерен отплыть в индийские моря[8].

– В индийские моря? Почему, Филип? Прошлой ночью вы говорили, что владеете тысячами гульденов.

– Да, владею, и они лежат в том доме. Я должен уйти, Амина, меня зовет долг. Прошу, не спрашивайте больше, просто выслушайте мое предложение. Пусть ваш отец перебирается в мой дом и позаботится о нем в мое отсутствие. Тем самым он окажет мне услугу, а вас я молю его убедить. Там вам с ним ничто не грозит. Заодно он присмотрит за моими деньгами. В настоящее время они мне ни к чему, а взять их с собой я все равно не смогу.

– Мой отец не из тех, кому можно доверять чужие деньги.

– Скажите, почему ваш отец столь скареден? Он ведь не сможет забрать накопленное с собою в могилу. Значит, он оставит все дочери, а вам я доверяю безоговорочно.

– Тогда оставляйте деньги сразу мне, и я верну их вам, как только потребуется. Но зачем рисковать жизнью в море, если у вас за душой этакое богатство?

– Амина, я не могу ответить. Меня зовет сыновний долг, и большего я не раскрою – во всяком случае, сейчас.

– Если виною всему долг, тогда я не стану расспрашивать. Мною двигало не женское любопытство – вовсе нет, уж поверьте. Я спрашивала из лучших побуждений.

– Из каких именно?

– Трудно сказать… Это сразу несколько чувств: признательность, уважение, забота, благодарность… По-моему, вполне достаточно.

– Разумеется. Я рад, Амина, что сумел вызвать у вас эти чувства за столь краткий срок знакомства. Признаться, к вам я испытываю то же самое – и даже больше. Что ж, тогда тем более постарайтесь убедить вашего отца покинуть сей уединенный дом сегодня же и переселиться под мой кров.

– А вы сами где будете жить?

– Если ваш отец откажется приютить меня на несколько дней, я найду себе пристанище в другом месте, но надеюсь, что он согласится, – если вы, конечно, не возражаете против моего недолгого присутствия.

– Почему я должна возражать? Тут оставаться небезопасно, а вы предлагаете нам укрытие. Будет нечестно и несправедливо прогонять вас из вашего собственного дома.

– Убедите отца, Амина. Платы я не прошу, пусть считает это свидетельством моего расположения к вам. Если я не избавлю вас от угрозы, это отяготит мою душу. Обещаете с ним поговорить?

– Обещаю, что приложу все усилия. Погодите! Я сразу говорю, что мы принимаем ваше предложение. Отец мне не откажет. Вот моя рука в залог. Годится?

Филип осторожно сжал руку девушки, протянутую к нему, и, поддавшись внезапному порыву, поднес ее ладонь к своим губам и поцеловал. Потом вскинул голову, желая убедиться, что Амина не рассердилась. Девушка пристально глядела на него, как и прошлой ночью, словно силясь прочесть мысли, – но руку не отняла.

– Амина, вы можете мне верить, – сказал он, снова целуя ее пальцы.

– Надеюсь… Думаю, да… Да, могу, – откликнулась она.

Филип отпустил ее руку. Амина присела на стул и некоторое время задумчиво молчала. Филип тоже хранил молчание, поскольку ему было о чем поразмыслить. Наконец Амина заговорила:

– Помнится, мой отец упоминал, что ваша матушка чрезвычайно бедна, что она слегка тронулась умом и что в вашем доме есть комната, которую не открывали много лет.

– До вчерашнего дня.

– Это там вы отыскали деньги? Ваша матушка о них не знала?

– Нет, знала. Она поведала мне о них на смертном одре.

– Выходит, у нее были какие-то весомые причины не отпирать эту комнату?

– Верно.

– Что это за причины, Филип? – спросила Амина негромко.

– Я не должен вам рассказывать. Могу только сказать, что она боялась призраков.

– Каких призраков?

– Утверждала, будто видела в той комнате призрак моего отца.

– По-вашему, Филип, ей привиделось?

– Я уверен, что он приходил на самом деле. На другие вопросы я не стану отвечать, Амина. Ныне комната открыта, а призрак больше не придет.

– Призраков я не боюсь, – произнесла Амина. – Эти события как-то связаны с вашим решением уйти в море?

– Отвечу так: они убедили меня в этом. Прошу, не задавайте больше вопросов. Мне неприятно вам отказывать, но долг запечатывает мои уста.

Несколько минут оба молчали, потом Амина сказала:

– Вы так усердно стремились вернуть ту реликвию… Думаю, она имеет отношение к тайне. Я права?

– Амина, это последний вопрос, на который я вам отвечу. Да, имеет. На сем закончим.

От девушки, разумеется, не ускользнула резкость Филипа, граничившая с грубостью.

– Вы настолько поглощены своими заботами, Филип, что не желаете видеть искреннее участие за моими расспросами.

– Увы, это правда. Я благодарю вас, Амина. Простите, если был груб, но прошу учесть, что это не моя тайна – во всяком случае, я не считаю ее своей. Господь свидетель, я нисколько не стремился ее узнать, но теперь она со мною – и разрушила все мои надежды в жизни.

Филип помолчал, а когда поднял голову, то обнаружил, что Амина неотрывно глядит на него.

– Пытаетесь прочесть мои мысли? Хотите вызнать тайну?

– Прочесть мысли – может быть, а вот тайна меня не привлекает. Мне очень жаль, Филип, что она с такой силой вас гнетет. Должно быть, она поистине страшна, если способна подчинить себе столь предприимчивый ум, как ваш.

– Где вы набрались подобной отваги, Амина? – поинтересовался Филип, меняя тему разговора.

– Обстоятельства жизни делают одних людей храбрецами, других – трусами. Тот, кто привычен к тяготам и опасностям, их не боится.

– И где же вы обрели такую привычку?

– В той стране, где родилась, уж всяко не здесь, среди болот и грязи.

– Не поделитесь со мною своей историей? Обещаю никому не рассказывать.

– Да, вы уже сполна доказали, что из вас слова не вытянешь, сколько ни старайся. – Амина улыбнулась. – Что ж, у вас есть право узнать кое-что о той, чью жизнь вы спасли. Многого я не открою, но кое о чем рассказать могу.

Моего отца, когда он служил юнгой на торговом корабле, захватили мавры и продали в рабство некоему Хакиму, тамошнему врачу. Тот выяснил, что мой отец смышлен не по годам, и сделал его своим помощником; именно у этого мавра отец и обучился премудростям лекарского дела. Через несколько лет он уже сравнялся в умениях со своим хозяином, но, оставаясь невольником, трудился отнюдь не на себя.

Вы сталкивались с алчностью моего отца, ее трудно скрыть. Он стремился превзойти хозяина в достатке и откупиться от кабалы. Он принял магометанскую веру, обрел свободу и стал самостоятельным врачом. Взял в жены девушку из арабской семьи, дочь вождя, чье здоровье сумел поправить, и поселился в тех краях. Родилась я, отец становился все богаче, к нему стекались страждущие, но потом умер сын бея, которого вверили его попечению, и это стало поводом и предлогом для преследований.

За голову отца объявили награду, но он ускользнул; правда, ради спасения ему пришлось пожертвовать всем нажитым добром. Забрав с собою нас с мамой, он ушел к бедуинам, среди которых мы прожили несколько лет. Именно тогда я привыкла к скорым походам, яростным схваткам, поражениям, бегству и нередкой беспощадной резне. Но бедуины скверно оплачивали услуги моего отца, а золото было для него кумиром.

Прослышав, что бей умер, он возвратился в Каир и снова стал врачевать людей. Ему позволили заново разбогатеть – настолько, что это богатство привлекло алчный взор нового бея.

По счастью, на сей раз отец заблаговременно узнал о дурных помыслах правителя. Он уплыл с толикой нажитого богатства на крохотном суденышке и достиг испанского побережья. Увы, ему так и не удалось восстановить свое состояние. Прежде чем мы добрались сюда, его ограбили, отобрали почти все, что у него было, и вот уже три года он копит сызнова. Мы прожили около года в Мидделбурге, а оттуда переселились сюда. Такова история моей жизни, Филип.

– Скажите, Амина, ваш отец по-прежнему исповедует магометанскую веру?

– Не знаю. По-моему, он ни во что не верит. Меня он воспитывал вне вероучения. Его бог – золото.

– А ваш?

– Если угодно, можете считать, что я верую в бога, который сотворил сей мир и все, что в нем, в бога природы. Так я думаю, Филип, но хотела бы узнать больше. Вокруг столько разных вероучений, однако мне сдается, что все они разными дорогами ведут на одни и те же Небеса. Вот ваша христианская вера, Филип, – она истинна? Почему всякий называет истинной лишь собственную веру, какой бы та ни была?

– Наша вера – истинная и единственная, Амина. Я бы поведал, будь это в моей власти, сколь ужасны и убедительны доказательства тому…

– Раз ваша вера истинна, значит долг христианина велит вам открыть эти доказательства. Разве не так? Или некая клятва препятствует вам их раскрывать?

– Нет, я не давал такой клятвы, однако мне чудится, будто я ее приносил… Чу! Голоса! Наверное, это ваш отец с городскими властями. Надо спуститься их встретить.

Филип поднялся и направился вниз. Амина смотрела ему вслед. Сама она осталась сидеть, ее взор был устремлен на дверь.

– Неужели это оно? – проговорила она, отбрасывая волосы со лба. – Так скоро… Что ж, я чувствую, что охотнее разделю его горести, его опасности, его кончину, если придется, чем счастливую жизнь с кем-то другим… Пожалуй, было бы странно, думай я иначе. Этим вечером мой отец должен переселиться в его дом. Пора готовиться.

Власти выслушали рассказы Филипа и минхеера Путса, потом осмотрели тела убитых; в одном или двух из них опознали хорошо известных мародеров. По распоряжению бургомистра тела унесли. Затем власти посовещались, и Филипу с минхеером Путсом позволили вернуться к Амине.

Нет необходимости пересказывать беседу, которая состоялась далее; достаточно будет сказать, что Путс согласился с доводами молодых людей, а более всего его воодушевило отсутствие арендной платы.

Быстро договорились о перевозке мебели и лекарств, и ближе к полудню большинство вещей вывезли. Но лишь с наступлением сумерек на повозку уложили заветную шкатулку с деньгами, и Филип поехал с нею, чтобы охранять. Амина шла пешком, как и ее отец. Легко догадаться, что скарб закончили разбирать уже глубоко в ночи, после чего отправились наконец отдыхать.

Глава 6

– Значит, вот эта комната, что так долго была заперта, – проговорила Амина, войдя в помещение задолго до того, как проснулся Филип, сморенный ночным бдением накануне. – Да, здесь и вправду пахнет запустением.

Девушка осмотрелась, оглядела мебель, потом ее взор остановился на птичьих клетках. Она заглянула внутрь.

– Бедняжки! Выходит, это здесь призрак его отца явился его матушке. Очень может быть… Филип говорил, что у него есть доказательства, и почему бы призраку не появиться? Умри сам Филип, я бы обрадовалась его призраку, ведь это было бы хоть что-то. Ой, что я болтаю! Язык своевольничает, выдает мою тайну… Стол перевернут – должно быть, его опрокинули в страхе… Содержимое шкатулки для шитья рассыпано – словно испугалась женщина… Быть может, увидела мышь и… Но все равно есть что-то особенное в том простом обстоятельстве, что многие годы на эти доски не ступала человеческая нога. Даже перевернутый стол, который не поднимали столько лет, выглядит неестественно и потому тяготит сердце… Стоит ли удивляться, что Филипу кажется, будто тайна этой комнаты столь обременительна. Нет, нельзя все оставлять в таком виде. Нужно прибраться.

Привыкшая ухаживать за отцом и заниматься хозяйством, Амина немедля приступила к наведению порядка.

Все углы комнаты и все предметы мебели в ней были очищены, паутина и пыль исчезли, кушетку и стол переставили из углов в середину, клетки с останками птиц вынесли. И когда Амина закончила трудиться, а внутрь сквозь распахнутое окно проник солнечный свет, комната засверкала чистотой, навевая радость вместо былой тоски.

Некое чувство подсказывало Амине, что всякие воспоминания стираются из памяти, если удалить предметы, с ними связанные. Она твердо вознамерилась облегчить душевное бремя Филипа, ибо со всем пылом и страстью, присущими ее народу, приняла близко к сердцу страдания юноши – и собиралась его покорить. Поэтому она снова и снова бралась за тряпку, пока картины и все прочие предметы обстановки не приобрели почти первозданную свежесть.

Девушка убрала не только птичьи клетки, но и шкатулку матери Филипа, заодно припрятав и вышивку, от которой Филип наверняка бы отшатнулся, точно завидев змею. Ключи валялись на полу, и Амина принялась открывать буфеты и протирать стекла. Далее она подступила к серебряным кубкам, и тут в комнату вошел ее отец.

– Великие Небеса! – воскликнул минхеер Путс. – Это что, все серебро? Значит, он не лгал, у него действительно есть тысячи гульденов? Где он их прячет?

– Это не твоя забота, отец. Твои деньги теперь в безопасности, за что следует поблагодарить Филипа Вандердекена.

– Да, конечно, но раз уж он станет жить здесь, надо узнать, много ли он ест и сколько мне заплатит. Думаю, надо запросить побольше, он ведь богач.

Губы Амины искривила презрительная улыбка, но девушка промолчала.

– Где же он прячет свои деньги? Говоришь, он уйдет в море, едва отыщется нужный корабль? Кому тогда поручат следить за его деньгами?

– Следить за ними буду я, отец, – коротко ответила Амина.

– Ну да, мы с тобою проследим… А корабль может утонуть…

– Нет, мы следить не будем, отец. Тебя это не касается. Присматривай за своими деньгами.

Амина расставила серебряную утварь по полкам, заперла дверцы и забрала ключи с собой, когда пошла готовить завтрак, а коротышка-врач остался разглядывать сверкающую металлическую посуду за стеклом. Он смотрел и смотрел, не в силах отвести взгляд, не в состоянии наложить руку. То и дело с его губ срывалось: «Серебро! Серебро!»

Филип спустился вниз и, проходя мимо комнаты по пути на кухню, заметил минхеера Путса возле буфетов. Юноша переступил порог – и не мог не восхититься чудесной переменой. Он догадывался, кто и зачем это сделал, и сердце его преисполнилось признательности. Тут вошла Амина с завтраком; взгляды молодых людей говорили больше, чем могли бы сказать слова. Филип сел за еду, менее опечаленный и озабоченный, чем раньше.

– Минхеер Путс, – начал юноша, когда позавтракал, – хочу оставить вас во владении моим домой. Надеюсь, вам тут будет удобно. Все те мелочи, какие необходимо обсудить, я обговорю с вашей дочерью перед убытием.

– Значит, минхеер Филип, вы покидаете нас и отправляетесь в море? Повидать другие страны куда приятнее, чем сидеть дома. Когда вы отбываете?

– Сегодня вечером я отправлюсь в Амстердам, – сказал Филип, – чтобы подыскать нужный корабль, но, думаю, еще вернусь до отплытия.

– Ага, вернетесь. Ну да, надо же позаботиться о ваших деньгах и всем остальном. Не забудьте пересчитать деньги. Мы за ними присмотрим. Кстати, где ваши деньги, минхеер Вандердекен?

– Это я расскажу вашей дочери перед уходом, минхеер Путс. Ожидайте меня обратно через три недели – это крайний срок.

– Отец, – вмешалась Амина, – тебе нужно проведать сына бургомистра. Пора идти.

– Да-да, дитя… Всему свое время, кхе-кхе… Но сперва мы пообщаемся с нашим драгоценным минхеером Филипом, он многое должен мне рассказать, прежде чем покинет нас.

Филип не мог не улыбнуться, припомнив обстоятельства первой своей встречи с минхеером Путсом в этом доме. Впрочем, другие, печальные воспоминания тут же заставили его нахмуриться.

Амина, которая как будто с легкостью читала мысли обоих мужчин, принесла отцовскую шляпу и проводила родителя до двери. Минхеер Путс, явно вопреки собственному желанию, но не осмеливаясь спорить с дочерью, вынужден был удалиться.

– Так быстро, Филип? – спросила Амина, вернувшись в комнату.

– Увы, Амина, дело зовет. Но, как и говорил, я вернусь перед отплытием. На всякий случай я все расскажу заранее. Дайте мне ключи.

Филип открыл створки внизу буфета и поднял крышку железного сундука.

– Вот мои деньги, Амина. Думаю, нет нужды их пересчитывать, как хотел ваш отец. Сами видите, я не преувеличивал, когда говорил, что у меня тысячи гульденов. Сейчас они мне ни к чему, ибо сначала я должен овладеть ремеслом. Когда же вернусь, они позволят мне приобрести корабль. Хотя… кто ведает, что ему написано на роду…

– А если не вернетесь? – тихо спросила Амина.

– Тогда эти деньги – ваши, как и все, что в доме, и сам дом.

– У вас же есть родичи?

– Всего один, и он богат. Это мой дядя, который отчасти помогал нам справляться с невзгодами. Своими детьми он не обзавелся. Амина, на всем белом свете есть лишь один человек, к которому стремится мое сердце, и это вы. Прошу, воспринимайте меня как брата, а я всегда буду вас любить как дражайшую сестру.

Амина промолчала. Филип взял немного денег из открытого мешочка, на расходы в дороге, потом запер сундук, буфет и протянул ключи Амине. Он хотел было что-то сказать девушке, но тут в дверь дома коротко постучали и вошел священник, отец Сейзен.

– Благослови тебя Господь, сын мой, и тебя, дитя мое. Мы с тобою прежде не встречались, но ты, как я понимаю, дочь минхеера Путса?

Амина утвердительно кивнула.

– Вижу, Филип, что комната наконец открыта. Я слышал обо всем, что случилось. Позволь мне поговорить с тобою наедине, сын мой, а тебя, дева, я попрошу на время нас оставить.

Амина вышла из комнаты, а священник, усевшись на кушетку, поманил Филипа к себе. Разговор у них вышел длинный, и пересказывать его здесь нет необходимости. Священник расспрашивал Филипа о семейной тайне, но не смог удовлетворить свое законное любопытство. Филип поведал ему ровно то же самое, что сказал Амине, но не более того. Юноша также сообщил, что уходит в море и что, если ему не суждено вернуться, все его имущество – какое именно, он уточнять не стал – перейдет врачу и его дочери.

Священник принялся вызнавать относительно минхеера Путса, осведомился, известно ли Филипу, сколь жаден этот человек, который никогда не появляется в церкви и, по слухам, принадлежит к неверным. Филип, как и подобало, честно ответил, что дочь врача жаждет приобщиться к истинной вере, и попросил священника потрудиться над ее обращением, ибо ему самому такая задача не по плечу. На это отец Сейзен, уловивший отношение Филипа к Амине, охотно согласился.

Разговор тянулся около двух часов, а потом беседу прервало возвращение минхеера Путса, который опрометью выскочил из комнаты, едва завидев священника. Филип позвал Амину и попросил ее впредь принимать отца Сейзена, хотя бы из уважения к хозяину дома, после чего пастырь благословил их обоих и ушел.

– Вы ведь не дали ему денег, минхеер Филип? – спросил врач, когда отец Сейзен покинул дом.

– Нет, – ответил Филип. – Жаль, что я об этом не подумал.

– Чего уж тут жалеть? Деньги всегда лучше, чем то, что он способен вам дать. Но больше его сюда впускать нельзя.

– Почему же, отец? – возразила Амина. – Пусть приходит, если минхееру Филипу так угодно. Это ведь его дом.

– Ну да, если минхееру Филипу угодно, тогда конечно. Но он нас покидает, если ты забыла.

– И что с того? Почему бы священнику нас не навещать? Он может приходить ко мне.

– К тебе, дитя мое? На кой он тебе нужен? Ладно, пусть приходит. Я не дам ему даже гроша ломаного, и он быстро перестанет нам досаждать.

Филипу больше не представилось возможности поговорить с Аминой, да и все уже вроде бы было сказано. Через час он простился с девушкой в присутствии ее отца, который не прекращал расспрашивать и все норовил допытаться у Филипа насчет денег, что оставались в доме.

Спустя два дня Филип прибыл в Амстердам и, наведя необходимые справки, узнал, что в ближайшие несколько месяцев корабля в Ост-Индию не ожидается. Голландская Ост-Индская компания действовала уже давно, и всякие частные предприятия почти прекратились. Корабли же компании отправлялись в плавание лишь в месяцы, наиболее благоприятные для того, чтобы обогнуть мыс Бурь, как мореплаватели-первопроходцы именовали мыс Доброй Надежды. Одним из таких судов, чье отплытие назначили на урочный срок, был трехмачтовый барк «Тер Шиллинг», ныне вытащенный на берег и лишенный оснастки.

Филип разыскал капитана барка и изложил тому свое желание отправиться в плавание и научиться морскому ремеслу. Капитан порадовался устремлениям юноши, поскольку тот отказался от жалованья на борту и согласился платить за учебу, как было тогда принято. Филипу пообещали должность второго помощника и столованье в кают-компании, а также посулили известить, когда определится срок отбытия. Сделав все, что было пока в его силах, для исполнения клятвы, Филип поспешил домой, торопясь снова очутиться в обществе Амины.

Теперь пропустим два месяца, на протяжении которых минхеер Путс продолжал заниматься врачеванием и потому редко бывал дома, а молодые люди проводили вдвоем много часов. Любовь Филипа к Амине нашла отклик у девушки, и она прониклась теми же чувствами к нему.

Это была не просто любовь, а истинная страсть, крепнувшая с каждым днем. Какая бы девушка могла поспорить красотой и силой духа с очаровательной, желанной, великодушной и чуткой Аминой? Порою Филип морщил лоб, вспоминая об уготованной ему тяжкой судьбе, но улыбка Амины прогоняла все тревоги, и, глядя на девушку, он забывал о своих страхах.

Амина не делала тайны из своей увлеченности, та проглядывала в каждом ее слове, каждом взгляде и каждом движении. Когда Филип брал ее за руку или обнимал за талию, не говоря уже о мгновениях, когда он припадал к ее алым губкам, в ее поведении не было и намека на жеманство. Для этого она была слишком благородной, слишком возвышенной. Она чувствовала, что ее счастье зависит от его любви, и жила, что называется, им одним.

Так миновало два месяца. И однажды отец Сейзен, который часто наведывался в дом и уделял много внимания просвещению Амины, застиг девушку в объятиях Филипа.

– Дети мои, – сказал священник, – я наблюдал за вами некоторое время. Ты ведешь себя недостойно, Филип, если, на что я уповаю, помышляешь о браке. Если же нет, это и вовсе опасно. Я должен соединить ваши руки и души.

Филип смутился.

– Не заставляй меня разочаровываться в тебе, сын мой, – сурово прибавил пастырь.

– Ни в коем случае, святой отец. Но молю, приходите завтра. Мы все решим завтра. Прежде мне нужно переговорить с Аминой.

Священник ушел, оставив Амину и Филипа наедине. Девушка то краснела, то бледнела, ее сердце билось учащенно, ибо она сознавала, что на кон поставлено счастье всей ее жизни.

– Священник прав, Амина, – произнес Филип, садясь рядом с девушкой. – Так не может продолжаться. О, как я хотел бы всегда быть с тобою! Увы, жестокая судьба нас разлучает… Тебе ведомо, что я обожаю даже землю, по которой ты ступаешь, но все же я не смею просить твоей руки, обрекая тем самым на страдания.

– Обручиться с тобой вовсе не значит накликать на себя беду, Филип, – ответила Амина, не поднимая головы.

– Мною движет не сострадание, Амина. Я говорю так из корысти…

– Позволь быть откровенной, Филип, – перебила девушка. – Ты утверждаешь, что любишь меня. Мне неведомо, как любят мужчины, но я знаю, как любит женщина. Для меня твой уход и вправду будет жестоким, корыстным шагом. Я умру без тебя, Филип, так и знай! Говоришь, что должен плыть, что тебя ведет судьба и твоя роковая тайна? Так тому и быть, и я отправлюсь с тобой!

– Со мной, Амина? На смерть?

– Да, на смерть. Ибо что такое смерть, как не освобождение? Я не боюсь смерти, Филип, зато боюсь потерять тебя. Нет, не так. Разве твоя жизнь не в руках Того, Кто сотворил сей мир? Почему же ты уверен, что погибнешь? Ты намекал, что тебя избрали для выполнения некой задачи, а значит, эта задача выполнима и гибель вовсе не неизбежна. Ты должен жить, покуда не справишься с поручением. Я хотела бы разделить твою тайну, Филип. Женский ум может сослужить тебе хорошую службу, а если даже не сослужит, разве нет удовольствия и счастья в том, чтобы разделить свою тоску с тем, кого, как уверяешь, ты любишь больше всего на свете?

– Амина, милая моя Амина, сама моя любовь, моя пылкая любовь, вынуждает меня мешкать. Счастье мое будет несказанным, если мы обручимся сей же час! Ты лишила меня слов. Я не знаю, как поступить… Если ты станешь моей женой, я не смогу скрывать от тебя свою тайну, и мне не стать твоим мужем, если я ее не раскрою… Хорошо, Амина, я расскажу тебе все! Ты узна́ешь мою тайну, поймешь, сколь жестока моя участь, пусть и не по моей вине, а потом сама примешь решение. Но помни: мою клятву засвидетельствовали Небеса, и нарушить ее я не смогу. Помни об этом, слушая мою историю, а уж потом решай, выходить ли тебе замуж за человека, чья судьба столь печальна. Счастье мое будет мимолетным, но ты, Амина…

– Тайна, Филип! – нетерпеливо прервала его Амина.

Филип пустился пересказывать все то, что уже известно читателю. Амина слушала молча, и на лице ее не дрогнула ни единая черточка. Филип закончил повествование клятвой, которую он принес.

– Вот и все, – завершил он уныло.

– Какая странная история, Филип… – проговорила Амина. – Что ж, теперь моя очередь. Дай мне, пожалуйста, эту реликвию. Хочу взглянуть на нее. Неужели возможно, чтобы в этой малой вещице таилась такая добродетель – или, лучше сказать, угроза? Прости, Филип, но меня до сих пор терзают сомнения, потому что я усматриваю здесь козни Иблиса[9]. Ты знаешь, что я не сильна в том новом вероучении, к которому вы с добрым пастырем меня приобщаете. Нет, я не говорю, что эта вера не истинна, но той, кто лишь недавно к ней обратился, сомневаться позволительно. Допустим, Филип, что все, о чем ты рассказал, есть правда. Если это правда, то, следуя данной тобой клятве, ты будешь исполнять свой долг. Жаль, если ты полагаешь, будто Амина станет удерживать тебя от этого праведного дела. Но неужто ты думаешь, будто дело ограничится всего одним испытанием? Нет, Филип, нет! Тебя избрали для великой цели, значит Небо будет оберегать тебя от опасностей и угроз, пока ты не справишься. Ты будешь браться за нее снова и снова, а Амина, став твоей женой, будет тебя ободрять, утешать и преданно любить. Когда же Он призовет тебя к себе, твоя Амина, Филип, коли ей суждено пережить тебя, будет столь же истово хранить память о тебе. Ты сказал, что я вольна решать? Так вот, я решила. Милый Филип, я принадлежу тебе!

Амина раскрыла объятия, и Филип прижал девушку к своей груди. Тем вечером он попросил руки возлюбленной у ее отца, и минхеер Путс, стоило Филипу открыть железный сундук и показать мешочки с золотом, немедленно согласился.

Отец Сейзен навестил их на следующий день и выслушал новость, а три дня спустя колокола маленькой церкви Тернеза вызванивали радостный напев, возвещая о венчании Амины Путс и Филипа Вандердекена.

Глава 7

Лишь в конце осени Филипа вырвало из любовных грез (увы, что такое любое удовольствие в этой жизни, как не сновидение, схожее с забытьем?) послание капитана того барка, на котором юноша собирался отплыть. Как ни странно это прозвучит, с того самого дня, когда Амина предалась ему душой и телом, Филип больше не задумывался о своем мрачном будущем. Порой, конечно, воспоминания приходили, но мгновенно улетучивались и забывались. Он полагал достаточным то обстоятельство, что готов исполнить обещание, когда наступит срок. Часы сменялись днями, дни перетекали в недели, а недели складывались в месяцы, и Филип в блаженстве тихого, незамутненного счастья от близости с Аминой забывал о клятве в объятиях жены, которая всячески старалась не допускать того, чтобы неприятности омрачали чело ее возлюбленного мужа.

Минхеер Путс не единожды в разговорах затрагивал предстоящий отъезд Филипа, однако выражение недовольства на лице дочери и ее резкие ответы (она прекрасно знала, чем диктуется этот интерес ее отца, и в такие мгновения гневно смотрела на коротышку) заставляли его замолчать, так что врач коротал досуг, блуждая по гостиной и жадно разглядывая сквозь стекла буфетов ослепительно сверкавшие теперь серебряные кубки.

Одним октябрьским утром в дверь дома постучали. Амина, как и подобало, вышла встретить гостя.

– Мне нужен мастер Филип Вандердекен, – сообщил незнакомец, чей голос звучал немногим громче шепота.

Выглядел он не слишком привлекательно, был облачен в наряд голландского моряка тех лет и носил на голове шапку из барсучьего меха. Тощий, с резкими и мелкими чертами, он казался призраком, ибо лицо его было мертвенно-белым, а губы – неестественно бледными. Из-под шапки выбивались кудри непонятного оттенка – что-то среднее между рыжим и русым. Борода почти отсутствовала, и определить на вид его возраст представлялось крайне затруднительным: то ли это болезненный юноша, исхудавший до такого вот состояния, то ли старик, крепкий здоровьем, но изрядно отощавший.

Внимание Амины сразу привлекла главная особенность его облика – единственный глаз. Правая глазница пустовала; шарик, который в нее вставили, по всей видимости, давно выпал, зато левый глаз в сравнении с другими чертами лица и с головой был непомерно велик и как бы выдавался вперед, водянистый и весьма неприятный чужому взору, а вокруг этого огромного глаза не имелось вдобавок ни ресниц, ни брови. Эта особенность облика была настолько замечательной, что при первом знакомстве вы видели только глаз, и ничего больше. По сути, на порог дома Вандердекенов явился не одноглазый мужчина, а глаз, к которому прилагался человек, чье тело как бы служило башней маяка, лишенной иного назначения, кроме как поддерживать огонь на благо моряков, пребывающих в открытом море.

Лишь позднее, присмотревшись, можно было заметить, что незваный гость хоть и невысок ростом, но ладно сложен; что его ладони сильно отличаются цветом и гладкостью кожи от рук обычных моряков; что черты его лица, пусть мелкие и резкие, но правильные и что весь его облик выдает человека, привыкшего командовать (даже просьбу свою он произнес повелительно), а нечто в этом облике заставляет испытывать чуть ли не уважение.

Амине хватило беглого взгляда на незнакомца, чтобы на сердце ее бог весть почему легла тяжесть. Тем не менее она посторонилась и пригласила мужчину войти.

Филип тоже поразился облику гостя, а тот, войдя в комнату и не проронив ни слова, уселся рядом с Вандердекеном на место, с которого совсем недавно встала Амина. Филипу почудилось нечто зловещее в том, что незнакомец занял место Амины. Тут же возвратились все тоскливые воспоминания и дурные предчувствия, и он понял, что настала, похоже, пора оторваться от тихих радостей жизни и готовиться к свершениям, опасностям и страданиям. В особенности Филипа поразило то, что, едва человечек уселся рядом с ним, по спине вдруг пробежал холод. Щеки юноши побелели, но он молчал.

Минуту или две стояла тишина. Одноглазый гость огляделся, отвернулся от буфетов и устремил взор на застывшую перед ним Амину. Наконец молчание нарушил короткий глуховатый смешок чужака, а дальше прозвучало:

– Филип Вандердекен… кхе-кхе… ты не узнаёшь меня, Филип Вандердекен?

– Нет, – с явной досадой в голосе ответил Филип.

Гость разговаривал весьма необычно, он словно кричал шепотом, и отзвуки его криков отдавались в ушах еще долгое время после того, как он умолкал.

– Я Шрифтен, один из лоцманов «Тер Шиллинга», – продолжал гость, – и я пришел… кхе-кхе… чтобы оторвать тебя от семейного гнездышка, – тут он покосился на Амину, – и от мирских радостей, – он перевел взгляд на буфеты, – а еще от земли под ногами, – он внезапно топнул, вставая с кушетки, – ради водяной могилы. Разве не чудесно?! – воскликнул Шрифтен со смешком и многозначительно подмигнул Филипу, зажмурив свой единственный глаз.

Первым позывом Филипа было выставить незваного гостя за дверь, но Амина, прочтя, как обычно, мысли мужа, сложила руки на груди и смерила человечка суровым взглядом, а затем произнесла:

– Всем нам суждено то, что суждено, незнакомец, и смерть настигнет каждого, в море или на суше. Но знай, что даже перед лицом смерти щеки Филипа Вандердекена бледностью не уподобятся твоим.

– Да неужто?! – делано изумился Шрифтен, явно смущенный отпором столь юной и красивой женщины. Затем он метнул взгляд на ковчежец с образом Приснодевы на полке над очагом. – Католик, как я погляжу…

– Да, я католик, – подтвердил Филип, – но вам-то что за дело? Когда корабль отплывает?

– Через неделю… кхе-кхе… всего через неделю, а это семь дней, чтобы все успеть.

– Более чем достаточно. – Филип поднялся с кушетки. – Передайте капитану, что я буду вовремя. Ступайте. Амина, нам нужно поспешить.

– Конечно, – отозвалась Амина, – но радушие прежде всего. Минхеер, не хотите подкрепиться после дороги?

– Неделя с этого дня, – сказал Шрифтен, обращаясь к Филипу и словно не слыша Амину.

Филип кивнул, гость развернулся и покинул комнату. Вскоре он скрылся из виду.

Амина присела на кушетку. Короткое семейное счастье закончилось слишком неожиданно, слишком резко и жестоко для этой искренне любящей, пускай и отважной женщины. В словах и манере держаться одноглазого вестника улавливалось нечто зловещее. Казалось, он знает больше, чем говорит, и это смущало и тревожило Амину и Филипа.

Нет, Амина не расплакалась, но закрыла лицо руками, а Филип, чьи колени подгибались, принялся расхаживать взад и вперед по комнате. Перед его мысленным взором вдруг возникли во всей своей отвратительной неприглядности давно забытые картины. Вот он проникает в запертую комнату, вот шарит во мраке, вот натыкается на вышивку у ног, вот вздрагивает, обнаружив на полу под нею роковое письмо…

Их обоих вырвали из блаженства повседневной жизни, и они теперь со страхом смотрели в жуткое будущее. Впрочем, Филипу хватило нескольких минут, чтобы вернуть себе привычное самообладание. Он присел рядом с Аминой и крепко обнял жену. Оба молчали, ибо вполне догадывались о мыслях друг друга. Вдобавок, сколь бы мучительным ни было усилие, они набирались мужества и готовились признать непреложную истину: возможно, им больше не суждено увидеться никогда, по крайней мере на этом свете.

Амина заговорила первой, разорвав объятие. Она положила ладонь мужа себе на сердце, как будто для того, чтобы тот ощутил, сколь часто оно бьется, а потом произнесла:

– Сдается мне, Филип, это был посланец с того света. Ты же почувствовал, какой от него исходит холод, когда он подсел к тебе? Я сразу ощутила, когда впускала его в дом.

Филип, который думал о том же, но не хотел пугать жену, ответил, с трудом подбирая слова:

– Нет, Амина, тебе почудилось… Это внезапность его появления и странное поведение внушили тебе такую фантазию. Для меня он всего-навсего человек, причудой природы ставший изгоем в обществе. Он лишен семейного счастья, лишен улыбок противоположного пола, ибо какая женщина захочет улыбаться такому вот уродцу?.. При виде твоей красоты в объятиях другого мужчины в нем взыграла желчь, и он нашел постыдное удовольствие в том, чтобы издевательски преподнести нам весть, которая наверняка лишит нас наслаждений, коими обделен он сам. Вот так, любимая, и не нужно ничего придумывать.

– Даже если мой вывод справедлив, какая теперь разница? – горько заметила Амина. – Больше не будет ничего, Филип, и ничто уже не сделает твое положение менее отчаянным, менее тяжким. Как жена я сейчас боюсь сильнее, чем когда давала согласие стать твоей навеки. Не знаю, какая участь нам уготована, но будь уверен, что вот здесь, – она прижала руку к груди, – я горжусь тем, что именно моего мужа избрало Провидение. – Амина помолчала. – Ты ведь не ошибся, Филип?

– Нет, Амина, не ошибся. Ни в том, что призвал все свое мужество, ни в том, какую жену себе выбрал. – Филип печально ее обнял. – Такова воля Небес.

– Значит, нужно ее исполнить, – сказала Амина, вставая. – Первая боль прошла. Мне уже лучше, Филип. Твоя Амина помнит свои обязанности.

Филип не ответил, и спустя мгновение Амина продолжила:

– Всего одна короткая неделя…

– Я бы предпочел один день, – отозвался он, – и того будет довольно. Этот посланец явился чересчур скоро…

– Не говори так, Филип. Я благодарна за эту неделю, ведь и в столь короткий срок можно отвыкнуть от счастья. Конечно, начни я изводить тебя своими слезами и причитаниями либо требовать, чтобы ты никуда не уходил, как поступают другие жены, одного дня, Филип, было бы вполне довольно для такого проявления слабости с моей стороны – и для того, чтобы ты измучился. Но не беспокойся, Филип, твоя Амина знает, что нужно делать. Ты, подобно рыцарям в старину, отправляешься в опасный поход, чреватый гибелью, но Амина поможет тебе собраться и выкажет свою любовь тем, что тщательно проверит все твое снаряжение, дабы оно не подвело в самый неподходящий миг, а проводит тебя в надежде и уверенности, что однажды ты вернешься к ней. Недели мало, Филип, чтобы сделать все то, что я намечаю, – чтобы вдосталь наговориться, чтобы наслушаться твоего голоса, чтобы запомнить твои слова, каждое из которых навеки запечатлеется в моем сердце, чтобы обдумать их и питать ими свою любовь в твое отсутствие, изнывая от одиночества. Нет, Филип, слава Всевышнему, что у нас есть хотя бы целая неделя.

– Тогда и я так скажу, Амина. В конце концов, мы оба знали, что этот день наступит.

– Верно, но любовь была столь горяча, что прогнала воспоминания.

– Увы! Но в разлуке она будет жить именно воспоминаниями.

Амина вздохнула. Разговор прервало появление минхеера Путса, который, подметив хмурое выражение лица дочери, обыкновенно радостной и счастливой, воскликнул:

– Во имя Пророка! Что у вас стряслось?

– Ничего такого, чего мы не предвидели, – ответил Филип. – Мне предстоит уйти, корабль отплывает через неделю.

– Ого! Через неделю?

На лице врача промелькнула странная гримаса, которую он поспешил спрятать от Амины и ее мужа. Не следовало столь откровенно радоваться скорому отбытию Филипа. Кое-как справившись с собой, Путс добавил:

– Скверные новости, что и сказать.

Ему не ответили. Филип и Амина вместе вышли из комнаты.

Пропустим эту неделю, наполненную приготовлениями к уходу Филипа. Не станем описывать мужество Амины, которая старательно скрывала свои истинные чувства, хотя внутри у нее все болело при мысли о скорой разлуке с возлюбленным мужем. Не станем описывать противоречивые чувства самого Филипа, которому предстояло отринуть покой, счастье и любовь ради опасностей, одиночества и возможной гибели.

Временами он почти убеждал себя в том, что должен остаться, а временами ему просто не терпелось уйти. Амина же, засыпая в объятиях мужа, считала последние часы до разлуки – либо, если ей не спалось и она слушала завывания ветра, заранее пугалась тех опасностей, какие выпадут на долю Филипа.

Словом, неделя оказалась долгой для них обоих, и, хотя поначалу они думали, что срок истечет быстро, утро расставания принесло некое облегчение. До сих пор из уважения друг к другу они прятали свои подлинные чувства, а теперь можно было выплеснуть все то, что накопилось в душе, и прогнать сомнения, радуясь надежде, которая ободряла и хоть отчасти рассеивала мрак грядущего.

– Филип, – сказала Амина, когда они сели вдвоем, взявшись за руки, – я не буду сильно страдать, когда ты уйдешь. Я помню, что ты предупреждал меня обо всем до нашей свадьбы и что я сама согласилась принять это бремя. Любящее сердце уверяет меня, что ты непременно вернешься, но оно может обманывать. Не исключено, что ты вернешься неживым. В этой комнате я буду ждать тебя, на этой кушетке, которую переставлю туда, где она стояла раньше. Если не сможешь вернуться живым, молю, не отказывай мне в такой малости, вернись ко мне хотя бы мертвым! Я не испугаюсь ни бури, ни распахнувшегося окна, я возрадуюсь даже твоему призраку. Лишь позволь мне увидеть тебя снова, удостовериться, что ты мертв, и тогда я буду твердо знать, что мне незачем длить пустые дни на этом свете, тогда я поспешу соединиться с тобой в вечном блаженстве. Пообещай мне это, Филип.

– Клянусь исполнить все, о чем ты просишь, Амина, если попустят Небеса. – Губы Филипа дрогнули. – Я не могу… Боже милосердный! Я пытался… Амина, мне нельзя больше задерживаться.

Она пристально смотрела на мужа, не в силах вымолвить ни слова, лицо ее искажало страдание, сдерживаться долее было против природы. Амина пала в объятия Филипа и замерла. Филип, намеревавшийся поцеловать бледные губы жены на прощание, осознал, что она лишилась чувств.

– Хорошо, что все так вышло, – проговорил он, кладя жену на кушетку, – и пусть бы так и оставалось, ибо слишком скоро она очнется и будет терзаться.

Он позвал минхеера Путса из соседней комнаты и попросил помочь дочери. Надел шляпу, запечатлел последний жаркий поцелуй на челе Амины, выбежал из дому и скрылся из виду задолго до того, как жена его оправилась от беспамятства.

Глава 8

Прежде чем последовать за Филипом Вандердекеном по его изобилующему опасностями пути, надлежит кратко напомнить читателям обстоятельства, которые побудили голландцев стремиться на Восток, в те края, что ныне приносят им богатство, каковое они полагают неистощимым.

Начнем с самого начала. Карл Пятый, покорив бо́льшую часть Европы, отошел от мирских дел – по причинам, ведомым ему одному, – и разделил свою империю между братом Фердинандом и сыном Филиппом[10]. Первому достались Австрия и подвластные ей территории, второму же – Испания; но, чтобы этот раздел был более приемлемым для его сына, Карл вдобавок отдал ему Нижние Земли (Нидерланды), заодно с теми несколькими миллионами человек, что добывали на них пропитание. Устроив таким вот образом судьбы других смертных к собственному удовлетворению, Карл удалился в монастырь, причем сохранил за собою лишь малый доход, дюжину слуг и пони. Неизвестно, чем он занимался впоследствии, ездил ли верхом, – мы знаем только, что два года спустя он скончался.

Король Филипп (подобно многим до него и многим после) считал, что имеет полное право вести себя, как ему заблагорассудится, в своих владениях. Потому он отнял у голландцев большинство свобод, которыми те пользовались, а взамен даровал им инквизицию. Неблагодарные голландцы стали роптать, и Филипп, чтобы прекратить недовольство, повелел сжечь несколько человек. Тут уже голландцы, вообще предрасположенные к прохладной водной стихии, возмутились против вероисповедания, слишком жаркого на их вкус. Если коротко, ересь начала стремительно распространяться. Герцог Альба с многочисленной армией явился внушить голландцам, что инквизиция есть лучшее, на что они могут рассчитывать, и стоит вытерпеть полчаса на костре в этом мире, чтобы потом не казниться вечность в адском пламени.

Это незначительное расхождение во мнениях обернулось войной, которая длилась почти восемь лет, избавив сотни тысяч человек от необходимости умирать в своих постелях, и закончилась провозглашением независимости Семи Объединенных Провинций[11].

Такова предыстория, теперь же перенесемся на моря.

На протяжении столетия после того, как Васко да Гама сумел обойти мыс Доброй Надежды, морское господство португальцев никем не оспаривалось. Но в конце концов вмешались англичане, чей предприимчивый дух требовал простора. Португальцы настаивали на том, что путь мимо Капского полуострова принадлежит исключительно им, и были готовы защищать свое право силой.

Долгое время ни одна частная компания не отваживалась бросать им вызов, а обороты торговли были не столь велики, чтобы побудить какое-либо правительство развязать войну за этот водный путь. Потому английские искатели приключений стали разыскивать так называемый Северо-Западный проход в Индию, чтобы не связываться с португальцами, и в тщетных поисках этого мифического прохода минула добрая часть пятнадцатого столетия. В итоге напрасные поиски решено было прекратить, и англичане вознамерились поставить португальцев на место.

После одной или двух неудачных попыток командование новым флотом вручили Дрейку. Этот отважный и опытный мореплаватель достиг такого успеха, какого не ожидали даже записные жизнелюбы. Он возвратился в Англию в сентябре 1580 года, причем его плавание длилось почти три года, и привез несусветные богатства, а также сумел договориться на весьма выгодных условиях с правителем Молуккских островов.

Его примеру последовали Кавендиш[12] и другие моряки. Британская Ост-Индская компания, которой тем временем королевским указом были дарованы особые привилегии, принялась с переменным успехом развивать торговлю, чем и занималась пять десятков лет.

Будучи подданными испанской короны, голландцы имели обыкновение приобретать восточные товары в Лиссабоне и далее распространять их по всей Европе, но после ссоры с Филиппом они лишились оптового доступа к индийским товарам. В результате, продолжая требовать независимости и сражаться за нее, они одновременно стали снаряжать собственные экспедиции в Индию. Тут им повезло: в 1602 году по распоряжению парламента негоцианты объединились в Голландскую Ост-Индскую компанию, основанную на тех же правилах и стремившуюся к тем же целям, что и Британская.

В годы, о которых идет речь, англичане и голландцы вели морскую торговлю с Индией уже больше пятидесяти лет, а португальцы почти полностью лишились былого могущества вследствие тех союзов и соглашений, какие их соперники заключали с правителями Востока, изрядно настрадавшимися от португальской алчности и жестокости.

Какова бы ни была сумма обязательств, принятых голландцами по отношению к англичанам, пришедшим им на помощь в борьбе за независимость, было бы ошибочно утверждать, что эти обязательства простирались за мыс Доброй Надежды. Нет, за этим мысом англичане, голландцы и португальцы захватывали и топили корабли друг друга, и там не было иного закона, кроме права грубой силы. Порой звучали призывы вмешаться, обращенные к правительствам, но все обычно сводилось к «бумажной войне», к обмену гневными посланиями, поскольку со стороны было очевидно, что здесь все, как говорится, хороши.

В 1650 году[13] Кромвель узурпировал английский престол, а на следующий год голландцы потребовали от него признать ответственность за гибель на плахе венценосного предшественника и за коварство, явленное англичанами на Амбоне тридцатью годами ранее[14]. В ответ Кромвель объявил войну Нидерландам.

Доказывая серьезность своих намерений, он захватил более двухсот голландских кораблей, и тогда голландцы (весьма неохотно) тоже втянулись в войну. Блейк и Тромп столкнулись в море[15], далее последовала череда морских стычек. В популярной «Истории Англии» победа почти безоговорочно приписывается англичанам, но голландцы считают, что это они взяли верх.

Так или иначе, в упорных сражениях немалые потери несли обе стороны. Впрочем, в 1654 году был подписан мирный договор. Голландцы пообещали «снимать шляпу», то есть приспускать флаг при встрече с английским кораблем в открытом море. Это была простая вежливость, против которой не возражали, поскольку она ничего не стоила.

Что ж, таково было положение дел в ту пору, когда Филип Вандердекен готовился взойти на борт, и теперь возможно вернуться к прерванной истории.

Едва переступив порог родного дома, Филип поспешил прочь, словно торопился убежать от болезненных воспоминаний. Через два дня он добрался до Амстердама, где первым делом заказал маленькую, но крепкую стальную цепочку вместо той черной ленты, на которой прежде висела священная реликвия. Потом он взошел на борт «Тер Шиллинга». На всякий случай он прихватил те деньги, которые обещал заплатить капитану, ведь его собирались взять учеником, а не членом команды. Вдобавок он справедливо предположил, что ему понадобится некая сумма на собственные расходы.

Был уже поздний вечер, когда он поднялся на борт корабля, стоявшего на якоре в окружении других судов индийской флотилии. Капитан, по фамилии Клоотс, тепло приветствовал юношу, показал его койку, а затем нырнул в трюм, чтобы разобраться с грузом. Филип остался на палубе и принялся размышлять.

«Значит, – думал Филип, облокачиваясь на поручень, – значит, вот на этом корабле я предприму первую попытку отыскать отца. Первую – и, возможно, последнюю. Люди, с которыми мне предстоит делить тяготы пути, и не подозревают о том, чего я взыскую. Насколько вообще мы с ними расходимся во взглядах? Ищу ли я добычи? Нет! Желаю ли утолить любопытство праздного духа? Нет! Я ищу возможности пообщаться с мертвецом. Получится ли у меня добиться этого, не подвергая опасности ни себя, ни тех, кто плывет со мною? Не знаю, не знаю, ведь смерть не разбирает, кто свой, а кто чужой… Догадывайся они о моих намерениях, позволили бы мне взойти на палубу? Моряки славятся своей суеверностью, так что, узнай эти люди о моих устремлениях, они бы наверняка постарались избавиться от меня, и не только из предрассудков, но и чтобы не отправляться в столь жуткое плавание. Право слово, жутче не придумаешь! И что мне делать? Лишь Небеса, при малом моем участии, смогут прояснить эту загадку».

Далее мысли Филипа обратились к Амине. Он сложил руки на груди, мечтательно возвел глаза к небосводу. Со стороны казалось, будто юноша наблюдает за летящими по небу облаками.

– Может, вам лучше спуститься вниз? – справился кто-то негромко, вырывая Филипа из мечтаний.

Это оказался первый помощник капитана Хиллебрант, невысокий крепыш лет тридцати. Льняные волосы ниспадали ему на плечи длинными прядями, светлая кожа лица подчеркивала голубизну глаз. Обликом он мало походил на моряка, но никто лучше его на борту не знал и не исполнял своих обязанностей.

– Спасибо, – ответил Филип. – Я и вправду немного забылся, мысли мои унеслись далеко отсюда. Спокойной ночи и еще раз спасибо.

Барк «Тер Шиллинг», подобно большинству судов той поры, сильно отличался обводами и оснасткой от кораблей наших дней. Он нес полное парусное вооружение[16] и имел водоизмещение около четырех сотен тонн. Днище его было почти плоским, а борта скашивались кверху над водой, так что ширина верхней палубы составляла менее половины ширины трюма.

Все корабли Ост-Индской компании были вооружены, и на верхней палубе барка, освобожденной от груза, располагалось по шесть пушек, стрелявших девятифунтовыми ядрами; узкие орудийные порты имели круглые очертания. Палуба в обе стороны приподнималась и резко уходила вверх на носу и на корме. На баке имелся настил, отделенный кнехтами; он назывался коротким баком, или полубаком. Квартердек венчался надстройкой, выступавшей высоко над водой. Бушприт выдавался далеко вперед и больше напоминал четвертую мачту, тем паче что на нем натягивали квадратный шпринтовый парус и шпринтов-марсель. На квартердеке и выше крепились скобами малые пушки; судя по виду, ими давно не пользовались, но эти орудия, носившие названия кохорнов и паттераро[17], вращались на подставках и наводились железной ручкой в казенной части. Парус на бизань-мачте (ему соответствует спенкер наших дней) управлялся косой латинской реей.

Едва ли нужно добавлять (после такого описания), что тяготы долгого пути усугублялись строением подобных кораблей, которые – пускай при стольких парусах и таком количестве дерева над водой они могли двигаться довольно быстро при попутном ветре – совсем не ловили ветер и замирали в неподвижности, стоило ему задуть не прямо с кормы.

Команда «Тер Шиллинга» состояла из капитана, двух помощников, двух лоцманов и сорока пяти матросов. Суперкарго на борт еще не поднялся. Каюта под кормовой надстройкой предназначалась для него, капитан и помощники обитали в каюте на главной палубе.

Проснувшись на следующее утро, Филип обнаружил, что верхние паруса уже поставлены, а якорь наполовину выбран. Некоторые другие корабли флотилии выстраивались в походный порядок. Погода стояла чудесная, море было спокойным, суета на борту и новизна происходящего ободряли и воодушевляли.

Капитан, минхеер Клоотс, расположился на юте и то и дело рассматривал город в подзорную трубу. Как заведено, во рту у него была трубка, и выдыхаемый им дым время от времени застилал линзы подзорной трубы.

Филип поднялся по трапу и приветствовал капитана.

Минхеер Клоотс был мужчиной дородным, и одежда, которую он носил, немало подчеркивала его тучность. Голову он покрывал лисьей шапкой, из-под которой торчал край красного ночного колпака. Алый плисовый сюртук сверкал большими металлическими пуговицами; под сюртуком была рубаха грубого синего полотна, под нею – зеленая, на размер меньше, причем пола первой выбивалась сзади из-под сюртука. Дополняли облик черные плисовые штаны, светло-синие чулки камзольной ткани, башмаки с серебряными пряжками. Объемистый живот был обтянут широким поясом, холщовый фартук спускался широкими складками почти до колен. На поясе висел нож с широким лезвием в ножнах из акульей кожи.

Рост капитана не уступал его тучности, черты круглого лица казались мелкими в сравнении с плотным телосложением. Ветер ерошил его тронутые сединой волосы, а капитанский нос, почти без горбинки, алел на кончике – явно вследствие частого употребления горячительного. Клоотс редко выпускал изо рта трубку, разве что когда отдавал приказы или когда требовалось набить ее заново табаком.

– Доброе утро, сынок, – поздоровался капитан, на миг извлекая трубку. – Нас задерживает суперкарго, который не слишком-то спешит взойти на борт. Шлюпка до сих пор ждет его у причала, так что с якоря мы снимемся последними. Жаль, что компания заставляет нас брать этаких пассажиров. Как по мне, они только вредят делу, но на суше думают иначе.

– А чем занимается суперкарго? – спросил Филип.

– Он должен присматривать за грузом и за его доставкой. Сводись все к этому, было бы не так скверно, но ведь они вмешиваются во все дела, так и норовят устроиться получше, королей из себя корчат, зная, что мы не осмелимся возражать. Еще бы, одного их слова достаточно, чтобы корабль вычеркнули из списков компании. А от нас требуют, чтобы мы принимали их со всем почетом. Мы даже салютуем залпом пяти пушек, когда суперкарго поднимается на борт.

– Вы что-нибудь знаете о человеке, которого мы ждем?

– Лично не знаком. Но капитан, с которым он ходил раньше, рассказывал, что этот малый страшится моря, зато много воображает о себе.

– Поскорее бы он появился, – вздохнул Филип. – Прямо не терпится тронуться в путь.

– Да у тебя натура бродяги, а, сынок? Я слыхал, ты бросил неплохой домишко и красавицу-жену ради морской добычи.

– Очень хочется повидать мир, – ответил Филип, – а еще я должен научиться управлять кораблем, прежде чем заведу свой собственный и попытаюсь сколотить состояние. – «Увы, сколько далеко это все от моих истинных побуждений», – подумалось ему.

– Да, море дарит состояния, но море их и отбирает, сынок, – проговорил капитан. – Если бы я мог обменять этот добрый корабль на добрый дом и достаточно гульденов, чтобы его обогревать, ты бы меня на мостике только и видел. Я дважды огибал Мыс, и этого довольно для любого моряка. В третий раз может повезти меньше.

– Это так опасно? – уточнил Филип.

– Все опасно: приливы и отливы, течения, скалы и отмели, сильный ветер и бурное море… Даже когда встаешь на якорь в бухте, с этой стороны Мыса, страх не отпускает, потому что тебя может сорвать с якоря и унести в море – или выкинуть на берег, к дикарям, не успеешь и оглянуться. Зато, когда обогнул Мыс, вода плещется на солнце, будто в луже, и можно недели напролет идти под безоблачным небом при попутном ветре, когда не нужно трубку вынимать изо рта, чтобы отдать приказ.

– В какие порты мы зайдем, минхеер?

– Об этом я мало что ведаю. Думаю, первым местом встречи будет Гамброн[18], в Персидском заливе. Дальше флотилия разделится: одни пойдут прямиком в Бантам[19], на острове Ява, другие станут торговать с местными в проливах[20], покупать камфару, смолу, стиракс[21] и воск. Еще обычно выменивают золото и слоновьи бивни. К слову, если нас отправят далее, минхеер Вандердекен, смотри в оба за туземцами: они свирепы и коварны, а их кривые ножи – крисы, как они говорят, – остры и смазаны смертельным ядом. Мне доводилось сражаться в проливах и с португальцами, и с англичанами.

– Но мы вроде не воюем?

– Верно, сынок, но за Мысом не принято верить никаким бумагам, и англичане наседают нам на пятки, куда бы мы ни направлялись. Им нужно преподать урок. Сдается мне, наша флотилия недаром такая большая: все ждут неприятностей.

– Как по-вашему, сколько продлится плавание?

– Это уж как повезет. Я бы считал пару лет. Хотя, если не станут мешкать всякие факторы[22] – а они наверняка станут, – может, и меньше выйдет.

«Два года, – мысленно повторил Филип, – два года без Амины». Он тяжело вздохнул: этот срок мнился ему вечностью.

– Не грусти, сынок, два года – это ерунда, – подбодрил минхеер Клоотс, заметив, что Филип нахмурился. – Как-то я провел в странствиях пять лет и вернулся ни с чем, даже корабль потерял. Меня отправили в Читтагонг, на восточной стороне огромного Бенгальского залива, и три месяца я проторчал в устье тамошней реки. Местные правители удерживали меня силой: и торговать не хотели, и отпускать не отпускали. Порох весь вышел, так что сопротивляться я не мог. Жуки-древоточцы прогрызли днище корабля, и он затонул прямо на якоре. Местные знали, что так все и будет, что они получат мой груз задаром. Хорошо, появился другой корабль, который доставил нас домой. Если бы не это коварство местных, мне не пришлось бы снова выходить в море. Нынче, кстати, особо не разживешься, компания запрещает частную торговлю. А, вон он, наконец-то! На лодке подняли сигнальный флажок. Ага, гребут! Минхеер Хиллебрант, пушкарей к орудиям! Пусть готовятся встретить суперкарго.

– Мне вы что поручите делать? – спросил Филип. – Где я могу быть полезен?

– Сейчас от тебя толку мало, сынок, разве что при сильном ветре, когда каждая пара рук на счету. Смотри пока и набирайся опыта, заодно будешь вести отчет для компании и помогать мне при случае, когда минует тошнота, которая донимает всех, кто выходит в море в первый раз. Советую покрепче обвязаться веревкой, чтоб живот сдавило, и почаще прикладываться к моей заветной бутылочке, которая всегда в твоем распоряжении. Ладно, пора принимать фактора нашей назойливой компании. Минхеер Хиллебрант, залп!

Пушки выстрелили, и, когда дым рассеялся, лодка, над которой стелился на ветру длинный вымпел, пристала к борту барка. Филип ждал появления суперкарго, но тот оставался в лодке до тех пор, пока на палубу не подняли несколько ящиков с вензелями и гербом компании. Лишь после этого показался сам чиновник.

Невысокий ростом, худой и бледный лицом, он носил треугольную шляпу, подвязанную широкой золоченой лентой. Из-под треуголки торчал напудренный парик, букли которого падали чиновнику на плечи. Алый бархатный камзол отличался широкими полами; жилет белого шелка, расшитый разноцветными лепестками, достигал середины бедер, штаны были из черного атласа, а чулки – из белого шелка. Если добавить к этому золотые пряжки на коленях и на башмаках, кружевные манжеты и трость с серебряным навершием в руке, читатель получит полное представление о наряде минхеера Якоба Янса фон Штрума, суперкарго достопочтенной Ост-Индской компании, прибывшего на борт «Тер Шиллинга».

Если бы читатель находился там и окинул взором капитана, помощников и матросов, стоявших на почтительном удалении с шапками в руках, ему бы наверняка вспомнилась картина «Обезьяна, повидавшая мир»[23], где главного героя окружает стая его сородичей. Впрочем, все моряки оставались совершенно серьезными, никто не позволил себе улыбнуться, никто не потешался над париком: в те времена о людях судили по нарядам, и пускай минхеера фон Штрума нельзя было принять за моряка, в нем сразу угадывался представитель компании и человек, облеченный властью. Потому его принимали со всем подобающим уважением.

Фон Штрум, похоже, не собирался задерживаться на палубе. Он велел препроводить его в каюту и последовал за капитаном на корму, осторожно обходя мотки каната, преграждавшие путь. Дверь открылась, суперкарго скрылся внутри, корабль пришел в движение. Матросы выбрали якорь, уложили на палубу, и тут колокольчик у каюты, отведенной суперкарго, яростно затрезвонил.

– Что там еще? – проворчал стоявший на носу капитан Клоотс, вынимая трубку изо рта. – Минхеер Вандердекен, будьте добры, справьтесь.

Филип направился на корму под непрерывный звон колокольчика, распахнул дверь каюты и увидел, что суперкарго сидит на столе и дергает за веревку, а лицо его выражает крайний ужас. Парик слетел, голый череп придавал чиновнику поистине забавный вид.

– Что случилось, минхеер? – спросил Филип.

– Что случилось? – прорычал фон Штрум. – Вызывайте солдат с оружием! Да поскорее же! Иначе меня убьют! Разорвут в клочья! Сожрут! Что вы пялитесь? Сделайте что-нибудь! Глядите, он лезет на стол! Боже мой, боже мой!

Суперкарго, очевидно, перепугался до умопомрачения.

Филип, до сих пор смотревший на фон Штрума, перевел взгляд в том направлении, куда указывал суперкарго, – и, к своему немалому изумлению, узрел небольшого медведя, который забавлялся с париком чиновника, сжимая завитой убор передними лапами и время от времени покусывая. В первый миг зрелище потрясло Филипа до глубины души – он никак не ожидал встретить медведя на корабле, – но потом ему пришло на ум, что зверь, должно быть, ручной, раз ему позволяют бродить свободно.

Тем не менее приблизиться к медведю Филип не отважился, ведь он не знал, как зверь воспримет его попытку. Тут в дверном проеме возник минхеер Клоотс.

– Что стряслось, минхеер? – справился капитан. – А, понятно. Это Йоханнес. – Капитан подошел к медвежонку, ловко его пнул и отобрал у зверя парик. – Прочь отсюда, Йоханнес! Пошел, кому говорят! – Под градом пинков медвежонок выбежал из каюты. – Минхеер фон Штрум, приношу свои глубочайшие извинения. Вот ваш парик. Заприте дверь, минхеер Вандердекен, не то зверь может вернуться, он очень ко мне привязан, знаете ли.

Когда плотно закрытая дверь отделила фон Штрума от животного, так его напугавшего, коротышка слез со стола, уселся в стоящее рядом кресло с высокой спинкой, расправил помятые букли парика и снова поместил куафюру себе на голову. Потом он расправил кружева манжет и, приняв начальственный вид, стукнул тростью по полу.

– Минхеер Клоотс, что означает это неуважение, проявленное вами к представителю Ост-Индской компании?

– Великие Небеса, минхеер, никакого неуважения, что вы! Этот медведь совсем ручной, даже к чужакам ластится. Я держу его при себе с трехмесячного возраста. Тут просто накладка вышла… Мой первый помощник, минхеер Хиллебрант, посадил зверя в каюту, чтобы он не мешался под ногами, ну и запамятовал об этом. Мне очень жаль, минхеер фон Штрум. Заверяю, медведь больше не появится, если только вы, конечно, не захотите с ним поиграть.

– «Поиграть»? Чтобы суперкарго компании играл с медведями? Минхеер Клоотс, велите выкинуть животное за борт – немедленно!

– Нет-нет, я не могу этого сделать! Он очень мне дорог, минхеер фон Штрум. Клянусь, он больше вас не побеспокоит.

– Тогда, капитан Клоотс, вам придется держать ответ перед компанией, которую я извещу о случившемся. Вас вычеркнут из списков, а ваш залог конфискуют.

Подобно большинству голландцев, Клоотс был склонен к упрямству, и это высокомерное поведение суперкарго заставило его возразить:

– Хартия не запрещает мне держать животных на борту.

– Правила компании, – заявил фон Штрум, величаво откидываясь в кресле и скрещивая тоненькие ножки, – требуют от вас брать на борт диковинных и редких животных, направляемых губернаторами и факторами для развлечения коронованных особ, будь то львы, тигры, слоны или иные порождения Востока. Однако в правилах ни словом не упоминается о праве капитанов зафрахтованных кораблей провозить на борту, по собственному усмотрению, каких бы то ни было животных. Следовательно, это можно счесть нарушением запрета на частную торговлю.

– Мой медведь не для продажи, минхеер фон Штрум.

– Его надлежит незамедлительно убрать с корабля, минхеер Клоотс. Я приказываю вам избавиться от зверя. Решайте!

– Тогда мы бросим якорь, минхеер фон Штрум, и пошлем на берег за окончательным решением. Если компания постановит, что зверя надо списать на сушу, так тому и быть. Смею, однако, напомнить, минхеер фон Штрум, что мы лишимся места в строю и будем вынуждены плыть в одиночку. Мне приказать, чтобы отдали якорь, минхеер?

Это замечание несколько умерило гнев суперкарго: чиновник явно не желал добираться до цели самостоятельно, и данное обстоятельство пересилило страх перед медведем.

– Минхеер Клоотс, пожалуй, мне не стоит требовать слишком суровых мер. Посадите зверя на цепь. В таком случае я согласен терпеть его присутствие на борту.

– Минхеер, я буду держать его подальше от вас, обещаю, но на цепи он станет выть сутки напролет, и вы не сможете заснуть.

Суперкарго, убедившийся, что капитан настроен решительно и никакими угрозами его не пронять, сделал то, что обыкновенно делает человек, когда понимает, что дело складывается не в его пользу. Затаив в сердце злобу, он напустил на себя снисходительный вид и произнес:

– Раз так, минхеер Клоотс, зверь может остаться, но блюдите свое обещание.

Капитан с Филипом вышли из каюты, и минхеер Клоотс, весьма недовольный, пробормотал:

– Компания посылает меня возить обезьяну, так почему бы мне не возить своего медведя?

Эта шутка вернула капитану хорошее настроение.

Глава 9

Предоставим индийской флотилии идти к мысу Доброй Надежды по воле ветров и течений. Некоторые суда отстали, но общая встреча была назначена в Столовой бухте, откуда вновь предстояло выйти всем вместе.

Филип Вандердекен скоро отыскал себе некое полезное применение на борту. Он прилежно учился морскому ремеслу, благо эта учеба отвлекала от одолевавших его мрачных мыслей, и усердно исполнял свои каждодневные обязанности, из-за чего вечерами валился с ног и крепко засыпал – а иначе сон бы от него бежал.

Он быстро сделался любимчиком капитана и близко сошелся с первым помощником Хиллебрантом; второй же помощник Стрюйс, молодой и угрюмый, чурался общения. Что касается суперкарго фон Штрума, тот редко появлялся на палубе. Медведя Йоханнеса на цепь сажать не стали, поэтому минхеер фон Штрум старался не покидать каюту, зато он каждый день перечитывал письмо, которое намерен был передать руководству компании, и постоянно вносил в текст поправки, призванные, как ему виделось, подкрепить его жалобы и окончательно испортить мнение о капитане Клоотсе.

Между тем сам капитан, пребывая в счастливом неведении о происходящем в кормовой каюте, курил трубку, пил горячительное и забавлялся с Йоханнесом. Медведь же воспылал теплыми чувствами к Филипу и теперь отстаивал с ним каждую вахту.

На борту был еще один человек, которого нам не следует упускать из виду, – одноглазый лоцман Шрифтен, почему-то проникшийся враждебностью как к нашему герою, так и к его верному спутнику-медведю. Поскольку Филип числился офицером, Шрифтен не осмеливался выступать против него открыто, но пользовался любой возможностью ему досадить и постоянно пытался подстрекать матросов. С медведем он и вовсе не сдерживался – всякий раз, проходя мимо, отвешивал зверю крепкий пинок, сопровождая его площадной бранью. Лоцман не имел приятелей среди команды, но все его побаивались, и он обладал необъяснимым влиянием на моряков.

Такова была обстановка на борту барка «Тер Шиллинг», который, в компании двух других кораблей, угодил в полосу штиля приблизительно в двух днях пути от мыса Доброй Надежды. Было очень жарко, в этих южных широтах стояло лето, и Филип, лежавший под растянутой над мостиком парусиной, изнывал от зноя.

Он даже задремал, но проснулся от холода, волной пробежавшего по телу и будто застывшего в груди. Приоткрыв глаза, он увидел над собою лоцмана Шрифтена, державшего в пальцах стальную цепочку, на которой висела священная реликвия. Филип снова зажмурился, рассчитывая выведать намерения лоцмана, а тот принялся осторожно вытягивать цепочку из кармана юноши.

Когда вещица выскользнула наружу, лоцман попытался было надеть цепочку на себя, но тут Филип резко выбросил руку и стиснул пальцы Шрифтена.

– Что сие означает? – справился он возмущенно, отбирая у вора свою цепочку.

Шрифтен как будто ничуть не смутился тем, что его застигли с поличным. Он лишь смерил Филипа взглядом и насмешливо спросил:

– Там что, ее портрет, а?

Вандердекен поднялся, оттолкнул лоцмана и сложил руки на груди.

– Советую вам не проявлять неуместного любопытства, минхеер, не то пожалеете.

– Или же, – продолжал лоцман, словно не услышав Филипа, – там внутри детский чепец, верное средство от утопления?

– Ступайте по своим делам, минхеер.

– А, вы же католик. Значит, там пальчик святого или – о, я догадался! – щепка Святого Креста.

Филип невольно вздрогнул.

– Ага! Я прав! – Шрифтен побежал к матросам, что толпились на палубе. – Ребята, хочу, чтоб вы кое-что узнали! У нас на борту частица Святого Креста, так что никакой дьявол нам не страшен!

Филип, сам не ведая почему, последовал за Шрифтеном, спустился по трапу и пересекал квартердек, когда лоцман заговорил с матросами.

– Ну да, – отозвался один старый моряк, – ни дьявол, ни сам «Летучий голландец».

«„Летучий голландец“? – мысленно озадачился Филип. – Это кто же такой?» Он сделал еще шажок вперед и укрылся за грот-мачтой, надеясь услышать что-нибудь полезное для себя. Его надежда оправдалась.

– Говорят, что повстречаться с ним хуже, чем с сатаной, – сказал другой матрос.

– Да кто его видел-то?

– Не скажи, его видели много раз, и корабль, который с ним встретится, считай, обречен.

– А где он обычно появляется?

– Ну, болтают, что главным образом его видали у Мыса.

– Парни, расскажите мне эту историю, я прежде ее не слыхал.

– Да я сам мало что знаю. Дескать, есть такой проклятый корабль. На нем ходили пираты, однажды они перерезали глотку своему капитану.

– Вовсе нет, – возразил Шрифтен. – Капитан до сих пор управляет кораблем, и он настоящий злодей. Говорят, что он, как кое-кто из нашей команды, бросил дома красавицу-жену, на которую надышаться не мог.

– С чего ты взял, лоцман?

– Всякий раз, ступая на борт корабля, который пираты захватывают, он норовит отправить письмо домой. Но горе тому кораблю, который примет это письмо! Он пойдет ко дну, и вся команда погибнет!

– Вот любопытно мне знать, где ты всего этого наслушался, – проговорил один из матросов. – Ты что, своими глазами «Голландца» видел?

– Да, видел! – Шрифтен нежданно сорвался на крик, но быстро спохватился, и вопль перешел в его обычный, хрипловатый смешок. – Нам нечего бояться, ребята, коли с нами частичка Святого Креста. – Тут лоцман пошел было на корму, чтобы покончить с расспросами, но заметил Филипа за грот-мачтой. – Ба! Оказывается, я не один такой любопытный. Признавайтесь, минхеер, вы протащили свою ладанку на борт, чтобы отпугнуть «Летучего голландца»?

– Какого еще «Голландца»? – проворчал сбитый с толку Филип.

– Погодите-ка, а вы с его капитаном, часом, не родичи? Сдается мне, его тоже кличут Вандердекеном.

– На свете много Вандердекенов, – ответил Филип, успевший собраться с мыслями, и двинулся обратно на мостик.

«Может показаться, что этот злобный одноглазый негодяй прекрасно знает, зачем я отправился в плавание, – размышлял Филип, – но разве такое возможно? И почему меня пробирает холод всякий раз, как он ко мне приближается? Любопытно, другие тоже это чувствуют или это причуда нашего с Аминой воображения? Жаль, что расспрашивать не следует… И откуда у него этакая ненависть ко мне? Ведь мы с ним не ссорились… Что ж, то, что я услышал, подтверждает мои подозрения, но мне и без того все было ясно. О Амина, моя Амина! Когда бы не ты, я разгадал бы эту загадку ценою собственной жизни. Боже всемогущий, успокой мои мысли, не то голова моя расколется!»

Через три дня «Тер Шиллинг» и его спутники добрались до Столовой бухты, где уже стояли на якоре в ожидании другие корабли флотилии. Как раз в ту пору голландцы основали на мысе Доброй Надежды поселение, где индийские флотилии могли пополнить запасы воды и приобрести скот на забой у готтентотов, обитавших на побережье и готовых отдать крепкого быка за медную пуговицу или за большой гвоздь.

Несколько дней прошли в суете подготовки к отправлению, а затем корабли, получив от старшего сведения о месте встречи, если флотилии случится разойтись, и приняв необходимые меры на случай бури, которую все ждали, выбрали якоря и продолжили путь.

Три дня подряд флотилия шла против легкого встречного ветра, почти не продвигаясь вперед, а на третий день задул южный ветер, мало-помалу набиравший силу, и корабли отнесло к северной части бухты. На седьмой день «Тер Шиллинг» оказался в одиночестве, зато волнение утихло. Снова поставили паруса и развернули корабль носом на восток, чтобы приблизиться к берегу.

– Плохо, что мы остались одни, – сказал минхеер Клоотс Филипу, когда они прогуливались по палубе, – но меридиан должен пролегать неподалеку, так что положение солнца позволит мне определить нашу широту. Трудно сказать, насколько далеко нас отнесло на север ветром и течениями. Юнга, неси мою буссоль. И смотри, не ударь ее обо что-нибудь!

Буссолью назывался простейший инструмент для измерения широты, опытный глаз позволял вычислить широту с точностью до пяти – десяти миль. Квадранты и секстанты[24] изобрели намного позже. Вообще, учитывая, сколь мало в те времена знали о навигации и румбах компаса, а также то обстоятельство, что долготу определяли только приблизительно, можно лишь удивляться тому, что наши предки отважно бороздили моря и кораблекрушения случались довольно редко.

– Мы на целых три градуса севернее Мыса, – объявил капитан Клоотс, вычислив широту. – Должно быть, тут сильное течение, но ветер быстро стихает и скоро уляжется совсем, если я не ошибаюсь.

Ближе к вечеру ветер и вправду стих, однако волны продолжали тащить корабль в сторону суши. На поверхность воды стали выскакивать морские котики, они словно преследовали барк; тут и там сновали рыбы, и море бурлило жизнью в лучах закатного солнца.

– Что это за шум слышится? – справился Филип. – Похоже на далекий гром.

– Верно, – согласился минхеер Клоотс. – Эй, наверху, сушу видно?

– Видно, капитан, – откликнулся матрос, взобравшийся в смотровое гнездо. – Прямо по курсу песчаные холмы и сильный прибой.

– Вот что это за шум, сынок. Прибой. Нас несет течением. Поскорее бы ветер задул!

Солнце спускалось все ниже, но ветер не поднимался, а течение увлекало «Тер Шиллинг» к берегу настолько резво, что теперь уже все видели пенные волны, которые с грохотом обрушивались на песок.

– Вам знакомо это побережье, лоцман? – спросил капитан у Шрифтена, стоявшего поблизости.

– Еще как знакомо, – ответил тот. – Волны разбиваются на глубине дюжины фатомов[25]. Через полчаса этот корабль разлетится вдребезги, если ветер нас не спасет.

Коротышка-лоцман хмыкнул, будто прельщенный таким поворотом.

Минхеер Клоотс не скрывал своего беспокойства, то и дело он вытаскивал трубку изо рта, а потом совал обратно. Матросы сгрудились на носу и на палубе, с трепетом прислушиваясь к нараставшему грохоту прибоя. Солнце наконец скрылось за горизонтом, и сгустившийся ночной мрак усугублял тревогу команды барка.

– Надо спустить лодки, – сказал капитан, обращаясь к первому помощнику, – и попытаться замедлить ход. Боюсь, у нас ничего не выйдет, но люди, по крайней мере, сойдут с корабля, прежде чем он врежется в берег. Велите приготовить буксиры и спускайте лодки, а я извещу суперкарго.

Минхеер фон Штрум восседал во всем великолепии посреди отведенной ему каюты и надел по случаю воскресенья свой лучший парик. Он в очередной раз перечитывал письмо правлению компании с упоминанием медведя, когда вошел капитан Клоотс и коротко сообщил, что кораблю грозит неминуемая опасность и что, по-видимому, барк разобьется уже через полчаса. При этом пренеприятнейшем известии минхеер фон Штрум вскочил с кресла и второпях, обуянный страхом, уронил свечу, которую совсем недавно зажег.

– Опасность, капитан?! Какая опасность? Море ровное, ветер стих… Моя шляпа! Где мои шляпа и трость? Я иду на палубу! Немедленно! Дайте свечу! Минхеер Клоотс, распорядитесь принести свет! Я ничего не вижу в темноте. Капитан, почему вы молчите? Боже милосердный, он ушел и бросил меня!

Капитан успел вернуться с горящей свечой. Минхеер фон Штрум надел шляпу и вышел из каюты. Между тем лодки спустили, корабль развернули носом от берега, но больше в ночи ничего не было видно, не считая белой линии бурунов там, где прибой разбивался о берег с неумолчным грохотом.

– Минхеер Клоотс, извольте подать лодку! Я покидаю корабль сей же час! Мне нужна самая большая лодка, достойная чиновника компании, чтобы в нее поместились мои бумаги и я сам.

– Увы, минхеер фон Штрум, – отозвался капитан, – в наших лодках едва хватает места на всех, а для каждого человека его собственная жизнь значит столько же, сколько ваша для вас.

– Капитан, перед вами чиновник компании. Я вам приказываю! Только посмейте мне отказать!

– Посмею и отказываю, – ответил капитан, взмахнув трубкой.

– Что ж, – вскричал минхеер фон Штрум, к тому времени окончательно утративший остатки самообладания, – едва мы прибудем в порт, я… Боже милостивый, мы погибли! Господи Боже, спаси и помилуй! – Суперкарго, не разбирая дороги, кинулся обратно в каюту. В суматохе он наткнулся на медведя Йоханнеса, попавшегося ему под ноги, упал, и шляпа слетела с его головы, а за нею последовал и парик. – Боже! Где я? Помогите! Помогите! Вас зовет суперкарго!

– Спускайте лодки и собирайте людей на палубе! – крикнул капитан. – Времени в обрез! Филип, живо тащите буссоль, воду и галеты! Мы должны покинуть корабль через пять минут!

Грохот прибоя сделался уже таким громким, что люди с трудом различали приказы. А минхеер фон Штрум тем временем продолжал лежать на палубе, всплескивая руками, дрыгая ногами и оплакивая свою участь.

– Ветерок задул с берега, – воскликнул Филип, вскинув палец.

– Верно, однако, боюсь, уже слишком поздно. Складывайте вещи в лодки, ребята, и не теряйте головы. Мы еще можем спасти наш корабль, если ветер окрепнет.

До берега было настолько близко, что уже ощущалось, как течение бросает корабль из стороны в сторону. Но ветер становился все сильнее, и барк наконец замер. Все моряки уже сидели в лодках, не считая капитана Клоотса, его помощников и минхеера фон Штрума.

– Нас тянет обратно! – крикнул Филип.

– Верно. Думаю, мы спасем корабль! – отозвался капитан. – Ровнее, Хиллебрант! – велел он первому помощнику, стоявшему у штурвала. – Отходим, отходим… Только бы ветер продержался минут десять!

Ветер продолжал дуть, барк немного отдалился от полосы прибоя, но потом вдруг все стихло, и корабль снова повлекло к суше. Наконец ветер подул так, что барк рывком устремился вперед. Матросы в лодках радостно завопили. Минхеер фон Штрум подобрал парик и шляпу и укрылся в каюте. Менее чем через час «Тер Шиллинг» был вне опасности.

– Нужно поднять лодки, – сказал капитан Клоотс. – А прежде чем ложиться спать, давайте возблагодарим Господа за наше спасение.

Той ночью барк преодолел около двадцати миль и взял курс на юг, но к утру ветер унялся и опять наступил почти полный штиль.

Капитан провел на палубе добрый час и обсуждал с Хиллебрантом опасности прошлого вечера, не забыв упомянуть о себялюбии и трусости фон Штрума, когда из кормовой каюты раздался громкий стук.

– Что еще такое? Неужто наш отважный суперкарго повалился на пол без чувств? Да он разнесет мне всю каюту!

Тут на палубу выскочил слуга чиновника.

– Минхеер Клоотс, помогите моему хозяину! Он сейчас погибнет! Ваш медведь!..

– Медведь? Йоханнес, что ли? Да он же ручной, как собака! Нет, надо проверить.

Прежде чем Клоотс успел подойти к каюте, оттуда вылетел в одной рубахе насмерть перепуганный суперкарго.

– Боже! Боже! Убивают! Едят заживо! – издавая эти бессвязные крики, он попытался залезть на снасти бушприта.

Капитан следил за перемещениями минхеера фон Штрума с нескрываемым изумлением, а когда увидел, как тот лезет на бушприт, развернулся и вошел в каюту. Там выяснилось, что Йоханнес и вправду успел наозорничать.

Обивка стен в каюте была сорвана, коробки для париков валялись на полу, разодранные в клочья, сверху лежали две уцелевшие куафюры, а все вокруг усеивали осколки разбитых горшков. Йоханнес же с видимым удовольствием слизывал вытекший мед.

Как оказалось, в Столовой бухте, пока корабль стоял на якоре, минхеер фон Штрум, большой любитель меда, закупил некоторое его количество у готтентотов. Заботливый слуга переложил этот мед в горшки, которые поставил на дно коробок с париками, чтобы хозяин мог насладиться лакомством за остаток пути.

Утром слуга вспомнил, что один из париков хозяина пострадал от столкновения с медведем минувшим вечером. Он открыл коробку, чтобы достать другой. Йоханнесу случилось быть поблизости, и медведь унюхал мед. Если минхеер фон Штрум любил мед, что уж говорить о медведях, всех без исключения, которые готовы на что угодно, лишь бы им полакомиться?

Йоханнес поддался искушению, неодолимому для его вида, по запаху проник в каюту и уже собирался залезть в койку чиновника, когда слуга пнул его, вытолкал наружу и захлопнул дверь. Обиженный медведь проломил стену и вновь проник внутрь. Он напал на коробки с париками и, скаля свои устрашающие клыки, убедил слугу, который опять хотел его выгнать, что с ним лучше не связываться.

Между тем минхеер фон Штрум впал в полнейший ужас. Не догадываясь об истинной цели медведя, он вообразил, что зверь вознамерился его сожрать. Слуга забился в угол после тщетной попытки спасти последнюю коробку, а чиновник, сообразив, что ему никто не поможет, выбрался из койки и побежал, как говорилось выше, на нос корабля. Йоханнес остался победителем и сполна насладился своей победой.

Капитан Клоотс быстро разобрался, в чем дело, подошел к медведю и заговорил с ним, а потом пнул, но Йоханнес не желал расставаться с медом, только злобно скалил клыки.

– Сам виноват, Йоханнес, – сказал капитан, – теперь придется списать тебя с корабля, ведь у суперкарго есть все основания жаловаться. Ладно, ладно, лопай свой мед, все равно его у тебя не отнять.

С этими словами капитан вышел из каюты и направился к чиновнику, который по-прежнему сидел на бушприте, сверкая лысой головой. Ночная рубаха поверх тощего тела развевалась по ветру.

– Прошу простить меня, минхеер фон Штрум, – произнес капитан, – но медведя следует удалить с этого корабля.

– Разумеется, капитан Клоотс! Но здесь не обойтись без разбирательства. Жизни чиновников компании не должны подвергаться опасности из-за причуд капитанов! Меня чуть заживо не съели!

– Зверь пришел вовсе не за вами, а за медом, – ответил Клоотс. – Он получил что хотел, и даже мне не удалось оторвать его от заветного лакомства. Такова уж натура животных. Не соблаговолите ли перейти в мою каюту, покуда зверя не выведут? Больше он свободно гулять не будет, обещаю.

Минхеер фон Штрум вдруг как будто осознал, что ночная рубаха никак не соответствует достоинству чиновника (и что величие, лишенное внешних проявлений, становится посмешищем), а потому счел возможным принять предложение капитана.

С некоторыми усилиями и при помощи матросов медведя вытолкали из кормовой каюты, хотя он упорно сопротивлялся – ведь на буклях париков оставалось еще много меда. Зверя заперли, поскольку он совершил злостное преступление в открытом море.

Это происшествие весьма оживило настроение команды в безветренный день, когда корабль покоился в неподвижности посреди водной глади.

– Солнце было красным, когда садилось, – сообщил Хиллебрант капитану, который вместе с Филипом стоял на мостике. – Думаю, ветер задует еще до утра.

– Согласен, – отозвался капитан. – Но странно, что мы не видели ни одного корабля флотилии. Их все должно было отнести сюда.

– Быть может, они ушли дальше в море?

– Вот бы и нам это удалось. – Клоотс вздохнул. – Прошлым вечером мы чудом спаслись. Мало ветра – ничуть не лучше, чем много ветра.

Тут матросы на палубе вдруг загомонили, глядя куда-то за корму.

– Эгей! Корабль! Нет! Да! – перекрикивались они.

– Думают, им мерещится корабль… кхе-кхе! – сообщил Шрифтен, поднимаясь на мостик.

– Где?

– В темноте! – Лоцман указал в черноту ночи.

Капитан, Хиллебрант и Филип дружно устремили взоры в ту сторону. Им тоже почудилось, будто они что-то различают. Мрак словно слегка рассеялся, и горизонт внезапно занялся каким-то бледным, мерцающим светом. Не ощущалось ни дуновения ветерка, морская гладь была ровной как зеркало, и другой корабль становился виден все более отчетливо, из сумрака проступили корпус, мачты и снасти. Люди терли глаза, пытаясь сообразить, грезят они или это зрелище предстало им наяву.

Посреди бледного свечения, что словно плыло в воздухе, градусах в пятнадцати над горизонтом, в самом деле находился большой корабль. До него было мили три, но, хотя море вокруг оставалось гладким, он сражался с яростным штормом: то нырял под воду, то возникал вновь, то кренился на борт, то снова выпрямлялся. Главные паруса на нем были свернуты, реи гнулись по ветру, раздувались только подрифленный прямой фок, штормовой стаксель и трисель.

Корабль, казалось, нырял на одном месте – и в то же время стремительно приближался, гонимый сильным ветром. С каждым мгновением его очертания обрисовывались все четче.

Наконец он подошел почти вплотную, и, прежде чем чужак по воле ветра переменил курс, с «Тер Шиллинга» успели разглядеть людей на палубе и шапку пены у носа, расслышать хриплый свист боцманских дудок, скрип дерева и жалобные стоны гнущихся мачт. Затем мрак опять сгустился, и видение сгинуло, будто его не было.

– Великие Небеса! – вскричал капитан Клоотс.

Филип ощутил на плече чью-то руку, и его пробрало холодом до самых пяток. Он обернулся и встретился взглядом с одноглазым Шрифтеном, который крикнул ему в ухо:

– Филип Вандердекен, это и есть «Летучий голландец»!

Глава 10

Тьма, павшая столь внезапно после бледного свечения, скрыла все вокруг от изумленных взглядов команды «Тер Шиллинга». Мгновение-другое никто не издавал ни звука. Некоторые матросы продолжали смотреть туда, где растворилось во мраке призрачное видение. Другие отворачивались, предаваясь невеселым размышлениям, обуянные дурными предчувствиями. Первым заговорил Хиллебрант. Он поглядел на восток, подметил новое зыбкое свечение на горизонте в той стороне – и схватил Филипа за локоть:

– Что это?

– Всего лишь луна выходит из-за облаков, – угрюмо ответил Филип.

– Что ж, – произнес капитан Клоотс, вытирая лоб, мокрый от пота, – мне рассказывали раньше о подобном, но я всегда смеялся над такими байками.

Филип промолчал. Видение было истинным, сам он желал встречи с этим кораблем – и потому ощущал себя отчасти виноватым.

Луна взошла над облаками и теперь струила свой бледный свет на спящий океан. Словно поддавшись некоему необъяснимому порыву, все на борту барка уставились туда, где в последний раз был замечен призрачный корабль. А вокруг по-прежнему царил мертвый штиль.

С самого появления призрака лоцман Шрифтен оставался на мостике. Теперь он осторожно приблизился к капитану и, косясь через плечо, сказал:

– Минхеер Клоотс, как лоцман этого корабля советую вам приготовиться к очень скверной погоде.

– К скверной погоде? – переспросил Клоотс, будто вырванный из забытья.

– Да, минхеер. Говорят, встреча вроде этой, недавней, непременно оборачивается какой-нибудь бедой. Само имя Вандердекена сулит несчастье, кхе-кхе…

Филип наверняка поставил бы наглеца на место, но слова не шли с языка.

– При чем тут имя Вандердекена? – не понял Клоотс.

– Вы разве не слышали? Капитаном на том корабле, который мы все видели, минхеер Вандердекен. Это он – Летучий голландец.

– Откуда вам это известно, лоцман? – спросил Хиллебрант.

– Мне многое известно, но я не все рассказываю, – отозвался Шрифтен. – В общем, как велит долг, я предостерег вас насчет погоды.

С этими словами лоцман спустился с мостика.

– Великие Небеса! Еще никогда в жизни я не был настолько смущен и напуган! – признался Клоотс. – Не знаю, что сказать и подумать… Филип, по-вашему, это было что-то сверхъестественное?

– Да, – грустно признал юноша, – я в этом не сомневаюсь.

– А мне казалось, что времена чудес миновали, – произнес капитан, – и что мы должны отныне полагаться только на себя и не искать иных предвестий, кроме облаков на небосводе.

– К слову, облака-то сгущаются, – вмешался Хиллебрант. – Вон те, из которых вышла луна, налетели за пять минут и скоро снова ее закроют. А на норд-весте молнии сверкают, видите?

– Ладно, ребята, пора нам собрать все свое мужество и заняться делом. Меня не страшат ни ветры, ни шторма, но предупреждения вроде того, какое мы получили сегодня, мне совсем не нравятся. Не стану скрывать, сердце не на месте. Филип, будьте добры, велите принести чего покрепче, чтобы в голове прояснилось.

Филип порадовался возможности уйти с мостика: ему требовалось некоторое время на то, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Появление призрачного корабля стало для него настоящим потрясением. Не то чтобы он до сих пор не верил в реальность призрака – просто узреть его воочию, очутиться рядом с судном, на котором его отец нес проклятую вахту, с которым, как чувствовал юноша, неразрывно связана его судьба, было сродни умопомрачению.

Когда он расслышал свисток боцманской дудки на палубе призрака, то напряг слух, надеясь различить слова приказа – даже не столько сами слова, сколько отцовский голос. Заодно со слухом он напрягал и взор, стараясь разглядеть отца среди тех, кто перемещался по палубе.

Найдя юнгу и отослав его к капитану, Филип поспешно ушел в каюту, бросился на койку, зарывшись лицом в одеяло, и принялся молиться. Молился, пока не вернул себе привычные решимость и отвагу, пока не обрел присутствие духа, позволявшее стойко встречать невзгоды и опасности, пока не понял, что готов к испытаниям, как мученик, всходящий на костер.

В каюте Филип провел не более получаса. Когда же он вышел на палубу, то сразу заметил, насколько все изменилось. Когда он уходил, корабль покоился на неподвижной водной глади, его жаждущие ветра паруса бессильно свисали с рей, а луна царила на небе во всей своей красе, окутывая корпус и мачты серебристым сиянием. Теперь же стемнело, вода рябила и пенилась, малые паруса были убраны, корабль рассекал волны, а ветер, налетая резкими порывами с сердитым рычанием, словно бы грозил превратиться в сокрушительный ураган, сметающий все на своем пути.

Матросы спешно убирали остальные паруса, и было видно, насколько они обескуражены и напуганы. Что им наговорил лоцман Шрифтен, Филип не ведал, но они явно избегали юноши и недобро на него косились. А ветер крепчал с каждым мгновением.

– Переменчивый ветер-то, – заметил Хиллебрант, – не угадаешь, с какой стороны шторм подойдет. Уже поменял направление на пять румбов. Филип, мне все это совсем не нравится, и я согласен с капитаном: беды нам не миновать.

– Я тоже так думаю, – вздохнул Вандердекен, – но предадимся воле благого Провидения.

– Лево на борт! Выбрать шкоты! Трисель на гитовы! Шевелись, ребята! – вскричал Клоотс, поскольку под ударом северо-западного ветра барк резко накренился.

Хлынул проливной дождь, и сделалось так темно, что моряки едва могли разглядеть друг друга на палубе.

– Надо свернуть верхние паруса, пока матросы еще могут до них добраться. Распорядитесь, минхеер Хиллебрант.

За кормой сверкнула молния, оглушительно прогремел гром.

– Живее! Живее, молодцы! Убрать паруса!

Промокшие насквозь матросы подчинились приказу, но некоторые под покровом темноты попрятались, лелея собственный страх.

Все паруса наконец были убраны, кроме переднего стакселя, и корабль помчался на зюйд, гонимый ветром в корму. Море дыбилось и ревело, повсюду мелькали клочья пены, с небес рушился дождь, темно было, словно в царстве Эреба[26], а промокшие и напуганные моряки укрывались, как могли, за фальшбортами. Хотя многие матросы пренебрегали своими обязанностями, никто из них не попытался спуститься в трюм. Вопреки обыкновению они держались по отдельности, каждый думал о своем, но все поневоле вспоминали появление ужасного корабля-призрака.

Ночь выдалась бесконечно долгой и утомительной. Казалось, день никогда больше не наступит. Однако мрак постепенно сменился плотной и тоскливой серой мглой, и при забрезжившем скудном свете дня люди переглядывались, не находя привычного утешения; ни на одном лице не угадывалось даже проблеска надежды. Все мнили себя обреченными, все прятались там, где укрылись в ночи, и подавленно молчали.

Волны катились высокими валами, не раз и не два они валили корабль набок. Клоотс находился на нактоузе, Хиллебрант с Филипом стояли у штурвала, когда с кормы накатила очередная волна – и понеслась по палубе, сокрушая все преграды. Капитана и двух его помощников смыло и швырнуло полуживыми к фальшборту, нактоуз и вахтенная доска разлетелись вдребезги, у штурвала никого не осталось. Корабль развернулся, зачерпнул воды, грот-мачта переломилась и полетела за борт.

Все смешалось. Капитана Клоотса оглушило, и лишь с немалым трудом Филипу удалось уговорить парочку матросов отвести его вниз. Хиллебранту не повезло еще сильнее: он сломал правую руку, все его тело было в синяках. Филип довел его до койки, а сам вернулся на палубу, чтобы попытаться навести порядок.

Конечно, никто не назвал бы Филипа Вандердекена бывалым моряком, но он обладал тем неоспоримым влиянием, которое присуще людям решительным и отважным. Не сказать, чтобы матросы повиновались ему охотно, однако они все же повиновались, и спустя полчаса корабль расчистили от обломков. Без главной мачты барк стал легче и, направляемый двумя самыми опытными моряками, вновь помчался вперед по ветру.

А где все это время, пока команда боролась за спасение барка, находился минхеер фон Штрум? Он сидел в своей каюте, завернувшись во все одежды, дрожал от ужаса и клялся всеми святыми, что, доведись ему когда-либо снова ступить на твердую землю, ни одна компания на свете не заставит его вновь доверить свою жизнь соленой воде. Пожалуй, для него и вправду это был наилучший выбор.

Какое-то время матросы подчинялись приказам, которые отдавал им Филип, но потом принялись о чем-то сговариваться с одноглазым лоцманом, и спустя приблизительно четверть часа все покинули палубу, не считая двоих человек у штурвала.

Вскоре стало понятно, куда они уходили: некоторые вернулись с кружками, полными горячительного, которое они добыли, взломав замок винного погреба. Около часа Филип оставался на палубе, убеждая матросов не одурманивать себя, но все уговоры оказались тщетными; двое у штурвала тоже не отказались от кружек с ромом, и очень скоро рысканье корабля показало, что спиртное возымело действие.

Филип спешно двинулся вниз, проверить, пришел ли в себя капитан Клоотс, которого явно недоставало наверху. Увы, капитан крепко спал. Филип кое-как его растолкал и поведал о том беспорядке, который творится на палубе. Клоотс вместе с Филипом вышел наверх, но последствия падения до сих пор сказывались, ступал он нетвердо, и чудилось, что капитан и сам хорошенько приложился к бочке с ромом.

Пробыв на палубе всего несколько минут, капитан присел возле пушки в совершенно беспомощном состоянии – он перенес, по-видимому, сильное сотрясение мозга. Хиллебрант же слишком сильно пострадал, чтобы поднимать его с койки, а потому Филип осознал, что ровным счетом ничего не может сделать, дабы как-то поправить положение.

Постепенно смеркалось. Когда сгустилась ночная тьма, картина сделалась еще более отталкивающей и пугающей. Корабль, как и прежде, летел по ветру, однако рулевой, очевидно, изменил курс, ибо ветер, ранее дувший в корму с правого борта, теперь задувал слева. Компас был разбит, но, даже будь он цел, захмелевшая команда наверняка не послушалась бы требований Филипа. Дескать, он не моряк и не ему учить их, как управлять кораблем.

Между тем ветер разыгрался не на шутку. Дождь прекратился, зато ветер ревел неумолчно, и послушный единственно его воле корабль мчался, черпая воду то одним, то другим бортом, а пьяные матросы лишь хохотали и горланили песни, словно задавшись целью перекричать ветер.

Судя по всему, лоцман Шрифтен был главным заводилой. С кружкой рома в руке он пел и плясал, щелкал пальцами и, точно демон, все таращился своим единственным глазом на Филипа, а потом повалился на палубу и принялся кататься по ней, сотрясаясь всем телом от хохота.

Принесли еще рома, едва кто-то заикнулся, что маловато будет. Брань и крики мешались с хохотом, стоявшие у руля обвязали штурвал веревками и присоединились к веселью товарищей, между тем как барк под носовым стакселем продолжать лететь неведомо куда, рыская то влево, то вправо.

Филип оставался на палубе, возле трапа на мостик. «До чего же странно, – думалось ему, – что я стою здесь, когда никто другой уже ни к чему не способен, что судьба обрекла меня стать свидетелем этого безобразия и бесчинства, что мне выпало дожидаться, пока корабль развалится на ходу и все, кто сейчас жив, пойдут ко дну. Только я трезв и спокоен, только мне ведомо, что должно случиться в скором времени. Господи помилуй, вот он я, бессильный и беспомощный, стою тут, точно повелитель бурь, отделенный от своих собратьев-людей судьбою, что мне назначена. Да будет так! Крушение погубит не меня, нет, я чувствую, что отмечен жребием, что мне прежде надлежит исполнить клятву. Рев ветра уже не так и громок, и во́ды меньше ярятся. Быть может, еще не все пропало, еще есть надежда спастись. Да смилуются над нами Небеса! До чего же печально, до чего же прискорбно наблюдать людей, что созданы по образу и подобию Божьему, в этаком скотском состоянии…»

Филип не ошибся, заключив, что ветер слабеет, а море успокаивается. Корабль раньше двигался на юг и миновал Столовую бухту, а потом, после перемены курса, попал в бухту Фолс-Бей[27], где оказался до некоторой степени укрыт от ярости ветра и волн. Впрочем, даже такого волнения было вполне достаточно для того, чтобы потопить барк или выбросить его на сушу, тем паче что «Тер Шиллинг» направлялся как раз к оконечности бухты.

Бухта сулила надежду на спасение: наружный ее берег был каменистым, и там корабль разбился бы в считаные мгновения, а с внутренней стороны тянулось пологое песчаное побережье. Но об этом Филип, разумеется, не знал, поскольку вход в бухту миновали под пологом ночи и никто ничего не сумел разглядеть.

Прошло еще минут двадцать, и тут юноша заметил, что море вокруг корабля обильно вспенилось. Он не успел даже задуматься, что бы это значило, как последовал сильный удар, и оставшиеся мачты повалились за борт.

Грохот от падения мачт, скрежет корпуса по песку, скрип древесины и плеск воды, что омывала обреченное судно снизу доверху, утихомирили пьяное веселье матросов. В следующее мгновение барк развернуло, и он лег носом и кормой на отмель.

Филип, стоявший с подветренной стороны, схватился за фальшборт, а вот подвыпившие матросы повалились в воду. Юноша решил проверить, какая участь постигла старших офицеров.

К ужасу Филипа, в глаза ему сразу бросилось тело минхеера Клоотса: капитан лежал лицом вниз в воде, которой в каюту уже набралось несколько футов, и не предпринимал никаких попыток подняться. По всему выходило, что он мертв и для него все кончено.

Филип вспомнил о Хиллебранте и поспешил к первому помощнику. Тот по-прежнему лежал на своей койке, разве что перекатился на бок. Юноша взвалил тело Хиллебранта на плечо и кое-как вытащил на палубу, где осторожно переложил в лодку, справедливо рассудив, что другой возможности спастись не существует.

К этой лодке, единственной на борту, также кинулись несколько матросов. Они оттолкнули Филипа, который хотел забраться внутрь, и, когда палубу захлестнула очередная волна, перерезали веревки, удерживающие лодку. Волна приподняла лодку над обломками крушения и повлекла через отмель на относительно спокойное место. Лодка почти сразу до краев наполнилась водой, но пьяным матросам это было нипочем, и они снова принялись вопить и распевать свои песни, пока ветер и течение несли их к берегу.

Филип, держась за обломок грот-мачты, обеспокоенно смотрел, как лодка то взмывает на гребне пенной волны, то исчезает из виду, скатываясь по водяному склону. Голоса матросов постепенно отдалялись, и в конце концов он перестал их слышать, зато еще какое-то время видел, как лодка прыгает по бурному морю; а потом она исчезла.

Оставалось лишь до последнего держаться корабля и попробовать спасти свою жизнь при помощи какого-нибудь обломка. Рано или поздно корабль, конечно, развалится. Вон, верхняя палуба уже начинает расходиться, и от каждого удара волн трещины становятся все шире.

Продолжая цепляться за мачту, он расслышал шум и тут вспомнил, что минхеер фон Штрум наверняка до сих пор отсиживается в своей каюте. Филип пробрался на корму и увидел, что дверь каюты придавило трапом и ее не открыть. Он сдвинул трап, заглянул внутрь. Чиновник накрепко вцепился в перегородку, словно бы охваченный предсмертными судорогами… Но нет, это были не судороги, а всего-навсего паралич, вызванный ужасом.

Филип заговорил с суперкарго – но не добился ответа, попытался вывести его наружу – однако не смог заставить фон Штрума отпустить перегородку. Громкий треск и бурление воды подсказали юноше, что корабль разламывается надвое, поэтому он был вынужден предоставить беднягу-суперкарго его судьбе и выбраться из каюты на палубу.

У кормового люка он углядел какое-то шевеление: медведь Йоханнес плавал, но веревка, которой зверь был привязан, не давала ему удалиться от корабля. Филип достал нож и освободил несчастное животное.

Едва он осуществил сей акт сострадания, как море обрушилось на заднюю часть корабля. Та разлетелась на множество кусков, и Филип обнаружил, что барахтается в воде. Он ухватился за обломок доски, проплывавший мимо, и течение повлекло его к берегу.

Спустя несколько минут юноша очутился в непосредственной близости от суши, потом доска, за которую он держался, ударилась о песок, а самого Филипа набежавшая волна оторвала от опоры и заставила замахать руками.

Он старался изо всех сил, но даже рядом с берегом никак не мог нащупать дно, а отступавшая волна потащила его обратно в море, и силы начали иссякать. Голова юноши скрылась под водой, затем он все-таки вынырнул и ощутил под рукой что-то твердое, за что немедленно ухватился мертвой хваткой. Это был косматый бок медведя Йоханнеса. Зверь упорно стремился на берег и вскоре выволок юношу из полосы прибоя.

Почувствовав под ногами твердь, Филип сделал несколько шагов, распростерся на песке вне досягаемости волн и, изнуренный всеми недавними событиями, лишился чувств.

Когда он очнулся от забытья, то сразу испытал нешуточную боль в глазах; те оставались закрытыми, но все это время веки нещадно обжигало палящее солнце. Филип открыл было глаза, но тут же снова зажмурился, ибо свет ножом вонзился ему в зрачки. Он перевернулся на бок, прикрыл лицо рукой и оставался несколько минут в таком положении, пока постепенно не обнаружил, что зрение восстановилось. Тогда он поднялся, пошатнулся, но устоял на ногах и огляделся вокруг.

Море до сих пор бушевало, в прибое угадывались обломки барка, а весь песок был усыпан грузами с корабля. Неподалеку лежало тело Хиллебранта, поблизости виднелись и другие тела. Значит, все, кто забрался в большую лодку, погибли.

Судя по положению солнца, было около трех часов дня, но все случившееся произвело на Филипа столь гнетущее впечатление, столь утомленным и израненным он себя чувствовал, что не нашел в себе ни сил, ни желания выполнить более точные измерения. Голова шла кругом, единственное, чего хотелось, – это отдохнуть.

Он отошел подальше от обломков кораблекрушения и, отыскав холмик, защищавший от лучей солнца, снова лег, а затем погрузился в глубокий сон, не прерывавшийся до самого утра.

На сей раз он проснулся оттого, что кто-то осторожно тыкал его в грудь. Он вскинулся и увидел перед собой человеческую фигуру. Зрение вернулось не до конца, перед глазами все расплывалось, и Филип потер веки, решив сперва, что перед ним опять медведь Йоханнес. Потом ему почудился минхеер фон Штрум, а затем он осознал свою ошибку, в общем-то нисколько не удивительную.

Рядом с ним стоял высокий готтентот с копьем-ассегаем в руке, плечи его покрывала свежеснятая шкура злосчастного медведя, а голову – один из париков суперкарго, причем букли спускались до пояса. Это облачение (в остальном дикарь был совершенно гол) выглядело столь нелепым, что при иных обстоятельствах Филип наверняка посмеялся бы от души, но только не сейчас… Все его чувства были болезненно обострены. Он поднялся и встал напротив готтентота, который продолжал хранить неподвижность и не выказывал даже намека на враждебные намерения.

Внезапно Филипа охватила всепоглощающая жажда, и он знаками показал, что хочет пить. Готтентот махнул рукой, призывая следовать за собою, и повел Филипа на берег, где, как выяснилось, собралось около пяти десятков дикарей, деловито разбиравших корабельные обломки.

По тому уважению, с которым прочие аборигены встретили спутника Филипа, стало ясно, что это вождь. Хватило нескольких слов вожака, произнесенных весьма торжественно, чтобы Филипу подали грязной воды в сосуде из выдолбленной тыквы, но юноша и не подумал брезговать. Вода показалась ему восхитительной. Затем предводитель племени знаком велел Филипу сесть.

Происходящее казалось невозможным и непостижимым, но все же в нем было и нечто забавное. Белый песок ослепительно сверкает в лучах палящего солнца. Повсюду обломки, бочонки и тюки. Поодаль пенится прибой, в полосе которого тоже мелькают какие-то деревяшки. Рядом наполовину занесенные песком огромные остовы китов, выброшенных на берег в незапамятные времена, и изломанные тела погибших товарищей Филипа по недавнему плаванию, чью одежду, похоже, дикари не тронули, не считая пуговиц, ставших желанной добычей. А вокруг расхаживают голые готтентоты – стояло лето, и они не носили своих каросс[28], – подбирая все, что не имело ценности, зато пренебрегая тем, на что польстились бы цивилизованные люди. В довершение всего поблизости сидит вождь в кровоточащей шкуре Йоханнеса и пышном парике минхеера фон Штрума, величавый, что твой вице-канцлер, и не подозревающий, сколь смешно он выглядит. В целом это зрелище было для Филипа едва ли не самым диковинным из всего, что ему довелось видеть в жизни.

Пускай к тому времени поселение голландцев на мысе Доброй Надежды существовало недолго, многие годы они бойко торговали с местными племенами, выменивая у дикарей шкуры и прочие африканские редкости. Потому готтентоты были привычны к кораблям и, поскольку с ними обращались дружелюбно, не испытывали неприязни к европейцам.

Немного погодя дикари принялись собирать все деревянные обломки корабля, в которых можно было обнаружить вкрапления железа, сложили несколько куч и развели огонь.

Вождь взмахнул рукой, как бы спрашивая Филипа, голоден ли тот, и юноша утвердительно кивнул. Тогда новый знакомец сунул руку в мешок из козлиной шкуры, достал пригоршню больших сушеных жуков и протянул Филипу. Юноша скривился и отверг угощение, после чего вождь пожал плечами и съел жуков сам, а потом поднялся и велел Филипу следовать за ним.

Вставая, Филип углядел на песке собственный сундучок. Он жестом показал вождю, что это его вещь, вынул из кармана ключ, открыл сундучок и выгреб оттуда разные полезные предметы, не забыв и о горсти гульденов. Вождь ничуть не возражал, но окликнул одного из своих воинов, показал на замок и петли и двинулся прочь, а Филип поплелся следом.

Приблизительно через час они достигли крааля, состоявшего из череды крытых шкурами приземистых хижин, где вождя встретили женщины и дети, явно восхищенные его новым нарядом. Филипа они тоже приветствовали радушно, принесли молока, которое он жадно выпил. Разглядывая этих дочерей Евы, отворачиваясь от их непристойно обнаженных, уродливых тел и отвратительных лиц, он вздыхал и вспоминал свою красавицу Амину.

Солнце клонилось к закату, и Филип вновь ощутил усталость. Он показал знаками, что хотел бы отдохнуть. Его отвели в хижину, где ни грязь, ни дурные запахи, ни тучи роящихся над головой насекомых не помешали ему уснуть, едва он приклонил голову на узелок с вещами и пробормотал короткую благодарственную молитву.

На следующее утро Филипа разбудил вождь, который пришел в сопровождении другого готтентота, немного изъяснявшегося по-голландски. Филип попросил доставить его в поселение, куда заходят корабли, и был понят, но вождь объяснил, что в это время никакие корабли в здешние края не заходят. Филип продолжал настаивать на своем, сознавая, что это его единственная возможность уплыть отсюда. В любом случае, он окажется в компании европейцев, с которыми и станет дожидаться корабля. Как выяснилось, дорога должна была занять всего день.

После краткой беседы с вождем дикарь, говоривший по-голландски, вызвался отвести Филипа, куда тому угодно. Филип от души напился молока, принесенного туземками, снова отказался от жуков, которыми пожелал угостить его вождь, взял свой узелок и двинулся за проводником.

Ближе к вечеру они достигли холмов, с которых открывался вид на Столовую бухту и на редкие дома, возведенные голландцами. К радости Филипа, в море виднелся парусник. Юноша поспешил к берегу, где застал лодку с корабля, присланную закупить свежей еды. Он окликнул моряков, рассказал, что с ним случилось, поведал о печальной участи «Тер Шиллинга» и попросился на борт.

Старший охотно согласился доставить его на корабль, но предупредил, что они направляются домой, в Европу. Сердце Филипа забилось чаще. Иди корабль в Индию, он постарался бы присоединиться к команде, а так ему выпадает возможность повидаться с милой Аминой, прежде чем отправиться в новое плавание навстречу горькой судьбе. Значит, ему все-таки уготовано еще немного счастья, а жизнь состоит не только из тягот и лишений – в ней есть место радости, и впереди ждет не одна лишь бесконечная вереница страданий.

Капитан встретил его приветливо и согласился безвозмездно доставить домой. Спустя три месяца, за которые не произошло ничего достойного упоминания, Филип Вандердекен вновь очутился в гавани Амстердама.

Глава 11

Вряд ли стоит уточнять, что Филип со всей возможной поспешностью сразу же устремился к своему дому, где находилось то, что он ценил превыше всего на этом свете. Он говорил себе, что заслужил несколько месяцев блаженства, ибо отчасти исполнил долг, и сознавал, что, несмотря на желание сдержать слово полностью, не сможет снова отправиться в путь до осени, когда отплывет следующая флотилия, а пока же едва наступил апрель.

Конечно, он горевал о гибели минхеера Клоотса и Хиллебранта, да и жизни членов команды злосчастного барка оплакивал, но находил некоторое утешение в мысли, что навсегда избавился от компании негодяя Шрифтена, разделившего участь остальных.

Вдобавок он едва ли не благословлял кораблекрушение, оказавшееся роковым для прочих, ведь оно позволило ему так скоро вернуться в объятия Амины.

Поздно вечером Филип нанял лодку из Флашинга[29] и направился в Тернез. Вечер выдался студеным для этого времени года. Задувал свежий ветерок, по небу ползли рваные тучи, словно окаймленные широкими белыми полосами в сиянии луны, что взобралась высоко на небосвод и наливалась спелым яблоком. Порою ночное светило пряталось за темной тучей, но затем являлось вновь во всем своем великолепии.

Филип высадился на берег и, плотнее запахнув накидку, двинулся к дому. Сердце учащенно билось. Он приблизился и увидел, что окно гостиной открыто и оттуда выглядывает женщина. Разумеется, это была не кто иная, как Амина, и он, перейдя мостик, подошел к окну, а не к входной двери.

Амина (именно она смотрела в окно) столь пристально разглядывала небо над головой и столь глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила и не услышала приближения мужа.

Любуясь ею издалека, Филип остановился в четырех-пяти ярдах от стены. Ему хотелось подобраться незамеченным, дабы не напугать жену внезапным появлением. Он слишком хорошо помнил свое обещание: даже если погибнет, будет навещать ее, как отец приходил к матери.

Тут Амина перевела взгляд вниз и различила очертания мужской фигуры, но в этот миг очередное облако наползло на лик луны, небесное сияние потускнело, и оттого фигура Филипа приобрела некоторую размытость и, если угодно, призрачность. Амина все-таки узнала мужа, но, поскольку ничуть не предполагала его возвращения, явно уверилась, будто к ней явился гость из потустороннего мира. Она вздрогнула, обеими руками отвела волосы со лба и снова присмотрелась к фигуре внизу.

– Это я, Амина, – воскликнул Филип, – не бойся!

– Я не боюсь, – отвечала она, приложив руку к сердцу. – Значит, все кончено. Дух моего супруга, – ты ведь дух, верно? – я благодарю тебя. Добро пожаловать домой, Филип, даже в смерти!

Амина печально повела рукой, приглашая Филипа заходить, и отступила от окна.

«Господи! Да она сочла меня мертвым!» – подумал Филип. Едва понимая, как действовать дальше, он влез в окно и обнаружил, что Амина сидит на кушетке. Филип хотел было ее окликнуть, но Амина, чьи глаза неотрывно следили за ним, очевидно уверенная, что имеет дело с призраком, его опередила.

– Так скоро, о, так скоро! – вскричала она. – Господи, все в воле Твоей, но какая это мука!.. Филип, милый мой Филип, я последую за тобою!

Филип встревожился пуще прежнего. Кто ведает, как поведет себя Амина от неожиданности, когда сообразит, что он по-прежнему жив?

– Амина, любимая, послушай. Знаю, я пришел негаданно и в неурочный час, но иди же, обними меня и убедись, что твой Филип жив и здоров.

– Жив?! – воскликнула Амина недоверчиво.

– Жив! Моя кровь горяча, как раньше, Амина, и это я, твой любимый и любящий муж, – проговорил Филип, обнимая ее и прижимая к своей груди.

Амина вырвалась из его объятий, упала на кушетку и залилась слезами. По счастью, ничего опрометчивого она не выкинула. Филип встал на колени рядом и принялся ее утешать.

– Боже, о Боже, спасибо Тебе! – вскричала она. – Филип, я решила, что это твой дух! Знай, я была бы счастлива даже этим! – И она снова расплакалась на его плече.

– Любимая, ты выслушаешь меня? – спросил Филип, немного помолчав.

– Говори, говори, милый мой. Я готова внимать тебе вечно.

Филип коротко поведал ей обо всем, что с ним случилось, о причине своего неожиданного возвращения и ощутил себя сполна вознагражденным за все перенесенные невзгоды, когда Амина, которая еще никак не могла успокоиться, осы́пала его ласками.

– Как поживает твой отец?

– С ним все хорошо, но о нем мы поговорим завтра…

«Да, – подумал Филип поутру, проснувшись и любуясь прелестными чертами продолжавшей сладко спать супруги, – да, Господь милосерден. Выходит, мне еще суждено испытать толику счастья. Выходит, обрету я счастье или нет, зависит от того, исполню ли я надлежащим образом свой долг, и меня ждет страшная кара, если я когда-либо пренебрегу этим долгом. Так тому и быть! Невзирая на опасности и не страшась смерти, я буду исполнять свой долг, полагаясь на милосердие Божье и уповая на награду здесь, на земле, и в ином, лучшем мире. Разве меня не ждет воздаяние за все мои муки? Конечно ждет, как же иначе?»

Филип нежным поцелуем разбудил жену и всмотрелся в ее черные глаза, взгляд которых полнился любовью и радостью.

Прежде чем спуститься вниз, юноша снова осведомился насчет минхеера Путса.

– Скажу честно, отец изрядно меня беспокоит, – созналась Амина. – Приходится запирать гостиную, когда я покидаю дом, ибо не раз и не два я заставала его за попытками взломать створки буфета. Его жажда золота неутолима, ни о чем другом он и не помышляет. Он меня изводит, твердит, что мне следует забыть тебя и передать ему все твое богатство. Впрочем, меня он побаивается, а твоего возвращения боится и того сильнее.

– Он в добром здравии?

– Для своего возраста он еще крепок, но слабеет, подобно тому как прогорает свеча: пламя то вспыхивает ярче, то колеблется. Порою он рассуждает так, словно выжил из ума, а в другое время говорит и ведет себя как полный сил юноша. Эта его страсть к деньгам – сущее проклятие. Мне горько в этом признаваться, Филип, но, думаю, на краю могилы мой отец пожертвует нашими с тобою жизнями, дабы завладеть теми гульденами, всю гору которых лично я бы променяла на один твой поцелуй.

– Ты говоришь, Амина, что он пытался взломать замки?

– Это лишь мои подозрения, Филип, и у меня нет твердых доказательств. Я буду следить за ним… Но хватит о моем отце! Вы скоро с ним увидитесь. Предупреждаю: не жди радушного приема и не рассчитывай на искреннюю радость. Я не стану извещать его о твоем возвращении, хочу, чтоб оно застало его врасплох.

Амина отправилась готовить завтрак, а Филип спустился следом через несколько минут. Минхеер Путс сидел за столом рядом с дочерью.

– Аллах всемилостивый! – воскликнул врач. – Неужто это вы, минхеер Вандердекен?

– Именно так, – подтвердил Филип. – Я вернулся вчера ночью.

– Амина, почему ты мне не сказала?

– Хотела тебя удивить, – ответила дочь.

– Уж я удивился. Когда вы снова отплываете, минхеер Филип? Наверное, очень скоро? Может, завтра?

– Через несколько месяцев, увы, – отозвался Филип.

– Месяцев?! Так долго ждать в праздности! Вам же надо зарабатывать! Скажите, вы небось вернулись с богатой добычей?

– Нет, – коротко обронил Филип, – мой корабль затонул, а сам я чуть не погиб.

– Вот как? Но вы же уплывете снова?

– Да, в свое время я уплыву снова.

– Очень хорошо. Мы присмотрим за вашим домом и вашими гульденами.

– Пожалуй, я избавлю вас от необходимости заботиться о моих деньгах, – объявил Филип нарочно, чтобы подразнить врача. – Полагаю, я заберу их с собой.

– Заберете с собой? Зачем, скажите на милость? – Путс заметно насторожился.

– Буду закупать товары по пути и умножать свои средства.

– Но с вами опять может случиться что-то нехорошее, и вы потеряете все свои деньги! Нет-нет, минхеер Филип, плывите сами, а гульдены оставьте дома.

– Я уже решил, – стоял на своем Филип. – Когда уеду, возьму деньги с собой.

Разговор этот привел Филипа к мысли, что, если он убедит минхеера Путса в своем стремлении забрать деньги, Амине станет намного легче. Ей больше не придется, как она жаловалась, постоянно следить за отцом. Потому стоило уверить врача, что Филип уедет со всеми деньгами.

Минхеер Путс утратил интерес к беседе и погрузился в унылое молчание. Потом резко поднялся из-за стола, покинул гостиную и отправился к себе наверх. Филип объяснил жене, почему повел себя так с ее отцом.

– Я очень признательна тебе, Филип, и спасибо за твою заботу обо мне, но зря ты вообще заговорил об этом. Ты плохо знаешь моего отца. Теперь мне придется следить за ним вдвое тщательнее.

– Чем нам может навредить слабый старик? – Филип рассмеялся, но Амина не разделяла его беззаботности и с той поры не спускала с отца глаз.

Весна и лето быстро миновали, как бывает всегда, когда люди счастливы. Филип с Аминой много разговаривали о том, что случилось в плавании, – о сверхъестественном появлении корабля-призрака и о кораблекрушении.

Амина не сомневалась в том, что ее супругу уготованы новые тяготы и невзгоды, но оставила всякие попытки отговорить его от намерения выполнить клятву. Подобно ему самому, она смотрела в будущее с надеждой, сознавая, что рано или поздно он должен исполнить предначертанное, но утешалась тем, что этот день наступит не скоро.

Ближе к концу лета Филип вновь отбыл в Амстердам, чтобы договориться насчет места на одном из кораблей, которые выйдут из гавани ближе к зиме.

О гибели «Тер Шиллинга» знали повсеместно: обстоятельства крушения барка, за исключением встречи с кораблем-призраком, сам Филип изложил еще по пути домой, а позднее его рассказ передали совету управляющих компании. Этот отчет из уст непосредственного участника событий, заслуживавшего всяческого доверия, а также последующие действия юноши и его чудесное спасение побудили компанию предложить ему место второго помощника на любом из кораблей, вздумайся Вандердекену однажды снова отправиться в Ост-Индию.

Навестив управляющих, Филип принял назначение на «Батавию», парусник водоизмещением около четырехсот тонн. Покончив с этим, он поспешил обратно в Тернез и в присутствии минхеера Путса сообщил Амине о своих намерениях.

– Значит, опять в море уходите? – уточнил врач.

– Да, через два месяца, – ответил Филип.

– Ага! Два месяца… – Путс кивнул и что-то пробормотал себе под нос.

Сколь справедливо утверждение, что куда проще справляться с подступившей бедой, чем с ее ожиданием! Не нужно думать, будто Амину нисколько не пугала предстоящая разлука с мужем. Она мысленно оплакивала свою участь, но, зная, что супруг ее движим долгом, не позволяла себе проявлять слабость прилюдно и всеми своими поступками показывала, что принимает жребий, который никак не изменить.

Впрочем, было одно обстоятельство, доставлявшее ей немалое беспокойство. Речь о нраве и повадках ее отца. Амина, хорошо знавшая родителя, догадывалась, что тот исполнился ненависти к Филипу, ибо видел в юноше препятствие на пути к заветным деньгам. Лекарь ведь понимал, что, случись Филипу погибнуть, его дочери будет мало дела до денег и до того, что с ними станется. При мысли о том, что Филип и вправду решит забрать все гульдены с собой, алчный старик попросту терял способность рассуждать здраво.

Амина следила за отцом и видела, что он все чаще бродит по дому, разговаривая сам с собою, и все реже уделяет внимание своему лекарскому ремеслу.

Вскоре после возвращения из Амстердама Филип подхватил простуду и пожаловался, что плохо себя чувствует.

– Заболели? – Минхеер Путс мгновенно подобрался. – Так, дайте-ка взглянуть… Пульс у вас частит. Амина, твоему мужу серьезно нездоровится. Уложи его в постель, а я приготовлю лекарство, которое его исцелит. Совершенно бесплатно, Филип, совершенно бесплатно.

– Мне не настолько плохо, минхеер Путс, – возразил Филип. – Просто голова сильно болит.

– Ну да, а еще у вас лихорадка. Лучше предупредить хворь, чем потом ее лечить, так что отправляйтесь в постель. Выпьете то, что я вам принесу, и завтра будете вполне здоровы.

В сопровождении Амины Филип удалился наверх, а минхеер Путс отправился к себе готовить лекарство. Когда Филип лег, Амина спустилась обратно, и отец вручил ей некий порошок с наказом дать его мужу.

«Прости мне, Боже, что я скверно относилась к отцу, – думала Амина, – но все равно меня терзают сомнения. Филип заболел серьезнее, чем готов признавать, а если не примет лекарство, ему может стать хуже, но сердце подсказывает, что отец замыслил недоброе. Но нет, не может он быть столь дьявольски хитер…»

Она осмотрела снадобье в бумажном кульке. Там была горсть бурого порошка, который, по наставлениям минхеера Путса, следовало дать больному, растворив в стакане подогретого вина. Врач сам вызвался подогреть вино и вернулся с кухни со стаканом в руках, нарушив размышления Амины.

– Вот вино, дитя мое. Заставь его выпить все до дна вместе с порошком, а потом укрой одеялом, потому что он начнет потеть. Так и должно быть. Следи за ним, не позволяй раздеваться, и к утру он поправится.

И минхеер Путс ушел, пожелав Амине спокойной ночи.

Амина высыпала порошок в серебряную кружку, налила туда вино и принялась размешивать. Всякие подозрения рассеяла искренняя забота в отцовском голосе. Надо отдать должное врачу, в своем деле он был докой и всегда заботился о тех, кого лечил.

Размешав порошок, Амина заметила, что тот растворился без осадка, а вино осталось таким же прозрачным, как и было. Поскольку это выглядело необычно, подозрения вернулись.

– Мне это не нравится, – проговорила она вслух. – Господи Боже, неужели мой отец… Что же делать? Я не стану давать это лекарство Филипу. Пусть просто выпьет подогретое вино, этого будет достаточно.

Амина призадумалась. Вина в кружку она налила немного, даже меньше четверти. Она отставила посудину в сторону, наполнила до краев другую и направилась в спальню.

На площадке перед дверью ее поджидал отец, хотя она-то решила, что лекарь ушел спать.

– Постарайся не пролить ни капли, дитя мое. Он должен выпить все до дна. А давай-ка я сам ему отнесу!

Минхеер Путс забрал у Амины кружку и вошел в спальню Филипа.

– Вот, сынок, на, выпей, и ты сразу поправишься.

Руки минхеера Путса дрожали так сильно, что капли вина забрызгали одеяло. Амина, пристально наблюдавшая за отцом, мысленно порадовалась тому, что не принесла Филипу кружку с порошком. Филип же приподнялся на локте и выпил вино, а минхеер Путс пожелал им обоим спокойной ночи и ушел.

– Не оставляй его, Амина. За остальным я присмотрю, – сказал он напоследок.

Амина, которая хотела спуститься в гостиную за свечой, послушно осталась с мужем и поделилась с ним своими опасениями, а заодно призналась, что не стала давать ему отцовское лекарство.

– Думаю, ты ошиблась, Амина, – проговорил Филип. – Уверен, что ошиблась. Разве может быть человек настолько порочен? И это ведь твой отец.

– Ты знаешь его намного хуже, чем я, и не видел того, что привелось видеть мне, – ответила Амина. – Тебе неведомо, на что толкает людей золото. А если я ошибаюсь, тем лучше. Тебе нужно поспать, а я пригляжу за тобой. Прошу, не спорь, я чувствую, что все равно не смогу заснуть. Немного почитаю, а потом лягу.

Филип не стал возражать и вскоре крепко заснул, Амина же сидела подле него, пока не миновала полночь.

«Как тяжело он дышит, – думала Амина, – но, дай я ему тот порошок, кто знает, сумел бы он вообще проснуться? Мой отец весьма сведущ в восточных премудростях, и я его боюсь. Слишком часто он за кошель золота готовил снадобья, погружающие в вечный сон. Мне ли этого не знать? Любой другой испугался бы самой мысли, но он всегда был готов обречь ближнего на смерть по воле нанимателя и наверняка не пощадил бы даже мужа собственной дочери. Я давно слежу за ним, я знаю, о чем он думает и чего желает. О, какая страшная беда подступила к нам этим вечером, какое жуткое злодейство! Да, Филип болен, но ведь не настолько, чтобы умереть. Нет-нет! Вдобавок его время еще не пришло, ему же суждено выполнить роковое предназначение. Скорее бы утро наступало! Как крепко он спит! Вот, пот на лбу… Надо укрыть его потеплее и проследить, чтобы он не сбросил одеяло… Чу! Кто-то стучит в дверь. Как бы Филип не проснулся. Это наверняка явились за моим отцом».

Амина вышла из комнаты и поспешила вниз. Она правильно догадалась, что пришли за минхеером Путсом, которого звали к роженице.

– Он сейчас придет, – пообещала Амина. – Я его позову.

Она поднялась наверх и постучала в дверь отцовской комнаты. Ответа не последовало, и она постучала снова.

«Странно, – подумалось ей, – у отца нет привычки спать так крепко». Она открыла дверь и вошла в комнату. К ее удивлению, отца там не оказалось. «Не припомню, чтобы я слышала его шаги, – подумала она. – Да, он спускался вниз за свечой, а вот поднимался ли обратно?»

Амина побежала в гостиную и там нашла минхеера Путса, спящего на кушетке. На все попытки его разбудить он никак не откликался. «Боже милосердный, – мысленно вскричала Амина, – да он же умер!» Она поднесла свечу к лицу отца. Да, его глаза открыты, но уже остекленели, а губы раздвинуты…

Амина оперлась на стену, пытаясь успокоить смятение в мыслях. Мало-помалу она оправилась.

«Вот и доказательство, – сказала она себе, когда подошла к столу и заглянула в кружку, где смешивала с вином бурый порошок; та была пуста. – Отца настигло справедливое возмездие Небес! Увы, что он был за человек! Да, мне все ясно. Он так испугался собственных темных желаний, что налил себе вина, чтобы притупить муки совести. Он и помыслить не мог, что порошок остался в этой кружке, а потому наполнил ее и выпил, обретя смерть, которую уготовил другому! Тому, за кого вышла замуж его родная дочь! Филипу, моему мужу! Не будь ты моим отцом, – тут Амина взглянула на мертвое тело, – я бы плюнула на тебя и прокляла навеки! Что ж, ты получил по заслугам, и да смилуется Господь над тобою, жалкое, слабое, порочное создание!»

Амина отправилась наверх, где продолжал крепко спать Филип, обильно потевший во сне. Большинство женщин при таких обстоятельствах разбудили бы своих мужей, но Амина не думала о себе: Филип был болен, и она не собиралась будить его для того, чтобы усугубить хворь печальными новостями. Она присела возле кровати, закрыла лицо руками, облокотясь на колени, и оставалась в таком положении, погруженная в свои думы, покуда яркие лучи солнца не проникли в комнату.

Из размышлений Амину вырвал новый стук в дверь. Она поспешно спустилась вниз, но дверь открывать не стала.

– Позовите минхеера Путса! Он срочно нужен! – донесся из-за двери девичий голос.

– Милая Тереза, – ответила Амина, узнавшая этот голосок, – мой отец, к сожалению, больше нуждается в помощи, чем все больные на свете, ибо его труды здесь, боюсь, закончены навсегда. Когда ты прибегала в первый раз, ему нездоровилось и он не смог встать с постели. Прошу, окажи мне услугу и позови к нам отца Сейзена, дабы он позаботился о душе моего отца.

– Ой! – воскликнула Тереза. – Конечно, госпожа Амина, не беспокойтесь, я вас не подведу.

Этот второй стук в дверь разбудил Филипа, который чувствовал себя намного лучше, голова у него совсем не болела. Он догадался, что Амина провела ночь без сна, и хотел было укорить ее за это, но тут она быстро обо всем ему рассказала.

– Одевайся, Филип. Помоги мне перенести тело отца в постель, пока не пришел священник. Боже милосердный, Филип! Если бы я дала тебе то снадобье… Но не будем об этом. Поторопись! Отец Сейзен вот-вот появится.

Филип послушно оделся и следом за Аминой спустился в гостиную. Снаружи ярко светило солнце, и его лучи падали на осунувшееся лицо мертвого старика, чьи кулаки были крепко сжаты, а язык торчал между зубами в уголке рта.

– Да эта комната воистину проклята! Сколько еще смертей она повидает?!

– Думаю, больше ни одной, – ответила Амина, – и это зрелище не кажется мне жутким, уж прости. Вот когда этот старик, ныне опочивший, жертва собственного коварства, стоял у твоей постели и, лучась добротой, протягивал тебе кружку с вином – вот это было и вправду жутко! – Она поежилась. – Боюсь, эта картина будет долго меня преследовать.

– Пусть Бог его простит, как прощаю я, – сказал Филип, поднимая тело, и отнес минхеера Путса наверх, в его комнату.

– Притворимся, будто он умер в своей постели и от естественных причин, – проговорила Амина. – Моя гордость будет уязвлена, если откроется его замысел, если меня станут считать дочерью убийцы. О Филип!

Она залилась слезами.

Муж попытался ее утешить, но тут в дверь постучали. Филип впустил в дом отца Сейзена.

– Доброе утро, сын мой. Как наш страждущий?

– Его страдания оборвались, отец.

– Вот как? – произнес священник со скорбью в голосе. – Выходит, я опоздал? Но ведь я не медлил.

– Он скончался вдруг, отец, от приступа, – объяснил Филип и повел священника наверх.

Отец Сейзен осмотрел тело, убедился, что ничем помочь уже не может, и повернулся к Амине, на щеках которой еще не высохли слезы:

– Плачь, дитя мое, плачь! Ты в своем полном праве, ибо утрата любящего отца есть подлинное испытание для послушного и чтущего родителей отпрыска. Но не предавайся горю чрезмерно, Амина, ведь у тебя имеются иные обязанности и узы, дитя, у тебя есть твой муж.

– Знаю, отец, – отвечала Амина, – но я должна оплакать того, чьей дочерью была.

– Он что, не ложился прошлой ночью, раз на нем одежда? Когда он стал жаловаться на здоровье?

– Когда я видел его в последний раз, отец, – отозвался Филип, – он пришел ко мне в комнату и дал какое-то лекарство, а потом пожелал спокойной ночи. Когда к нам в дом постучали с просьбой позвать доктора, моя жена отправилась за отцом и нашла его вот таким…

– Все случилось внезапно, – проговорил священник, – но он был стар, а старики часто умирают неожиданно. Он умер при вас?

– Нет, отец, – покачал головой Филип, – прежде чем жена позвала меня и я успел одеться, он уже покинул сей мир.

– Думаю, дети мои, он сейчас в лучшем мире. – Амина повела плечами, и священник это заметил. – Скажи, Амина, встретил ли он смерть как подобает христианину? Тебе ведь известно, что многие подозревали его в ереси и поговаривали, будто он не чтит обрядов нашей матери-церкви.

– Знаете, святой отец, порой даже ревностного христианина можно простить, если он не успевает выполнить положенного. Взгляните на его кулаки, на гримасу смерти, исказившую лицо, – и вы поймете, что кончина застигла отца врасплох.

– Ты права, дитя. Увы! Будем же уповать на лучшее. Прошу, присоединитесь ко мне в молитве за душу новоусопшего.

Филип и Амина преклонили колени, а священник принялся горячо молиться. Поднявшись, супруги переглянулись, и эти взгляды ясно выразили их мысли и чувства.

– Я пришлю людей, которые позаботятся о теле и приготовят его к погребению, – обещал отец Сейзен, – но лучше никому не рассказывать, что он умер до моего прихода, не то пойдут слухи, будто он отошел, не причастившись даров Святой Церкви.

Филип, стоявший в изножье кровати, утвердительно кивнул, и священник удалился.

В городке давно недолюбливали минхеера Путса, поскольку тот пренебрегал религиозными установлениями (многие сомневались, что его вообще можно считать христианином) и славился своей алчностью и скаредностью. Вследствие этого он заимел множество врагов. Однако несомненное лекарское мастерство признавалось за ним повсеместно и побуждало относиться к нему с уважением.

Узнай люди о его истинном вероисповедании (если допустить, что он хоть во что-то верил) и о том, что перед смертью он пытался отравить собственного зятя, ему наверняка отказали бы в христианском погребении, а в его дочь принялись бы с презрением тыкать пальцами. Но коль скоро сам отец Сейзен подтвердил, когда его спросили, что старик «опочил с миром», все посчитали, что минхеер Путс умер добрым христианином, пускай при жизни мало чем выказывал приверженность христианским добродетелям.

На следующий день останки предали земле со всеми привычными обрядами, и Филип с Аминой облегченно вздохнули, порадовавшись, что все прошло благополучно.

Лишь после похорон Филип решил осмотреть комнату покойного тестя. Ключ от железного сундука они с женой нашли в кармане одежды, но Филип не спешил заглядывать в хранилище тайн алчного старика.

Повсюду, куда ни посмотри, стояли флаконы и сосуды с лекарствами. Многое пришлось выкинуть, а те снадобья, назначение которых было известно Амине, перенесли в соседнюю комнату. В столе обнаружилось множество ящиков с разнообразным содержимым, в том числе пропасть записей на арабском – возможно, то были лечебные предписания. Нашлись также коробки и бумаги с арабской вязью, а в той емкости, которую открыли первой, обнаружился порошок, который минхеер Путс принес Амине.

По многим признакам и предметам в комнате можно было заключить, что старик предавался оккультным занятиям, каковые практиковались в ту пору, и эти предметы Филип с Аминой поспешили бросить в огонь.

– Видел бы все это отец Сейзен! – мрачно проговорила Амина. – Смотри, Филип, тут какие-то печатные бумаги!

Филип изучил бумаги и понял, что это свидетельства о доле в капитале Голландской Ост-Индской компании.

– Нет, Амина, это не просто бумаги, а деньги. Восемь долей в капитале компании! Отличный ежегодный доход. Вот уж не знаю, почему твой отец нашел такое применение своим деньгам. К слову, я и сам подумывал сделать то же самое перед отплытием, а не оставлять деньги лежать в праздности.

Дошла очередь до железного сундука. Филип откинул крышку, и сперва ему показалось, что внутри почти ничего нет. Сундук, широкий и глубокий, выглядел пустым. Но, пошарив внутри, Филип извлек три или четыре десятка мешочков, в которых вместо серебряных гульденов оказались золотые монеты. Еще попался мешочек побольше, уже с серебром. И это было не все: в нескольких малых шкатулках лежали алмазы и другие драгоценные камни. Все вместе это явно составляло немалое богатство.

– Амина, любовь моя, ты нежданно принесла мне изрядное приданое! – воскликнул Филип.

– Вот уж точно – нежданно, – сказала Амина. – Эти камни мой отец наверняка привез с собою из Египта. А здесь мы считали каждый грош, пока не перебрались в твой дом! Подумать только, при таком-то богатстве он хотел отравить моего Филипа, чтобы заполучить больше! Господь ему судья.

Пересчитали золото, и вышло около пятидесяти тысяч гульденов. Покончив с этим, супруги вышли из комнаты.

«Да, я богат, – думал Филип, оставшись один, – но что мне проку в моем богатстве? Могу купить корабль и сделаться капитаном, но разве этот корабль не обречен на погибель? Конечно, это не предопределено, однако все будет против него, а потому никакой корабль я покупать не стану. С другой стороны, разве честно плыть на чужом корабле, зная о подобном исходе? Не могу решить, понимаю лишь, что долг зовет меня и что все жизни человеческие в руках Провидения, которое распоряжается ими по собственной воле. Пожалуй, надо пустить бо́льшую часть денег на покупку долей в капитале компании. Если я поплыву на ее корабле и мне суждено встретиться с моим злосчастным отцом, хотя бы мои вложения отчасти восполнят чужие потери. Ладно, сейчас нужно утешить Амину».

Филип незамедлительно изменил прежний образ жизни семьи. Наняли двух служанок, обставили дом более удобной мебелью, и Вандердекен не считался с расходами, чтобы обеспечить благополучие супруги. Еще он написал в Амстердам и приобрел несколько долей в капитале компании. Алмазами и собственными деньгами он доверил распоряжаться Амине.

За этими делами два месяца пролетели быстро, и к тому времени, когда пришла весть, что корабль ждет, все было готово. Амина уговаривала его плыть пассажиром, а не членом команды, но Филип выбрал должность помощника капитана, поскольку иначе не сумел бы обосновать свое плавание в Индию.

– Не знаю почему, – сказал он вечером накануне отбытия, – но сейчас я чувствую себя иначе, чем в прошлый раз. Сейчас у меня нет никаких дурных предчувствий.

– У меня тоже, – отозвалась Амина, – зато я чувствую, Филип, что мы расстаемся надолго. Разве это не самое большое несчастье для верной и любящей жены?

– Так-то оно так, любимая, но…

– Знаю-знаю, долг зовет и ты должен идти, – перебила Амина, пряча лицо у него на груди.

На следующее утро Филип попрощался с женой, которая вела себя еще более сдержанно, чем при предыдущем расставании. «Все погибнут, а он спасется, – думала Амина. – Я знаю, он возвратится ко мне. Всевышний, да сбудется воля Твоя!»

По прибытии в Амстердам Филип закупил много всего, что показалось ему полезным на случай кораблекрушения, в неизбежности коего он почти не сомневался. После чего он поднялся на борт «Батавии», ожидавшей сигнала к отплытию.

Глава 12

Филип провел на борту не слишком много времени, прежде чем выяснил, что плавание обещает быть не очень приятным, поскольку «Батавию» подрядили доставить довольно многочисленный воинский отряд на Цейлон и Яву для пополнения и укрепления сил компании на этих островах. Кораблю предстояло расстаться с остальной флотилией у Мадагаскара и пойти прямиком к Яве; считалось, что солдат на борту хватит, чтобы отпугнуть любого неприятеля, будь то пираты или вражеские корсары[30]. Кроме того, «Батавия» несла тридцать пушек, а команда ее насчитывала семьдесят пять человек. Помимо военных припасов, составлявших бо́льшую часть груза, она везла изрядное количество звонкой монеты для закупок в Индии.

Солдаты как раз грузились, когда Филип поднялся на борт, и через несколько минут на палубе сделалось чрезвычайно многолюдно – попробуй протиснись. Филип, не успевший представиться капитану, разыскал первого помощника и немедленно приступил к исполнению своих обязанностей, с которыми благодаря недавнему опыту предыдущего плавания был знаком гораздо лучше, чем изначально посчитали моряки «Батавии».

Очень быстро суета и суматоха улеглись, солдатское снаряжение спустили в трюм, не считая утвари для готовки пищи, а самих солдат разделили на малые отряды и разместили между пушками на главной палубе. Теперь кораблем стало возможно управлять. Филип принимал в этом самое деятельное участие и внес несколько полезных предложений, вследствие чего капитан в короткую минуту передышки одобрительно заметил:

– Я полагал, минхеер Вандердекен, что вы проявили легкомыслие, не пожелав присоединиться к нам заблаговременно, но теперь вижу, что вы сполна возмещаете свое отсутствие. Вы справляетесь намного лучше, чем ожидалось, и я рад тому, что вы с нами, хотя и сожалею, что вас не было, когда мы заполняли трюм: боюсь, груз уложен далеко не так разумно, как следовало. Увы, у минхеера Стрюйса, моего первого помощника, хватало в ту пору иных забот.

– Прошу прощения, что не прибыл раньше, минхеер, – ответил Филип, – но я поспешил явиться, едва компания отправила мне весточку.

– Верно. Они знали, что вы человек женатый, к тому же владелец нескольких долей капитала, вот и предпочли не срывать вас с места заранее. Полагаю, в следующем плавании вы будете командовать собственным кораблем. С теми деньгами, которые вы вложили в компанию, это само собой разумеется. Я разговаривал об этом с одним из старших советников сегодня утром.

Филипа порадовало, что его вложения сулят такую недурную прибыль, ибо стать капитаном собственного корабля он мечтал давно. Вслух он ответил, что, конечно, надеется сделаться капитаном после нынешнего плавания, в котором, уверен, обучится всем необходимым умениям и навыкам.

– Не сомневаюсь, минхеер Вандердекен. Ничуть не сомневаюсь. Должно быть, море очень вам нравится.

– Так и есть, – подтвердил Филип. – Не думаю, что смогу без него жить.

– Не отступайтесь! Вы молоды, деятельны и преисполнены надежд. Рано или поздно подступит усталость, и вам захочется праздности до конца ваших дней, но не отступайтесь!

– Сколько всего солдат на борту? – спросил Филип.

– Двести сорок пять рядовых и шесть офицеров. Вот бедолаги! Лишь немногим из них суждено вернуться обратно. Больше половины не доживет до своего следующего дня рождения. Условия там ужасные. Помнится, я высадил триста человек в этой жуткой дыре, а через полгода, еще до моего прибытия, их оставалось не больше сотни.

– Посылать их туда – все равно что убивать, – заметил Филип.

– Пф! Они погибнут так или иначе, а если это случится раньше, кому какое дело? Жизнь – это товар, который покупают и продают, как и все прочее. Мы поставляем очень много своих изделий и отдаем очень много золота за индийские товары. Еще мы расплачиваемся жизнями, а компания имеет солидную прибыль.

– В отличие от несчастных солдат, минхеер.

– Ну да. Компания покупает задешево, а продает задорого, – изрек капитан и пошел по своим делам.

«Верно, – подумалось Филипу, – они скупают человеческие жизни по дешевке и извлекают из них немалую прибыль, ведь без этих горемык разве смогла бы компания уберечь свои владения от туземцев и чужестранных врагов? За какие же ничтожные суммы эти люди продают свои жизни! За какое жалкое вознаграждение они соглашаются терпеть отвратительный, смертоносный климат, не имея надежды на возвращение в родные края, где могли бы впоследствии снова обрести вкус к жизни и воспользоваться ее дарами! Боже всемогущий! Если этих вот людей столь безжалостно приносят в жертву мамоне, с какой стати мне, призванному исполнить священный долг по воле Того, в Чьей власти все сущее, оплакивать гибель нескольких моряков? Ведь ни один птенец не выпадет из гнезда без ведома Творца, и лишь Ему решать, кого спасти, а кем пожертвовать. Мы все лишь орудия Его воли и должны следовать оной, повинуясь указаниям Того, Чьи пути неисповедимы. Но все же, – продолжал размышлять Филип, – если и этот корабль обречен по моей вине, не могу не пожелать, чтобы мне выпало служить на каком-то другом судне, чья гибель не повлекла бы за собой утрату такого большого числа людских жизней».

Не прошло и недели с того дня, когда Филип поднялся на борт, как «Батавия» и остальная флотилия снялись с якоря.

Будет непросто описать чувства, которые испытывал Филип Вандердекен во время этого второго плавания. Он постоянно размышлял о конечной цели своего пути и, полагая достижение этой цели чем-то вроде религиозного идеала, отдавался исполнению своих обязанностей словно во сне. Уверенный в неизбежности новой встречи с кораблем-призраком, убежденный в том, что эта встреча непременно возымеет роковые последствия, что она почти наверняка обернется гибелью всех, кто находился на борту «Батавии», он изводил себя тоскливыми раздумьями и постепенно превратился в тень.

Он редко заговаривал с кем-либо, если того не требовала служба. Он ощущал себя преступником, человеком, который одним своим присутствием обрекает на смерть тех, кто его окружает, на смерть, на муки, на исчезновение с лица земли. Когда кто-либо принимался рассказывать о жене или детях и предвкушать счастливую и сытную жизнь по возвращении, Филипу мгновенно становилось дурно. Он вскакивал из-за стола и бежал на палубу искать одиночества.

Какое-то время он пытался убедить себя, что подобный взгляд на вещи объясняется чрезмерным возбуждением, что он пал жертвой иллюзии, а потом вспоминал события прошлого во всей их ужасающей реальности и говорил себе, что Небеса не имеют ничего общего с этим сверхъестественным виде́нием, что это не более чем козни и происки сатаны. Но ладанка на шее говорила об обратном: дьявол не мог действовать через священную реликвию.

Через несколько дней после отплытия Филип уже горько сожалел, что не сознался во всем отцу Сейзену, не воспользовался советом священника. Однако сетовать было поздно, поскольку «Батавия» успела отойти на тысячу миль от порта Амстердам, а обязанности помощника капитана, каковы бы те ни были, следовало выполнять.

Когда флотилия приблизилась к мысу Доброй Надежды, возбуждение Филипа достигло такой степени, что стало заметно всем находящимся на борту. Капитан и офицеры, начальствовавшие над пехотой, сочувствовали Филипу и тщетно пытались вызнать у него причину обеспокоенности.

Филип ссылался на слабое здоровье. Исхудавшее лицо и запавшие глаза как будто и вправду свидетельствовали, что он подвержен недомоганию. Ночи он по большей части проводил на палубе, всматриваясь в морской простор и разглядывая горизонт в надежде снова узреть корабль-призрак, и лишь с рассветом отправлялся ненадолго прикорнуть в каюте.

Флотилия благополучно добралась до промежуточной остановки и встала на якорь в Столовой бухте. Филип с облегчением отметил про себя, что до сих пор никаких потусторонних явлений не случилось.

Пополнив запасы воды, флотилия вновь распустила паруса, а возбужденное состояние Филипа снова стало бросаться в глаза.

При благоприятном ветре обогнули Мыс, миновали Мадагаскар и вошли в индийские моря. Тут «Батавии» предстояло отделиться от прочих, которые шли к Гамброну и на Цейлон. «Вот теперь-то, – думалось Филипу, – корабль-призрак непременно объявится. Духи всего-навсего дожидались, когда корабль останется в одиночестве, чтобы некому было ему помочь». Однако «Батавия» ходко шла по спокойной воде под безоблачным небом, и никаких угроз не возникало.

Спустя несколько недель судно достигло Явы и, прежде чем насладиться красотами батавской бухты, легло в ночной дрейф. Это была последняя ночь плавания под парусами, и Филип не уходил с палубы, расхаживал по ней взад и вперед, нетерпеливо дожидаясь утра.

Наступил рассвет, солнце поднялось во всем блеске, и корабль возобновил движение. Еще до полудня встали на якорь, и Филип с несказанным облегчением укрылся в каюте, чтобы насладиться отдыхом, в котором он так нуждался.

Проснулся он посвежевшим и словно сбросил с плеч тяжкий груз. «Значит, вовсе не обязательно, – явилась мысль, – корабль и команда должны погибнуть, коли я взошел на борт. Вовсе не обязательно призрак появляется, когда я отправляюсь на его поиски. Если так, больше нет нужды изводить себя муками совести. Моя судьба ничем не отличается от жребия других, и мне ничуть не предопределено найти то, что я ищу. Быть может, верно, что встреча с призраком сулит несчастье всем, кто его увидит, но отсюда не следует, что именно я навлекаю на людей беду. Хвала Всевышнему! Теперь можно продолжать поиски без лишних угрызений».

Успокоив себя этими размышлениями, Филип вышел на палубу. Выгрузка войск шла полным ходом, ибо пехотинцам настолько же не терпелось вновь ощутить под ногами твердую землю, насколько моряки жаждали освободить корабль от их присутствия.

Город Батавия лежал приблизительно в миле от места стоянки корабля, на морском берегу, а за невысокими домами виднелись могучие лесистые горы. Тут и там просматривались усадьбы, обсаженные стройными деревьями. Картина радовала взор, растительность пленяла буйством, а ее зелень была приятна глазу после многодневной морской голубизны. Близ города покачивались на волнах большие и малые корабли, вздымая к небу целый лес мачт. Бирюзовая вода в бухте рябила под легким бризом. Кое-где крохотные островки, этакие изумрудные вкрапления, разбавляли однообразие береговой линии. Даже сам город вызывал теплые чувства. Белизна домов оттенялась густой зеленью деревьев, что росли в садах и тянулись рядами вдоль улиц.

– Неужели возможно, – сказал Филип, обращаясь к капитану «Батавии», стоявшему рядом, – чтобы этот прекрасный город был губителен для здоровья? По виду такого никак не скажешь.

– Вам ведь известно, что ядовитые змеи скрываются среди цветов, – отвечал капитан. – Так и здесь: смерть бродит среди этих пышных красот. Вам как, лучше, минхеер Вандердекен?

– Намного лучше.

– Тем не менее в вашем ослабленном состоянии я не советовал бы сходить на берег.

– Только с вашего разрешения, минхеер. Долго мы тут простоим?

– Недолго. Нам приказано возвращаться поскорее. Груз уже ожидает, его начнут доставлять, едва мы высадим пехоту.

Филип прислушался к совету капитана, но потом свел знакомство с радушным торговцем, дом которого стоял поодаль от города, в месте, где климат был здоровее. Там он провел два месяца, которые окончательно поправили его здоровье, а на корабль возвратился за несколько дней до выхода в море.

Обратное плавание протекало без происшествий, и через месяц после выхода из Батавии корабль уже очутился у острова Святой Елены: в те дни суда обыкновенно шли по так называемому Восточному пути, вдоль берегов Африки, а не в сторону Америки. Мыс Доброй Надежды опять миновали, счастливо избежав встречи с кораблем-призраком, и Филип окреп не только телом, но и духом, пребывая в отличном настроении.

В полосе штиля в виду острова заметили лодку, идущую к «Батавии». Спустя три часа она пристала к борту. Люди в ней были изнурены двухдневным пребыванием в море и бесплодными попытками достичь острова. Они назвались членами команды маленького голландского судна, затонувшего в море двумя днями ранее. Доски корпуса разошлись, и злополучная посудина затонула настолько быстро, что люди едва успели спастись. Всего их было двадцать с лишним человек: капитан, помощники и два десятка матросов, а еще старый католический священник-португалец, отосланный в Европу губернатором-голландцем за попытки вмешательства в дела Голландии на острове Япония[31].

Священник этот жил среди местных, они даже некоторое время укрывали его от японских властей, хотевших казнить старика. Со временем он сообразил, что для него будет разумнее сдаться голландцам, благо те менее жестоки, чем правители Японии. Голландские власти в итоге решили его выслать и определили на борт торгового судна.

Со слов капитана и членов команды выходило, что еще один их спутник погиб и это был важный человек, много лет возглавлявший голландскую факторию в Японии. Он возвращался в Голландию со всеми сокровищами, какие успел накопить. По свидетельству капитана и матросов, он, уже усевшись в лодку, потребовал, чтобы его высадили обратно на палубу, за бочонком великой ценности, набитым алмазами и другими драгоценными камнями, который он забыл взять. Пока его ждали, судно вдруг нырнуло носом вперед и стало стремительно уходить под воду. Лодка некоторое время держалась поблизости от места крушения, но пропавший владелец сокровищ не объявился.

– Я так и знал: что-то должно случиться, – прибавил капитан утонувшего судна позже, в каюте, за разговором с капитаном «Батавии» и Филипом. – Мы видели дьявола на сатанинском корабле, всего три дня тому назад.

– Это вы про «Летучего голландца», правильно? – встрепенулся Филип.

– Да, кажется, так этот корабль зовется. Мне нередко доводилось о нем слышать, но воочию я никогда раньше его не видел – и надеюсь, что больше никогда не увижу. Сейчас-то я разорен, когда еще в море выйду…

– Я тоже слыхал об этом корабле, – вставил капитан «Батавии». – Расскажите, что вы видели.

– Что ж, вообще-то, я мало что видел, кроме очертаний корпуса. Вышло очень странно: ночь выдалась тихой, небо было ясное. Мы шли под верхними парусами, ибо я не хотел спешить в темноте, не то мы развернули бы королевские[32], при попутном-то ветре. Я спустился вниз, и вдруг, около двух часов ночи, помощник позвал меня на палубу. Я спросил, в чем дело, и он ответил, что сам не может понять, но люди сильно напуганы, а неподалеку вроде как появился корабль-призрак. Я вышел на палубу, горизонт был чист. Лишь в одном направлении, от силы в двух кабельтовых[33] от нас, висел туман, круглый, как шар. Мы шли при четырех узлах, наполовину пустые, но все же не могли оторваться от этого облака. «Глядите!» – воскликнул помощник. «Что за дьявольщина? – ответил я и потер глаза. – Никакой земли поблизости, а тут вдруг туман посреди океана, при свежем ветре и ясном небе». Это облако было в длину не более дюжины кабельтовых, с обеих сторон от него просматривался горизонт. «Прислушайтесь, минхеер! – сказал помощник. – Они снова говорят!» Я стал слушать, и внезапно из этого треклятого тумана донеслись голоса. Один крикнул: «Эй, на носу, не спать, глядеть в оба!» А второй голос откликнулся: «Корабль по правому борту, капитан!» Первый голос произнес: «Отлично! Звони в колокол!» Тут мы услышали звон. «Это точно корабль», – сказал я помощнику. «Не из этого мира, минхеер, – ответил он. – Слышите?» Голос прорычал: «Пушки к бою!» – и другой откликнулся: «Есть, капитан!» Первый голос скомандовал: «Огонь!» Прогремел выстрел, как раскат грома, а потом…

– И что было потом? – уточнил капитан «Батавии», который внимал рассказу, затаив дыхание.

– А потом туман рассеялся, будто по волшебству, горизонт очистился, и виде́ние пропало.

– Разве это возможно?

– Мои матросы, все два десятка, подтвердят, что было именно так. А католический священник стоял рядом со мной на палубе. Матросы принялись болтать, что теперь непременно случится какое-то несчастье. И к утренней вахте, проверяя трюм, мы обнаружили, что набрали на четыре фута воды. Стали ее выкачивать, но вода все прибывала, и судно в конце концов затонуло. Помощник сказал, что этот корабль часто встречают в здешних водах и кличут его «Летучим голландцем».

Филип молчал, но рассказ капитана затонувшего судна немало его порадовал. «Если, – думал он, – корабль-призрак моего несчастного отца является другим, а не только мне, и страдают другие, значит мое присутствие на борту не имеет значения. Достаточно лишь увидеть его, это не означает, что непременно погибнут все те, кто будет в этот миг вместе со мною. Что ж, это хотя бы отчасти примиряет меня с необходимостью продолжать поиски».

На следующий день Филип воспользовался случаем и свел знакомство с католическим священником, который помимо португальского говорил на голландском и на других языках. Это был почтенный старец, явно старше шестидесяти лет, с длинной седой бородой и добрым лицом, весьма обходительный в беседе.

Когда Филип нес ночную вахту, священник присоединился к нему, и после долгого разговора Филип признался, что принадлежит к Католической церкви.

– Сын мой, это крайне необычно для голландца.

– Знаю, – отозвался Филип, – но другим на корабле о том неведомо. Я вовсе не стыжусь своей веры, но не хочу спорить о ней.

– Разумно, сын мой. Увы, если плоды реформы таковы, каковыми они предстали мне на Востоке, то эта новая вера немногим лучше идолопоклонства.

– Скажите, отец, – спросил Филип, – все эти рассказы о чудесном видении, о корабле, которым якобы управляют духи… Вы видели его воочию?

– Я видел ровно то, что видели остальные, – ответил священник. – Насколько позволяли судить мои чувства, зрелище было весьма необычным. Я бы даже сказал, сверхъестественным. Однако мне приходилось слышать о корабле-призраке ранее, как и о том, что его появление предвещает беду. В нашем случае так и оказалось. С нами был спутник, которого больше нет среди нас, и тяжести его грехов вполне хватило бы, чтобы потопить любой корабль. Гибель этого человека, со всеми богатствами, какими он предполагал наслаждаться дома, есть лишнее доказательство того, что даже на этом свете Всевышний порой творит Свой праведный суд над пренебрегшими Его заповедями.

– Вы имеете в виду голландского фактора, что утонул вместе с судном?

– Да, но история прегрешений этого человека длинна. Я поведаю ее тебе следующей ночью. Мир тебе, сын мой, и спокойной ночи.

Погода оставалась отменной, и «Батавия» легла в дрейф, с тем чтобы утром пристать к острову Святой Елены. Филип заступил на ночную вахту и обнаружил, что старый священник уже его поджидает. Все было тихо, люди спали возле пушек. Филип с португальцем прошли на корму и уселись на клетку для кур. Священник повел рассказ:

– Возможно, вы не осведомлены о том, что португальцы, стремившиеся присвоить себе страну, открытую благодаря их предприимчивости и мужеству, страну, ради обладания которой они, боюсь, совершили множество преступлений, – так вот, они никогда не упускали из виду миссию, важнейшую для всех добрых католиков, а именно распространение истинной веры и вознесение хоругви с ликом Христовым над всеми языческими землями. Некоторые наши соотечественники потерпели крушение у тамошних берегов. Так мы познакомились с Японией.

А семь лет спустя святой благословенный Франциск, ныне пребывающий возле Господа, высадился на острове Симо[34], где провел два года и пять месяцев, проповедуя нашу веру и обращая в нее местный люд. Впоследствии он отправился в Китай, куда собирался двинуться изначально, но ему не позволили высадиться. Он умер по пути, и так оборвалась его чистая, святая земная жизнь.

После его кончины, невзирая на многочисленные препоны, кои ставили нам жрецы-язычники, число обращенных в истинную веру существенно возросло. Религия распространялась быстро, и многие тысячи людей в Японии стали почитать истинного Бога.

Некоторое время спустя в Японии обосновались голландцы. Когда они узнали, что японские христиане, проживающие в окрестностях факторий, согласны иметь дело только с португальцами, которым местные доверяли, то пришли в негодование и сделались нашими врагами.

Человек же, о котором идет речь и который в ту пору главенствовал в голландской фактории, возжелал, одержимый жаждой золота, вызвать подозрение к христианской вере у правителя Японии, дабы тем самым унизить португальцев и их сторонников. Таков, сын мой, был тот, кто утверждал, будто реформистское вероисповедание честнее и чище нашей веры.

Один японский правитель, обладавший немалым достатком и влиянием и обретавшийся неподалеку от нас, принял христианство, как и двое его сыновей, и был окрещен. Этот правитель подарил нам дом, чтобы мы открыли школу и учили детей истинной вере.

После его смерти, увы, другие его сыновья, идолопоклонники, потребовали, чтобы мы возвратили дар. Мы отказались и тем предоставили голландцам возможность настроить этих молодых господ против нас.

Человек, о котором мы говорим, убедил японского государя, что христиане вообще и португальцы в частности строят против него козни и покушаются на трон. Между прочим, когда голландца спрашивают, христианин он или нет, тот обычно отвечает: «Нет, я голландец».

Государь поверил наветам и незамедлительно велел изгнать всех португальцев, а также расправиться со всеми местными, кто принял христианское вероучение. Он собрал ради этого огромное войско и доверил командовать им тем молодым правителям, о коих я упоминал, сыновьям господина, подарившего нам дом. Христиане взялись за оружие, сознавая, что иного выбора у них не осталось, и поставили во главе двух других сыновей того же господина, принявших истинную веру. Словом, противоборствующими силами командовали четверо братьев, по двое с каждой стороны.

Христианское войско насчитывало около сорока тысяч человек, зато государь, император, который о том не ведал, послал против них всего двадцать пять тысяч с наказом покарать и истребить. Войска сошлись, и после жаркой схватки – японцы весьма отважны в бою – победа досталась христианам. Не считая немногих, кому повезло уплыть на лодках, войско императора полегло целиком.

Победа привлекла новых сторонников, и вскоре численность нашего войска достигла пятидесяти тысяч человек. Но и государь, когда его силы были уничтожены, обложил подданных поборами и собрал войско втрое многочисленнее. Своим полководцам он велел не щадить христиан, но доставить ему живыми тех двоих молодых правителей, которых он желал предать медленной и мучительной смерти. Все разговоры о примирении были отвергнуты, и император лично возглавил войско.

Противники сошлись опять, и в первый день битвы верх взяли христиане, но они понесли немалую потерю, ибо один из их предводителей был ранен и захвачен врагом. Увы, второй день битвы стал роковым для христиан. Их полководец погиб, их ряды рассеялись и были преданы мечу.

Затем император напал на обоз и не пощадил никого: ни стариков, ни женщин, ни детей. На поле битвы, в обозе и от пыток полегло более шестидесяти тысяч христиан.

И это еще не все, сын мой. По всей стране многие годы продолжались тщательные розыски христиан, и найденных обрекали на жесточайшие мучения. Лишь пятнадцать лет назад христианство было окончательно искоренено в Японии, а за время преследований, что длились более шестнадцати лет, погибли свыше четырехсот тысяч христиан. А причинами этой страшной резни, этого безжалостного истребления стали ложь и алчность человека, получившего справедливое воздаяние несколько дней назад.

Голландская Ост-Индская компания, довольная его действиями, – ведь так голландцы обрели немалое преимущество на годы вперед, – много лет поддерживала этого человека. Он был совсем молод, когда прибыл в Японию, но к тому времени, как задумался о возвращении домой, его волосы успели поседеть. Он накопил неизмеримое богатство, поистине неизмеримое, коли оно утолило даже его ненасытную алчность! Все это сгинуло вместе с ним, и ныне он отвечает пред Вышним судом.

Поразмысли, сын мой: не лучше ли следовать по пути долга, отвергая богатства и соблазны этого мира, дабы, когда Господь призовет нас к себе, обрести надежду на вечное блаженство?

– Верно сказано, святой отец, – признал Филип.

– Жить мне осталось недолго, – продолжал священник, – и Всевышний свидетель, что я покину сей мир без сожаления.

– Я бы тоже так хотел.

– Сын мой, ты молод, тебе пристало уповать на лучшее. И Господь в милости Своей еще возложит на тебя некое важное свершение.

– Я знаю, что у меня есть долг, – отвечал Филип. – Отец, ночной воздух слишком свеж, пожалуй, для пожилого человека вроде вас. Прошу, ступайте отдыхать, а я останусь нести вахту и размышлять.

– Так я и сделаю, сын мой. Да благословят тебя Небеса, и прими благословение старика. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Филип был рад остаться в одиночестве. «Может, следовало исповедаться? – подумал он. – Наверное, ему я смог бы признаться… Но нет, если уж отцу Сейзену я не открылся, то с какой стати откровенничать сейчас? Разделить с ним мои мучения, обрести опору… Нет-нет, эта тайна принадлежит только мне! Обойдусь без советчиков».

Филип извлек из-за пазухи ладанку с реликвией и почтительно приложился к ней губами.

«Батавия» провела у острова Святой Елены несколько дней, после чего продолжила путь. Спустя шесть недель она бросила якорь в Зюйдерзее[35], и Филип с разрешения капитана немедленно отправился домой, а старый португалец-священник отец Матиаш, к которому он сильно привязался, составил ему компанию. Вандердекен предложил старику свое покровительство на тот срок, который тот намеревался провести в Нидерландах.

Глава 13

– Ни в коем случае не хочу досаждать тебе, сын мой, – проговорил отец Матиаш, с трудом поспевая за Филипом, который стремительно шагал к своему дому (до цели оставалось не более четверти мили), – но позволю себе напомнить, что в сем мире все преходяще и ты уже давно покинул эти места. Потому прошу, если возможно, обуздай свои пылкие устремления, свои поползновения к счастью, коим ты предаешься с того самого мгновения, как мы сошли с корабля. Я надеюсь – и порукой в том милость Господня, – что дома у тебя все в порядке и что через несколько минут ты окажешься в объятиях своей горячо любимой жены, однако не возлагай, молю, стольких упований на скорую встречу, иначе они окажутся безжалостно растоптанными, если тебе суждено испытать разочарование. Во Флашинге нам рассказывали, что здешние края подверглись нашествию губительной хвори, а смерть, как известно, не щадит даже юных и красивых…

– Тем паче следует поторопиться, отец, – отвечал Филип. – От таких мрачных мыслей мои предчувствия лишь усугубляются.

Он ускорил шаг, бросив старика-священника плестись позади, и ступил на деревянный мостик с калиткой. Было около семи утра – через Шельду они с отцом Матиашем переправились на рассвете.

Филипу бросилось в глаза, что нижний ряд ставен закрыт.

«Странно, – подумалось ему, – ведь обычно тут встают рано и рано приступают к работе». Он толкнул дверь, и та открылась. Филип вошел в дом. Из-под кухонной двери сочился свет. Филип заглянул внутрь: служанка крепко спала, сидя на стуле. Прежде чем он успел разбудить женщину, сверху донесся голос:

– Мари, это доктор пришел?

Филип не медлил: в три широких шага он взлетел по лестнице, оттолкнул вторую служанку, что стояла наверху, и ворвался в спальню Амины.

Фитилек, что плавал в плошке с маслом, освещал комнату неверным, зыбким светом. Занавески вокруг кровати были задернуты, а рядом стоял на коленях мужчина, которого Филип хорошо помнил, – отец Сейзен. Филип настолько испугался, что кровь отхлынула от его лица, а язык во рту словно окостенел. Переводя дух, он оперся на стену и наконец выплеснул все свои душевные муки в долгом стоне. Этот звук заставил священника обернуться. Отец Сейзен узнал Филипа, поднялся и молча протянул ему руку.

– Так она мертва, верно?! – вскричал Филип, справившись с немотой.

– Нет-нет, сын мой, она пока жива, и надежда еще есть. Все решится в ближайший час: она либо оправится и найдет утешение в твоих объятиях, либо последует за многими сотнями тех, кого увлекла в могилу эта роковая хворь.

Отец Сейзен за руку подвел Филипа поближе и отдернул занавеску. Бесчувственная Амина распростерлась на ложе. Дышала она тяжело, и глаза ее были закрыты. Филип взял ее пальцы – прикосновение почти обожгло, – опустился на колени и поднес ладонь Амины к своим губам, заливаясь слезами.

Когда он немного успокоился, отец Сейзен убедил его присесть на стул подле кровати.

– Да, Филип, печальное зрелище предстало твоему взору, – сказал он, – а для человека вроде тебя, столь порывистого и столь деятельного, оно должно быть печальным вдвойне. Но все в воле Божьей, сын мой. Надежда еще остается, пускай она невелика. И это не мое заключение, а мнение лекаря, который пользовал твою супругу и который должен вот-вот зайти снова. У нее сыпной тиф. За последние два месяца эта болезнь погубила сотни семей и по-прежнему свирепствует в округе. Счастлив тот дом, скажу я тебе, где скорбят всего об одной утрате. Ты вернулся в неудачную пору, ибо хворь эта заразна и легко передается. Многие ваши соседи бежали, спасая свои жизни. Вдобавок нам отчаянно недостает врачей, ведь пагуба не щадила ни хворых, ни тех, кто пытался их лечить.

Тут дверь в спальню приоткрылась, и вошел высокий смуглокожий мужчина. К лицу он прижимал губку, пропитанную уксусом. Кивнув Филипу и священнику, он подступил к кровати, некоторое время придерживал пальцами запястье Амины, потом положил ладонь ей на лоб, а после плотно укрыл больную одеялом. Протянул Филипу губку и уксус, показал, что этими предметами надо воспользоваться, и поманил отца Сейзена из комнаты.

Вскоре священник возвратился.

– Сын мой, я получил кое-какие наставления. Врач думает, что твоя супруга может выжить. Следи, чтобы она не сбрасывала одеяло, и не давай ей ничего делать, когда она придет в себя.

– Можете на меня положиться, святой отец, – твердо произнес Филип.

– Меня заботит не твое возвращение, не то, что она чрезмерно обрадуется, когда увидит тебя. Радость редко убивает, даже сильная радость. Увы, есть иные поводы для беспокойства.

– О чем вы говорите, святой отец?

– Филип, твоя Амина страдает уже тринадцатый день. И все это время я почти неотрывно находился при ней, уходил, лишь когда меня призывали мои обязанности перед другими страждущими. Я опасался оставлять ее, Филип, ибо в горячечном бреду она поведала такое, от чего моя душа преисполнилась ужаса. Должно быть, эти мысли преследовали ее давно и замедляли выздоровление. Филип Вандердекен, вспомни, однажды я просил тебя открыть мне тайну – ту самую, что свела в могилу твою мать и непременно сведет туда же твою молодую жену, ибо жена твоя о ней тоже осведомлена, верно?

– Да, святой отец, – признал Филип с тоской в голосе.

– Что ж, в горячке она выдала мне все. Более того, рассказала то, о чем мы сейчас говорить не станем. Следи за нею, Филип. Я вернусь через полчаса. По словам врача, к тому времени станет окончательно ясно, поправится ли она или покинет тебя навсегда.

Филип шепотом сообщил священнику, что с ним прибыл отец Матиаш и тому нужно объяснить, что происходит в доме, а также позаботиться о нем. Отец Сейзен кивнул и вышел. Филип снова сел у кровати и задернул занавеску.

Пожалуй, нет и не бывает чувства мучительнее того, которое испытывал Филип. Радостное предвкушение встречи с любимой и желание поскорее заключить в объятия ту, о ком он постоянно думал на протяжении долгой разлуки, внезапно обернулись беспокойством и опасениями за жизнь супруги, что лежала сейчас совсем рядом и одновременно как бы очень далеко, изнемогая в схватке с болезнью… Ее мысли скитались неведомо где, ее глаза не видели мужа, само ее земное бытие висело на волоске, а царь ужасов[36] занес над нею свое грозное копье и выжидал урочного мгновения, дабы вонзить оное в охваченную лихорадкой плоть.

«Увы, милая моя Амина, – думал Филип. – Прав был отец Матиаш, когда убеждал меня по пути домой не радоваться преждевременно, ибо обрел я не счастье, как рассчитывал, а только горе. Господь всемогущий, яви Свою милость, прости меня! Если я любил это ангельское создание, сотворенное Тобою, более, чем любил Тебя, пощади ее, молю, пощади, ведь без нее я пропаду».

Он закрыл лицо руками и некоторое время оставался в таком положении, безмолвно молясь. Потом наклонился над Аминой и запечатлел поцелуй на ее горячих губах. Несмотря на жар, губы эти были чуть влажными. Скажем больше, Филип заметил, что и на лбу жены выступил пот. Он взял ее ладонь и тоже ощутил влагу. Тогда он плотнее накрыл Амину одеялом и стал ждать, изнывая от беспокойства и надежды.

Спустя четверть часа он порадовался тому, что дыхание Амины, тело которой сделалось мокрым от обильного пота, стало заметно свободнее и ровнее. Прежде она лежала, совершенно безучастная ко всему вокруг, а теперь зашевелилась. Филип исправно поправлял одеяло, которое она норовила сбросить, и наконец Амина, как ему показалось, погрузилась в крепкий и здоровый сон.

Вскоре явились отец Сейзен и врач. Филип в нескольких словах поведал им обо всем, чему был свидетелем у постели больной. Врач подошел к кровати – и быстро вернулся.

– Ваша супруга останется с вами, минхеер, но не советую показываться ей на глаза вот так вдруг, поскольку в ее ослабленном состоянии это может дурно сказаться на здоровье. Пусть проспит столько, сколько сможет. Когда она пробудится, сознание вернется к ней. Тогда препоручите ее заботам отца Сейзена.

– Могу ли я задержаться тут, покуда она не очнется? А потом сразу уйду, обещаю.

– Это будет бессмысленно. Болезнь заразна, а вы и без того уже чересчур тут засиделись. Ступайте вниз, переоденьтесь и распорядитесь приготовить для нее постель в другой комнате, дабы перенести туда вашу жену, едва она достаточно оправится. Когда спальня освободится, распахните все окна и как следует проветрите комнату. Ни к чему подвергать супругу, только-только вырвавшуюся из жадных лап смерти, необходимости ухаживать за хворым мужем.

Филип оценил справедливость этого совета. Он вышел из спальни вместе с врачом и отправился переодеваться, а потом присоединился к отцу Матиашу, сидевшему в гостиной.

– Вы были правы, отец, – сказал он, усаживаясь на кушетку.

– Я стар и привык везде видеть подвох, сын мой, а ты молод и нетерпелив. Но я верю, что у тебя все сладится.

– Мне тоже очень хочется верить, – вздохнул Филип и замолчал, погрузившись в раздумья.

Теперь, когда непосредственная угроза жизни Амины миновала, появилась возможность обдумать слова отца Сейзена: мол, Амина в горячечном бреду выдала священнику тайну своего мужа. Отец Матиаш не отвлекал Филипа от размышлений. Так прошел час, а затем в гостиную вошел отец Сейзен.

– Возблагодарим Небеса, сын мой! Твоя Амина очнулась, она мыслит ясно и здраво. Не приходится более сомневаться, что она поправится. Она приняла укрепляющее снадобье, которое оставил врач. Правда, ей настолько не хотелось засыпать снова, что мне пришлось настаивать. Теперь она крепко спит, служанка присматривает за нею. Проспит Амина, думаю, много часов, но каждое мгновение такого сна воистину бесценно, и его не следует прерывать. Я бы не отказался что-нибудь съесть. Полагаю, нам всем не помешает перекусить. Да, Филип, ты не познакомил меня со своим спутником. Насколько я вижу, он того же призвания, что и я сам.

– Простите, святой отец, – повинился Филип. – Очень рад представить вам отца Матиаша, который любезно согласился пожить у меня некоторое время. Если не возражаете, я оставлю вас ненадолго и распоряжусь насчет завтрака. Надеюсь, отец Матиаш не сочтет меня неучтивым.

Филип вышел из гостиной и двинулся на кухню. Велев, чтобы в гостиную подали все необходимое, он надел шляпу и покинул дом. Ему самому есть не хотелось, мысли пребывали в смятении, утренние события настолько взволновали его, что он ощутил потребность в глотке свежего воздуха.

Он шел, не разбирая дороги, и его окликали многочисленные знакомые, выражавшие соболезнования по поводу болезни супруги. Впрочем, люди принимались искренне радоваться, когда узнавали, что опасность позади, и наперебой делились с Филипом подробностями нашествия жуткой хвори.

В живых ныне оставалось менее трети населения Тернеза и ближайших окрестностей, а те, кто уцелел, еще не набрались достаточно сил для того, чтобы вернуться к привычным занятиям. Да, они победили болезнь, но оставались уязвимыми перед житейскими тяготами и нищетой, и Филип мысленно поклялся потратить средства, имевшиеся в его распоряжении, на помощь соседям. Прогулка в итоге заняла более двух часов, по истечении которых Филип возвратился домой.

Он обнаружил, что Амина продолжает спать, а двое священников ведут беседу в гостиной.

– Сын мой, – сказал отец Сейзен, когда увидел Филипа, – думаю, мы заслужили объяснений с твоей стороны. У меня вышел долгий разговор с этим вот достойным отцом, и я почерпнул из беседы с ним весьма ценные сведения о распространении нашей святой веры среди язычников. Он поведал мне много такого, чему стоит радоваться, и много такого, о чем надлежит скорбеть. Среди прочих вопросов, заданных мною, был и тот, что касался сверхъестественного появления некоего корабля в южных морях. О том же говорила мне в бреду и твоя прелестная женушка. Итак, Филип, твоя тайна уже была мне известна, иначе я не стал бы расспрашивать святого отца. К моему удивлению, он сказал, что сам был очевидцем явления этого корабля и что не может объяснить видение ничем, кроме сверхъестественного вмешательства. Надо полагать, это было диковинное и пугающее зрелище! Филип, будет лучше, если ты не станешь и дальше обрекать меня на сомнения, а честно и откровенно изложишь нам обоим все обстоятельства, имеющие отношение к этой непонятной истории, чтобы мы вместе могли их обдумать и дать тебе полезный совет. Ведь мы оба старше и по своему призванию более привычны к проявлениям потустороннего, а потому сможем определить, вызваны они благой или злой силой.

– Святой отец совершенно прав, Филип Вандердекен, – вставил отец Матиаш.

– Если сие есть творение Всевышнего, – продолжал отец Сейзен, – то кому ты должен исповедаться и чьим наставлениям предаться, как не наставлениям тех, кто служит Ему на этом свете? Если же это происки дьявола, то кто, как не мы, призваны противостоять коварным сатанинским уловкам? Подумай еще вот о чем, Филип. Эта тайна угнетала твою возлюбленную жену и вполне могла свести ее в могилу, как ранее свела туда твою матушку, которая, по мне, пребывает ныне в кругу блаженных. Рядом с тобою, в твоем присутствии жена, возможно, справлялась с этим тяжким грузом, но вспомни, сколько дней и ночей выпало ей провести в одиночестве в твое отсутствие, вспомни, сколь отчаянно она нуждалась в советах и утешении! Тайны вроде твоей подобны червю, что гложет и гложет. Как бы твоя Амина ни храбрилась, эта тайна подтачивала ее изнутри, а проповедники нашей святой веры не могли облегчить ее страдания, ибо не ведали о них. Ты поступил жестоко и себялюбиво, Филип! Ты бросил женщину, вынудил ее дожидаться своего возвращения – и обрек на обладание столь губительной тайной!

– Вы убедили меня, святой отец, – повинился Филип. – Сейчас я сознаю, что перед отплытием и вправду должен был посвятить вас в подробности этой диковинной истории. Если позволите, я изложу все, что до сих пор случилось. Но, скажу честно, у меня мало надежды на ваш совет, ибо все столь запутанно, а жребий мой столь суров и безрадостен…

Филип пустился пересказывать недавние события, начав со дня накануне смерти матери, и закончил свой рассказ такими словами:

– Сами видите, святой отец, я дал нерушимую клятву, которую приняли и засвидетельствовали Небеса. Похоже, у меня нет иного выбора, кроме как следовать своей злосчастной судьбе.

– Сын мой, твое повествование смущает мой дух, ибо оно изобилует сверхъестественными явлениями, – если ты, конечно, не обманываешься на сей счет. Прошу, ступай по своим делам, а мы с отцом Матиашем станем держать совет. Мы уведомим тебя о своем решении.

Филип поднялся наверх навестить Амину. Та по-прежнему спала. Он отпустил служанку и присел у кровати жены. Там он оставался почти два часа, а потом его наконец позвали обратно в гостиную.

– Мы долго совещались, сын мой, – сообщил отец Сейзен, – ведь эти странные события так и тянет – тут ты прав – признать сверхъестественными. В свое время я, увы, отмахнулся от горячечных вроде бы фантазий твоей матушки, отнеся их на счет воспаленного воображения. И по той же причине мне хотелось бы предположить, что возбужденное состояние ума, в коем ты находился из-за кончины этой достойной женщины, помутило твой собственный рассудок. Однако отец Матиаш утверждает, что явление корабля, сверхъестественное или нет, действительно имело место на вашем пути домой по морю, а облик этого корабля совпадал с тем описанием, которым его наделяет твоя, с позволения сказать, легенда. Потому я вынужден признать, что, пускай это невозможно, перед нами вправду нечто сверхъестественное.

– Вспомните, точно такое же видение являлось мне самому и многим другим, – произнес Филип.

– Верно. – Отец Сейзен помолчал. – Но из тех, кто видел этот призрачный корабль, в живых остался один ты, так? Впрочем, это не столь важно… Мы должны допустить, что это не дело рук человеческих, а некий произвол высших сил…

– Высших сил?! – перебил Филип. – Да это же воля Небес!

– Сие пока не доказано. Не забывай, что существует иная высшая сила, сила дьявола, противника рода людского. Сатана, чья власть уступает власти Творца, не может, конечно, действовать без Его позволения, а потому можно сказать, что даже через такие знаки и знамения воля Небес порою являет себя, но…

– Значит, наши мнения совпадают, святой отец.

– Не совсем так, сын мой. Чародею Елиме[37] было позволено творить чудеса по наущению дьявола, дабы через низвержение этого чародея все узрели, сколь ничтожен его повелитель рядом с Творцом сущего, но отсюда вовсе не следует, что допустимо чародейство как таковое. В нашем случае можно признать, что дьяволу позволили обрести власть над капитаном и командой этого корабля, а призрачное явление этого корабля есть предупреждение всем, кто помышляет о неподобающих делах. В это мы вполне можем поверить. Но возникают важные вопросы, а именно: воистину ли тот, кто обречен на вечное скитание, является твоим отцом и насколько необходима в самом деле твоя безумная погоня, которая, как видится мне, грозит твоей гибелью, но способна избавить твоего отца от назначенной ему прискорбной участи? Ты понимаешь, к чему я клоню, Филип?

– Разумеется, понимаю, святой отец, однако…

– Не торопись с ответом. Мы с отцом Матиашем допускаем, что, будь все так, как ты изложил, это отнюдь не воля Небес, а козни дьявола, который жаждет обречь тебя на тяжкие испытания и привести к гибели. Будь твой удел таким, как ты предполагаешь, почему корабль не появился на твоем пути во время последнего плавания? И как ты, повстречайся он тебе еще хоть дюжину раз, намерен вступить в общение с призраками на его борту, каковые суть тени, не принадлежащие нашему миру? Мы советуем сделать следующее: потрать часть средств, оставленных тебе отцом, на молитвы о спасении его души. Так наверняка при иных обстоятельствах поступила бы твоя матушка. Сам же ты должен оставаться на берегу, покуда не последует некий новый знак, способный убедить тебя и нас, что ты и вправду избран для выполнения этой миссии.

– Отец, я же дал клятву! И Небеса ее скрепили!

– От этой клятвы, сын мой, Святая Церковь вправе тебя освободить, и ты получишь такое отпущение. Ты предал себя нашему попечению, следовательно, должен слушаться наших советов. Если будет допущена ошибка, вина ляжет на нас, а не на тебя. Но, пожалуй, хватит об этом. Я иду наверх. Когда твоя жена проснется, я подготовлю ее к встрече с тобой.

Отец Сейзен вышел из гостиной, а отец Матиаш остался уговаривать Филипа. Беседа у них вышла долгой, причем священник прибегал к уже озвученным доводам, а Филип, по-прежнему не убежденный, стал постепенно поддаваться сомнениям. Наконец он извинился и отправился пройтись.

«Новый знак, – думал он, – убедительный знак. Наверняка таких знаков и чудес было и будет предостаточно. С другой стороны, молитвы по отцу и впрямь могут облегчить его печальную участь. Так или иначе, если священники станут решать за меня, – говорил он себе, – я не буду ни в чем виноват. Тогда дожидаемся нового знамения от Небес». Порешив на этом, Филип двинулся дальше, и мысли его то возвращались к доводам отца Сейзена, то перескакивали на Амину.

Наступал вечер, солнце клонилось к закату. Филип бродил по окрестностям без цели, и наконец ноги привели его на то самое место, где когда-то он преклонил колени и принес свою клятву. Он сразу узнал это место и, бросив взгляд на холмы в отдалении, убедился, что солнце сейчас стоит на той же высоте, а сама картина целиком выглядит очень похоже. Он опустился на колени, достал из-за пазухи ладанку и прижал к губам. Посмотрел на пылающий диск, затем прижался лбом к земле. Он ждал знака, но светило скрылось за холмами, на окрестности пала ночная мгла, а знака так и не последовало. Тогда Филип встал с колен и двинулся обратно к дому, почти готовый принять совет отца Сейзена.

По возвращении он осторожно поднялся наверх и вошел в спальню Амины. Та уже проснулась и беседовала со священником. Прикроватная занавеска была задернута, поэтому Филипа не заметили. Он встал у стены близ изголовья кровати, стараясь унять сердцебиение.

– Говорите, я должна поверить, что мой муж вернулся? – произнесла Амина негромко. – С какой стати, святой отец?

– Его корабль пришел в порт, это точно. Человек, который там был, уверяет, что все здоровы.

– Тогда почему мой муж не здесь? Кто известит меня о его возвращении надежнее, чем он сам? Отец Сейзен, либо он не вернулся, либо он тут… Я знаю, он должен был прийти, это же мой Филип! Он здесь? Не бойтесь сказать «да», но если скажете «нет» – я покончу с собой!

– Он здесь, Амина, и в добром здравии.

– Хвала Господу! Но где же он? Вы, верно, меня обманываете, иначе он давно вошел бы в эту комнату! О, эти муки хуже смерти!

– Я тут, – произнес Филип, отдергивая занавеску.

Амина вскрикнула, приподнялась на подушках, протянула к нему руки – и упала без чувств. Впрочем, очень скоро она пришла в себя, доказав тем самым правоту святого отца, утверждавшего, что радость не убивает.

Мы пропустим несколько дней, на протяжении которых Филип не отходил от Амины, а та быстро восстанавливала силы. Убедившись, что она окрепла достаточно, Филип поведал ей обо всем, что случилось с ним после отплытия, рассказал, что был вынужден признаться отцу Сейзену и получил от него совет. Амина не скрывала радости от того, что Филип останется с нею. Она тоже просила мужа никуда не уплывать, и Филип на время выбросил из головы все мысли о море.

Глава 14

Пролетели шесть недель. Амина, окончательно поправившись, гуляла по окрестностям рука об руку со своим ненаглядным Филипом или сидела с ним бок о бок в их уютном доме. Отец Матиаш гостил у них до сих пор, службы за спасение души капитана Вандердекена исправно возносились, отцу Сейзену вдобавок вручили еще какое-то количество денег на бедных.

Не составит труда догадаться, что в разговорах Филипа с Аминой часто обсуждалось решение двух священников относительно обета Филипа. Да, его освободили от клятвы, как и обещал отец Сейзен, однако в глубине души он, вроде бы согласившийся с наставлениями святых отцов, нисколько не смирился.

Любовь к Амине и страстное желание этой последней удержать мужа дома дополнительно склоняли Филипа принять условие отца Сейзена. Однако, пускай он принимал это условие более или менее охотно, его продолжали терзать сомнения и муки совести. Доводы Амины, которая теперь, опираясь на мнение священников, возражала против отбытия Филипа, и даже ласка, коей она подкрепляла свои убеждения, действовали на него – но лишь непродолжительное время. Стоило Филипу остаться в одиночестве, как он принимался мысленно изводить себя упреками в том, что пренебрегает своей священной обязанностью.

Амина замечала, сколь часто омрачается чело ее супруга, и слишком хорошо знала причину этого, а потому старалась почаще повторять свои доводы и не скупилась на ласки, заставляя Филипа забывать обо всем на свете, кроме нее.

Как-то утром, когда они сидели среди травы на берегу, срывая цветы и бездумно бросая лепестки в воду, Амина воспользовалась случаем, о котором давно мечтала, и снова завела все тот же разговор.

– Филип, ты веришь снам? – спросила она. – По-твоему, они могут служить средством общения с потусторонним миром?

– Конечно, – отозвался Филип. – Примерами тому изобилует Священное Писание.

– Тогда почему ты не доверяешь свои искания снам?

– Милая Амина, сны приходят непрошеными, мы не можем ими повелевать…

– Еще как можем, Филип! Пожелай увидеть во сне разрешение мучительного выбора, и ты непременно это увидишь!

– Вот как?

– Да. Я не говорила тебе, Филип, но мне ниспослан такой дар. Я унаследовала его от матери вместе со многим другим, о чем почти не вспоминала. Ты знаешь, Филип, я не люблю болтать попусту. А потому раз я говорю, что снами можно управлять, значит так оно и есть.

– Ради чего, Амина? Если у тебя есть власть насылать сны, эта власть откуда-то происходит.

– Так и есть. Существуют некие силы, к которым до сих пор взывают у меня на родине. Филип, я владею амулетом, никогда меня не подводившим.

– Амулетом? Амина, ты замешана в колдовстве? Это не та сила, которую даруют Небеса.

– Не знаю, муж мой. Знаю только, что мне дана сила.

– Это козни дьявола, Амина.

– Почему, Филип? Вспомни, что говорили священники. Дьявол пользуется своей властью лишь с попущения Всевышнего, без него нечистый оказался бы совершенно бессилен. Называй это колдовством или чем угодно еще, но без соизволения Небес ничего бы не было. Вдобавок я не вижу оснований считать, что мой дар непременно восходит к некой злой силе. Во сне мы спрашиваем совета, чтобы повести себя правильно в обстоятельствах, вынуждающих нас сомневаться. Злая сила не помогала бы, а вредила, верно?

– Амина, пускай сны посылают нам предостережения, как патриархам древности[38], но вызывать пророческие грезы, используя для этого нечестивые амулеты, – все равно что заключать сделку с дьяволом.

– Никакая сделка с дьяволом невозможна без позволения высшей силы, Филип. Ты заблуждаешься. Нам говорят, что посредством каких-то действий можно управлять снами. Соблюдая последовательность таких действий, как повелось искони, мы тем самым доказываем свою искренность и чистоту помыслов. Прости, Филип, но разве твоя вера не требует соблюдения обрядов? Я приняла эту веру и запомнила, что, забыв всего-навсего окунуть младенца в воду, мы лишаем его вечного блаженства и обрекаем на вечное страдание!

Филип помолчал, а потом произнес негромко:

– Мне страшно, Амина. Я…

– А я не боюсь ничего, Филип, ибо мною движут благие намерения. Есть средства, есть способ достичь цели. Какова эта цель? Вызнать, если получится, что уготовили нам с тобою Небеса в наших непростых обстоятельствах. Если придется воспользоваться помощью дьявола, что с того? Лукавый будет мне слугою, а не господином, ведь воля Небес велит ему строить козни самому себе!

Глаза Амины сверкнули при этих смелых словах.

– Твоя мать часто таким занималась? – спросил Филип чуть погодя.

– Насколько я знаю, нет. Но поговаривали, что она была весьма сведуща в своем ремесле. Она умерла молодой, я говорила, не то я бы многому у нее научилась. Подумай, Филип! Неужто этот свет населен только существами вроде нас с тобою, бренными телами, чей удел – поддаваться соблазнам и исчезать, не оставляя следа? Люди властвуют над зверями, но сами-то немногим лучше! Разве ты не находил в Священном Писании многократных подтверждений того, что за родом людским присматривают некие высшие силы, которые действуют среди нас? Тогда почему не допустить, что так было встарь и так есть сейчас? Почему к ним можно было взывать тысячи лет назад, но нельзя сегодня? Какой от этого будет вред? Почему ты признаёшь, что они были тогда, но отказываешься признавать их нынешнее существование? Что с ними сталось? Они ушли? Или им велели вернуться? Куда, на Небеса? Если на Небеса, то сей мир и род человеческий брошены на милость дьявола и его подручных. Неужели ты веришь, что нас, несчастных смертных, попросту бросили? Скажу тебе прямо: я считаю иначе. Мы больше не общаемся с теми силами, с какими общались когда-то, потому что, сделавшись просвещеннее, мы возгордились и начали ими пренебрегать. Но они по-прежнему тут, воинство добра еще сражается с силами зла, они незримо противостоят друг другу. В это я верю всем сердцем. Скажи, Филип, все эти видения, которым ты был свидетелем… По-твоему, это не более чем фантазии?

– Нет, Амина, я так не думаю, хотя желал бы так думать – ты знаешь.

– Значит, я рассуждаю верно. Если с тобою связались с той стороны, почему это невозможно? Твои священники твердят, что за всем стоит дьявол, а сам ты думаешь, что к тебе взывают Небеса. Вспомни, о чем я только что говорила. От кого исходят сновидения?

– Согласен, Амина. Насколько ты уверена в своем средстве?

– Я уверена вот в чем: если высшим силам угодно общаться с тобою, на эти видения можно положиться. Либо ты не увидишь никаких снов и проведешь несколько часов в глубоком забытьи, либо твой сон даст ответ на вопрос, который ты задашь.

– Тогда, Амина, давай это сделаем. Я готов, ибо мой разум продолжают разрывать на части сомнения и смутные догадки. Так я узна́ю, прав ли я или ошибаюсь. Давай сделаем это нынешней ночью.

– Нет, не этой ночью, Филип, и не завтрашней. Неужто ты мог подумать, будто, идя тебе навстречу, я не сознаю, что действую во вред самой себе? Мне кажется, что твое сновидение обернется против меня, что оно потребует от тебя исполнения долга. Если честно, я не разделяю веры священников, но я твоя жена, Филип, и моя обязанность в том, чтобы не позволить тебе обмануться. У меня есть средство узнать истину, и я предлагаю тебе им воспользоваться. Пообещай лишь, что окажешь мне услугу, которую я попрошу у тебя взамен.

– Обещаю, Амина, какой бы эта услуга ни была, – ответил Филип, вставая с травы. – Пойдем домой.

Ранее упоминалось, что Филип перед отплытием на «Батавии» вложил значительную сумму в капитал Голландской Ост-Индской компании. Процентов с этих вложений было более чем достаточно для Амины, а по возвращении Филип обнаружил, что и деньги, оставленные ей в управление, приумножились. Даже когда он расплатился с отцом Сейзеном за поминальные службы и выделил средства на бедных, денег осталось много, и Филип прикупил дополнительные доли в капитале компании.

К тому разговору на берегу супруги больше не возвращались. Филипа смущало то обстоятельство, что Амина, оказывается, не чужда какому-то загадочному ремеслу. Стань о том известно священникам, это почти наверняка обернулось бы для нее отлучением от церкви. Он восхищался прямотой и стройностью доводов своей жены, но не спешил проверять ее правоту на деле. Словом, миновал уже третий день, а никаких обрядов никто не совершал.

Филип отправился в постель и вскоре заснул, а Амине не спалось. Убедившись, что Филип не собирается просыпаться, она выскользнула из постели, оделась и осторожно вышла из комнаты, а спустя четверть часа вернулась, держа в руках маленькую жаровню, где тлели угли, и два листка пергамента, скатанных трубочкой и прикрепленных лентой к жаровне. Они в точности напоминали видом те филактерии[39], какими некогда пользовались древние иудеи, и служили той же цели.

Один свиток Амина поместила мужу на лоб, второй вложила ему в руку. Потом высыпала на угли каких-то снадобий, а когда очертания фигуры Филипа скрылись за благовонным дымом, произнесла несколько фраз, помахала над мужем веткой кустарника и задернула занавеску, после чего убрала жаровню и присела возле кровати.

«Если я преступаю закон, – думала она, – это моя вина, а мой муж ни в чем не виноват. Никто не упрекнет его в том, что он предавался занятиям, которые осуждаются законом и наставителями веры. Нет, вина моя, и только моя!» И губки Амины презрительно изогнулись, показывая, что не так уж она и привержена своему новому вероисповеданию.

Наступило утро, но Филип продолжал спать.

– Достаточно, – проговорила Амина, наблюдая за восходом солнца и удерживая руку Филипа, в которой был зажат листок пергамента. Она вновь взялась за ветку, помахала той над спящим мужем и воскликнула: – Филип, просыпайся!

Филип вздрогнул, открыл глаза, снова зажмурился от яркого солнечного света, приподнялся на локте и растерянно огляделся.

– Где я? – прохрипел он. – В своей постели? – Он провел рукой по лбу, и его пальцы наткнулись на пергамент. – Что это? – Он внимательно изучил листок. – А где Амина? Великие Небеса, что за сон! Еще? – Он заметил пергамент, привязанный к его руке. – Теперь я понял… Амина, что ты натворила?!

Филип упал ничком и зарылся лицом в подушку.

Между тем Амина скользнула в постель и заняла свое место рядом с Филипом.

– Спи, милый, спи! – прошептала она, обвивая мужа руками. – Мы все обсудим, когда ты проснешься.

– А, ты здесь, Амина… – озадаченно пробормотал Филип. – Я решил, что сплю один. Мне приснилось…

Тут он снова крепко заснул, не успев договорить. Амина, утомленная ночным бдением, счастливо задремала подле него.

Тем утром отцу Матиашу пришлось долго дожидаться завтрака, ибо Филип с Аминой спустились вниз на два часа позже обычного.

– Доброе утро, дети мои, – приветствовал их священник. – Вы сегодня припозднились.

– Так и есть, отец, – ответила Амина. – Филип крепко спал, а я охраняла его сон до самого рассвета.

– Надеюсь, он не заболел?

– Нет, с ним все хорошо, просто мне не спалось.

– Значит, дитя мое, ты провела эту ночь в святом бдении, как и положено. Хвалю твое рвение.

Филип поежился: он-то знал, что ночные занятия Амины добрый пастырь, проведай он о них, никак не назвал бы святыми.

– Я общалась с вышними силами, – быстро пояснила Амина, – насколько позволял мой слабый женский ум.

– Да пребудет с тобою благословение нашей Святой Матери-Церкви, дочь моя! – Старик-священник возложил руку на макушку Амины. – И с тобою, Филип.

Пребывая в душевном смятении, Филип сел за стол. Амина вела себя как обычно, правда, говорила меньше обыкновенного и казалась погруженной в собственные мысли.

После завтрака святой отец взялся за молитвенник, а Амина поманила Филипа, и они вдвоем вышли из комнаты. Шагали молча, покуда не достигли зеленого берега, того самого, где Амина впервые заговорила о потусторонних силах и общении с ними. Она присела на траву, и Филип, прекрасно понимая, зачем его сюда привели, опустился рядом.

– Филип, – Амина взяла мужа за руку и заглянула ему в глаза, – прошлой ночью ты видел сон.

– Верно, Амина, – грустно отозвался Филип.

– Поведай мне, что ты видел, а я постараюсь истолковать видение.

– Боюсь, там нечего истолковывать, Амина. Но хотелось бы узнать, кто ниспослал мне это сновидение.

– Расскажи мне свой сон, – ровным голосом повторила Амина.

– Мне снилось, – начал Филип тоскливо, – что я плыву капитаном на корабле вокруг мыса Доброй Надежды. Море было спокойным, дул легкий ветерок. Я стоял на мостике. Солнце уже село, звезды сверкали ярче обычного, было тепло, и я сбросил камзол и подставил лицо ветру, наблюдая, как огоньки мерцают на небосводе и как проносятся метеоры, оставляя огненный след.

Тут мне почудилось, что я сплю, а проснулся я от ощущения, что корабль тонет. Я огляделся: мачты, такелаж, палуба – все исчезло, и я очутился в одиночестве на огромной раковине красивой формы посреди бескрайнего водного простора. Я встревожился, мне было страшно пошевелиться, не то мое утлое суденышко могло перевернуться.

Потом я заметил, что носовая часть раковины просела, будто на нее поставили некий груз, а вскоре из воды показалась чья-то белая рука. Я стоял неподвижно, опасаясь, что моя посудина пойдет ко дну, однако она удержалась на поверхности.

Постепенно из волн появилась человеческая фигура и взялась обеими руками за переднюю часть раковины. Это была женщина, причем поразительной красоты: кожа белая, будто свежевыпавший снег, волосы длинные, кончики струятся по воде, руки округлые, пальцы словно точеные… Мягким голосом она обратилась ко мне:

«Филип Вандердекен, чего ты боишься? Разве ты не живешь полной жизнью?»

«Не знаю, – отвечал я. – Полна моя жизнь или нет, но мне ведомо, что она в опасности».

«В опасности, – повторила дева. – Она была в опасности, когда ты доверялся хрупким творениям людских рук. Волны любят разбивать их вдребезги… Вы зовете эти скорлупки кораблями, и они едва передвигаются. Но какая опасность может тебе угрожать в раковине морской девы? Ведь этой раковины бегут даже самые яростные волны, а ветер не отваживается нести на нее пену. Скажи, Филип Вандердекен, ты прибыл сюда в поисках отца?»

«Да, – сказал я. – Разве меня привела не воля Небес?»

«Тебя привела судьба, которая повелевает всем, что над водою и под нею. Давай поищем твоего отца вместе. Эта раковина моя, ты не знаешь, как ею управлять, так что я тебе помогу».

«Она выдержит нас обоих?»

«Увидишь».

Морская дева засмеялась, соскользнула в воду и мгновенно очутилась сбоку раковины, край которой выступал над водой от силы на три дюйма. К моему ужасу, она подпрыгнула и села на край раковины, но оказалось, что дева как бы невесома. Едва она расположилась удобно – ее ноги оставались в воде, – раковина стремительно двинулась вперед, с каждым мгновением наращивая скорость, причем двигалась словно сама по себе, исключительно по воле этой девы.

«Тебе страшно, Филип Вандердекен?»

«Нет!» – воскликнул я.

Она провела руками по лбу, откинула мокрые пряди, что скрывали ее лицо, и велела:

«Тогда посмотри на меня!»

Я послушался, Амина, – и увидел тебя.

– Меня? – произнесла Амина с улыбкой на губах.

– Да, Амина, это была ты. Я позвал тебя по имени, потом обнял. Мне казалось, я могу плыть с тобою вокруг света целую вечность.

– Продолжай, Филип, – негромко попросила Амина.

– По-моему, мы оставили за спиной сотни, если не тысячи миль, промчались мимо прекраснейших островов, что усеивали поверхность океана, точно жемчужины. Мы то двигались против течения, то приближались к берегу, покачиваясь на ласковых волнах, а кокосовые пальмы на песке шевелили листьями под дуновением ветра.

«Нет, не на спокойной воде нужно искать твоего отца, – проговорила дева, – поищем в иных местах».

Волны становились все выше. Наконец разразился жуткий шторм. Раковину швыряло туда и сюда, но на меня не попадало ни капли воды. И мы плыли дальше, взмывая на гребни волн, каждая из которых могла бы потопить самое лучшее на свете судно.

«Тебе страшно, Филип?» – снова спросила дева.

«Нет! – крикнул я. – С тобою, Амина, я ничего не страшусь!»

«Мы обогнули Мыс, – пояснила она, – и где-то здесь должен быть твой отец. Давай хорошенько осмотримся. Если попадется корабль, отец твой точно будет на борту. Лишь корабль-призрак выходит в море в такую погоду».

Мы понеслись дальше по гребням гигантских волн, и наша раковина, перескакивая с гребня на гребень, порою целиком отрывалась от воды. Мы мчались то на юг, то на север, то на восток, то на запад, по всем румбам компаса, меняя курс каждую минуту. Мы преодолели сотни миль и наконец увидели корабль во власти яростной бури.

«Вон! – вскричала дева, указывая пальчиком. – Вон корабль твоего отца, Филип!»

Мы быстро приближались. Нас заметили с борта и развернули судно против ветра. Мы поравнялись, на корабле убрали трап. Никто бы не отважился сесть в лодку при этаком разгуле стихии, но раковина стояла твердо. Я посмотрел наверх, Амина, и увидел своего отца! Да, я увидел его, услышал, как он отдает приказы. Я достал из-за пазухи ладанку и протянул ему. Он улыбнулся, стоя у грот-мачты и держась за леер. Я уже собрался было взойти на борт, потому что матросы сбросили мне веревочную лестницу, как вдруг раздался истошный вопль и какой-то человек спрыгнул с палубы в раковину. Ты в моем видении вскрикнула, соскользнула с края и скрылась под волной, а в следующий миг раковина, управляемая этим человеком, понеслась прочь от корабля, будто на крыльях мысли. Я ощутил смертельный холод, обернулся, чтобы разглядеть своего нового спутника – это был лоцман Шрифтен, тот самый одноглазый негодяй, который утонул в Столовой бухте!

«Еще не пора! Не пора!» – вопил он.

Терзаемый отчаянием, охваченный гневом, я столкнул его с раковины, и он забарахтался среди пенных волн.

«Филип Вандердекен, – крикнул он, уплывая, – мы свидимся снова!»

Я с отвращением отвернулся, и тут волна подняла раковину и повлекла ко дну. Я тщетно пытался выбраться, погружался все глубже, не чувствуя боли, – и проснулся.

Вот, Амина, мой сон. Как ты его истолкуешь?

– Разве этот сон не говорит, Филип, что я тебе друг, а лоцман Шрифтен – твой враг?

– Да, наверное. Но ведь он погиб.

– Ты в этом уверен?

– Он едва ли мог спастись тогда…

– Верно, однако сон свидетельствует об ином. Филип, мне кажется, что для твоего сна существует единственное истолкование: тебе следует оставаться на суше. Священники дали разумный совет. А еще ты должен кому-то довериться. Во сне я была твоим проводником. Позволь мне стать им наяву.

– Да будет так, Амина. Пусть твое чуждое ремесло противоречит нашей святой вере, но сны ты истолковываешь так, что с толкованием твоим согласились бы и священники.

– Верно. Что ж, Филип, давай постараемся на время забыть об этом. В урочный час твоя Амина не станет отговаривать тебя от исполнения долга, но помни: ты обещал выполнить одну мою просьбу.

– Я помню. Чего ты пожелаешь, Амина?

– Пока не ведаю. Все мои нынешние желания уже исполнились. Разве ты не со мною, милый Филип? – И Амина любовно склонила головку на плечо мужу.

Глава 15

Минуло приблизительно три месяца после этого разговора. Амина и Филип снова сидели на берегу реки, который стал для них излюбленным местом уединения. Отец Матиаш успел к тому времени сойтись с отцом Сейзеном настолько близко, что двое священников почти не расставались, подобно Филипу с Аминой. Твердо решив не отправляться в новое путешествие, пока в дорогу его не позовет некий знак свыше, и наслаждаясь обществом супруги, Филип избегал вспоминать о видении. Амина тоже молчала. Сразу по возвращении из предыдущего плавания Филип, правда, уведомил компанию о своем намерении принять, если будет возможно, командование кораблем, но с тех пор не делал никаких шагов и не пытался сноситься с Амстердамом.

– Мне нравится этот берег, Филип, – сказала Амина. – Я так к нему привыкла! Это здесь, если помнишь, мы с тобою обсуждали, подобает ли наводить сны, и здесь, милый Филип, ты поведал мне свой сон, а я его истолковала.

– Так и было, Амина, но если спросить отца Сейзена, он наверняка выскажется весьма неодобрительно, ибо для него это будет ересь и прямая дорога к вечному проклятию.

– Пусть говорит что хочет. Лично я открываться перед ним не намерена.

– Конечно, Амина. Эта тайна должна оставаться только нашей.

– Думаешь, отец Матиаш тоже меня осудит?

– Разумеется.

– А я не уверена. В нем ощущаются доброта и вольнодумство. Этот старик меня восхищает. Я бы не прочь поговорить с ним по душам.

Внезапно Филип ощутил прикосновение к своему плечу, и все его тело пронизал мгновенный холод. Ему сразу представилась возможная причина. Он медленно повернул голову и, к своему изумлению, увидел якобы утонувшего лоцмана с «Тер Шиллинга», одноглазого Шрифтена – тот стоял с письмом в руках. Увечный негодяй появился столь неожиданно, что Филип не удержался от возгласа:

– Боже всемилостивый! Разве такое возможно?

Амина, которая обернулась на возглас Филипа, закрыла лицо руками и ударилась в слезы. Причиной столь бурного проявления чувств был вовсе не страх. Просто она лишний раз уверилась в том, что ее мужу суждено обрести покой только в могиле.

– Филип Вандердекен, – произнес Шрифтен, – вам… кхе-кхе… письмо от компании.

Филип принял письмо, но, прежде чем открыть его, смерил лоцмана взглядом.

– Я думал, вы утонули вместе с кораблем, что погиб в Столовой бухте. Как вам удалось спастись?

– Как я спасся? – переспросил Шрифтен. – А вы как уцелели?

– Меня вынесло волнами, – ответил Филип, – но…

– Но!.. – перебил Шрифтен. – Но волнам не следовало выносить меня, так? Кхе-кхе…

– С чего вы взяли? Я ничего такого не говорил.

– Нет, не говорили, но, сдается мне, вы бы порадовались такому исходу. Меня тоже вынесло на берег. Ладно, время дорого… кхе-кхе. Я выполнил поручение.

– Погодите! – воскликнул Филип. – Всего один вопрос. Вы снова поплывете со мною?

– Предпочту отказаться, – скривился Шрифтен. – Мне-то корабль-призрак ни к чему, минхеер. – С этими словами он отвернулся и быстрым шагом двинулся прочь.

– Это знак, Амина, – заметил Филип, помолчав. Письмо он до сих пор не вскрыл.

– Не стану отрицать, муж мой. Это, несомненно, знак. Жуткий посланец словно восстал из могилы, чтобы доставить известие. Прости, Филип, но он застал меня врасплох, больше я не буду изводить тебя женской слабостью, клянусь.

– Бедняжка Амина, – произнес Филип ласково. – О, почему я не предпочел идти своей стезей в одиночестве? Сколь безжалостно с моей стороны подвергать тебя таким испытаниям, делить с тобою тягчайшую ношу бесконечного ожидания и неизбежных мук!

– А с кем бы ты разделил ее, мой милый Филип, не будь у тебя верной жены? Плохо же ты меня знаешь, если думаешь, будто я устрашусь опасности. Нет, Филип, для меня это наслаждение, пусть даже будет очень больно, ибо я твердо знаю, что своим участием избавляю тебя от толики твоей скорби, и чувствую себя женой человека, который выбран для предначертанного испытания. Но хватит об этом, милый. Читай же письмо!

Филип молча сломал печать и прочел следующее: его назначили первым помощником судна «Фрау Катерина» в составе индийской флотилии. Минхеера Вандердекена просили прибыть как можно скорее, поскольку судно готовится к погрузке. Подписал письмо секретарь компании, дополнительно извещавший, что после этого плавания Филипа, вне всяких сомнений, поставят командовать кораблем – на условиях, которые будут изложены ему правлением лично.

– Мне казалось, Филип, что ты просил отдать тебе судно под команду уже в этом плавании? – заметила Амина.

– Так и есть. Но они не вняли моей просьбе и, похоже, толком ее не рассматривали. Наверное, сам виноват.

– Теперь уже поздно что-то менять?

– Увы, милая. Но знаешь, я, пожалуй, охотно приму место первого помощника.

– Филип, позволь мне кое-что сказать. Должна признаться, что разочарована. Я ожидала, что ты будешь командовать собственным кораблем. Помнишь, ты обещал выполнить мое желание – на этом самом берегу, когда рассказывал свой сон? Так вот, желание осталось за мной, и теперь я скажу тебе, чего мне хочется. Милый мой Филип, возьми меня с собой! Без тебя мне ни до чего нет дела. Я буду счастлива делить с тобой любые тяготы и невзгоды, но коротать долгое ожидание одной, изводиться от глупых мыслей и страхов, изнывать от нетерпения, не находить ни покоя, ни утешения, когда все валится из рук, – это, мой дорогой Филип, жутчайшее несчастье. И именно таково приходится мне, когда тебя нет рядом. Ты обещал мне, Филип, вспомни это. Как капитан ты был бы вправе взять на борт свою жену. Потому я сильно огорчилась, что тебе не дали корабль. Но утешь меня, скажи, что в следующий раз мы поплывем вместе, если Небеса вернут тебя мне.

– Обещаю, Амина, раз уж ты настаиваешь. Я ни в чем не могу тебе отказать, но мне почему-то кажется, что наше с тобою счастье обречено. Я вовсе не провидец, но мне отчего-то представляется, что даже теперь, пребывая сразу в двух мирах, этом и призрачном, я сохраняю зыбкую надежду на спасение. Да, я обещаю, Амина, но, видит Бог, я хотел бы освобождения от этой клятвы!

– Чему быть, Филип, того не миновать. Кто способен противиться судьбе?

– Амина, мы свободны в выборе и до некоторой степени сами управляем судьбой.

– Да, отец Сейзен все пытается убедить нас в этом, но доводы, которые он приводит, не кажутся мне понятными. Он все твердит, что таково католическое вероучение. Может, и так. Я признаю, что многого не понимаю. Хотелось бы мне, чтобы твоя вера была попроще. А так этот добрый пастырь – доброты у него не отнять – лишь ввергает меня в сомнения.

– Через сомнения лежит путь к истине, Амина.

– Возможно, но мне видится, что я едва ступила на этот путь. Пойдем обратно, Филип. Тебе нужно в Амстердам, и я отправлюсь с тобой. После дневных трудов улыбка твоей Амины будет радовать тебя, покуда ты не отплывешь. Разве не так?

– Конечно, милая женушка. Я сам собирался это предложить. Но как, хотелось бы знать, уцелел Шрифтен? Да, я не видел его тела, но все равно спасение лоцмана выглядит подозрительным. Почему он не вышел на берег, если спасся? Где прятался? Что ты думаешь, Амина?

– Я давно хотела сказать тебе, Филип. Это гуль с дурным глазом, которому позволили бродить по земле в человеческом обличье, и он наверняка как-то связан с твоим предназначением. Если и требовалось некое доказательство истинности всего, что с тобою случилось, то мне все доказало появление этого коварного ифрита![40] О, обладай я силами моей матери… Прости, Филип, я забыла, что тебе не нравится об этом слышать. Я умолкаю.

Филип не ответил. Так, в молчании, поглощенные каждый собственными раздумьями, они вернулись домой.

Хотя Филип для себя уже все решил, он попросил португальского священника привести отца Сейзена, чтобы посоветоваться с ними обоими и выслушать их мнение о письме компании. Заново пересказав пастырям историю лоцмана Шрифтена и его чудесного, как выяснилось, спасения, Филип оставил святых отцов совещаться, а сам пошел наверх к Амине.

Минуло более двух часов, прежде чем Филипа позвали вниз, и ему показалось, что отец Сейзен заметно взволнован.

– Сын мой, – сказал священник, – мы оба изрядно встревожены. Памятуя обо всем слышанном тобой от матери, а также испытанном и увиденном воочию, мы уповали на то, что наши догадки насчет твоего общения с потусторонним миром верны и все это есть происки дьявола. В таком случае наши молитвы и церковные службы должны были бы расстроить его козни. Мы советовали тебе дождаться нового знака, но вот знак подан, и мы растерялись. Само письмо, конечно, ровным счетом ничего не значит, зато личность его подателя наводит на малоприятные размышления. Скажи, Филип, как тебе кажется, он действительно мог спастись?

– Я допускаю такую возможность, святой отец, – признал Вандердекен. – Могло статься, что и его выкинуло волной на берег, однако он двинулся в ином направлении, и мы с ним разминулись. Да, это возможно, но, коли вы спрашиваете моего мнения, отвечу откровенно: для меня он – посланец потустороннего, я в этом уверен. Нисколько не сомневаюсь, что он каким-то загадочным образом связан с моим предназначением. Но кто он таков… или что он такое, я не ведаю.

– Тогда, сын мой, прими наш выбор. Мы решили, что наш совет тебе без надобности. Поступай так, как велят тебе сердце и разум. К чему бы ты в итоге ни склонился, мы не посмеем и не станем тебя винить. Мы лишь помолимся о том, чтобы Небеса не оставили тебя своим покровительством.

– Святой отец, я решил внять этому знаку.

– Будь по-твоему, сын мой. Быть может, в пути произойдет что-то способное развеять завесу тайны. Признаю́, что пока она вне пределов моего разумения, да и сама ее природа доставляет мне несказанные муки.

Филип кивнул, справедливо предположив, что священник не намерен продолжать беседу. Отец Матиаш поблагодарил Филипа за гостеприимство и доброту и сказал, что возвращается в Лиссабон при первой же оказии.

Через несколько дней Амина и Филип попрощались со святыми отцами и направились в Амстердам. Дом они – до возвращения Амины – оставили на попечении отца Сейзена. По прибытии Филип сразу двинулся в правление компании, и там ему пообещали капитанство в следующем плавании при условии, что он возьмет на себя часть расходов по содержанию корабля.

Филип согласился, а потом отправился осматривать «Фрау Катерину» – судно, на которое его назначили первым помощником. Та стояла с голыми мачтами, поскольку флотилии предстояло выйти в море лишь через пару месяцев. На борту присутствовала только часть команды, не прибыл даже капитан, проживавший в Дорте[41].

Насколько Филип мог судить, «Фрау Катерина» не отличалась особыми достоинствами. Да, она превосходила размерами другие суда флотилии, но была старше по возрасту и имела неудачную конструкцию. Впрочем, судно выдержало несколько плаваний в Индию, да и компания вряд ли включила бы «Катерину» в состав флотилии, не удовлетворяй правление ее мореходные качества.

Раздав несколько указаний матросам на борту, Филип вернулся в гостевой дом, где снял временное жилье для себя с Аминой.

На следующий день, когда Филип наблюдал за прилаживанием снастей, появился капитан – взошел на борт «Фрау Катерины» по доске, переброшенной с причала. Перво-наперво он подбежал к грот-мачте и обхватил ее обеими руками, хотя мачта была изрядно запачкана дегтем.

– О, моя дорогая «Фрау», моя «Катерина»! – вскричал он, словно разговаривая с женщиной из плоти и крови. – Как поживаешь? Рад видеть тебя снова. Надеюсь, ты в добром здравии? Знаю, тебе не нравится стоять вот так, но не грусти, моя дорогая. Очень скоро ты станешь краше всех!

Звали этого человека, влюбленного в свое судно, Вильхельм Баренц. Он был молод, не достиг еще тридцати лет, рост имел небольшой, а телосложение хрупкое. Лицо его было привлекательным, но отчасти каким-то женским, движения – быстрыми и резкими, а во взгляде проскальзывало что-то легкомысленное, отчего казалось, что он постоянно навеселе, хотя поведение капитана опровергало это впечатление.

Едва капитан закончил обниматься с мачтой, как Филип представился ему и сообщил о своем назначении.

– А, так вы – первый помощник на «Фрау Катерине»! Вам несказанно повезло, минхеер! За исключением капитанов, первые помощники – самые уважаемые люди на борту.

– Кроме несомненной красоты, у этого судна наверняка немало других достоинств, – ввернул Филип.

– Помимо ее красоты, минхеер?! Скажу так – как говорил мой отец, а он командовал «Фрау» до меня, – это красивейший корабль на всем белом свете! Сейчас, конечно, об этом судить трудно. А еще у нее есть все достоинства, какие только можно сыскать.

– Рад это слышать, капитан, – отозвался Филип. – Лишний раз убеждаюсь, что не следует судить по первому впечатлению. Но разве она не слишком стара?

– Да ей всего двадцать восемь! Она в самом соку, уж простите, минхеер! Погодите, вот сами увидите, как она пляшет на волнах! Тогда вы днями напролет будете вдвоем со мной восхвалять ее качества. Уверен, мы с вами составим отличную компанию!

– Рано или поздно кому-то из нас надоест ее хвалить.

– Уж точно не мне! Позвольте заметить, минхеер Вандердекен, что всякий офицер, обнаруживший изъян у «Катерины», нанесет обиду мне. Я ее рыцарь и уже трижды сражался за ее честь. Надеюсь, мне не придется драться в четвертый раз?

Филип усмехнулся. С его точки зрения, старая посудина не стоила драки, но вслух он этого говорить не стал. С того самого мгновения и впредь он никак не отзывался о красавице «Катерине».

Команда скоро собралась, судно обзавелось такелажем и парусами и встало на якорь в гавани, окруженное другими кораблями флотилии, что ожидала сигнала к отправлению. На борт доставили груз, и, когда трюм оказался заполнен, поступил приказ, вызвавший величайшую досаду Филипа: принять сто пятьдесят солдат и прочих пассажиров, многих из которых сопровождали женщины и дети.

Филип трудился не покладая рук, а капитан только расхваливал свое судно и ни во что не вмешивался. Наконец с погрузкой было покончено, и флотилия приготовилась к отплытию.

Настала пора прощаться с Аминой, которая оставалась в гостевом доме и которой Филип уделял все свободное время, когда у него выдавалась хотя бы минутка. Ожидалось, что флотилия выйдет в море через два дня, поэтому прощание решили не затягивать: Амина намерена была уехать на следующее утро. Она не сомневалась, что снова увидит мужа, а потому просто крепко обняла его на берегу, и он прыгнул в лодку, которая должна была доставить его на борт.

«Да, – думала Амина, наблюдая, как все меньше и меньше становится фигура Филипа по мере удаления лодки, – да, я знаю, что мы встретимся снова, что не это плавание, муж мой, окажется роковым для тебя и для меня. Зато я почти уверена, что следующий твой выход в море, когда я присоединюсь к тебе, разлучит нас навсегда. Каким образом, я не ведаю, но именно это нам суждено. Священники твердят о свободе воли… Разве свобода воли уводит Филипа от меня? Разве не предпочел бы он остаться со мною на берегу? Увы, ему этого не позволено, он должен исполнить предначертанное. Какая еще свобода воли, если всем управляет судьба, безжалостный тиран! Мне почему-то кажется, что эти священники – мои враги. Не знаю, откуда взялось столь странное ощущение, ведь оба добры ко мне, а вера, в которой они меня наставляют, праведна и милосердна. Свобода воли, милость, любовь к ближнему… Прощай обиды, не суди других… Все это вроде бы правильно, однако сердце шепчет, что… Ой, лодка уже пристала, Филип взбирается по трапу. Прощай, прощай, мой возлюбленный муж! Хотела бы я быть мужчиной! Но нет, лучше так, как есть».

Амина смотрела на судно до тех пор, пока не перестала различать силуэт Филипа. Тогда она медленно направилась в город. На следующее утро, проснувшись, Амина узнала, что флотилия отплыла с первыми лучами солнца и гавань, еще недавно полнившаяся кораблями, опустела.

– Уплыл, – пробормотала Амина. – Снова ждать долгие, тоскливые месяцы… Разве это жизнь, если я оживаю, только когда он рядом?

Глава 16

Оставим Амину ее одиночеству и последуем за Филипом в его скитаниях. Флотилия отплыла с отливом и горделиво двинулась по Зюйдерзее, однако не прошло и часа, как «Фрау Катерина» отстала и оказалась в миле или двух за кормами остальных кораблей.

Минхеер Баренц винил то «косорукий» развес парусов, то рулевого – по его приказу матросов у штурвала постоянно меняли. Словом, виноваты были все, кроме его драгоценной «Катерины».

Но поиски виноватых не помогали, судно отставало все сильнее, и становилось ясно, что его мореходные качества далеки от совершенства.

– Минхеер Вандердекен, – изрек наконец капитан, – как говаривал мой отец, «Фрау» не слишком-то привычна к ветру. Такое бывает. Но вот что я вам скажу: во всем прочем не найти корабля лучше нашей «Катерины».

– Вдобавок мы изрядно нагружены, – отозвался Филип, не желавший ранить чувства капитана, – а на палубе полным-полно солдат.

Флотилия между тем миновала отмели, и теперь корабли держались вместе, а «Катерина» ползла еще медленнее.

– Когда все так сгрудились, «Фрау» несподручно плыть быстрее, – гнул свое капитан Баренц. – Погодите, вот выйдем в открытое море, и вся флотилия будет любоваться на нашу корму. Разве этот корабль не прекрасен, а, минхеер Вандердекен?

– Да, корабль отличный и очень просторный. – Что еще мог ответить Филип?

Флотилия двигалась дальше, то лавируя против ветра, то ускоряя ход. Впрочем, что бы ни делали остальные, «Фрау Катерина» упорно тащилась позади всех, и прочим кораблям пришлось лечь в дрейф на закате, чтобы она успела нагнать спутников. Капитан же Баренц продолжал уверять, что единственной причиной задержек являются сторонние обстоятельства.

К несчастью, у судна обнаружились и другие недостатки помимо слабых мореходных качеств: трюм протекал, парусник был неуклюжим и плохо слушался руля. Увы, капитана Баренца было не переубедить: он восхищался своей «Фрау» и, подобно всем, кто любит безоглядно, не желал видеть изъянов у предмета своей страсти.

Однако окружающих слепота не поразила. Старший над флотилией, удостоверившись, что злосчастное судно и впредь будет задерживать ее, твердо решил предоставить «Катерину» собственной участи, едва флотилия минует Капский полуостров.

От необходимости прибегать к столь жестокому шагу его избавил, однако, налетевший шторм, который разметал корабли. На второй день «Фрау Катерина» в полном одиночестве торила путь среди водяных валов. Корпус ее протекал столь обильно, что воду приходилось непрерывно откачивать, а ветер гнал судно левым бортом вперед, чуть ли не с той скоростью, с какой «Фрау» передвигалась самостоятельно.

Так продолжалось целую неделю, и положение на борту стремительно делалось все хуже и хуже. Переполненное людьми, перегруженное товарами, судно скрипело и стонало под могучими ударами волн, а люди у насосов в трюме валились с ног от усталости.

Филип трудился наравне со всеми, подбадривал утомленных матросов, требовал крепить все, что грозило отвалиться, – и почти не советовался с капитаном, который, как выяснилось, мало что понимал в морском ремесле.

– Что ж, – сказал минхеер Баренц, держась за кофель-планку[42], – вы должны признать, что «Фрау» отменно противостоит непогоде. Полегче, милая, полегче, – прибавил он, когда судно кануло носом в воду и тяжко застонало, – прошу, будь осторожна! Только вообразите, каково сейчас беднягам на остальных кораблях! Ха! Минхеер Вандердекен, смею вас заверить, что мы всех опередили и они далеко от нас отстали. Согласны?

– Честно сказать, минхеер, мне сложно судить, – ответил Филип с улыбкой.

– Вы поглядите сами, вокруг же никого не видно! Ба! А это что такое? Вон, слева по курсу. Это корабль! Надо отдать должное капитану, он смельчак, раз идет под парусами. Глазам своим не верю! Он что, вообще ни один не убрал?

Филип тоже различил очертания большого парусника, идущего по ветру в том же направлении, куда несло «Катерину». При таком ветре никакой корабль не дерзнул бы распустить верхние паруса. На самой «Фрау» зарифили и передние, и задние. Однако нежданный попутчик летел по волнам при полном парусном наборе, как будто над морем всего-навсего веял легкий бриз.

Волны между тем становились все выше, ежеминутно окатывая «Катерину» с носа до кормы, но неизвестное судно, казалось, ни в малейшей степени не испытывало на себе ярости бурлящего моря – летело стремительно и уверенно на ровном киле.

Филип мгновенно догадался, что это за корабль. Тот самый призрак, на котором обречен вечно скитаться его отец.

– Очень странно, – произнес минхеер Баренц.

Филипу стало настолько страшно и тоскливо, что он ничего не ответил. Держась одной рукой за поручень, второй он прикрыл глаза, будто не желая ничего видеть.

Теперь и матросы «Катерины» заметили попутчика и, разумеется, сразу вспомнили легенду о корабле-призраке. Солдаты тоже высыпали на палубу, стоило разойтись тревожной вести, и все взоры были устремлены на потусторонний корабль.

Тут налетел особенно сильный порыв ветра, раскатисто прогремел гром, и полил проливной дождь. Стало невозможно различить хоть что-то даже в двух шагах от себя.

Спустя четверть часа, когда дождь стих, выяснилось, что попутчик исчез. Сколько его ни высматривали, все было тщетно.

– Великие Небеса! Он, должно быть, перевернулся и затонул, – проговорил капитан Баренц. – Неудивительно, при стольких-то парусах! Даже моя «Катерина» не понесла бы такую нагрузку. Должно быть, тот капитан попросту обезумел, коли ему вздумалось нас перегнать. Что скажете, минхеер Вандердекен?

Филип промолчал, и капитан принял его молчание за согласие. Сам же Филип думал, что «Катерина» обречена. При мысли о том, что погибнет множество людей на борту, его пробрала дрожь.

– Минхеер Баренц, – сказал он чуть погодя, – ветер, похоже, не собирается стихать. Даже лучшему из кораблей на свете долго этого не выдержать. Я бы посоветовал вернуться в Столовую бухту для починки. Не сомневаюсь, что там нас дожидаются остальные корабли флотилии.

– Моя «Катерина» ничего не боится! – вскричал капитан. – Она всем покажет, на что способна!

– Проклятая лоханка! – проворчал матрос, из числа тех, что подошли ближе к Филипу, чтобы услышать разговор капитана с первым помощником. – Кабы я знал, что это за дрянная посудина, ни за что бы на нее не пошел. Минхеер Вандердекен прав, надо вернуться в Столовую бухту, пока еще не поздно. Тот корабль слева послал нам предупреждение, он не зря появился. Спросите Вандердекена, капитан, ему ли не знать? Он ведь моряк.

От этих слов Филип вздрогнул. Впрочем, матросы, кажется, не подозревали о его интересе к кораблю-призраку.

– Должен признать, каждая моя встреча с этим кораблем оборачивалась бедой, – произнес он.

– Да чем вас напугал этот корабль? Он же сгинул потому, что не позаботился убрать паруса!

– Он вообще не тонет, – пробормотал кто-то из матросов.

– Точно! – загомонили другие. – А вот мы потонем, если не вернемся!

– Что за чушь? – изумился капитан. – Минхеер Вандердекен, ваше мнение?

– Я уже высказался, – коротко заметил Филип, которому не терпелось вернуться в порт, буде представится такая возможность. – Лучше всего для нас возвратиться в Столовую бухту.

– Капитан, – прибавил тот же пожилой матрос, который раньше говорил о предупреждении, – мы все хотим вернуться, нравится вам это или нет. Так что крутите штурвал, ребята, а минхеер Вандердекен проследит за парусами.

– Это еще что такое? – возмутился капитан Баренц. – Мятеж на борту «Катерины»? Что за глупости? Резвее моей «Фрау» нет никого на свете!

– А еще – дряхлее и гнилее! – пробурчал кто-то.

– Что?! – взвился капитан. – Что я только что услышал? Минхеер Вандердекен, заприте этого мерзавца за подстрекательство к бунту!

– Да он совсем спятил, – рассудил старый матрос. – Идемте, минхеер Вандердекен, вам мы согласны подчиняться. Надо разворачиваться, прямо сейчас.

Капитан продолжал браниться и топать ногами, однако Филип, не преминув отметить достоинства судна и заодно укорив матросов за страх, убедил минхеера Баренца не противиться.

В итоге капитан смирился, штурвал повернули, паруса убрали, и «Фрау Катерина», тяжело развернувшись, легла на обратный курс.

Ближе к вечеру ветер немного утих, небо очистилось, а море начало постепенно успокаиваться. Течь в трюме уменьшилась, и Филип твердил себе, что через день или два они окажутся в безопасности Столовой бухты.

Мало-помалу волнение улеглось, и вскоре уже ничто не напоминало о недавней буре, не считая длинного пенного вала, что катился на запад за кормой судна, как бы норовя нагнать «Фрау Катерину». Изнуренные матросы, солдаты на палубе и пассажиры, вымокшие до нитки, – все вздохнули с облегчением.

Люди высыпали на верхнюю палубу. Матери наслаждались переменой погоды и подставляли своих детишек согревающим лучам закатного солнца. Все снасти оказались увешаны мокрой одеждой, которую вынесли просушиться, а матросы принялись на скорую руку чинить повреждения, нанесенные бурей.

До Столовой бухты, по общим подсчетам, оставалось не более пятидесяти миль, и вот-вот должен был показаться южный мыс на ее оконечности. Все снова радовались и веселились, явно решив, что счастливо избегли опасности. Все, кроме Филипа.

Второй помощник, бывалый моряк по фамилии Кранц, пользовался уважением Филипа, который убедился, что может положиться на этого человека. Днем они с Филипом ходили по палубе и беседовали.

– Как по-вашему, Вандердекен, что за корабль мы видели?

– Я уже встречал его раньше, Кранц, и…

– Что?

– Любая встреча с ним сулит беду. Никому и никогда не удавалось вернуться в порт целым и невредимым.

– Это что, призрак?

– Мне так говорили, и я слышал немало других историй об этом корабле. В общем, уж поверьте: с нами непременно что-нибудь да случится, прежде чем мы достигнем порта, пускай теперь все выглядит безмятежным, а до порта рукою подать.

– Вы слишком мнительны, Вандердекен, – возразил Кранц, – хотя, должен признать, мне и самому тот корабль показался каким-то странным… Никто не ходит под полными парусами при этаком ветре. Если порой какой-то глупец отваживается на подобное, он сразу идет ко дну. И этот корабль тоже затонул, раз мы его больше не видели. В остальном же скажу так: я никому не верю на слово, но если с нами и вправду что-то стрясется, я соглашусь, что тут замешаны потусторонние силы.

– Знаете, Кранц, я нисколько не огорчусь, если мне доведется ошибиться, – сказал Филип. – Но дурные предчувствия меня не покидают, а порта мы еще не достигли.

– До него совсем близко, а погода вряд ли переменится к худшему, сами посмотрите.

– Невозможно предугадать, откуда придет угроза, – покачал головой Филип. – Нам может грозить что угодно, не только ярость ветра.

– Верно, но давайте не будем заранее себя хоронить. Чем бы вы меня ни пугали, я уверен, что через два дня – это в крайнем случае – мы надежно встанем на якорь в Столовой бухте.

Филип не стал дальше спорить с Кранцем, он был рад остаться один. Его охватила грусть, уныние, даже более гнетущее, нежели то, какое он испытывал раньше. Он перегнулся через борт и стал смотреть на волны у борта.

«Всемилостивые Небеса, – мысленно взывал он, – пощадите это судно, не позвольте мне услышать женский плач и истошные крики детей, идущих ко дну, отведите напасти от тех мужчин, что доверили свои жизни этому корыту… Не приносите их в жертву за преступления моего отца! Да, Ваши пути воистину неисповедимы, и я до сих пор не ведаю, почему другие должны страдать, если согрешил мой отец. Но разве не так устроен наш мир? Сколько тысяч душ отлетают на поле брани по прихоти королей или по наущению коварных женщин? Сколько миллионов душ были истреблены за то, что исповедовали иную веру? Творец поступает, как Ему угодно, а нам остается дивиться и сомневаться».

Солнце село, и тогда Филип покинул палубу и спустился вниз. Вверив себя и спутников заботам Провидения, он крепко заснул, однако, прежде чем корабельный колокол прозвонил восемь раз, возвещая о наступлении полуночи, его разбудили, грубо тряхнув за плечо. Он увидел Кранца, которому следовало нести вахту наверху.

– Боже всемогущий, Вандердекен, вы были правы! Скорее! Корабль горит!

– Горит?! – изумленно повторил Филип, спрыгивая с койки. – Где пожар?

– В главном трюме.

– Сейчас приду, Кранц, а вы пока закройте все люки и приготовьте насосы.

Менее чем через минуту Филип выбежал на палубу, где столкнулся с капитаном Баренцем, которого второй помощник тоже известил о пожаре. Кранц все объяснил в нескольких словах: из главного трюма вдруг сильно потянуло дымом, он решил открыть один люк и проверить, а уж потом звать на помощь, если понадобится (иначе, мол, начнется суматоха, которая никому не нужна), и увидел, что внизу всё в дыму. Тогда он задвинул щеколду люка и побежал будить Филипа и капитана.

– Хвалю вашу сообразительность, – сказал Филип. – Теперь у нас есть время, чтобы понять, как следует действовать. Узнай солдаты и женщины с детьми о той опасности, какая нам грозит, они наверняка устроили бы переполох. Но что могло загореться в главном трюме?

– Никогда не слыхал, чтобы на «Фрау Катерине» случался пожар, – вставил капитан. – Как по мне, это попросту невозможно. Наверное, это какая-то ошибка, ведь…

– Погодите! – перебил Филип. – Я припоминаю, что среди прочего груза у нас было несколько бочонков с серной кислотой в бутылях. Видимо, от качки бутыли разбились, и кислота вытекла. Я велел положить их сверху всего остального, во избежание несчастного случая, но, похоже, они попа́дали и раскололись, пока мы боролись со штормом.

– Думаю, так и есть, – согласился Кранц.

– Я возражал, говорил, что такой груз нельзя перевозить на судне, переполненном солдатами. Эти бочонки нужно держать на палубе. Но мне ответили, что счета уже выставлены и груз надо доставить. Ладно, займемся делом. Полагаю, люки открывать не следует. Глядишь, огонь сам уляжется в отсутствие притока свежего воздуха.

– Точно, – снова согласился Кранц, – а еще надо прорубить дыру в палубе, пропихнуть туда рукав и накачать в трюм как можно больше воды.

– Вы правы, Кранц. Пошлите за плотником, пусть приступает к работе. Я подберу добровольцев и поговорю с людьми. Кстати, запах явно усилился, так что не будем терять время… Главное сейчас – успокоить солдат и женщин на борту.

Добровольцы быстро нашлись и высыпали на палубу, гадая вслух, к какому занятию их намерены привлечь. Они пока не догадывались о беде, поскольку люки оставались закрытыми, а дымок, что просачивался наружу, уплывал вверх, не достигая нижней палубы.

– Ребята, – начал Филип, – должен вас огорчить, но мы подозреваем, что у нас пожар в главном трюме.

– Я чую дым! – воскликнул один матрос.

– Я тоже! – поддержали его другие и попытались было улизнуть обратно в кубрик.

– Тихо! Оставайтесь где стоите и послушайте меня! Если вы перепугаете солдат и пассажиров, мы не сумеем ничего сделать. Нужно верить в себя, сейчас некогда бояться. Минхеер Кранц и плотник прорубают дырку в палубе, а вы, ребята, давайте-ка садитесь, и я объясню вам, чего от вас ожидаю.

Приказу Филипа повиновались, и все вышло просто замечательно. Пока матросы рассаживались, они успели успокоиться, а это было важно. Ведь среди всех потрясений, какие обрушиваются на человека, едва ли не самое, пожалуй, сильное то, которое производит весть о пожаре на борту: в этом прискорбном положении приходится выбирать между двумя гибельными стихиями.

Филип молчал минуту или две. Потом он обрисовал матросам опасность, грозящую «Катерине», поведал, какие меры они с Кранцем намерены предпринять, и подчеркнул, что крайне важно сделать все быстро и хладнокровно. Еще он напомнил матросам, что на борту имеется запас пороха – по счастью, далеко от места пожара. Порох следует выбросить за борт, а если пожар не удастся потушить, на палубе хватает дерева, из которого можно смастерить плот. На плоту и в шлюпках разместятся вся команда и пассажиры, а до суши не так уж и далеко.

Речь Филипа оказала благотворное воздействие. Матросы вскочили, когда он приказал, и одна группа отправилась за порохом, чтобы ссыпать огненное зелье в мешки и выкинуть за борт, а другая двинулась к насосам.

Тут появился Кранц и доложил, что дыра в палубе над главным трюмом прорублена, рукава опущены и вода скоро пойдет вниз, но помешать распространению слухов не представляется возможным. Солдаты ведь спят прямо на палубе, и суета на борту подскажет им, что случилось неладное, даже если их не насторожит дым, который, к слову, становится все гуще и начинает заполнять нижнюю палубу.

Спустя несколько минут по всему судну прокатился клич: «Пожар!» Мужчины, женщины и дети заметались в разные стороны, одни поспешно натягивали на себя всю одежду, другие бегали, охваченные страхом. Кто-то кричал, кто-то молился. Начался сущий кавардак.

Тут-то и обнаружилось все благоразумие принятых Филипом предосторожностей. Если бы матросов предупредил об опасности тот же самый клич, они бы присоединились к бестолковой мельтешне солдат и пассажиров. Забыв, что должны подчиняться приказам, они попрыгали бы в лодки и бросили всех прочих на произвол судьбы, если, того хуже, не устремились бы в винный погреб и от души не накачались бы спиртным, усугубляя пьяным разгулом общую суматоху и панику. Коротко говоря, все усилия были бы напрасны и судно пошло бы ко дну, увлекая за собой команду и пассажиров.

Подобный исход удалось предотвратить благодаря рассудительности Филипа и второго помощника. (Капитан, увы, оказался бесполезен. Ему никто не отказал бы в мужестве, но он не обладал познаниями, необходимыми моряку.) Матросы доблестно исполняли порученное им дело и расталкивали перепуганных солдат, упрашивая не мешать.

Филип оставил Кранца за старшего и спустился вниз. Постепенно, взывая к разуму, при помощи наиболее уравновешенных солдат он сумел успокоить большинство пассажиров.

Тем временем весь порох выбросили за борт, в палубе прорубили вторую дыру, установили еще один насос, и количество воды, подаваемой в трюм, возросло вдвое. Впрочем, Филипу было очевидно, что пожар не унимается. Дым и пар вырывались из-под закрытых люков и клубились над отверстиями, прорубленными в палубе, причем густота клубов свидетельствовала о том, сколь жаркое пламя бушует внизу.

Филип счел необходимым перевести всех женщин и детей на мостик, а отцам семейств велел не расставаться со своими отпрысками и супругами. Зрелище было поистине печальным, и на глаза Филипа навернулись слезы, когда он бросил взгляд на женщин. Одни рыдали, прижимая к груди детей; иные хранили молчание и вели себя мужественнее мужчин. Дети постарше тоже плакали, глядя на матерей, малыши же принимались играть со всем, что попадало в руки, или улыбались родителям, не подозревая о нависшей над всеми угрозе.

Солдатами на борту командовали два молодых поручика, недавно произведенных в чин и почти не знавших своих обязанностей. Им самим требовался командир, а их люди, как часто бывает в минуты крайней опасности, отказывались повиноваться тем, кто выставлял себя невеждами. По просьбе Филипа эти офицеры составили компанию женщинам и детям.

Отдав распоряжение обеспечить женщин и детей одеждой (многие из них оказались раздеты), Филип двинулся на нос, дабы проверить, исправно ли трудятся матросы, которые уже начали выказывать признаки утомления от непрерывной работы. Впрочем, солдаты-пехотинцы наперебой рвались к насосам, и их помощь с признательностью приняли.

Увы, помпы не справлялись. Приблизительно через полчаса крышки трюмных люков с грохотом откинулись и из отверстий выросли столбы яркого пламени высотой с малую мачту. Дружно завопили женщины на мостике, а матросы и солдаты у насосов отшатнулись от жадных языков пламени и кинулись на корму, спасая свои жизни.

– Спокойно, ребята, спокойно! – крикнул Филип, перекрывая гомон. – Еще не все потеряно! Ну же! Вон лодки, вон древесина для плота! Пускай мы не можем затушить пожар и уберечь судно, зато можем спастись сами, если вы успокоитесь! Уцелеют даже беспомощные младенцы, которые молят вас позаботиться о них. Скорее, ребята, скорее! Времени в обрез, вспомните о своем долге! Плотник, хватай топор и руби стеньги! Ребята, спускайте шлюпки и делайте плот для этих несчастных женщин и детей. Мы всего в десяти милях от суши. Кранц, вы командуете вахтой правого борта! Вахта левого борта – за мной! Канонеры, несите фитили, будем связывать доски плота. Давайте, ребята, света достаточно, обойдемся без фонарей!

Матросы подчинились, кое-кто даже посмеялся над шуткой Филипа (ведь на пороге вечности ничто не ободряет лучше удачной шутки). Один столб огня уже подбирался к верхушке грот-мачты, пламя облизывало такелаж, а основание мачты начало тлеть. Рев пламени лишний раз доказывал, сколь свиреп пожар, бушующий внизу, и убеждал, что времени почти не осталось. Дым на палубах сгустился настолько, что находиться там стало почти невозможно. Нескольких бедолаг, остававшихся в койках по болезни, попросту бросили, забыв о них в суматохе.

Волнение на море между тем улеглось, ветер стих окончательно, и потому дым из-под палуб поднимался к небесам, что, учитывая состояние судна, которым никто больше не управлял, было весьма кстати.

Шлюпки быстро спустили на воду, и в них попрыгали матросы, которым надлежало следить за постройкой плота. Потом в воду посыпались деревяшки, и матросы в лодках взялись их связывать. Далее на эти деревяшки уложили настил из досок палубы, чтобы людям было на чем сидеть, и Филип мысленно порадовался: судя по всему, он сумел спасти всех, кто имел несчастье взойти на борт «Фрау Катерины».

Глава 17

Но испытания еще не закончились. Огонь добрался до верхней палубы, языки пламени вырывались из орудийных портов, и плот пришлось поскорее отвести к корме, где он сразу закачался на волнах. Это замедлило труд моряков, а пожар продолжал неумолимо распространяться. Грот-мачта, уже давно тлевшая, рухнула за борт. Судно содрогнулось, пламя взмыло над фальшбортом, клубы дыма грозили смертью от удушья всем, кто оставался на верхней палубе. Всякое сообщение между носом и кормой судна временно прервалось, люди пятились и пятились под напором огня. Женщины и дети отступили к краю мостика – подальше от огня и дыма; вдобавок оттуда было проще переправлять их на плот.

Лишь около четырех утра все приготовления были завершены. Усилиями Филипа и матросов всех женщин и детей, невзирая на волнение моря, пересадили на плот, чтобы они не мешали утомленным мужчинам спасать остальных.

Последовал приказ пехотинцам спускаться по веревочным лесенкам. Некоторые сорвались и сгинули: их затянуло под киль, и они не смогли выплыть. Но две трети солдат благополучно перебрались на плот, со своими походными койками, на чем особо настоял второй помощник Кранц.

Предусмотрительный Филип попросил капитана Баренца встать у люка винного погреба с пистолетами в руках, и капитан выполнял эту просьбу, пока клубы дыма не преградили всякий доступ в помещение. Так что никто из матросов не напился, и потому при посадке на плот соблюдались порядок и дисциплина.

Увы, прежде чем последняя треть пехотинцев успела переправиться, языки пламени вырвались из кормовых окон с яростью, какой никто не ожидал. Жадные языки эти протянулись на несколько футов от корпуса. Огонь ревел так, словно его раздували через паяльную трубку.

Занялись и орудийные порты на корме, вследствие чего люди на борту оказались отрезанными и начали задыхаться от дыма и жара. Кормовые трапы сгорели в мгновение ока, их обгорелые остовы рухнули в воду. Лодкам, дожидавшимся пассажиров, пришлось отойти подальше. Люди на плоту закричали в испуге, когда пламя попыталось дотянуться до них, а белесый дым затянул горящее судно, скрыв его от взоров.

Филип попробовал докричаться до тех, кто еще оставался на борту, но его не услышали. Сумятица обернулась столпотворением, чреватым гибелью. Все метались туда и сюда в надежде спастись, но иного спасения, кроме как прыгать за борт, попросту не было. Сохрани люди самообладание, их, как пытался объяснить Филип, по одному переправили бы на лодки, где поджидали матросы. Либо они могли бы спуститься по опущенной рее латинского паруса и соскользнуть в лодки по канату.

Но повсюду, куда ни посмотри, было пламя, дым царапал горло и лез в глаза, а потому солдаты не стали ждать и принялись сигать за борт. В воде одновременно очутилось три или четыре десятка человек. Зрелище было жутким и бередило душу.

Матросы в лодках старались вытягивать пехотинцев из воды так быстро, как только могли. Женщины с плота бросали им свою одежду, как веревки… Вот одна вскрикнула, когда ее муж не удержался на поверхности и скрылся под волнами… Вот разразился проклятиями и яростной бранью пловец, тщетно пытаясь освободиться от хватки тонущего, который увлекал его за собою в пучину…

Из восьмидесяти пехотинцев, что оставались на «Катерине» к тому мгновению, когда пламя добралось до кормы, спаслось не более двадцати пяти человек. На борту теперь были только несколько матросов и Филип, остальные управляли плотом и шлюпками. Те, кто был на судне, держались рядом с Филипом, следя за каждым его движением.

Дождавшись, пока подберут уцелевших солдат, Филип велел матросам спускаться по рее латинского паруса – на плот, если окажется поблизости, или на шлюпки. Выяснилось, что плот отвели подальше, чтобы пассажиры не задохнулись от дыма и не пострадали от пламени, поэтому матросы один за другим перебрались в лодки.

Тогда Филип попросил покинуть судно капитана Баренца, но тот отказался. Из-за дыма у него першило в горле, и он не смог внятно объяснить причину своего отказа, однако не составляло труда догадаться, что его решение так или иначе связано с обожаемой «Фрау Катериной». Филип пошел первым, капитан проследовал за ним, и вскоре они очутились в шлюпке.

Канат, который до сих пор удерживал плот на привязи, спешно перерубили, обрывок был подхвачен с одной из шлюпок, и вскоре «Катерину» отнесло течением левее, а Филип и Кранц получили возможность перераспределить людей наилучшим образом. Почти всех моряков пересадили в лодки, чтобы они могли грести, сменяя друг друга. Оставшихся перевели на плот, к солдатам, женщинам и детям.

Несмотря на то что лодки постарались заполнить до предела, число людей на плоту было столь велико, что сооружение уходило под воду на добрый фут, когда накатывала очередная волна. Правда, матросы натянули веревки, за которые можно было держаться, а мужчины расположились по краям плота, передвинув женщин и детей в середину.

Когда покончили со всем этим, шлюпки взяли плот на буксир и с первыми лучами солнца двинулись в направлении суши.

К тому времени «Фрау Катерина» успела превратиться в огромный сгусток пламени. Ее отнесло на полмили в подветренную сторону, и капитан Баренц, следивший за своим судном из той же лодки, где сидел Филип, воскликнул:

– Вот плывет чудный корабль, который умел все на свете, только что не говорил! Я уверен, никакое судно не полыхало бы ярче! Как красиво она горит! Как благородно! О моя бедная «Катерина»! Ты была подлинным совершенством, второй такой никогда не будет! Я рад, что мой отец не дожил до этого дня, ибо у него разорвалось бы сердце!

Филип промолчал. Столь искренняя преданность капитана своему судну вызывала у него невольное уважение.

Лодки двигались медленно, поскольку волны бежали им навстречу, а плот глубоко оседал в воде. Рассвело, и по всем признакам вскоре должен был снова подняться сильный ветер. Уже морская поверхность зарябила, волны мало-помалу набирали высоту.

Филип высматривал впереди сушу, но никак не мог ее различить: в той стороне висела дымка, и видимость составляла от силы миль пять. Он сознавал, что необходимо достичь суши до наступления темноты, иначе жизни спасенных на хлипком плоту, среди которых было более шести десятков женщин и детей, вынужденных мокнуть в морской воде и обходиться без всякого пропитания, подвергнутся новой опасности.

Но земля не показывалась, а ветер крепчал, предвещая нешуточное волнение. Положение выглядело поистине отчаянным, и Филип приуныл. Его уныние усугублялось размышлениями о том, сколько жертв до следующего утра примет морская пучина. О себе Филип совершенно не думал, мысль о неизбежной смерти его ничуть не страшила, даже воспоминания о прелестной Амине не заставляли мечтать о спасении. Поддерживала его лишь уверенность в том, что ему суждено исполнить долг, и в этой уверенности он черпал силы продолжать борьбу.

– Земля! – крикнул Кранц, сидевший в передней шлюпке, и все спасенные откликнулись на этот возглас радостными восклицаниями.

Весть о близости суши стала для них подобием манны небесной, и насквозь промокшие женщины на плоту принялись обнимать детей и приговаривать: «Милый, мы будем жить! Дорогая, мы спасены!»

Филип перебрался на нос лодки и встал, разглядывая сушу. Он с удовлетворением отметил, что до берега меньше пяти миль, и в сердце его закралась робкая надежда.

Ветер между тем продолжал усиливаться, но задувал он с той стороны, которая не мешала, хоть и не способствовала, передвижению лодок. Поставь они паруса, все могло бы быть иначе, но паруса были спрятаны и достать их не представлялось возможным.

При виде суши все, разумеется, приободрились, а матросы на веслах удвоили усилия, торопясь достичь берега. Правда, тяжело нагруженный плот был изрядной помехой, и, сколько матросы ни старались, скорость движения не превышала полмили в час.

До полудня гребли не переставая, и землю теперь отделяло от лодок не более трех миль. Однако, когда солнце миновало свою наивысшую точку на небосводе, погода испортилась: ветер налетал порывами, волны ощутимо прибавили в размерах, и плот так часто уходил под воду, что возникало беспокойство за жизнь тех, кто на нем находился. Продвижение замедлилось, и к трем часам дня удалось преодолеть не более половины мили.

Матросы, которые много часов подряд ничего не ели и не пили, начали изнемогать от усталости, а подкрепить силы было нечем. Вообще, пить просили все, от детей, взывавших к матерям, до матросов, что налегали на весла. Филип делал все возможное, чтобы подбодрить людей, но манящая близость берега, утомление и плот, который сводил на нет все старания добраться до суши, побуждали матросов роптать. Они стали поговаривать, что нужно бросить плот и идти к берегу самостоятельно. Чувствовалось, что матросы готовы взбунтоваться, однако Филип воззвал к ним, и они из уважения к нему пока сдерживались и гребли еще добрый час. А далее произошло то, что само собой разрешило возобновившиеся было споры.

Нараставшее волнение и крепнувший ветер настолько расшатали плот, что люди, которые на нем находились, с трудом удерживались на ногах. Потом истошный крик, сопровождавшийся визгом, привлек внимание тех, кто сидел в лодках, и Филип, оглянувшись, увидел, что веревки лопнули под напором волн и плот начал расползаться посередине.

Наблюдать это было мучительно: мужья оказались разлучены с женами и детьми, люди уплывали друг от друга; та часть плота, которую лодки тянули на буксире, быстро отдалялась от второй половины. Женщины повскакивали, принялись кричать, хватали на руки детей. Наиболее отчаянные бросались в воду, надеясь нагнать уплывающую половину, но не справлялись с волнами и тонули.

Стали лопаться другие веревки, и, прежде чем лодки успели развернуться и прийти на помощь, море оказалось усеяно обломками плота, а мужчины, женщины и дети цеплялись за эти теперь никчемные деревяшки. Воздух полнился жалобными криками и плачем, женщины пробовали подсаживать детей, чтобы те выбрались из воды, и тонули, не рассчитав свои силы. Волны подхватывали обломки плота, швыряли их друг на друга, из-за чего много несчастных погибли, угодив между кусками дерева.

Лодки поспешили на выручку, но было чрезвычайно непросто пробиться к людям сквозь месиво обломков, так что спасти удалось лишь немногих, да и тех сажать было некуда. Выловили нескольких матросов и солдат, но все женщины и дети скрылись навсегда в морской пучине.

Можно вообразить, но вряд ли стоит описывать, какое впечатление эта катастрофа произвела на уцелевших. Матросы, еще недавно желавшие избавиться от плота, который затруднял передвижение, теперь со слезами на глазах гребли к заветному берегу. Филип закрыл лицо руками и некоторое время не отдавал приказаний и не замечал ничего вокруг.

В шестом часу дня шлюпки, избавленные от обузы, устремились к берегу. До заката солнца все достигли суши. Лодки вытащили на песок узкой бухты, благо ветер дул с берега и прибоя почти не было. Утомленные моряки повалились на песок, не успевший остыть от дневной жары, и словно позабыли о том, что давно ничего не ели и не пили; все очень быстро заснули.

Капитан Баренц, Филип и Кранц убедились, что лодки надежно извлечены, устроили короткий совет, а потом с радостью последовали примеру матросов; и события последних двадцати четырех часов настолько их вымотали, что они вскоре погрузились в спасительное забытье.

Крепкий сон продлился много часов подряд. Людям снилась вода, а проснулись они мучимые жаждой, на песчаном берегу, где соленые морские волны словно насмехались над ними. Вспомнив, сколько недавних спутников пришлось пожертвовать пучине, они возблагодарили Небеса за свое спасение.

С первыми проблесками рассвета все поднялись с песка, на котором остались отпечатки их тел, и, следуя указаниям Филипа, разошлись в разных направлениях на поиски питьевой воды.

За вереницей песчаных дюн обнаружились заросли низкорослого кустарника с мясистыми листьями (в наших оранжереях нечто подобное именуют хрустальной травкой[43]), эти толстые листья были покрыты большими каплями росы. Люди попа́дали на колени и, перебираясь от листа к листу, принялись слизывать обильную влагу, хотя бы отчасти утоляя нестерпимую жажду.

После этого возобновили поиски и до полудня искали родник, но безуспешно, а потом к мукам жажды добавились муки голода. Тогда решили вернуться на берег и узнать, не повезло ли кому-то из них больше других.

Выяснилось, что матросы, ушедшие в ином направлении, тоже утолили жажду росой, но не нашли ни родников, ни средств пропитания. Правда, некоторые отважились пожевать листья растения, которое отчасти их напоило, и обнаружили, что те горчат на вкус, но немного насыщают, превращаясь на зубах в водянистую кашицу.

Растение, о котором идет речь, вообще-то ниспослано Провидением на прокорм верблюдам и прочим животным, обитающим в засушливых местах. Оно произрастает только там, и все местные животные охотно им питаются.

По совету Филипа моряки набрали некоторое количество мясистых листьев, погрузили в лодки и отплыли.

До Столовой бухты было не более пятидесяти миль, паруса отсутствовали, зато ветер дул благоприятный. Филип объяснил, насколько бессмысленно оставаться здесь, если уже к утру, при всех обстоятельствах, можно добраться туда, где окажется возможным утолить любые желания. Моряки одобрили его слова и стали действовать – столкнули лодки в воду и разобрали весла.

Изнемогавшие от усталости и голода, матросы работали веслами совершенно механически, ибо у них почти не осталось сил. Тем не менее на следующее утро они очутились у бухты Фолс-Бей, в милях от желанной цели. Во многом помог попутный ветер, без него люди вряд ли бы справились.

Ободренные видом берега, который многие узнали, они призвали на помощь все свои силы и около полудня выбрались на песчаное побережье Столовой бухты, поблизости от жилых домов и форта, защищавшего местных поселенцев на протяжении нескольких лет.

Неподалеку от места высадки в море впадала речушка глубиной в пять или шесть футов, полноводная в это время года и бурная по зиме. Углядев пресную воду, некоторые матросы побросали весла, прыгнули в море и поплыли к берегу; другие повыпрыгивали там, где воды было по грудь, а третьи дождались, пока лодки не уткнутся в песок, но реки они достигли первыми.

Люди с размаху падали в пресную воду, что струилась по гальке, жадно глотали и не могли остановиться, а затем, когда уже не могли больше пить, просто плескались в ней, хохоча от восторга.

Деспоты и фанатики ревностно изобретают всевозможные мучения для своих жертв: дыбу, «испанский сапог», костер, но все их ужасные изобретения не идут ни в какое сравнение с муками обыкновенной жажды! Под пытками страдальцы молят о глотке воды и не получают отказа. Пожалуй, деспоты могли бы избавить себя от необходимости ломать голову над новыми способами жестокого унижения ближних, если бы догадались просто запирать узников в камерах и лишать их воды…

Утолив свое самое насущное желание, моряки поднялись и побрели в мокрой одежде, с которой капала вода, к домам фактории. Обитатели этих домов, заприметив лодки, обоснованно предположили, что произошло кораблекрушение, – ведь в самой бухте никаких кораблей не было, – и вышли встретить новоприбывших. Те поведали свою печальную историю.

Тридцать шесть человек – лишь столько осталось в живых из первоначальных почти трех сотен душ. И они уже более двух суток вынужденно обходились без еды.

Когда прозвучали эти слова, все расспросы прекратились. Поселенцы поспешили накормить несчастных, после чего Филип и Кранц возобновили повествование о выпавших на их долю невзгодах.

– Сдается мне, я видел вас раньше, – внезапно сказал один поселенец. – Это не вы сходили на берег, когда флотилия стояла на якоре?

– Нет, – ответил Филип, – но я бывал здесь прежде.

– А, теперь я вспомнил! Вы – единственный выживший с «Тер Шиллинга», с того барка, что затонул в Фолс-Бее.

– Не единственный, – поправил Филип. – Я и сам думал, что уцелел один, но потом повстречал нашего лоцмана, одноглазого хитреца по имени Шрифтен. Должно быть, он приходил сюда после меня. Вы наверняка его видели.

– Нет, не видел. После вас никто из команды «Тер Шиллинга» тут не появлялся. Я живу здесь с самого основания фактории, но что-то не припомню такого человека.

– Странно… Он как-то добрался до Голландии.

– Не знаю, что вам сказать. Наши корабли после отплытия из бухты не приближаются к побережью. Это очень опасно.

– Все же я его видел, – проговорил Филип задумчиво.

– Это, конечно, убедительный довод. Быть может, его подобрал какой-нибудь корабль, который отнесло восточнее? Правда, туземцы в тех краях вряд ли пощадили бы европейца. Кафры[44] – жестокий народ.

Сведения о том, что Шрифтен не объявлялся в поселении на Мысе, заставили Филипа призадуматься. Читателю известно, что наш герой всегда считал лоцмана существом сверхъестественным, и слова поселенца лишь укрепили его в этом мнении.

Далее мы пропустим два месяца, на протяжении которых с потерпевшими кораблекрушение обращались весьма доброжелательно. По истечении этого срока в бухту зашел за припасами небольшой бриг – он возвращался домой с трюмом, полным груза. И поскольку корабль этот был нанят компанией, его капитан не отказался взять на борт команду «Фрау Катерины». Филип, Кранц и матросы не стали задерживаться, а вот капитан Баренц решил поселиться на Мысе.

– Вернись я домой, – объяснил он Филипу, который пытался его переубедить, – мне незачем было бы жить. У меня нет ни жены, ни детей. Больше всего на свете я любил свою «Катерину», которая была для меня семьей. Она погибла, другого такого корабля мне не найти, а если бы он и нашелся, я любил бы его не так сильно, как ее. Нет, все мои устремления погибли вместе с нею и покоятся ныне на морском дне. Как красиво она горела! Она покинула сей мир, точно феникс, она была фениксом! Нет-нет, я сохраню ей верность – пошлю за теми малыми средствами, какие успел накопить, и поселюсь тут, поблизости от ее могилы. Я не забуду ее до конца своих дней! Буду скорбеть по ней, покуда жив, а когда умру, память о «Фрау Катерине» уйдет со мною в лучший мир.

Филипу подумалось, что этакой трогательной привязанности заслуживает скорее живой человек; глядишь, тогда бы капитан не стал так убиваться. Но он не посмел настаивать: в конце концов, капитану Баренцу, который не был моряком, всяко лучше оставаться на суше, чем командовать судами.

Они пожали друг другу руки и расстались. Филип пообещал выполнить поручение Баренца, потратить его деньги на предметы, полезные для поселенцев, и переправить их сюда с первой же флотилией, что покинет Зюйдерзее.

Справиться с поручением, впрочем, оказалось выше сил Филипа. Бриг «Вильхельмина» отправился в путь и вскоре достиг острова Святой Елены, где пополнил запасы воды. Когда впереди показались Западные острова[45], Филип сказал себе, что скоро встретится с ненаглядной Аминой. Но к северу от островов вдруг налетела буря, от которой пришлось убегать много дней на зюйд-ост.

Когда же ветер стих, бриг наткнулся на голландскую флотилию из пяти кораблей под командованием адмирала. Эта флотилия вышла из Амстердама более двух месяцев назад и бо́льшую часть этого срока лавировала в море, сражаясь с коварными ветрами. Утомление и скудное пропитание обернулись цингой, и команды кораблей сократились в численности настолько, что людей едва хватало.

Когда капитан брига сообщил адмиралу, что у него на борту остатки команды «Фрау Катерины», адмирал незамедлительно затребовал этих людей себе, на пополнение своих рядов.

Спорить было бесполезно. Филип едва успел написать Амине письмо, где изложил подробности своих испытаний и поделился разочарованием от невозможности вернуться. Это письмо, заодно с отчетом о гибели «Фрау Катерины» для правления компании, он доверил капитану «Вильхельмины», после чего поспешно собрал свои вещи и отправился на адмиральский корабль в сопровождении Кранца и матросов. К ним добавились и шесть моряков с брига, тоже по настоянию адмирала. «Вильхельмине», забравшей адмиральские депеши, позволили продолжить путь.

Быть может, для моряка нет ничего мучительнее, чем необходимость снова готовиться к тяготам плавания, когда еще не успел оправиться от невзгод предыдущего похода. Увы, подобное случается не то чтобы редко. Филип откровенно грустил. «Это моя судьба, – думал он, мысленно повторяя слова Амины, – и я должен ей повиноваться». Кранц был в бешенстве, матросы роптали и вели подстрекательские разговоры, но все было бесполезно. В океане исход дела решает грубая сила, и добиваться справедливости попросту бессмысленно.

Впрочем, пускай моряки были сильно недовольны, адмирал нисколько не превысил свои полномочия. Его корабли почти полностью лишились команд, и пополнение, даже малочисленное, вполне могло спасти жизни тех, кто беспомощно лежал в койках, сраженный цингой. На адмиральском корабле «Леув» при отплытии из Амстердама насчитывалось двести пятьдесят человек, а теперь осталось не более семи десятков, способных нести службу. Другие корабли флотилии пострадали ничуть не меньше.

Первый капитан «Леува» умер, второй заболел цингой, и адмиралу приходилось полагаться исключительно на помощников капитана, причем некоторые из них выползали на палубу для отправления обязанностей полумертвыми. Второй по старшинству корабль флотилии, «Дорт», находился в еще более прискорбном состоянии: коммодор[46] умер, капитан по-прежнему командовал кораблем, но у него не осталось ни одного офицера.

Адмирал принял Филипа в своей каюте, выслушал отчет о плавании и гибели «Фрау Катерины» и назначил Филипа капитаном «Дорта», а нынешнего капитана произвел в коммодоры. Кранца он забрал к себе и сделал капитаном «Леува», ибо по рассказу Филипа сразу понял, что они оба – отличные и смелые моряки.

Глава 18

Флотилия под командованием адмирала Раймеланта имела приказ следовать в Ост-Индию западным маршрутом и через Магелланов пролив выйти в Тихий океан – до сих пор, несмотря на многочисленные доказательства обратного, считалось, что этот путь до Островов пряностей существенно короче обычного.

В состав флотилии входили сорокачетырехпушечный «Леув» под адмиральским флагом, тридцатишестипушечный «Дорт» под вымпелом коммодора (на этом корабле очутился Филип), двадцатипушечный «Зюйдерзее», двенадцатипушечная «Юнгфрау» и четырехпушечный кетч[47] под названием «Схевеллиг».

Моряков «Фрау Катерины» распределили по двум крупным кораблям флотилии. Поскольку остальные суда были меньших размеров, ими не составляло труда управлять даже малыми силами. Когда все перемещения завершились, шлюпки подняли на борт и корабли распустили паруса.

Десять дней подряд пришлось лавировать против ветра, цинга продолжала собирать зловещий урожай на корабле Филипа. Многие скончались и обрели последнее пристанище в море, а прочие заболевшие оставались в койках, не имея сил подняться.

Новоназначенный коммодор по фамилии Авенхорн отправился к адмиралу – доложить о состоянии дел на «Дорте» и посоветовать, как предложил Филип, идти к побережью Южной Америки, чтобы добыть, в обмен на звонкую монету или силой, съестные припасы, либо у туземцев, либо у испанских колонистов.

Адмирал, будучи человеком смелым, но высокомерным и упрямым, не пожелал прислушаться. Его было непросто в чем-либо убедить, а страдания ближних нисколько адмирала не заботили. Раздосадованный дерзостью коммодора (еще бы, тот посмел давать ему советы!), он наотрез отказался внять голосу разума, хотя, приди такие мысли в голову ему самому, флотилия наверняка пошла бы к американскому побережью.

Коммодор вернулся на «Дорт» разочарованным и уязвленным обращением, которое позволил себе адмирал.

– Как нам быть, капитан Вандердекен? Вы сами видите: если задержимся в море – погибнем. Корабли будут дрейфовать по милости течений, а люди – умирать ни за что один за другим. Сейчас на борту сорок человек, через десять дней их будет от силы два десятка, ведь чем меньше рук, тем тяжелее труд и тем скорее люди заболевают. Разве не лучше схватиться с испанцами, чем обрекать себя на заклание, подобно паршивым овцам?

– Полностью с вами согласен, коммодор, – отвечал Филип, – но мы должны подчиняться приказам. К сожалению, адмирал чересчур упрям.

– И склонен к бессмысленной жестокости. Знаете, меня так и подмывает оторваться от флотилии под покровом ночи. Уж перед правлением компании я по возвращении сумею оправдаться.

– Прошу, коммодор, не поступайте опрометчиво. Возможно, адмирал скоро сообразит, что его собственный корабль остался без матросов, и тогда он наконец к нам прислушается.

Миновала неделя, за которую флотилия почти не сдвинулась с места. На всех кораблях хворь пожинала обильную жатву, и на «Дорте», как и предсказывал коммодор, осталось не более двух десятков моряков, способных исполнять свои обязанности. Адмиральский «Леув» и прочие суда пострадали в равной степени, и коммодор вновь отправился к адмиралу и повторил свое предложение.

Адмирал Раймелант был по характеру человеком суровым и мстительным. Он сознавал разумность доводов коммодора, однако, поскольку уже успел отмести их, не собирался признавать свою ошибку. Кроме того, он затаил злобу на коммодора, который фактически не оставил ему выбора: либо все-таки принимай совет, либо мирись с последствиями гибели моряков и провала всего плавания. Слишком гордый для того, чтобы внять чужому мнению, он вновь отказался слушать Авенхорна, и тот вернулся на «Дорт» ни с чем.

Флотилия находилась в трех днях пути от побережья, держала, насколько возможно, курс на юг, к Магелланову проливу. Той ночью, когда Филип покинул мостик, коммодор приказал переложить штурвал и взять на несколько румбов западнее.

Ночь выдалась почти непроглядной, кормовой огонь горел только на «Леуве», поэтому ухода «Дорта» не заметили ни на флагмане, ни на прочих кораблях флотилии.

Поднявшись на палубу следующим утром, Филип обнаружил, что «Дорт» идет в полном одиночестве. Он бросил взгляд на компас, увидел, что курс изменился, и спросил, в каком часу переложили штурвал и по чьему приказу. Ему ответили, что так распорядился коммодор, и он, конечно, не стал оспаривать приказ старшего командира.

Коммодор же, выйдя на мостик, сообщил Филипу, что счел для себя невозможным подчиняться далее командам адмирала, губительным для моряков флотилии и ее кораблей (тут Авенхорн был совершенно прав).

Спустя два дня «Дорт» достиг суши и, двигаясь вдоль побережья, наткнулся на большое испанское поселение. Бросили якорь в устье реки, впадавшей здесь в море, и подняли над кораблем английский флаг.

Из поселения прибыла лодка, стали спрашивать, кто они такие и что им нужно. Коммодор назвался англичанином – он знал, что вражда между подданными испанского короля и голландцами чрезвычайно велика. Если выяснится, что на самом деле «Дорт» принадлежит этим последним, пополнить припасы можно будет только силой.

Коммодор прибавил, что встретил в море гибнущее испанское судно, команду которого свалила с ног цинга, и забрал с него людей – они, мол, сейчас внизу, в койках, – потому что нельзя бросать на произвол судьбы ближних. Ему пришлось изменить курс, дабы высадить этих бедолаг в ближайшем испанском порту. Пожалуйста, пришлите поскорее на борт свежие овощи и другую еду для больных, перемещать которых пока не следует, не то они умрут. Через несколько дней, когда окрепнут, эти люди сойдут на берег. Еще коммодор добавил, что рассчитывает получить провизию и для своей команды – в благодарность за спасение жизни испанцев.

Эту убедительную историю подтвердил чиновник, присланный на борт «Дорта» губернатором поселения. Ему предложили спуститься вниз и самому удостовериться в плачевном состоянии «спасенных». Узрев множество больных, явно находящихся на пороге смерти – зубы повыпадали, тела покрылись язвами и нарывами, – почтенный чиновник покинул корабль с такой поспешностью, будто убегал из склепа, и отправился с докладом на берег.

Через два часа подошла большая лодка с грузом овощей, которого хватило на трехдневное пропитание команды «Дорта», и эту снедь тут же распределили между моряками.

Коммодор составил благодарственное письмо, где сетовал, что собственное нездоровье не позволяет ему сойти на сушу и поблагодарить губернатора лично. К письму он приложил список будто бы находящихся на борту испанских синьоров, в число которых включил нескольких офицеров и родовитых людей, возможно состоящих в родстве с семейством губернатора, чей титул и имя он узнал от побывавшего на борту чиновника. (Голландцы были хорошо осведомлены о генеалогии многих благородных испанских семейств, ведь до начала борьбы за независимость браки между ними и испанцами не были редкостью.) В конце письма коммодор выражал надежду через день-два почтить губернатора своим посещением и начать переговоры о размещении на берегу больных с корабля. Мол, ему не терпится продолжить путь.

На третий день на «Дорт» доставили новый запас провизии. Сразу после этого коммодор, в английском мундире, отправился на берег к губернатору, которому подробно рассказал о злополучном плавании, о страданиях спасенных им «испанцев» и пообещал высадить их на сушу через двое суток. Дескать, к тому времени они уже точно смогут выдержать высадку. После обмена многочисленными любезностями коммодор вернулся на борт, а губернатор пообещал нанести ответный визит на следующий день, если позволит погода.

К счастью, два дня подряд изрядно штормило, поэтому губернатор смог прибыть на «Дорт» только на третий день, как и рассчитывал коммодор Авенхорн.

Пожалуй, нет болезни более мучительной и более стремительно подчиняющей себе человеческое тело, чем цинга, однако, если удается сыскать лекарство, этот недуг излечивается почти моментально. Всего нескольких дней оказалось достаточно для того, чтобы матросы, ранее не встававшие с коек, возвратили себе здоровье. Почти вся команда «Дорта» теперь была на ногах, пускай и не исцелилась окончательно.

Коммодор радушно принял губернатора со всеми полагающимися почестями, а потом, едва они уединились в каюте, весьма вежливо поведал, что и сам губернатор, и его сопровождающие взяты им в заложники. Корабль на самом деле принадлежит к военному флоту Нижних Земель, а все занедужившие в действительности голландцы. Чтобы подсластить пилюлю, он прибавил, что прибег к подобной хитрости, дабы не отнимать съестные припасы силой, и что плен его превосходительства продлится не долее, чем надобно для доставки на борт скота и свежих овощей, причем честь губернатора не понесет ни малейшего урона.

Испанец смерил взглядом коммодора, покосился на вооруженных моряков у дверей каюты, потом посмотрел в окно на далекое прибрежное поселение. Ему явно пришло на ум, что голландцы вполне способны увезти его в открытое море и там выкинуть за борт. Учитывая, сколь скромный выкуп был назначен (домашний скот в тех краях стоил меньше талера[48] за голову), он решил не обострять отношений и согласился со всеми условиями коммодора.

Испанец попросил перо и чернила, написал распоряжение доставить на «Дорт» все необходимое, и еще до заката к кораблю подвезли на лодках овощи и скот.

Едва лодки приблизились к паруснику, коммодор, непрестанно кланяясь и многословно благодаря, проводил губернатора на палубу и велел снова отсалютовать ему залпом из пушек, как и по прибытии.

На берегу сочли, что его превосходительство слишком уж задержался в гостях, но, поскольку губернатору не хотелось признаваться в том, что его обманули, об этом не говорили в его присутствии, хотя правда быстро стала известна.

Едва груз перенесли с лодок на борт, коммодор, весьма довольный тем, что спас жизни своих моряков, приказал выбирать якорь и ставить паруса. В распоряжениях на случай, если флотилии доведется разделиться, местом встречи указывались Фолклендские острова, и курс проложили в том направлении.

Спустя две недели «Дорт» добрался до островов, но флотилии там не было. Все моряки полностью выздоровели, а свежее мясо еще не успело закончиться, когда наконец показался адмиральский корабль со своими спутниками.

По всей видимости, адмирал, едва «Дорт» ускользнул в ночной тьме, немедленно воспользовался советом коммодора и тоже двинулся к побережью. Ему повезло меньше, чем коммодору, и он выказал меньше хитроумия – добывал пропитание силой и положил в схватках убитыми и ранеными столько же моряков, сколько приобрел голов скота. При этом удалось собрать изрядное количество овощей, а потому больные на кораблях флотилии начали медленно поправляться.

Едва «Леув» бросил якорь, на стеньге вывесили сигнал, требовавший от коммодора явиться на борт флагмана. Адмирал обвинил коммодора в неподчинение приказам, и тот не стал отрицать, что поступил своевольно, однако оправдывал свой поступок заботой о жизнях матросов и предложил вынести спор на суд правления компании по возвращении домой. Однако адмирал обладал широчайшими полномочиями в отношении своей флотилии, мог не только судить, но и карать всех, кто затевал бунт или проявлял неповиновение. Он приказал заключить коммодора под стражу и надеть на него кандалы.

Далее созвали всех капитанов, к числу которых принадлежал, разумеется, и Филип. По их прибытии на «Леув» адмирал устроил показательный трибунал, объяснив, что располагает всеми полномочиями для этого. Приговор трибунала был предсказуемым: виновен в неподчинении приказам старшего по званию, и Филип вынужден был его подписать. После трибунала адмирал даровал Филипу коммодорский вымпел, к немалой досаде других капитанов, которых не сочли достойными такого назначения. Потом всех распустили.

Филип хотел было поговорить с опальным коммодором, но часовой ему воспрепятствовал, поэтому он ограничился дружеским кивком Авенхорну и отбыл обратно на «Дорт».

Флотилия провела на Фолклендах три недели, чтобы моряки окрепли и поправились. Домашнего скота на островах не было, зато в достатке росла ложечница[49] и в изобилии водились пингвины. Эти птицы сбивались в многочисленные стаи, а свои гнезда из глины строили настолько близко к соседским, что получался как бы целый городок. Они упорно держались вместе, выщипывая подчистую всю траву, откладывали яйца и присматривали за птенцами.

Моряки придирчиво отбирали наиболее крупные яйца и самых упитанных птиц, а последних было столько, что, казалось, сколько их ни бей, число пингвинов не уменьшалось.

Такое однообразное пропитание довольно быстро приелось, но позволило окончательно вылечиться, и очень скоро на кораблях не осталось ни единого человека, страдавшего от цинги.

Коммодор между тем продолжал отбывать заключение, и высказывалось много предположений о его дальнейшей судьбе. Все знали, что в воле адмирала карать и миловать, но никто не ожидал, что он поступит подобным образом с человеком высокого звания.

Прочие капитаны сторонились Филипа, поэтому тот мало что знал о настроениях во флотилии. Бывая на адмиральском корабле, Филип неизменно заговаривал о коммодоре, но ему всякий раз приказывали замолчать. Понимая, что рискует усугубить участь опального коммодора (к которому по-прежнему относился с уважением), он подчинялся.

Наконец флотилия двинулась к Магелланову проливу, и никто до сих пор не ведал, что уготовано коммодору.

Приблизительно через две недели после отплытия с Фолклендских островов в виду показался Магелланов пролив. Поначалу задувал попутный ветер, под которым удалось дойти до середины пролива, но потом ветер сменился на встречный, и пришлось бороться с ним и с течением. Каждый день корабли относило вспять. Моряки страдали от утомления и холода.

Невозможно угадать, принял ли адмирал решение заблаговременно или пришел к нему, раздраженный тщетными попытками миновать пролив, но после трехнедельной бесплодной борьбы с ветром и течением он велел лечь в дрейф и призвал всех капитанов на «Леув».

Он сообщил, что коммодор, виновный в неподчинении, должен понести наказание и этим наказанием будет изгнание: коммодора высадят на берег с дневным запасом еды. Поскольку на здешних стылых берегах не водилось дичи и ничего не росло, такое изгнание означало неизбежную голодную смерть. Голландцы в те времена частенько прибегали к подобной каре, о чем можно судить по отчетам об их плаваниях, но крайне редко такому наказанию подвергали – если вообще подвергали – человека столь высокого звания.

Филип немедля возразил, и его поддержал Кранц, хотя оба сознавали, что тем самым навлекают на себя неудовольствие адмирала. Впрочем, остальные капитаны, уже давно ревниво косившиеся на двух выскочек, мешавших их продвижению по службе, одобрили решение адмирала. Филип, нисколько не смущенный таким единодушием, счел своим долгом высказаться:

– Вам хорошо известно, адмирал, что я согласился с осуждением за нарушение дисциплины, однако нужно учитывать все обстоятельства случившегося. Коммодор пошел на это нарушение ради спасения команды своего корабля, и этот шаг не был ошибочным, как доказали вы сами, прибегнув к тем же мерам. Потому не следует карать подобные действия столь жестоко. Отошлите его домой, и пусть судьбу его решает компания. Это можно сделать, как только мы доберемся до Индии. Вы уже достаточно его наказали, лишив командования, а то, что мы обсуждаем сейчас, больше похоже на месть, а не на справедливое воздаяние. Стоит ли уповать на успех, если мы предаемся этакой жестокости? Вряд ли благое Провидение убережет нас от бурь и течений, если мы станем столь варварски относиться друг к другу.

Доводы Филипа не были приняты во внимание. Адмирал велел ему возвращаться на свой корабль. Пожалуй, найдись у него хоть малейший повод, он отстранил бы Филипа от должности. Такого повода не было, но Филип понимал, что отныне стал для адмирала злейшим врагом.

Коммодора освободили от кандалов и привели в каюту, где и огласили приговор.

– Так тому и быть, адмирал, – сказал Авенхорн, – я не стану уговаривать вас изменить решение, поскольку сознаю, что это бесполезно. Меня ведь наказывают не за неподчинение приказу, а за то, что своим неповиновением я указал вам на ваш долг – на тот самый долг, который вы позднее исполнили по необходимости. Пусть будет так, пусть я погибну на этих голых камнях, пусть мои кости выбелят студеные ветра, что с воем проносятся над этим стылым берегом. Но вот что я скажу вам, жестокий вы и мстительный человек: я не буду единственным, чьи кости останутся на этом берегу. Многие, многие другие разделят мою участь, и даже вы, адмирал, можете оказаться в их числе! Я предвижу, что мы с вами умрем бок о бок!

Адмирал промолчал и подал знак увести осужденного. Потом он переговорил с капитанами трех малых кораблей. Поскольку те вынужденно задерживались, дожидаясь более тяжелых «Леува» и «Дорта», было принято решение разделиться. Малым кораблям следовало как можно быстрее идти в Индию, передав на большие корабли те запасы провизии, без которых они могли обойтись.

Когда осужденного увели, Филип вышел из каюты вместе с Кранцем. Он быстро написал на клочке бумаги: «Никуда не уходите от воды. Дождитесь, пока корабли не скроются из виду», а потом попросил Кранца, улучив удобный случай, передать записку коммодору, после чего вернулся на «Дорт».

Когда команда «Дорта» узнала о наказании, назначенном их бывшему капитану, моряки пришли в сильное возбуждение. Они-то считали, что Авенхорн пожертвовал собою ради их спасения, а потому дружно осуждали жестокость адмирала.

Где-то через час после возвращения Филипа на корабль осужденного высадили на пустынный скалистый берег, выделив ему еды на двое суток. При этом никто не удосужился снабдить его дополнительной одеждой или средствами для разведения огня. Едва киль лодки коснулся дна, коммодору приказали выходить, а затем лодка сразу направилась обратно, и матросам даже не позволили пожелать Авенхорну удачи.

Флотилия, как и ожидал Филип, продолжала дрейфовать, пока припасы переправляли с борта на борт, и приготовления завершились лишь после наступления темноты. Случай казался вполне подходящим.

Филип догадывался, что адмирал расценит его поступок как нарушение дисциплины, но ему было все равно. К тому же он не думал, что весть о происшествии достигнет слуха адмирала, поскольку команда «Дорта» была частично за него самого, а частично – за коммодора.

Он отыскал матроса, которому мог доверять, и поручил тому сложить в шлюпку пару мушкетов, некоторое количество зарядов, несколько одеял и прочее снаряжение, а также запас еды на два или три месяца для одного человека.

Едва стемнело, матросы повели эту шлюпку к берегу, отыскали поджидавшего их коммодора и передали ему все вещи. Потом они вернулись на «Дорт», и адмирал ничего не заподозрил. А вскоре подул попутный ветер, и в сторону берега никто больше не смотрел.

Наутро три малых корабля отделились от флотилии и к закату ушли настолько далеко, что скрылись из виду.

Адмирал послал за Филипом и принялся отдавать ему распоряжения, весьма, надо сказать, строгие, явно рассчитывая, что Филип допустит какую-нибудь промашку и тем даст повод себя сместить. Среди прочего «Дорту», который набирал на ходу меньше воды, чем адмиральский «Леув», было приказано плыть впереди, чтобы, если в ночи корабли окажутся слишком близко к берегу при движении по проливу, успеть предупредить адмирала об отмелях.

Вследствие полученного приказа Филип не уходил с мостика и находился наверху, когда «Дорт» приблизился к самому узкому месту пролива. Шла уже вторая ночь после расставания с малыми кораблями, до Терра-дель-Фуэго[50] оставалось рукой подать.

Филип наблюдал, как матрос на носу измеряет глубину, и тут вахтенный окликнул капитана и сообщил, что адмиральский корабль, который должен быть позади них, идет впереди. Филип спросил, когда тот успел обойти «Дорт», но внятного ответа не добился.

Присмотревшись, он различил впереди кормовой огонь, который, разумеется, никто бы не увидел, будь «Леув» позади. «Зачем адмирал это затеял? – спросил себя Филип. – Может, нарочно обогнал, чтобы потом обвинить в пренебрежении долгом? Должно быть, так. Ладно, пусть творит что хочет. Ему все равно придется погодить, покуда мы не прибудем в Индию, ибо я не позволю собою помыкать. Да и моя доля в компании, сдается мне, будет побольше, чем у него. В общем, если ему заблагорассудилось нас опередить, будем следовать за ним».

– Эй, на носу, отставить замеры!

Филип всмотрелся во мрак. Насколько он мог судить – а темень стояла хоть глаз выколи, – земля была совсем близко.

Около получаса двигались прежним курсом, что вызвало удивление Филипа: он-то различал во тьме очертания берега. Все взоры были устремлены на корабль впереди. Ждали, что он того и гляди повернет, но этого не происходило, и «Дорт» послушно шел следом.

– Мы слишком близко к берегу, капитан, – предупредил вахтенный, лейтенант ван дер Хаген.

– Мне тоже так кажется, но «Леув» еще ближе, а осадка у него больше, – ответил Филип.

– По-моему, слева по борту видны камни.

– Да, вы правы, – согласился Филип. – Не понимаю… Общая готовность, и пусть зарядят пушку. Они-то думают, что мы впереди, вот и идут смело…

Едва прозвучал этот приказ, корабль содрогнулся от сильного удара. Филип бросился на корму и обнаружил, что руль вырвало из креплений, а «Дорт» засел на камнях.

– Что с адмиралом? – воскликнул Филип. – Он тоже налетел на мель?

Нет, «Леув» продолжал идти как ни в чем не бывало, и кормовой огонь сверкал приблизительно в двух кабельтовых впереди.

– Стреляйте, ребята! – крикнул Филип, снедаемый страхом.

Прогремел выстрел, и в ответ немедленно раздался другой – за кормой «Дорта». Изумленный Филип вгляделся во мрак и различил адмиральский корабль позади своего, тоже севший на мель.

– Боже всемогущий! – вскричал Филип, подаваясь вперед. – Что же это такое?

Между тем корабль впереди уверенно двигался сквозь ночной мрак, удаляясь от «Дорта». Близился рассвет, уже проступали очертания береговой линии. «Дорт» налетел на скалы ярдах в пятидесяти от берега, повсюду из воды торчали камни, однако впередиидущий корабль не сбавлял хода и шел, казалось, прямиком по суше. Матросы сгрудились на баке, вытаращив глаза. Наконец путеводный кормовой огонь погас.

– Клянусь всеми святыми, это же «Летучий голландец»! – воскликнул один из матросов, спрыгивая с пушки.

В тот же самый миг загадочный корабль впереди словно сгинул.

Филип ни на мгновение не усомнился в правильности догадки. Он направился на корму, испытывая весьма противоречивые чувства. Да, это наверняка корабль его отца заманил их сюда и обрек на почти верную гибель. Ярость адмирала даже вообразить себе было страшно…

Филип послал за вахтенным, приказал ему взять шлюпку и с тремя матросами из числа тех, что были на палубе и воочию наблюдали корабль впереди, отправиться с докладом к адмиралу.

Когда лодку спустили на воду, Филип занялся осмотром повреждений. К тому времени стало совсем светло, и взглядам открылось, что «Дорт» угодил на камни между двумя рифами, отходившими от берега на добрых полмили. Филип облазил весь парусник и убедился, что тот сидит на мели всем корпусом и снять его невозможно, если не разгрузить трюм.

Затем он оглядел адмиральский флагман: положение «Леува» было еще хуже, первый же сильный порыв ветра грозил швырнуть его на скалы, торчавшие из воды слева.

Пожалуй, никакая фантазия не способна была нарисовать более тоскливую и устрашающую картину: серое зимнее небо плотно затянуто низкими тучами; холодный ветер пронизывает до костей; берег выглядит сплошной грядой голых камней без намека на растительность; дальше от береговой черты местность столь же безжизненна, холмы вдалеке увенчаны снежными шапками…

Проводя взглядом вдоль линии прибоя, Филип разглядел место, где недавно высадили на берег коммодора (оказывается, они не преодолели и четырех миль).

– Небеса воздали адмиралу за проявленную жестокость, – сказал себе Филип. – Пророчество бедняги Авенхорна, похоже, сбудется, и на этом стылом берегу останется множество костей.

Он снова повернулся к адмиральскому кораблю – и вздрогнул, ибо его глазам предстало зрелище более ужасное, нежели картина вокруг: на рее «Леува» висело тело ван дер Хагена, вахтенного, которого Филип отослал с докладом.

– Господи, как Ты такое допускаешь?! – вскричал Вандердекен в гневе и затопал ногами.

Лодка с матросами вернулась. Филип с нетерпением ждал, пока те поднимутся на борт. Они понуро доложили, что адмирал, едва выслушав ван дер Хагена и узнав, что тот нес ночную вахту, приказал его повесить, а матросов отослал обратно с наказом капитану «Дорта» незамедлительно явиться на флагман. Еще матросы поведали, что видели на соседней рее веревку с пустой петлей.

– Не ходите к нему, капитан! – наперебой загомонили моряки. – Оставайтесь с нами! Мы за вас жизни положим!

Вся команда «Дорта» их поддержала и выразила готовность сопротивляться адмиралу. Филип постарался успокоить людей, объяснил, что сам не собирался слушаться адмирала, попросил не нагнетать страсти и дождаться следующих действий со стороны «Леува». Затем он спустился в каюту, чтобы в уединении обдумать свои дальнейшие шаги.

Оглядывая сквозь кормовое окно тело молодого человека, висевшее на рее адмиральского корабля, он почти желал очутиться на месте ван дер Хагена, ведь это разом бы покончило со всеми его испытаниями. Впрочем, воспоминание об Амине его отрезвило. Он понял, что должен жить ради нее. Корабль-призрак обманом заманил его в ловушку, и осознание этого тоже причиняло боль.

Филип обхватил голову руками. «Такова моя судьба, – думал он, – и воля Небес должна исполниться. Нас не обманули бы, не будь на то соизволения свыше».

Затем его мысли обратились к более насущному. Адмирал, несомненно, превысил свои полномочия, лишив жизни ван дер Хагена, но ведь командир флотилии властен миловать и карать, так что его поступки возможно осудить только с общего согласия всех капитанов. С другой стороны, если адмиралу не возражать, тот наверняка не преминет воспользоваться своей безнаказанностью. Правда, сопротивление может обернуться кровопролитием…

Вандердекен все еще размышлял, как ему быть, когда сообщили, что от адмиральского корабля идет шлюпка.

Филип вышел на палубу. Прибывший офицер сообщил, что по распоряжению адмирала должен доставить его на борт «Леува». Вандердекен теперь под арестом и должен отдать свой клинок.

– Нет, капитан, нет! – закричали матросы. – Мы не отпустим вас с «Дорта»! Будем стоять за вас до последнего!

– Тихо, ребята, тихо! – воскликнул Филип. – Сами видите, минхеер, – сказал он, обращаясь к офицеру с «Леува», – что, жестоко расправившись с моим вахтенным, адмирал запятнал себя убийством невиновного. Мне тяжело наблюдать признаки неповиновения и бунта, но следует помнить, что, когда люди, облеченные властью, превышают свои полномочия, они не только подают дурной пример, но и побуждают к смуте тех, кто иначе беспрекословно бы им повиновался. Передайте адмиралу, что я более не считаю возможным исполнять его команды и что мы с ним оба будем отвечать перед правлением компании, которой служим. Я не намерен ступать на борт «Леува» и предавать себя на милость адмирала, чтобы он мог потешить свою жестокость и насладиться моей смертью. Мой долг состоит в том, чтобы уберечь команду «Дорта» от гибели, и я этот долг исполню, что бы ни случилось в проливе. А еще передайте, что сейчас не время затевать свару, как бы адмиралу этого ни хотелось. Мы должны не враждовать, а помогать друг другу. Мы сели на мель у бесплодного побережья, запасов провизии совершенно недостаточно, успех похода видится ныне призрачным, а спасение кажется невозможным. Коммодор сказал верно: многие погибнут вместе с ним, и адмирал вполне может оказаться среди тех, кто окончит свои дни здесь. Я жду ответа. Если он образумится и забудет о вражде ради общего дела до последующего разбирательства, я охотно объединю с ним усилия во имя нашего спасения. Если же нет, то, как вы могли заметить, мои люди готовы меня защищать. Ступайте, минхеер, и передайте все это адмиралу.

Офицер с «Леува» шагнул было в шлюпку, но выяснилось, что там не осталось никого, кроме впередсмотрящего. Прочие матросы успели потолковать с моряками «Дорта», вызнали все подробности ночного происшествия и, прежде чем их позвали обратно на весла, уверились, как и моряки «Дорта», что появление корабля-призрака, предшествовавшее посадке на мель, было вызвано недостойным поведением адмирала, учинившего неправый суд над коммодором Авенхорном.

Офицер все же вернулся на «Леув» с ответом Филипа, и адмирал совершенно потерял рассудок.

Он приказал зарядить носовые пушки, смотревшие в сторону «Дорта», сразу двумя ядрами каждую и открыть огонь. На это Кранц справедливо возразил, что при перестрелке у них не будет преимущества в стволах, а значит, следует дважды подумать, прежде чем начинать пальбу.

Адмирал немедля арестовал Кранца и потребовал, чтобы матросы выполняли его безумный приказ. Тут уже взбунтовалась команда «Леува», не желавшая стрелять по своему собрату и очутиться под ответным огнем. Матросы из шлюпки поделились вестями с «Дорта», и это настроило многих против адмирала, а усугублять нынешнее и без того тяжелое положение еще сильнее никому не хотелось.

Открыто никто не возмущался, но матросы укрылись в кубрике[51], а когда офицеры потребовали подняться на верхнюю палубу, они отказались повиноваться. Тогда офицеры, столь же оскорбленные поведением адмирала, просто известили его – не называя имен зачинщиков, чтобы адмиральский гнев не пал на смутьянов, – что команда не слушается.

К закату дело обстояло именно так. Кранц сидел под арестом, адмирал же, охваченный бессильной яростью, укрылся в своей каюте.

Между тем Филип и команда «Дорта» не бездельничали. Они завели якорь с кормы, натянули потуже якорный канат, откачали всю воду из трюма и попытались снять корабль с мели. Тут к борту подошла шлюпка, и на палубе появился Кранц.

– Капитан Вандердекен, я хочу поступить в ваше подчинение, если вы согласны. Если же нет, я прошу вашей защиты, иначе меня как пить дать повесят завтра утром, оставайся я на своем корабле. Матросы в лодке просят вас о том же и хотят присоединиться к вашей команде, если вы позволите.

Филипу не хотелось отвечать согласием, но при сложившихся обстоятельствах он попросту не мог отказать Кранцу в его просьбе. Тот был ему очень дорог, и, чтобы спасти сослуживцу жизнь, подвергавшуюся несомненной опасности, он готов был пойти и на большее. Правда, он попросил матросов из шлюпки вернуться на «Леув», но, когда Кранц описал ему обстановку на флагмане, а команда «Дорта» единодушно вступилась за своих товарищей (тем грозила неминуемая смерть, когда бегство Кранца откроется), разрешил им тоже остаться.

Ночь выдалась ветреной, ветер теперь задувал с суши, однако море оставалось спокойным. Команда «Дорта» под надзором Филипа и Кранца ухитрилась облегчить корабль до такого состояния, что наутро его удалось снять с камней. Осмотр показал, что днище парусника пострадало несильно. Им повезло, что они трудились не покладая рук, потому что за несколько часов до рассвета ветер поменял направление и к тому времени, когда получилось установить на место руль, задул вдоль пролива, поднимая высокую волну.

Адмиральский же корабль по-прежнему сидел на мели, и никто не пытался его освободить.

Филип размышлял, как ему поступить: он не мог бросить моряков «Леува» на произвол судьбы, как не мог и не пустить на судно адмирала, вздумайся тому подняться на борт. «Пожалуй, – мысленно сказал он себе, – я приму его исключительно пассажиром, а сам сохраню за собою командование».

Пока же он довольствовался тем, что велел бросить якорь в стороне от рифов и укрыться от ветра за большой скалой, у подножия которой море оставалось спокойным, приблизительно в миле от адмиральского корабля. Команде же Филип приказал пополнить запасы питьевой воды из речки на берегу. Он ждал, что волнение поможет «Леуву» сползти с отмели, и не сомневался, что, если этого не произойдет, адмирал попробует с ним связаться.

Когда воду набрали, он отправил лодку к тому месту, где высадили Авенхорна. Филип намеревался принять коммодора на борт, если того удастся отыскать, но лодка вернулась пустой, хотя матросы уверяли, что излазили все ближайшие окрестности.

На второе утро после того, как «Дорт» снялся с камней, было замечено, что между адмиральским кораблем и берегом засновали шлюпки, выгружая на сушу провизию и снаряжение. То же самое продолжилось на следующий день, и по палаткам, разбитым на берегу, стало понятно, что корабль бросают, пускай лодки еще ходили туда и сюда.

Ночью налетел ветер, море разволновалось, а утром обнаружилось, что мачты «Леува» попа́дали и корабль лег набок. Стало ясно, что его не спасти, и Филип решил посоветоваться с Кранцем относительно дальнейших действий.

Бросить команду «Леува» на берегу не представлялось возможным: она вся погибнет, когда в эти стылые края придет настоящая зима. Впрочем, следовало дождаться первого шага с ее стороны, поэтому Филип терпеливо выжидал.

Было совершенно очевидно, что команда «Леува» напрочь забыла про дисциплину. Днем моряки разбредались по голым камням во всех направлениях, а по ночам зажигали костры, пили и пировали.

Филипа сильно заботило столь неразумное расходование съестных припасов. На борту «Дорта» провизии было в обрез, а он вполне допускал, что, уничтожив всю свою еду, моряки «Леува» запросятся в команду.

Разгул растянулся более чем на неделю, но однажды утром от берега отошла шлюпка. В человеке на ее носу Филип опознал офицера, который приплывал на «Дорт» арестовать капитана. Офицер поднялся на палубу и снял шляпу.

– Значит ли это, что вы признаете меня своим командиром? – уточнил Филип.

– Так точно. Вы же второй по старшинству во флотилии, а теперь стали первым. Адмирал умер.

– Умер? – воскликнул Филип. – Как именно?

– Его нашли мертвым на берегу, под высоким утесом, и тело коммодора лежало рядом. Более того, они словно обнимали друг друга. Похоже, во время прогулки по холмам, которую адмирал предпринимал каждый день, чтобы проверить, не покажется ли в проливе какой-нибудь корабль, он столкнулся с коммодором. Дальше у них вышла ссора, и оба упали с обрыва. Никто не видел, чтобы они дрались, но то, что оба рухнули с высоты, не подлежит сомнению: тела сильно искалечены.

Расспросы показали Филипу, что «Леув» посчитали обреченным на вторую ночь, когда корабль ударился о камни левым бортом, а в его трюмах оказалось воды на шесть футов. Команда почти полностью вышла из повиновения и употребила едва ли не все спиртное, какое смогла найти. Погибли не только больные, но и многие здоровые. Кто с пьяных глаз свалился с камней, кто перебрал с горячительным и не проснулся поутру.

– Выходит, пророчество коммодора сбылось! – заметил Филип, обращаясь к Кранцу. – Многие моряки и сам адмирал погибли вместе с ним. Да упокоятся их души! Что ж, уходим из этого печального места как можно скорее!

Филип велел офицеру подготовить людей и уцелевшие запасы провианта к немедленной погрузке. Кранц скомандовал спустить на воду все шлюпки «Дорта», и еще до наступления темноты с суши перевезли всех людей и весь скарб. Тела адмирала и коммодора похоронили под утесом, с которого они упали, а на следующее утро «Дорт» тронулся в путь и при боковом ветре устремился к выходу из пролива.

Глава 19

Казалось, после трагической гибели двух командиров все неприятности закончились. Через несколько дней «Дорт» миновал Магелланов пролив и теперь двигался по глади Тихого океана под безоблачным голубым небом. Команда восстановила силы и присутствие духа, рабочих рук теперь хватало сполна, все обязанности выполнялись надлежащим образом и с огоньком.

Приблизительно через две недели достигли побережья испанских владений, однако, хотя берег выглядел густонаселенным, испанских судов пока не попадалось. Сознавая, что любой испанский корабль, превосходящий «Дорт» по количеству пушек, немедленно его атакует, Филип не терял бдительности и исправно обучал своих людей премудростям пушечной стрельбы.

Теперь, после объединения двух команд, он располагал достаточным числом людей, нетерпеливо ожидавших стычки с испанцами в надежде на богатую добычу, захватить которую, не сомневались они, Филип не преминет при случае.

Слабый ветер и штиль заставили их задержаться у побережья на месяц, а потом Филип решил направиться к острову Санта-Мария[52], где рассчитывал, пускай это и были владения испанской короны, пополнить запасы провианта – за плату или силой. По его расчетам, «Дорт» отделяло от острова около тридцати миль.

Корабль шел день напролет, а с закатом лег в дрейф. Кранц перегнулся через борт: когда паруса убрали, он попытался рассмотреть линию горизонта. Уже стемнело, но ему почудился мгновенный проблеск света, который тут же пропал. Всматриваясь в морскую даль, он различил другой корабль, лежащий в дрейфе не более чем в паре кабельтовых от «Дорта». Кранц поспешил уведомить Филипа и взял в руки подзорную трубу.

Когда Филип вышел на палубу, уже было ясно, что это трехмачтовая шебека[53], низко сидевшая в воде. После короткого совета решили спустить шлюпки, посадить в них вооруженных матросов и под покровом темноты попытаться застать команду шебеки врасплох.

Через несколько минут все было кончено: голландцы проникли на судно и заперли палубные люки прежде, чем немногие вахтенные на палубе сумели поднять тревогу. Затем, как договаривались, на судно перебрался Кранц, и шебека осталась дожидаться утра слева от «Дорта». Пленников выпустили из-под палубы и перевезли на голландский корабль; насчитали шестьдесят душ – многовато для команды такого судна.

При допросе пленников двое из них, богато одетые, идальго по виду, выступили вперед и сообщили, что шебека шла с острова Санта-Мария в Лиму с грузом муки и пассажирами. Всей команды на шебеке было двадцать пять человек, считая капитана, прочие же просто-напросто воспользовались оказией, чтобы попасть в Лиму. Двое важных господ, принадлежавших к их числу, выразили надежду, что шебека и груз будут немедленно освобождены, поскольку Испания с Голландией не воюют.

– Дома – да, не воюют, – подтвердил Филип, – но в здешних водах ваши боевые корабли постоянно нападают на наши, и это побуждает меня к ответным действиям, посему я забираю ваше судно и груз в качестве приза. Однако, не имея ни малейшего желания причинять урон частным лицам, я высажу пассажиров и команду на острове Санта-Мария, к которому направляюсь для пополнения припасов. Смею надеяться, что теперь все сойдет гладко и в обмен на вашу свободу меня не заставят прибегать к силе.

Пленники стали шумно возмущаться, но их никто не слушал. Тогда они пожелали выкупить судно и груз, называя суммы, в обладании которыми их было трудно заподозрить. Филип, испытывая недостаток в провизии, отказался расстаться с грузом, и испанцам пришлось смириться с первоначальными условиями. Уяснив, что ничто на свете не заставит капитана «Дорта» вернуть им груз, они принялись сулить выкуп за судно, на что, после совета с Кранцем, Филип согласился.

Затем оба корабля распустили паруса и двинулись к острову, до которого было около четырех лиг[54].

Филип пообещал вернуть захваченную шебеку испанцам, однако ее мореходные качества заставили его пожалеть о согласии на выкуп.

В полдень «Дорт» бросил якорь в виду острова, за пределами дальности боя местных пушек, и части пассажиров позволили сойти на берег, чтобы договориться о выкупе за остальных. Шебеку поставили рядом и принялись перегружать на «Дорт» содержимое ее трюма.

Ближе к вечеру прибыли три большие лодки с домашним скотом, овощами и звонкой монетой – выкуп за шебеку. Едва одна лодка избавилась от груза, в нее разрешили сойти остававшимся на борту пленникам, за исключением лоцмана-испанца, которого по настоянию Кранца задержали заложником, дабы отпустить, когда «Дорт» покинет испанские воды.

Рабу-негру, по его просьбе, позволили остаться при голландцах, к немалому неудовольствию тех двоих знатных господ, что пытались торговаться с Филипом. Они уверяли, что этот негр является их собственностью, и настаивали на том, что, принимая его в команду, голландский капитан нарушает условия соглашения.

– Ваши собственные слова подтверждают мою честность, – парировал Филип. – Я согласился отпустить пассажиров, но не вернуть имущество. Следовательно, раб волен оставаться у нас на борту.

Поняв, что далее спорить бессмысленно, испанцы высокомерно откланялись.

«Дорт» простоял на якоре всю ночь, пока матросы проверяли такелаж, а утром выяснилось, что шебека исчезла, скрывшись под покровом темноты.

Когда выбрали якорь и поставили паруса, Филип спустился в свою каюту вместе с Кранцем, и они принялись обсуждать курс. Следом пришел темнокожий раб. Прикрыв за собой дверь, он настороженно огляделся и пожелал кое-что сообщить. Его история оказалась весьма полезной, пусть и запоздалой.

Шебека, которую захватили голландцы, была правительственным авизо, посыльным судном, самым резвым во всем испанском флоте. А двое так называемых пассажиров на самом деле являлись офицерами этого флота, тогда как прочие моряки составляли команду судна.

Шебеку направили забрать с острова груз драгоценных слитков и доставить их в Лиму, а заодно проследить за перемещениями голландской флотилии, сведения о скором прибытии которой поступили совсем недавно. При появлении флотилии шебеке надлежало возвратиться в Лиму, после чего в море должны были выйти испанские боевые корабли.

Еще Филип с Кранцем узнали, что в каждом бочонке с «мукой» лежит по две тысячи золотых дублонов или слитки серебра. Такие меры предосторожности принимались на случай нападения.

Негр не сомневался, что судно ушло в Лиму. А все старания испанцев забрать раба с «Дорта» объяснялись уверенностью, что он наверняка раскроет их секрет. Лоцману же на шебеке доверяли, поэтому с ним стоило быть поосторожнее, не то заведет «Дорт» в какое-нибудь опасное место.

Филип снова пожалел, что согласился на выкуп шебеки. Теперь, судя по всему, голландцам предстояло иметь дело с превосходящими силами противника, прежде чем удастся покинуть испанские воды. С другой стороны, что сделано, то сделано.

Он посоветовался с Кранцем и решил поделиться новостями с командой: весть о нежданном богатстве, свалившемся на головы матросов, непременно заставит их сражаться отчаянно и прилагать все усилия к тому, чтобы корабль оставался на плаву.

Моряки, разумеется, встретили известие с воодушевлением, ничуть не испугавшись того, что им, возможно, доведется столкнуться с врагом численностью вдвое больше.

Потом по приказу Филипа бочонки вынесли на квартердек, открыли и стали пересчитывать их содержимое. Всего, по беглым прикидкам, насчитали добра на полмиллиона талеров, и на следующий день капитан распределил монеты между матросами, а слитки убрали в трюм до прибытия туда, где можно будет их по достоинству оценить.

На протяжении шести недель корабль шел вдоль побережья, не встретив ни одного парусника. Похоже, посыльная шебека благополучно добралась до Лимы и известила о случившемся власти, так что все испанские корабли, большие и малые, встали на якорь под защитой береговых батарей.

Береговая линия должна была вот-вот закончиться, и Филип уже решил, что на следующий день «Дорт» ляжет на курс к Батавии, когда показался парусник, идущий полным ходом в направлении Лимы.

Немедля бросились в погоню, но, поскольку становилось все мельче, призвали лоцмана и спросили, безопасно ли подходить к берегу. Лоцман отвечал утвердительно: мол, здесь самое мелкое место, дальше станет глубже.

На нос отправили дозорного, но при первом же замере канат оборвался. Послали за другим, а «Дорт» продолжал погоню под всеми парусами.

Негр-раб подошел к Филипу и сказал, что заметил, как лоцман прокрался на нос с ножом в руках. Дескать, это испанец перерезал канат, ему нельзя доверять.

Руль тут же положили в сторону, при повороте корабль задел отмель, на мгновение замер, но все-таки продолжил движение.

– Негодяй! – вскричал Филип. – Так это ты перерезал канат? Негр тебя видел, он спас нас всех!

Испанец одним прыжком перескочил через пушку и, прежде чем его успели остановить, вонзил нож в сердце чернокожего.

– Maldetto[55], вот тебе за измену! – воскликнул он, оскалил зубы и вскинул над головой окровавленный нож.

Негр упал замертво. Лоцмана скрутили и разоружили матросы, которым негр полюбился и которые благодаря его рассказу все вдруг разбогатели.

– Пусть сами с ним посчитаются, – сказал Филипу Кранц.

– Верно, – отозвался Филип, – он это заслужил.

После недолгого спора матросы привязали лоцмана к трупу негра и потащили к борту. Раздался громкий плеск, и тела скрылись в пенной струе за кормой корабля.

Теперь уже точно следовало идти к Батавии. «Дорт» находился всего в нескольких днях плавания от Лимы, и Филип не сомневался, что испанцы отправили боевые корабли ему наперехват.

При попутном ветре «Дорт» стал удаляться от побережья и три дня подряд двигался очень быстро. На четвертый день с наветренной стороны показались два корабля, которые уверенно его нагоняли. Было очевидно, что это большие многопушечные парусники, движимые отнюдь не дружескими намерениями, как показали испанские флаги и вымпелы на стеньгах, когда корабли развернулись в миле за кормой «Дорта». Похоже, «Дорт» нагонял фрегат, превосходивший его водоизмещением, и двадцатидвухпушечный корвет.

Команда «Дорта» ничуть не испугалась явного неравенства сил: в карманах матросских штанов звенели дублоны, и люди клялись ни в коем случае не возвращать деньги законным владельцам. Матросы кинулись к пушкам. На стеньге горделиво взмыл голландский флаг, и испанцев, которые вновь развернулись носами к «Дорту», сокращая расстояние, встретил увесистый залп, несколько охладивший их пыл. Впрочем, приблизительно с кабельтова они перешли в атаку: фрегат заходил с кормы, а корвет – с носа.

После получасового яростного обмена залпами фок-мачта испанского фрегата рухнула, повалив заодно и грот-мачту, что существенно ослабило накал стрельбы. «Дорт» незамедлительно распустил паруса, устремился к корвету и вывел его из строя тремя-четырьмя залпами, после чего встал борт к борту с фрегатом, чьи пушки левого борта не могли стрелять из-за упавшей мачты. Корабли теперь находились в десяти футах друг от друга, и удача склонялась не в пользу испанца.

Спустя четверть часа парус, свисавший через борт, загорелся от зажигательного ядра. Очень скоро пламя перекинулось на корпус фрегата, а «Дорт» продолжал вести сокрушительный огонь, на который не получал ответа.

После безуспешных попыток потушить пламя капитан испанского корабля вознамерился обречь противника на ту же участь. Переложив руль, он направил фрегат на «Дорт» и попытался сцепить борта кораблей намертво с помощью абордажных кошек.

Вскипела рукопашная: испанцы тщились не допустить, чтобы их крючья сбросили в воду, а голландцы всячески им мешали. И те и другие сражались отчаянно, раненые падали в воду между кораблями, ибо упавшая мачта мешала фрегату подойти вплотную к борту «Дорта».

Филип и Кранц между тем не бездействовали. Убрав задние паруса и поставив все передние, они добились того, что «Дорт» успел отойти от врага, пока ветер не разнес искры пожара. Этим маневром они вывели корабль из густого облака дыма, снова развернули к испанцу бортом и тем самым по существу завершили стычку.

Испанец продолжал пылать и дымить, на самом «Дорте» очаги пожара мгновенно потушили. Враги, лишенные возможности вести ближний бой, попрятались за фальшбортом. «Дорт» сбросил все абордажные крючья и отошел подальше от противника, который вскоре весь окутался пламенем. Корвет держался в нескольких кабельтовых по ветру, изредка постреливая из одинокой пушки. Когда Филип приказал развернуться к нему бортом, испанцы спустили флаг.

Столкновение закончилось, теперь следовало спасать команду горящего фрегата. Выяснилось, что на воде способны держаться всего две шлюпки «Дорта». Одну сразу же отправили на корвет с наказом направить все тамошние лодки на помощь фрегату, и бо́льшую часть команды обреченного корабля удалось спасти. Пушки фрегата, нагревшиеся от стрельбы, взрывались в пламени. Потом огонь добрался до порохового погреба, и корабль осел в огне, после чего медленно затонул.

Среди пленных испанцев Филип заметил двух «пассажиров» с посыльной шебеки, что доказало правдивость слов убитого негра. Этих двоих направили в Лиму с приказом перехватить голландцев и наверняка ждали быстрой и решительной победы.

Переговорив с Кранцем, Филип рассудил, что, раз корвет находится в столь плачевном состоянии, а страны все-таки между собою не воюют, будет разумно отпустить его вместе со всеми пленниками.

Так и сделали, после чего «Дорт» возобновил путь в Батавию, в виду которой бросил якорь через три недели после морской битвы. Там обнаружилось, что другие корабли флотилии успели добраться до порта намного раньше, загрузились и готовы отправляться в Голландию.

Филип составил несколько донесений, извещая компанию обо всех недавних событиях, а потом сошел на берег. Он поселился в доме купца, у которого останавливался ранее, и стал ждать, пока «Дорт» починят и загрузят для обратного плавания.

Глава 20

Теперь мы должны вернуться к Амине. Она сидела на берегу реки, на том самом месте, где их с Филипом разговор прервало появление таинственного лоцмана Шрифтена. Опустив голову, погрузившись в раздумья, она вспоминала минувшее. «О, будь у меня силы моей матери!.. – мысленно восклицала она. – Но эти силы пропали, сгинули навсегда вместе с нею! Сколь мучительно ожидание, сколь надоедливы эти глупые священники!» Потом Амина поднялась с травы и направилась к дому.

Отец Матиаш, вопреки своему обещанию, не стал возвращаться в Лиссабон. Сперва все как-то не выпадало случая, а затем признательность Филипу Вандердекену побудила его остаться с Аминой, которая, как ему казалось, с каждым днем все сильнее и сильнее отступала от заповедей христианской веры.

Он многократно советовался с отцом Сейзеном, вдвоем они часто беседовали с Аминой, а та либо слушала безучастно, либо, под настроение, принималась отчаянно с ними спорить. Священникам представлялось, что она отвергает самые устои веры с недопустимым и непостижимым упрямством.

Впрочем, в ее собственном изложении все выглядело намного проще: она говорила, что отказывается верить в то, чего не может понять. Да, ее привлекала строгая красота заповедей и чистота вероисповедания, однако стоило священникам углубиться в богословские вопросы, как Амина или мотала головой, или пыталась перевести беседу на иной предмет.

Это все больше огорчало доброго отца Матиаша, и он прилагал немало усилий к тому, чтобы спасти душу такой молодой и такой красивой женщины. Потому он более не помышлял об отбытии в Лиссабон и посвящал все свои дни наставлениям Амины в вере. Она же, утомленная этими непрерывными поучениями, ныне едва его терпела.

Если задуматься, вряд ли покажется удивительным то обстоятельство, что Амина отвергала веру, настолько расходившуюся с ее устремлениями и желаниями. Человеческий разум от природы наделен гордыней, и требуется искреннее, осознанное смирение, чтобы в конце концов склониться перед кем-либо, даже перед Господом.

Амина знала, что ее мать владела тайными познаниями и водила близкое знакомство с потусторонним. Маленькой она видела, как мать творила волшбу, но сейчас, увы, не могла припомнить подробностей загадочных обрядов. Потому все ее мысли ныне были сосредоточены на детских воспоминаниях, а отец Матиаш между тем тщился внушить ей основы веры, сугубо противной даже помыслам о запретном ремесле.

Она вправе взывать к сверхъестественным силам, считала Амина. Ведь ее возлюбленному мужу выпала поистине жуткая доля, справиться с которой без помощи иного мира невозможно. И оттого доводы, приводимые двумя, безусловно, достойными, но не слишком-то красноречивыми поборниками христианской веры, оказывали слабое воздействие на рассудок Амины.

Вся в думах о Филипе, она с презрением отвергала резоны, для которых не имелось зримых доказательств, и напрочь отказывалась верить тому, что противоречило, на ее взгляд, обыкновенному здравому смыслу.

При этом она успела убедиться, что ремесло ее матери способно приносить ощутимые плоды. Взять, к примеру, сон, который ей удалось наслать на Филипа…

А чем пытались убедить священники? Лишь ссылками на какие-то писания, которые, по их словам, самой Амине читать воспрещалось!

– Да, хотела бы я владеть ремеслом моей матери! – произнесла Амина, входя в дом. – Тогда бы я выяснила, в каких краях сейчас мой Филип. Где то черное зеркало, в которое я вглядывалась по матушкиному велению, чтобы рассказать ей обо всем увиденном? Это я хорошо помню! Отец уехал, а мне на ладонь налили какой-то жидкости, и вдруг я узрела становье бедуинов, стычку, лошадь без седока и тюрбан на песке… – Амина снова крепко задумалась. – Что ж, мама, ты не можешь помочь мне наяву, но, молю, пошли мне пророческое сновидение! Твоя дочь взывает к тебе. Как же звали того духа? Туршун? Точно, Туршун. О мать, помоги же своей дочери!

– Ты обращаешься к Приснодеве, дочь моя? – уточнил отец Матиаш, вошедший в комнату на последних словах Амины. – Если так, это правильно. Она способна явиться тебе в сновидении и укрепить в нашей святой вере.

– Я вспоминала свою матушку, отец, отошедшую к духам, – ответила Амина.

– Понятно. Боюсь, дитя мое, что она, будучи неверной, не попала в обитель праведников.

– За что ее наказывать? Она следовала вере предков, да еще в тех краях, где не ведали никакой иной веры! – твердо возразила Амина. – Если добро, творимое на земле, вознаграждается на Небесах, если, как вы утверждаете, у каждого есть бессмертная душа, которая заслуживает спасения, тогда Тот, Кто создал эту душу, не станет карать за почитание идолов по заветам предков. Моя мать жила праведной жизнью. Почему же ей не должно воздаться за приверженность вере, от которой у нее попросту не было возможности отречься?

– Кому ведом промысел Божий, дитя мое? Воздай хвалу Небесам за то, что тебе дозволено получать наставления и быть принятой в лоно нашей Святой Церкви.

– Я благодарна, отец, но очень устала и вынуждена пожелать вам спокойной ночи.

Амина поднялась в свою спальню, но ей было не до сна. Она снова взялась отправлять обряды, которые смутно помнила, в очередной раз изменив порядок действий, но по-прежнему сомневаясь в успехе. Снова разожгла жаровню, произнесла заклинание, бросила на угли благовония и травы. Названия этих трав и описания многих из них Амина почерпнула из бумаг покойного отца.

Комнату заволокло дымом.

– Мне нужно слово! Я вспомнила первое, но каково второе? Мама, помоги!

Клубы дыма сгустились настолько, что разглядеть очертания предметов стало решительно невозможно.

– Нет, бесполезно. – Амина в бессилии уронила руки. – Я все забыла. Мама, молю, явись мне во сне!

Дым постепенно рассеялся. Амина подняла голову и внезапно увидела перед собою человеческую фигуру. Поначалу она вообразила, будто ее старания все же увенчались успехом, но потом поняла, что это отец Матиаш, взирающий на нее весьма сурово: лоб нахмурен, руки сложены на груди.

– Нечестивое дитя! Что ты творишь?

Оба священника питали некие подозрения насчет Амины. И подозрения эти подкреплялись не только речами молодой женщины, но и ее попытками овладеть запретным ремеслом, каковые им стали известны. Однажды отец Матиаш и отец Сейзен уже пригрозили ей отлучением и прочими карами, коих заслуживает человек, предающийся столь порочному занятию.

Запах трав, что тлели на углях жаровни, и дым, просочившийся сквозь щели в дверном проеме на лестницу, заставили отца Матиаша насторожиться. Священник неслышно поднялся наверх и незамеченным вошел в спальню.

Амина мгновенно сообразила, в какой опасности оказалась. Будь она не замужем, можно было бы бросить вызов священнику, но теперь ради Филипа следовало его обмануть.

– Я не делала ничего дурного, отец, – сказала она спокойно. – Кстати, разве подобает мужчине врываться в спальню молодой женщины в отсутствие ее мужа? Ведь я могла лежать в постели… Вы повели себя недостойно.

– Что ты себе позволяешь, женщина?! Мой возраст и мой сан суть залог чистоты моих намерений! – Отец Матиаш явно не ожидал такого укора и слегка опешил.

– Как сказать, отец, как сказать… Я слыхала всякое про монахов и священников… Спрашиваю снова: зачем вы явились в спальню беззащитной женщины?

– Да потому, что ты, я уверен, предавалась нечестивой ворожбе!

– Нечестивой ворожбе? Что вы такое говорите? Разве нечестиво ставить пиявок или облегчать муки страждущих? Нечестиво унимать лихорадку и жар, одолевающие тех, кто вынужден жить в этом нездоровом месте?

– Нечестиво взывать к бесам!

– Каким бесам, святой отец? Я имела в виду целительные снадобья. Сами знаете, есть немало поистине замечательных трав, которые, если правильно их смешать, способны приносить облегчение хворым. Этим ремеслом отменно владела моя матушка, а я стараюсь вспомнить ее навыки. Что тут нечестивого, скажите на милость?

– Я слышал, как ты просила свою мать о помощи!

– Да, просила, она ведь разбиралась в травах, а вот мне это, боюсь, не дано. Разве просить о помощи грешно, святой отец?

– Значит, ты готовишь лекарство, – задумчиво проговорил священник. – А я решил, что ты предаешься чернейшему колдовству.

– Я всего-навсего подожгла пучок трав. Это же не преступление, верно? Вот пепел, святой отец, видите? Если втереть его в поры, страждущему станет легче, и иной цели я не преследовала. Кого вы думали тут увидеть? Духа? Призрака? Того пророка, коего призвал царь Израильский?[56] – Амина громко засмеялась.

– Смею сказать, я смущен, но не убежден, – промолвил отец Матиаш.

– Я тоже смущена, но не убеждена, – съязвила Амина. – Не могу поверить, что человек вашего сана способен усмотреть что-то дурное в воскурении трав. И мне кажется, что даже подозрения не дают вам права вторгаться в женскую спальню столь поздней порой. Уверяю вас, святой отец, найдется немало растений, воздействие которых вы сочли бы сверхъестественным, но все они суть дары природы. Прошу, уходите, вам не подобает здесь оставаться. А если снова позволите себе нечто подобное, я попрошу вас съехать. Я была о вас лучшего мнения. Извольте впредь предупреждать меня о своем появлении!

Отец Матиаш смущался все сильнее, уязвленный этими нападками Амины. Наконец он поспешно покинул спальню, приговаривая на ходу:

– Избавь меня, Господи, от ложных подозрений и опрометчивых порывов! Дитя мое, я приходил к тебе ровно затем, о чем сказал вслух!

– То-то и оно, – заметила Амина, когда дверь за священником закрылась. – Я знаю, зачем ты приходил, и мне требовалось избавиться от твоего надоедливого присутствия. Мне не нужны соглядатаи, не нужны досадные помехи! В своем рвении ты выставил себя на посмешище, и я охотно воспользуюсь тем преимуществом, какое ты мне сам дал. Разве женские покои не под запретом для всех мужчин твоего положения? Мы предоставили тебе кров и пищу, приютили тебя и обогрели, а ты отблагодарил нас тем, что взялся следить за мною! Ничего не скажешь, достойное занятие!

Амина убрала жаровню, распахнула дверь и кликнула служанку: переночуй со мной, а то ко мне вломился священник.

– Отец Матиаш? – изумилась служанка. – Неужто такое возможно?

Амина промолчала и легла в постель. Зато отец Матиаш, меривший шагами гостиную внизу, прекрасно все расслышал.

На следующее утро португалец навестил отца Сейзена и поведал обо всем, что случилось накануне вечером, и о наветах Амины.

– Вы действовали безрассудно, – подытожил отец Сейзен. – Кто врывается к женщине среди ночи?

– Увы, отец, я поддался зову сердца, преисполненного подозрений.

– Она тоже вправе вас обвинять. Молодая, красивая…

– Клянусь именем Матери Божией…

– Отпускаю вам ваш грех, достойный отец Матиаш, – перебил Сейзен, – но помните, что своим поведением вы могли очернить нашу Святую Церковь.

Весть о проступке священника быстро разошлась по округе: служанка, призванная Аминой в ночи, не преминула обо всем разболтать. Отныне отца Матиаша везде ожидал холодный прием, да и сам он настолько огорчился содеянному, что поспешил покинуть страну и возвратился в Лиссабон, донельзя расстроенный своей опрометчивостью и разгневанный несправедливыми обвинениями Амины.

Глава 21

Очень скоро «Дорт» загрузили, и Филип повел корабль в Амстердам, куда и прибыл в должный срок без каких-либо злоключений в пути.

Едва ли нужно уточнять, что из порта он поспешил домой и был восторженно встречен Аминой. Она знала, что муж должен вот-вот вернуться: два корабля, ушедших из Батавии ранее «Дорта», доставили ей послания от Филипа, первые весточки от него за все время скитаний. Письма опередили Вандердекена всего на шесть недель, и Амина не помнила себя от счастья.

Правление компании осталось целиком удовлетворено действиями Филипа и отдало под его команду большой вооруженный корабль, которому предстояло отправиться в Индию по весне, причем третью этого корабля, как и обговаривалось заранее, владел Вандердекен – за счет средств, вложенных им в капитал компании.

Пять месяцев до отплытия он провел в покое и блаженстве, отдыхая перед тем, как вновь вверить свою жизнь произволу стихий, но заблаговременно позаботился о том, чтобы договориться о присутствии на борту Амины.

Жена пересказала Филипу свои споры с отцом Матиашем и объяснила, каким образом сумела отделаться от надоедливой опеки священника.

– Скажи, Амина, ты и вправду взялась за ремесло своей матери?

– Нет, не взялась. Я не припомню, как она это делала, но стараюсь вспомнить.

– Зачем, Амина? Святой отец был прав, это нечестивое занятие. Пообещай мне, что не станешь обращаться к подобным уловкам. Прошу тебя, пообещай!

– Если это занятие нечестиво, Филип, то нечестивым можно назвать и твое стремление. Ты ведь имеешь дело с потусторонним и подчиняешься его воле. И я на большее не притязаю. Откажись от своего стремления, пообещай, что не будешь больше искать бесплотных духов, останься дома со своей Аминой – и она с радостью выполнит твою просьбу.

– Мой путь предначертан Всевышним.

– Выходит, это Всевышний позволяет тебе сноситься с потусторонним?

– Верно. Ты же знаешь, даже священники этого не отрицают, пускай сама мысль страшит их безмерно.

– Если Он позволяет одному, значит позволяет всем. Получается, что я действую по Его попущению.

– Амина! Творец допускает, чтобы зло бродило по земле, но не терпит его проявлений!

– Зато терпит твои поиски про́клятого отца, терпит твое намерение непременно с ним встретиться – более того, повелевает тебе так поступать! Почему же Он должен отказывать мне в том, что позволено тебе? Я – твоя супруга, часть тебя. И разве в моем горьком уединении, пока ты скитаешься в далеких морях, я не вправе взывать к миру духов за наставлениями, способными утолить печали, снять тяжесть с сердца и не причинить при этом, заметь, вреда никому из людей? Обратись я к этим занятиям из дурных побуждений, было бы справедливо укорять меня и воспрещать мне ворожить, но я всего лишь следую по стопам своего мужа и взыскую того же, чего взыскует он, ради благой цели.

– Но ты противоречишь нашей вере!

– Разве священники признали, что твое стремление противоречит вере? Разве они оба не убедились в обратном, не склонили молча головы в благоговении пред непознаваемым? Хватит спорить, мой милый Филип. Ты наконец-то рядом со мною, и, покуда ты рядом, я не стану пытаться ворожить, обещаю. Но если нас опять разлучат, мне придется вновь воззвать к иному миру, чтобы узнать о твоей судьбе.

Зима за домашними радостями и семейными хлопотами миновала для Филипа очень быстро. Наступила весна. И Филип с Аминой отбыли в Амстердам, чтобы подготовить корабль к отплытию.

Филипа назначили на «Утрехт», двадцатичетырехпушечный парусник недавней постройки водоизмещением четыреста тонн. Прошло еще два месяца, на протяжении которых Вандердекен пристально наблюдал за оснасткой и загрузкой корабля, а помогал ему верный Кранц, получивший должность первого помощника.

Для Амины старались предусмотреть все мыслимые удобства, какие только Филип мог придумать.

В мае корабль покинул гавань. Предполагалось зайти в Гамброн и на Цейлон, пройти Суматранскими проливами[57] и оттуда проложить путь в китайские моря.

Компания обоснованно допускала, что португальцы постараются, не стесняясь в средствах, этому воспрепятствовать. Команда «Утрехта» была многочисленной, а в помощь суперкарго выделили отряд пехотинцев, охранявших казну в многие тысячи талеров, которая предназначалась для закупки товаров в китайских портах по усмотрению этого чиновника. Снаряжение корабля было наиновейшим, и «Утрехт» вполне мог считаться наилучшим во всех отношениях, вверенным заботам самой опытной команды и несущим самый ценный груз, когда-либо отправлявшийся Ост-Индской компанией.

При попутном ветре «Утрехт» споро миновал Английский канал и без малейших осложнений очутился по истечении положенного срока в нескольких сотнях миль от мыса Доброй Надежды. Тут-то, впервые за все время плавания, корабль угодил в полосу штиля.

Радовалась одна Амина: вечерами они с Филипом прогуливались по палубе, вокруг стояла полная тишина, нарушаемая только плеском о борт случайной волны; все пребывало в покое и красоте, а над головами простиралось южное небо, расчерченное ярко мерцавшими звездами.

– Чьи судьбы определяются этими звездами, столь отличными от северных? – спросила Амина, любуясь ночным небосводом. – Что предвещают здешние метеоры? Что заставляет их стремительно низвергаться с небес?

– Амина, ты веришь в предсказания по звездам?

– В Аравии в них верят, так почему бы и нам не поверить? Они ведь рассеяны по небу не для того, чтобы светить, верно? Для чего же тогда?

– Чтобы украшать собою мир. Еще по ним можно прокладывать путь.

– Ты сам сказал, звезды сотворены не только для красоты. От них есть иной прок. А значит, в их движении вполне могут быть скрыты человеческие судьбы. Моя матушка отлично умела читать по звездам. Увы, для меня они все равно что закрытая книга.

– Может, оно и к лучшему, Амина?

– К лучшему? Неужели ползать во прахе среди себялюбивых гордецов, пресмыкаться, страдать от неведения и сомнений лучше, чем вопрошать верховный разум? Неужели твою душу не прельщает возможность воззвать к высшим силам и получить ответ? Неужели твое сердце продолжает биться ровно при мысли, что к тебе готов снизойти кто-то стоящий выше обыкновенных смертных? Какое уж тут «к лучшему»!

– Так рассуждать опасно, очень опасно.

– Дерзновенные мечты порою сбываются, Филип. Небеса словно говорят со мною… Смотри, вон та звезда будто манит меня!

Амина умолкла, не отводя взгляда от яркого светоча, а Филип стоял рядом. Потом Амина прошлась по палубе и устремила взор на водную гладь, пронизанную лунным светом.

– Скажи, Амина, не подсказывает ли тебе воображение, что в пучине могут обитать живые существа? Они резвятся среди кораллов и расчесывают волосы перламутровыми гребнями… – проговорил Филип с улыбкой.

– Не ведаю, муж мой, но мне кажется, что такая жизнь была бы приятной. Вспомни свой сон: ты утверждал, что видел меня в облике морского создания.

– Так и было, – задумчиво подтвердил Филип.

– Но я почему-то уверена, что вода отвергнет меня, даже если корабль пойдет ко дну. Каким образом мое бренное тело связано со стихиями, мне неведомо, но я знаю наверняка, что никогда и ни за что не стану плескаться в волнах. Идем, мой милый Филип, уже совсем поздно, и палуба намокла от росы.

На рассвете дозорный с мачты сообщил, что видит нечто на поверхности воды сбоку от корабля. Кранц схватил подзорную трубу, посмотрел в нее и сказал, что это, похоже, маленькая лодка, смытая, должно быть, с какого-то судна. Поскольку на ветер не было и намека, Филип разрешил отправить матросов за лодкой. Некоторое время спустя они вернулись и привели суденышко на буксире.

– Внутри нашли человека, минхеер, – доложил Кранцу второй помощник. – Жив он или нет, сказать пока не могу.

Кранц известил Филипа, который в эту пору завтракал с Аминой у себя в каюте, а затем направился обратно на палубу, куда уже перенесли тело из лодки. Призвали корабельного врача, и тот сказал, что жизнь в бедолаге еще теплится.

Врач велел отнести спасенного вниз, но вдруг, к всеобщему изумлению, человек повернулся на бок, потом сел, а после и вовсе поднялся на ноги! Пошатываясь, он добрался до борта, оперся о пушку, и – о чудо! – очень скоро стало понятно, что он полностью оправился.

В ответ на вопросы спасенный поведал, что плыл на корабле, который потерпел крушению в бурю; сумел добраться до лодки на корме и спустить ее на воду, а остальная команда погибла.

В этот миг из каюты вышли Филип с Аминой. Матросы расступились, пропуская капитана и его супругу, а те внезапно замерли как вкопанные, не веря собственным глазам: перед ними был не кто иной, как старый знакомец, одноглазый лоцман Шрифтен!

– Кхе-кхе… капитан Вандердекен, какая встреча! Рад вас видеть. И вас, прекрасная фрау!

Филип поспешно отвернулся, чтобы лицо не выдало его истинных чувств. Амина же опалила невесть откуда взявшегося лоцмана яростным взглядом. Затем тоже отвернулась и последовала за Филипом в каюту. Капитан сидел, закрыв лицо руками.

– Мужайся, Филип, мужайся! – призвала Амина. – Это и вправду неожиданно. Я опасаюсь, что его появление сулит беду, но так уж нам предназначено.

– Верно, – откликнулся Филип, – но это моя судьба, Амина, не твоя. К чему тебе…

– Я всегда буду с тобою, Филип, в жизни и в смерти. Я не умру раньше тебя, чтобы ты не огорчался, но твоя кончина станет для меня сигналом, и я уйду сразу за тобою.

– Амина, зачем торопить смерть?

– Чтобы не разлучаться, муж мой! Верная сталь оборвет мою жизнь.

– Нет-нет! Это противно вере!

– Пусть так, хоть я и не понимаю почему. Я пришла в этот мир не по собственной воле, зато могу покинуть его, не спрашивая разрешения у священников! Но хватит об этом. Скажи, что ты намерен делать с Шрифтеном?

– Высадить его на Мысе. Мне нестерпимо само его присутствие на судне. Разве ты не ощутила прежнего холода в груди поблизости от него?

– Да. Я сразу поняла, что он тут, даже прежде, чем его увидела. Не могу объяснить, но мне почему-то кажется, что мы не сумеем от него избавиться.

– Почему?

– Возможно, я просто предпочитаю смотреть судьбе в глаза, а не бежать от нее. Этот бедняга не способен причинить нам вред.

– Еще как способен! Он может взбунтовать команду. И потом, он пытался украсть мою реликвию.

– Жаль, что ему это не удалось. Тогда бы ты поневоле отказался от своих безумных поисков.

– Нет, Амина, не говори так! Это мой долг, и я поклялся его исполнить…

– Что до Шрифтена, скажу так: будучи представителем компании, ты не вправе просто взять и высадить его на Мысе. Ты должен подыскать корабль и отправить лоцмана домой. На твоем месте, Филип, я положилась бы на судьбу. Он как-то связан с нами, я в этом не сомневаюсь. Мужайся, Филип, и позволь ему остаться.

– Быть может, ты и права. Сколько бы я ни старался, мне все равно не уйти от того, что предначертано свыше.

– Значит, пусть остается – и творит что хочет. Обращайся с ним по-доброму. Кто знает, для чего нам послана эта встреча?

– Верно, Амина. Он стал мне врагом без всякой на то причины. Глядишь, однажды из врага сделается другом.

– А если и нет, ты в любом случае исполнишь свой долг. Пошли за ним сейчас.

– Нет, не сейчас. Я потолкую с ним завтра, а пока прикажу, чтобы его разместили со всеми удобствами.

– Мы рассуждаем так, будто он один из нас, но я уверена, что он не принадлежит этому миру, – заметила Амина. – Впрочем, у нас нет выбора, мы должны проявить доброту и показать все лучшее, что есть на этом корабле. Мне не терпится побеседовать с ним, выяснить, получится ли поколебать его ледяную невозмутимость. Вот любопытно, можно ли полюбить гуля? – Она горько рассмеялась.

На сем разговор завершился, однако произнесенные слова отложились в памяти Филипа.

На следующее утро, когда врач уведомил капитана, что спасенный находится в добром здравии, Филип призвал лоцмана к себе в каюту.

Шрифтен выглядел худым, как скелет, но двигался столь же резво, как и раньше, а изъяснялся не менее дерзко.

– Я послал за вами, Шрифтен, чтобы уточнить, можем ли сделать ваше пребывание на борту более удобным. Вам что-нибудь нужно?

– Мне? – переспросил Шрифтен, переводя взгляд с Филипа на Амину. – Кхе-кхе… Я бы не отказался пропустить стаканчик-другой.

– Это я вам обещаю. Эконому[58] приказано позаботиться о вас.

– Бедняга, – произнесла Амина, с жалостью взирая на Шрифтена. – Вы, полагаю, порядком настрадались. Разве не этот человек доставил тебе письмо компании, Филип?

– Он самый, фрау, он самый! Помнится, меня встретили неласково.

– Любезный, какая жена обрадуется тому, кто явился забрать у нее мужа? Впрочем, это была не ваша вина.

– Ну да, а муж сбегает в море от красавицы-жены, хоть у него, как говорится, денег куры не клюют… кхе-кхе.

– Что ж, сказано справедливо, – признала Амина.

– Лучше бросьте это дело, капитан. Хватит изводить себя и других.

– Я должен закончить начатое, – сказал Филип, обращаясь к Амине. – Что будет потом, мне невдомек. Я уже достаточно пострадал. Как и вы, Шрифтен. Мы дважды едва не погибли. Так объясните, чего вы желаете. Вернуться домой с первым же попутным кораблем, сойти на берег, когда мы достигнем Мыса, или…

– Или вы от меня избавитесь… кхе-кхе.

– Не совсем так. Если захотите плыть с нами, я возьму вас лоцманом. Мне известно, что вы бывалый моряк. Решайте, готовы ли следовать за мной.

– Следовать? Еще как готов! Я поплыву с вами, минхеер Вандердекен. Буду рядом постоянно… кхе-кхе.

– Значит, решено. Когда окрепнете, начнете исполнять свои обязанности, а до тех пор мы постараемся, чтобы вы ни в чем не нуждались.

– Я позабочусь о вас, – прибавила Амина. – Если что-то понадобится, обращайтесь сразу ко мне. Мы приложим все усилия, чтобы вы поскорее забыли о своих страданиях.

– Вы очень добры, фрау! – отозвался Шрифтен, откровенно любуясь красотой Амины. Потом пожал плечами и проронил: – Какая жалость… Что ж, так тому и быть.

– Прощайте. – Амина протянула Шрифтену руку.

Тот осторожно коснулся ее пальцев, и внезапная игла холода пронзила сердце Амины, но она ожидала чего-то подобного, а потому не повела и бровью. Шрифтен на мгновение задержал ее ладонь в своей, словно изучая, затем взглянул Амине в лицо.

– Такая красивая, такая добрая! Благодарю, минхеер Вандердекен. Фрау, да хранят вас Небеса! – Он стиснул пальцы Амины и торопливо вышел из каюты.

Холод, сковавший все ее тело, когда Шрифтен сжал ладонь, был столь резким, что она едва добрела до кушетки и обессиленно упала на подушки. Она долго сидела, прижимая руку к сердцу, а Филип обеспокоенно глядел на нее. Наконец Амина выдавила:

– Это хватка потустороннего существа! Теперь я окончательно убедилась. – Она помолчала. – Что ж, что ни делается, все к лучшему. Попробую с ним подружиться.

– Амина, по-твоему, и существам иного мира не чужды доброта, признательность или, напротив, коварство? Разве их чувства схожи с человеческими?

– Так и есть, Филип, поверь мне. Если они, как нам ведомо, наделены злой волей, то должны обладать и благими чувствами. Иначе откуда берутся добрые и злые духи? Пускай они покинули бренную оболочку, духовные свойства их должны оставаться теми же самыми! Душа, деятельная в этом мире, будет таковой и по ту сторону. Душа без чувств – это не душа вовсе. Если ангелы испытывают жалость, значит они подвластны человеческим чувствам. Но наши чувства подвержены переменам, следовательно, их чувства тоже могут меняться. Без чувств не было бы ни рая, ни преисподней. На этом свете наши души заключены на время в смертные тела и обременены грузом плоти, но та душа, что воспарила в поднебесье и сбросила оковы тлена, должна быть, как мне кажется, чище, ярче и совершеннее прочих. Говоришь, эти духи коварны? Да, конечно, однако их можно подчинить себе, если знать способ. Любого злонамеренного человека возможно наставить на праведный путь – или на неправедный, если уж на то пошло. Ремесло моей матери состояло в подчинении духов. Не тех, что добры и совершенны, а тех, что склонны творить зло. Это через них смертные обретают могущество. Наше ремесло не властно над совершенными духами, зато позволяет повелевать теми, кто привержен злу. Подчиняясь, они вынуждены делать добрые дела по настоянию своих хозяев.

– Ты по-прежнему занимаешься запретным ремеслом, Амина? Разве это правильно?

– Если нам дана сила, которую мы можем использовать, не следует ею пренебрегать.

– Для благих целей – несомненно. Однако злые духи…

– Люди у власти, обладающие лишь мирскими возможностями, несут ответственность за свою власть, а те, кому даровано познать нечто возвышенное, отвечают за применение этого дара. Разве Господь усадил землю цветами не для того, чтобы их собирали? Он попускает проникновение в наш мир потусторонних сил, а значит, эти силы могут быть использованы смертными!

Глаза Амины сверкали, и Филипу на мгновение почудилось, будто он видит перед собою не свою жену, а существо иного мира.

– Скажи, Амина, – не удержался он от вопроса, – я женился на смертной или на духе?

– Разумеется, на смертной. Прошу, Филип, подумай сам. Я хотела бы иного, но я смертна! О, как бы мне хотелось быть среди тех духов, что незримо парят над тобою, сопровождают во всех испытаниях, уберегают от невзгод на твоем безумном пути! Увы, я всего лишь слабая смертная женщина, чье сердце навсегда с тобою… Ради тебя я готова на что угодно. Твоя любовь придает мне храбрости. Ради тебя я отвергла все вероучения, которые не позволили бы мне остаться с тобою и за гробом, отправиться вместе в рай или в ад! Наши души не разлучить!

– Амина, что за слова? Какие еще вероучения? Разве вот это, – Филип достал из-за пазухи ладанку со святой реликвией, – и то послание, которое мы получили, не доказывает, что на свете есть всего одна истинная вера?

– Я много думала об этом, Филип. Поначалу мне казалось, что все обстоит именно так. Однако наставления твоих священников помогли, как ни забавно, развеять пелену обмана. Они ведь не стали отвечать тебе, сказали, что ты должен решать самостоятельно. Реликвия, послание, знаки, которые нам являлись, – все это противоречило их учению, потому они и отступили. А уж я и подавно… Твоя загадочная ладанка может обладать теми свойствами, какие ты ей приписываешь, но нельзя исключать, что за этими свойствами скрываются злые силы, а сама ладанка угодила не в те руки. Могущество то же самое, но цели, на которые оно обращено, могут оказаться иными…

– Амина, могуществом волен наделять людей только Тот, Кто окончил Свою жизнь на кресте.

– Тогда это вовсе не могущество! Или оно и вполовину не так всесильно, как то, которое дарует сатана! Ведь последнее можно использовать и во зло, и на благо. Милый мой Филип, я вижу, здесь мы не сойдемся и не сможем переубедить друг друга. Тебя учили одному, меня – совсем другому. Ты сызмальства усвоил некие взгляды, которые лишь укреплялись с прожитыми годами, а я видела, как моя мать применяла разные амулеты – и добивалась своего. Ты привык преклонять колени перед священниками. Я тебя не виню, но и ты не вини свою Амину! Мы оба желаем себе добра, верно?

– Если ты мечтаешь о непорочной и честной жизни, моя Амина, то нам наверняка суждено наслаждаться вместе райским блаженством.

– Конечно, муж мой. Я верю в это всем сердцем. На свете имеется множество вероучений. Как узнать, какое среди них истинно? И какая разница? Все они обещают одно – блаженство на Небесах.

– Ты права, Амина, – ответил Филип, продолжая задумчиво расхаживать по каюте. – Однако священники говорили мне другое.

– На чем основана их вера, Филип?

– На милосердии и справедливости.

– Что это за милосердие, раз оно обрекает на вечные муки тех, кто никогда не слышал об их вероучении? Кто жил и умер, почитая некое божество и не ведая его ложности? По-твоему, это милосердно?

– Нет, но…

Амина промолчала, а Филип, поразмыслив еще немного, вышел из каюты.

«Утрехт» достиг Мыса, пополнил запасы воды и продолжил путь. Через два месяца, справившись с ветрами и течениями, он бросил якорь у Гамброна.

Все это время Амина старалась завоевать расположение Шрифтена. Она часто беседовала с лоцманом на палубе, проявляла всемерное участие и даже сумела преодолеть тот страх, который неизменно вызывало у нее приближение Шрифтена.

Лоцман мало-помалу стал поддаваться ее чарам и начал находить удовольствие в ее обществе. С Филипом он порою бывал почтителен и любезен, но так случалось не всегда, зато Амине Шрифтен неизменно выказывал уважение.

Изъяснялся он загадочно. Ей так и не удалось изгнать из его речи раздражающий слух смешок. Но к Гамброну он почти что подружился с Аминой и захаживал порою в ее каюту. Присесть не соглашался, однако поддерживал разговор на протяжении нескольких минут, а потом уходил.

Как-то вечером Шрифтен подошел к Амине, сидевшей на мостике.

– Знаете, фрау, – произнес он, помолчав, – вон тот корабль по соседству с нами через несколько дней отправится в обратный путь.

– Мне уже сказали, спасибо.

– Не хотите послушаться совета того, кто желает вам добра? Перейдите на тот корабль, возвращайтесь домой и ждите возвращения мужа.

– Откуда такая забота?

– Я предвижу опасность и даже смерть для той, кому не желаю дурного.

– Для меня? – уточнила Амина, пристально глядя на Шрифтена и встречая его пронизывающий взгляд.

– Да, для вас. Знаете, некоторые люди способны заглядывать в будущее.

– Смертным такое не под силу, – возразила Амина.

– Тут вы правы. Так или иначе, я предвижу то, что могу изменить. Прошу, перестаньте искушать судьбу.

– Предвидите то, что можете изменить? Если я приму ваш совет, то потому, что так суждено, а если нет – опять-таки потому, что так суждено.

– Что ж, воля ваша. Остерегайтесь, фрау.

– Я ничего не боюсь, но спасибо за предупреждение. Скажите, Шрифтен, вам самому не кажется, что ваша судьба как-то связана с судьбой моего мужа? Думаю, должно казаться.

– С чего бы это, фрау?

– Причин немало. Вы дважды приносили ему послания, дважды терпели кораблекрушение, а потом чудесным образом возвращались. Вам известно и о том, к чему он стремится…

– Это ничего не доказывает.

– Еще как доказывает! Отсюда следует, что вам известно то, о чем может знать только он.

– Вы тоже знаете, и святые отцы это обсуждали. – Шрифтен криво усмехнулся.

– А об этом вы откуда узнали?

– Прошу прощения, фрау… кхе-кхе! Не хотел вас смущать.

– Вы не можете отрицать, что судьба ваша неким таинственным образом связана со жребием моего мужа. Скажите, его поиски действительно благочестивы, как он верит?

– Если он верит в это, значит так оно и есть.

– Тогда почему вы сделались его врагом?

– Я ему вовсе не враг, милостивая фрау.

– Не враг, говорите? Тогда зачем вы пытались украсть святую реликвию, на которую он всецело полагается?

– Я лишь хотел помешать ему продолжить поиски – по причинам, о которых предпочту умолчать. Разве это означает, что я ему враг? Разве не лучше было бы для него оставаться дома с вами, а не странствовать по бурным морям в безумных поисках? Без реликвии у него ничего бы не вышло. Я только проявил заботу, вот и все.

Амина не ответила, погрузившись в размышления.

– Фрау, я желаю вам добра, – не отступался Шрифтен. – Ваш муж мне безразличен, хотя зла против него я не таю. Послушайте меня… Если хотите жить долго и счастливо; если мечтаете подольше побыть с вашим муженьком, которого, как понимаю, вы любите всей душой; если лелеете надежду, что он умрет в почтенном возрасте в своей постели, а вы закроете ему глаза под плач ваших детей, а потом ободритесь от их улыбок, то последуйте моему совету. Заберите у него эту ладанку и отдайте мне. Но если вам угодно, чтобы он мучился сильнее, чем доводилось страдать какому-либо живому существу; если хотите, чтобы он жил в сомнениях, тревогах и муках до тех пор, покуда волны не поглотят его труп, тогда пусть носит ладанку дальше. Пусть носит, если вы желаете укоротить свои дни и провести их в немыслимых страданиях, если хотите разлучиться с мужем и погибнуть жестокой смертью. Я способен заглядывать в будущее, фрау, и предвижу вашу судьбу. Подумайте хорошенько. С вашего позволения сейчас я уйду, а завтра вернусь за ответом.

Шрифтен удалился, оставив Амину в раздумьях. Она долго повторяла про себя все его доводы и объяснения, убежденная в том, что с нею говорил не человек, а некое потустороннее существо, которое рок непостижимым образом связал с судьбой ее мужа.

«Мне он желает добра, – мысленно говорила она, – против моего мужа зла не таит, но хочет остановить его поиски. Почему? Жаль, что он этого не рассказал. Он искушал меня, искушал умело и искусно. Да, забрать ладанку у Филипа, пока он спит, было бы очень просто, но это же предательство! Долгая счастливая жизнь, семья и дети… Сколь привлекателен этот жребий для любящей жены! А на другой чаше весов – тяжкий труд, страдания и смерть в морской пучине. Эка невидаль! Но разлучиться с Филипом?.. Нет-нет, одна только мысль ужасает… Я верю Шрифтену, он и вправду предсказывал будущее. Согласится ли Филип? Нет, я хорошо его знаю, он дал клятву и ни за что от нее не откажется. Но все же, если забрать ладанку без его ведома, он не станет винить себя. А кого он обвинит? Смогу ли я его обмануть? Разве достойно жены обманывать мужа? Нет-нет, ни в коем случае! Будь что будет, такова наша участь, и я к ней готова. Зачем я вообще слушала этого Шрифтена? Увы, мы все норовим заглянуть в грядущее, а потом отшатываемся от увиденного и корим себя за чрезмерное любопытство!»

– Отчего ты столь грустна, Амина? – спросил Филип, подошедший к жене некоторое время спустя.

Амина не спешила с ответом. «Рассказать ему все? – думала она. – Другого случая не представится…» Наконец она собралась с духом и передала мужу свой разговор со Шрифтеном. Филип выслушал, присел рядом и взял жену за руку. Амина положила голову ему на плечо.

– Ты сама что думаешь? – осведомился Филип, помолчав.

– Я не стану красть твою ладанку, Филип. Быть может, ты сам отдашь ее мне?

– А как же мой отец, мой бедный отец, Амина? Он так и будет скитаться до скончания веков? Он, который молил о помощи, которому было дозволено взывать к сыну, извещая, что ужасную участь возможно отвратить? По-моему, ваша беседа лишний раз доказывает, что я не должен отступать. Слова Шрифтена убеждают меня продолжать поиски. Любопытно, почему он хочет мне помешать?

– Не знаю, Филип, но я готова ему помочь. Он и вправду обладает умением заглядывать в будущее, поверь мне.

– Пусть так, но он мог бы выражаться яснее. Он сулит мне испытания, которых я давно ожидаю и которые поклялся Небесам выдержать с честью. Да, мне уже выпало немало страданий, и я не сомневаюсь, что новые страдания ждут меня впереди. Я уже давно воспринимаю свою жизнь как паломничество и уповаю лишь на некую награду в лучшем мире. Но ты, Амина, ты не связана клятвой и не заключала договор с Небесами. Он советовал тебе вернуться домой и говорил о жестокой смерти. Последуй его совету, спасай свою жизнь!

– Верно, Филип, я не связана клятвой, но в надежде на вечное блаженство хочу принести ее теперь.

– Амина, остановись!

– Нет, Филип, я не стану тебя слушать. Помешаешь мне сейчас – поклянусь потом, когда ты уйдешь. Жестокая смерть будет для меня избавлением, ибо я не хочу видеть, как ты страдаешь. Пусть мне никогда не познать вечного блаженства, пусть моим уделом будут вечные муки, если я разлучусь с тобою в этой жизни! Я твоя жена, Филип. Мое благополучие, мое настоящее и грядущее связаны только с тобою. И если судьба уготовила нам нечто страшное, твоя Амина не испугается! Я не из того робкого достатка, что бежит от опасности и страданий. Уж тут-то, Филип, ты выбрал правильно, когда женился на мне!

Филип поднес ее ладонь к своим губам, и этот разговор оборвался.

На следующий вечер Шрифтен, как и обещал, снова подошел к Амине.

– Что скажете, фрау?

– Этому не бывать, Шрифтен, – покачала головой Амина, – но я благодарна вам за заботу.

– Фрау, вам вовсе не обязательно следовать за мужем.

– Шрифтен, я его жена – на этом свете и в лучшем мире. Таков мой выбор.

– Не стану вас винить, фрау, – произнес лоцман. – Если честно, я вами восхищаюсь. А еще мне вас жаль. Хотя… что такое смерть? Сущая ерунда… кхе-кхе!

Он быстро ушел, и Амина осталась в одиночестве.

Глава 22

«Утрехт» отплыл из Гамброна, сделал остановку на Цейлоне и двинулся дальше в направлении восточных морей. Шрифтен оставался на борту, однако с последнего разговора с Аминой держался отчужденно, нарочито избегал как ее, так и Филипа, но, в противоположность прошлому, не пытался взбунтовать команду, да и привычных шуточек и издевок от него не слышали.

Его предупреждения, впрочем, легли тяжким грузом на плечи Амины и Филипа. Оба пребывали в задумчивости, пытались скрыть друг от друга свою озабоченность, а когда смыкали объятия, обоим почему-то казалось, что этой радости они вскоре будут лишены. При всем том они не предавались унынию и стойко готовились принять худшее, что им уготовано. Кранц дивился таким переменам в их поведении и, разумеется, не мог отыскать внятного объяснения.

«Утрехт» находился неподалеку от Андаманских островов, когда рано утром Кранц, следивший за ртутным барометром, пришел к Филипу с тревожной вестью.

– Похоже, надвигается ураган, минхеер, – сообщил он. – Показания смущают, да и погода портится.

– Тогда подготовимся. Велите убрать верхние и малые паруса. Верхние стеньги тоже долой! Я буду через минуту.

Филип вышел на палубу. Море оставалось спокойным, но ветер крепчал с каждым мгновением, предвещая бурю. Судя по всему, она грозила оказаться преизрядной. Волны пенились все гуще и гуще. Матросы поспешно стаскивали вниз незакрепленные предметы и понадежнее привязывали пушки.

Под свирепым порывом ветра корабль накренился, на мгновение до половины ушел под воду, затем все же выпрямился, а ветер продолжал наносить ему удар за ударом.

Море словно побелело от обилия пены, и наконец примчался ураган, который обрушился на парусник, погрузив его в воду по самый планшир. В таком положении «Утрехт» пребывал добрую четверть часа, пока ураган не улетел далее. Потом море будто вскипело, а ветер оставался по-прежнему сильным.

Спустя час ураган возвратился, и на сей раз все было намного страшнее. Волны норовили слизнуть моряков с палубы, тучи проливались непрерывным дождем, корабль скрипел и стонал, когда его швыряло с волны на волну. Но все-таки ураган умчался дальше, сеять смерть и разрушение в иных местах, и о нем напоминало лишь разбушевавшееся море.

– Думаю, все почти закончилось, капитан! – крикнул Кранц. – Вон, с наветренной стороны потихоньку проясняется!

– Да, похоже, худшее мы пережили, – согласился Филип.

– Нет, худшее еще впереди! – произнес кто-то рядом. Как оказалось, Шрифтен.

– Слева по борту корабль! – воскликнул Кранц.

Филип посмотрел в ту сторону. У горизонта, где тучи вроде бы разошлись, показался корабль, идущий под полными парусами.

– Какой большой! Принесите мою трубу!

Вахтенный принес подзорную трубу из каюты, но Филип опоздал: горизонт снова заволокла дождевая пелена, и корабль скрылся за нею.

– Как не вовремя! – Филип сложил подзорную трубу. – Глядите в оба! Как бы нам не столкнуться с этим кораблем!

– Они нас точно видели, капитан, – сказал Кранц.

Спустя несколько минут на «Утрехт» опять обрушился тайфун, а вокруг все потемнело, будто внезапно пали сумерки. Чудилось, что яростный ветер несет откуда-то густой туман, в котором ничего не разглядишь, кроме пенных гребней волн, и то самое большее в полукабельтове от борта, а дальше все терялось в плотной серой мгле. Штормовой стаксель не устоял под напором ветра: его разорвало в клочья, а опустевшая рея громко стучала по мачте, перекрывая даже завывания ветра.

Но вот наступила очередная передышка, и туман немного рассеялся.

– Корабль слева! Близко! – крикнул кто-то из матросов.

Кранц с Филипом вскочили на планшир и увидели большой парусник, идущий прямиком на «Утрехт», всего в трех кабельтовых, не более.

– Лево руля! – гаркнул Филип. – Они нас не видят, а ветер для них попутный! Лево руля, живее, ребята, живее!

Руль переложили, а матросы полезли на пушки, желая убедиться, что на чужом корабле вовремя спохватились и изменили курс. Но нет, тот несся стрелой. Вдобавок выяснилось, что в отсутствие убранных верхних парусов «Утрехт» хуже слушается руля, чем хотелось бы в столь отчаянном положении.

– Эгей, на корабле! – крикнул Филип в рупор, но ветер швырнул этот крик ему в лицо.

– Эгей, на корабле! – завопил Кранц с планшира и замахал шляпой.

Но все было бесполезно: встречное судно надвигалось, рассекая пенные волны, и от «Утрехта» его теперь отделяло расстояние пистолетного выстрела.

– Эгей, на корабле! – разом выкрикнули матросы.

Этот крик уж всяко должны были расслышать, но ничего не произошло. Нос чужого корабля был уже в десяти ярдах от «Утрехта». Матросы, ожидавшие, что от столкновения «Утрехт» развалится надвое, опрометью кинулись на планшир, рассчитывая схватиться за стеньги чужого судна и перебраться на его палубу.

Амина, привлеченная криками, выбежала из каюты и встала рядом с мужем, крепко сжав руку Филипа.

– Держитесь, ребята! – Больше Филип ничего сказать не успел: водорез второго корабля вошел в борт «Утрехта».

Матросы с воплями пытались схватиться за стеньги, бушприт чужака нацелился в просвет между гротом и фок-мачтой… Удара не случилось, столкновения вообще не было, второй корабль словно прошел насквозь, причем в полной тишине: ни скрипа дерева, ни хлопанья парусов. Бушприт чужака пронзил главный парус «Утрехта», но тот как будто ничуть не пострадал. Медленно, величаво второй корабль пронизал «Утрехт», влекомый силой волн. Его якоря нависли над планширом «Утрехта», и Филип наконец пришел в себя от изумления.

– Амина, это же корабль-призрак! Там мой отец!

Матросы «Утрехта», потрясенные чудесным исходом более, чем прежней опасностью, повалились на палубу. Одни пытались уползти вниз, другие молились, третьи словно окаменели от страха.

Амина, сколь ни удивительно, выказала больше смелости, чем большинство мужчин, включая Филипа. Она окинула взглядом второй корабль, различила моряков, перегнувшихся через его борт и, похоже, наслаждающихся картиной переполоха, который они учинили. Ее взор настойчиво искал капитана Вандердекена, и на мостике она разглядела… своего Филипа: с рупором под мышкой, тот стоял твердо и непоколебимо, такое же телосложение, тот же возраст… Это явно был не кто иной, как про́клятый капитан!

– Смотри, Филип! Вон твой отец!

– Боже милосердный! Это он! Это он! – И Филип от избытка чувств рухнул без памяти на палубу.

Призрак миновал «Утрехт». Было видно, как старший Вандердекен расхаживает по мостику и поглядывает на свою жертву. Амина вздрогнула, отвернулась и вдруг заметила, что Шрифтен с палубы грозит кулаком сверхъестественному явлению. Призрак полетел дальше, гонимый ветром, и вскоре скрылся в серой мгле.

Перед тем как он исчез, Амина успела обернуться и оценить общую картину. Похоже, никто, кроме нее самой и Шрифтена, не заметил, что Филип лишился чувств. Она перехватила взгляд лоцмана, поманила его к себе и с помощью Шрифтена отнесла пребывавшего в бесчувствии мужа в каюту.

Глава 23

– Я его видел, – проговорил Филип, очнувшись на кушетке в каюте.

Амина склонилась над мужем, чтобы лучше слышать.

– Наконец-то я его увидел! Ты и теперь сомневаешься?

– Нет, Филип, я больше не сомневаюсь, – ответила Амина печально, – однако мужайся.

– Мне мужества не занимать, но я беспокоюсь за тебя, Амина. Ты ведь знаешь, что появление этого призрака сулит скорую беду.

– Что будет, то и будет, – сказала Амина спокойно. – Мы с тобою давно приготовились к такому исходу.

– Верно, однако я все равно беспокоюсь за тебя.

– Ты уже попадал в кораблекрушение и выжил. Теперь мой черед.

– Но страдания неизбежны!

– Менее всего страдают те, у кого достаточно мужества, чтобы преодолеть все трудности. Да, я лишь слабая женщина, не могу похвастаться крепкими мышцами, но я знаю, что внутри меня есть нечто, благодаря чему тебе не придется стыдиться твоей Амины. Нет, Филип, ты не дождешься от Амины ни рыданий, ни стонов отчаяния. Если понадобится тебя утешить, я буду рядом. Если нужна будет помощь, я подсоблю. Как бы то ни было, я не окажусь помехой, заверяю тебя.

– Твое присутствие будет отвлекать меня, Амина.

– Мысли иначе, находи новые силы в том, что я рядом, и пусть судьба свершится.

– Знаешь, это может случиться не завтра…

– Как угодно. – Амина пожала плечами. – Кстати, Филип, тебе следовало бы показаться на мостике. Матросы напуганы, они наверняка заметят твое отсутствие.

– Ты права.

Филип встал, обнял жену и вышел из каюты.

«Значит, все истории были правдивы, – думала Амина. – Предостережение получено, нужно готовиться к крушению и гибели. Хотелось бы мне уметь больше! О мать моя, молю, снизойди к своей дочери, открой мне в сновидении тайны, которые я забыла! Да, я обещала Филипу, что пока нас не разлучат… Сама эта мысль страшнее смерти, а дурных предчувствий у меня столько, что всякая храбрость бежит, стоит мне об этом вспомнить».

Оказавшись на палубе, Филип обнаружил, что команда напугана и потрясена. Кранц выглядел ошеломленным: он-то не забыл последней встречи с кораблем-призраком и той катастрофы, что вскоре постигла корабли флотилии. Новое появление призрака, еще более жуткое, нежели предыдущее, явно лишило его мужества. Когда Филип вышел из каюты, первый помощник мрачно глядел в серую хмарь за бортом.

– Нам не добраться до порта, капитан, – проговорил он, едва Филип поравнялся с ним.

– Тихо, тихо, матросы могут услышать.

– Да какая разница? – горько воскликнул Кранц. – Они тоже так думают.

– Они ошибаются. – Филип повернулся к матросам. – Ребята! С нами почти неизбежно случится какая-то неприятность. Об этом говорит появление призрака. Я сталкивался с ними не единожды, и всякий раз что-то да происходило, но вот он я, стою перед вами, живой и здоровый. Потому не хороните себя прежде времени! Мы должны сделать все возможное и уповать на Небеса. Ветер стихает, через несколько часов точно прояснится. Да, я встречался с кораблем-призраком раньше, и мне чихать на то, сколько еще раз я с ним встречусь! Минхеер Кранц, велите налить матросам по чарке. Они немало потрудились и наверняка устали!

Одно упоминание о спиртном как будто придало морякам сил, и они поспешили за капитанским угощением, которого оказалось достаточно для того, чтобы воодушевить самых боязливых, а прочих заставить насмехаться над старым Вандердекеном и его командой бесов.

На следующее утро небо прояснилось, море успокоилось, и «Утрехт» продолжил свой путь.

Многие дни подряд задувал попутный ветер, прогоняя последние воспоминания о страхе, внушенном появлением призрачного корабля. И постепенно о зловещей встрече стали вспоминать равнодушно или с шутками.

«Утрехт» миновал Малаккский пролив и приблизился к Полинезийскому архипелагу. Согласно приказу правления Филипу предстояло пополнить запасы на крошечном островке Бутон[59], тогда принадлежавшем голландцам. До острова добрались благополучно, провели там два дня и двинулись дальше, рассчитывая пройти между Целебесом[60] и островом Галаго.

Было по-прежнему ясно, ветер не думал усиливаться. Корабль вели осторожно, опасаясь рифов и течений, и непрерывно высматривали пиратские суда, издавна разбойничавшие в этих водах.

По счастью, обошлось без нападений, и корабль забрался довольно далеко в скопление островков к северу от Галаго, когда пал штиль и течение повлекло «Утрехт» на восток.

Безветрие продержалось несколько дней, и якорь бросить не удавалось, но наконец их вынесло к северному побережью Новой Гвинеи.

На ночь свернули паруса и, благо глубина позволяла, бросили якорь. Заморосил противный мелкий дождь, видимость существенно упала, и по всему кораблю расставили дозорных, чтобы пиратские проа[61] не застали команду «Утрехта» врасплох. Скорость течения здесь достигала восьми миль в час, а эти кораблики имели обыкновение внезапно выскакивать из-за островов.

Ровно в полночь Филипа, который спал, разбудило сотрясение корпуса корабля. Он было решил, что в борт врезалось проа, и выскочил на палубу. Там уже метался Кранц, разбуженный схожим образом и не успевший одеться.

Тут последовал новый удар, и корабль накренился вправо. Только теперь Филип сообразил, что «Утрехт» налетел на мель.

Непроглядная тьма мешала разглядеть окрестности. С борта спустили линь, и выяснилось, что корабль плотно сел на песчаную банку. В самом глубоком месте линь показывал всего четырнадцать футов, течение тащило корабль бортом вперед, и с каждым мгновением под килем оставалось все меньше и меньше воды. До наступления утра ничего поделать было нельзя, и морякам оставалось лишь нетерпеливо дожидаться рассвета.

Когда солнце взошло, мгла рассеялась, и стало видно, что «Утрехт» сделался пленником отмели, малая часть которой торчит из воды, а течение закручивает вокруг пенные буруны. Милях в трех от этого места виднелось скопление островков, поросших кокосовыми пальмами, но местные жители на берегу не показывались.

– Боюсь, выбор у нас невелик, – сказал Кранц, обращаясь к Филипу. – Если облегчим корабль, якорь может не удержать, и тогда нас затянет еще дальше на песок. Но против такого течения якорь бесполезен.

– Надо попробовать освободиться, хотя соглашусь, положение никак не назовешь удовлетворительным. Созывайте матросов.

Моряки собрались на корме, хмурые и поникшие.

– Ребята, почему вы такие грустные? – спросил Филип.

– Мы обречены, капитан. Все знали, что так и будет.

– Я допускал, что корабль может погибнуть, и говорил вам об этом, но потеря корабля не означает гибели команды. Да и корабль пока не погиб, пускай он прочно сидит на мели. Чего нам с вами бояться, ребята? Море спокойное, времени у нас в избытке, можно смастерить плот и воспользоваться лодками. Между этими островами ураганов не бывает, а земля совсем близко. Но давайте сначала прикинем, можно ли спасти корабль. Если ничего не выйдет, тогда подумаем о себе.

Матросы воодушевились и охотно взялись за дело: одни таскали бочонки с водой, другие взялись за насосы, третьи выбрасывали за борт все ненужное, чтобы облегчить корабль. Якорь, однако, продолжал поддаваться напору течения, и Филип с Кранцем понимали, что «Утрехт» все глубже зарывается в песок.

Прежде чем труды были окончены, наступила ночь и подул свежий бриз, поднявший волну, которая заставляла корабль биться о песок. Так тянулось до самого утра.

С рассветом моряки возобновили работу, насосы вновь принялись откачивать воду, но вскоре они забились песком. Это означало, что корабль полностью сел на мель и всякие усилия бесполезны.

Матросы было приуныли, но Филип снова их ободрил: мы-то живы-здоровы, надо всего-навсего построить плот, перенести на него съестные припасы и снаряжение и посадить ту часть команды, которая не поместится в лодки.

После короткого отдыха матросы принялись снимать верхушки мачт заодно со стеньгами. Плот собирали с левого борта, где течение было заметно слабее. Филип, памятуя о катастрофе, очевидцем которой стал когда-то, уделил самое пристальное внимание постройке плота. Поскольку груз провизии и снаряжения обещал быть весьма тяжелым, он велел делать плот из двух частей, так чтобы их можно было легко разделить и чтобы лодкам было проще тянуть плот на буксире.

Следующая ночь прервала работу, и матросы пошли отдыхать, радуясь ясному небу и приятному ветерку. К полудню плот был готов. Воду и провизию перенесли на него. Для Амины приготовили безопасное и сухое место посреди одной из половин. Сложили все, что могло пригодиться на суше: веревки, парусину и прочие полезные вещи. Последними перетащили мушкеты и заряды к ним.

Все было готово, но тут матросы напомнили Филипу, что на борту осталось много денег: бросать их жалко и глупо, надо забрать столько, сколько смогут увезти. Поскольку со стороны матросов это была скорее не просьба, а утверждение, Филип не стал возражать, но решил, как только они доберутся до места, где действуют законы, потребовать возврата денег, принадлежащих компании.

Несколько человек спустились в трюм, пока Филип размещал Амину, вынесли наверх бочонки с талерами, разломали их и принялись набивать карманы деньгами, ссорясь между собою за каждую монету. Наконец каждый матрос взял столько, сколько мог унести, и занял свое место на плоту или на лодке. Амина сидела на плоту и ждала.

Лодки взяли плот на буксир и двинулись по течению. Матросы изо всех сил налегали на весла, чтобы плот не отнесло к той части отмели, что торчала из воды. Это была самая главная опасность, которая им угрожала, и, чтобы преодолеть ее, пришлось как следует потрудиться.

Всего в команде было восемьдесят шесть человек: тридцать два поместились в лодки, остальные расположились на плоту, который, благодаря умелой постройке, держался высоко над водной гладью.

Филип и Кранц заранее договорились, что один из них будет командовать лодками, а другой взойдет на плот, но в тот миг, когда плот отходил от корабля, оба очутились на плоту, так как им требовалось посоветоваться, какого курса придерживаться с учетом силы течения.

Выяснилось, что почти сразу после отмели течение забирало южнее, к побережью Новой Гвинеи. Офицеры стали обсуждать, стоит или нет плыть к этому побережью, обитатели которого славились своей робостью, но отличались коварством. Долгий спор ни к чему не привел. Было решено подождать и посмотреть, как будут складываться обстоятельства. Между тем лодки двигались на запад, а течение норовило увлечь их на юг.

Настала ночь. Лодки бросили шлюпочные якоря, и Филип порадовался, обнаружив, что течение здесь уже не такое сильное и якоря удерживают лодки и плот на месте. Укрывшись парусиной и выставив дозорных, усталые моряки крепко заснули.

– Может, мне лучше перейти в одну из лодок? – предложил Кранц. – Ведь не исключено, что парням в лодках придет в голову бросить плот, чтобы спастись самим.

– Я подумал об этом, – ответил Филип, – и потому не стал передавать на лодки бочонки с водой. Так они точно нас не бросят.

– Верно. А я что-то запамятовал.

Кранц остался на вахте, а Филип позволил себе отдых, в котором отчаянно нуждался. Амина встретила его распростертыми объятиями.

– Мне совсем не страшно, Филип. Отчасти даже забавно, правда. Мы высадимся на берег, построим себе хижину под пальмами, и я буду проклинать тот день, когда к нам прибудут на помощь и вызволят из этого пустынного местечка. Мне не нужен никто, кроме тебя.

– Милая, на все воля Божья, и Всевышний располагает, как Ему заблагорассудится. Будем признательны за то, что с нами не случилось ничего хуже вот этого. Давай отдохнем, мне скоро на вахту.

Рассвет показал, что течение отнесло плот левее того скопления необитаемых островков, о котором говорилось ранее, и что теперь попытки до них добраться утратили всякий смысл. Зато на западном горизонте проступали макушки очередных пальм, и было решено вести плот в том направлении.

После завтрака матросы взялись за весла, но тут обнаружилось, что от острова с наветренной стороны к ним устремилось проа, битком набитое людьми. В том, что это пиратская посудина, не было ни малейших сомнений, но Филип с Кранцем сочли, что людей у них более чем достаточно, чтобы отпугнуть пиратов, если тем вздумается напасть. Об этом офицеры сообщили матросам и раздали оружие на лодки и на плоту, а чтобы матросы зря не тратили силы, велели сушить весла в ожидании врага.

Едва разбойничье судно подошло на расстояние выстрела, пираты бросили грести и принялись палить из крошечной пушчонки, установленной на носу. Картечь, которой стреляла пушка, ранила нескольких матросов, хотя Филип велел своим людям не поднимать головы.

Пираты приблизились, пальба их стала прицельнее и разрушительнее, а моряки «Утрехта» пока не имели возможности стрелять в ответ. В конце концов было решено, что лодки должны атаковать проа, иначе никому не спастись. Филип одобрил затею.

Часть матросов с плота перебрались в лодки. Кранц принял на себя командование. Плот отвязали, и лодки устремились вперед. Но стоило им только немного отойти, как вдруг они все развернулись и помчались в противоположном направлении. Филип слышал крики Кранца, видел, как сверкает его клинок, а мгновение спустя первый помощник прыгнул в воду и поплыл обратно к плоту.

Матросы в лодках, озабоченные лишь тем, как сохранить деньги, которыми они набили карманы, сговорились между собой бросить плот на произвол судьбы. Они и напасть на пиратов предложили единственно затем, чтобы получить свободу действий, и как только плот оказался отвязан, исполнили свое намерение. Тщетно Кранц упрашивал их, а потом угрожал. Они принялись угрожать в ответ. И тогда он, убедившись, что все напрасно, прыгнул в воду.

– Боюсь, мы пропали, – бесстрастно произнес Филип. – Силы наши значительно сократилась, и долго мы не выстоим. Что скажете, Шрифтен? – Капитан повернулся к лоцману, стоявшему рядом.

– Пропали, но не из-за пиратов, они-то нам не страшны… кхе-кхе.

Шрифтен, как ни удивительно, оказался прав. Увидев, как улепетывают лодки, пираты вообразили, будто беглые матросы увозят самое ценное, и, вместо того чтобы расстреливать плот, кинулись в погоню.

Они подняли парус, и проа полетело по морю, точно огромная птица. Туземное судно быстро миновало плот, и поначалу казалось, что пираты вот-вот нагонят лодки, но потом вдруг бег проа резко замедлился, а с наступлением сумерек и преследователь, и преследуемые скрылись далеко на юге, причем к тому мгновению, когда все исчезли из виду, расстояние между ними, похоже, оставалось тем же самым.

Плот оказался брошен на милость ветра и волн. Филип с Кранцем взяли плотницкие инструменты, прихваченные с корабля, отделили два крайних бревна и приготовили все, чтобы поутру поставить мачту и распустить парус.

С рассветом первое, что увидели потерпевшие кораблекрушение, были лодки, идущие обратно к плоту, и проа у них за кормой. Матросы в лодках гребли всю ночь напролет и явно утомились сверх всякой меры. Очевидно, они посовещались между собой и решили, сделав круг, вернуться к плоту, дабы отбиться от пиратов, а заодно забрать с плота провизию и воду, чего не было сделано раньше.

Но судьба судила иное: один за другим матросы, изнемогшие от усталости, падали на дно лодок, а пиратское судно настойчиво их преследовало и нагоняло. Лодки в итоге захватили, и добыча, которую в них нашли, превзошла все ожидания пиратов. Едва ли стоит уточнять, что никого из матросов не пощадили.

Все это происходило приблизительно в трех милях от плота, и Филип ожидал, что далее разбойничье судно направится к ним, но он ошибся. Вполне довольные добычей и вообразившие, видимо, что на плоту не осталось ничего ценного, пираты двинулись на восток, к тем самым островам, из-за которых появились накануне.

Вот так те, кто рассчитывал сбежать и бросил своих товарищей, понесли заслуженное наказание, а те, кто мнил, что с ними быстро расправятся, оказались спасены благодаря предательству спутников.

На плоту очутилось сорок пять человек: Филип, Кранц, Шрифтен, Амина, два помощника капитана, шестнадцать матросов и двадцать четыре пехотинца, взошедших на борт в Амстердаме.

Провизии было достаточно на три-четыре недели, но воды имелось в обрез, не более чем на трое суток при обычном расходе. Когда поставили мачту и подняли парус, пускай ветер почти не ощущался, Филип объяснил всем, что необходимо существенно сократить потребление воды. Решили попытаться растянуть запас на дюжину дней, и теперь на человека в день приходилось всего полпинты.

Поскольку плот состоял из двух частей, кто-то предложил отсоединить меньшую половину и пересадить всех на бо́льшую, но это предложение отвергли: во-первых, людей на плоту было немногим меньше, чем в начале плавания; а во-вторых, под парусом длинный плот должен был идти значительно увереннее короткого.

Три дня подряд царил штиль, солнце палило нещадно, и все страдали от нестерпимой жажды, причем больше всего доставалось тем, кто продолжал поглощать спиртное.

На четвертый день задул благоприятный ветерок, истинное облегчение для обожженных лиц и спин. Тут же распустили парус. Плот делал четыре мили в час, и люди заметно приободрились и исполнились надежд. Земля с кокосовыми пальмами проступала впереди все отчетливее, и ожидалось, что на следующий день можно будет высадиться и пополнить наконец запасы воды, которая почти вышла.

Всю ночь двигались под парусом, но утром обнаружили, что угодили во встречное течение и все расстояние, пройденное под ветром, придется преодолевать заново. Ветер, свежевший поутру, к вечеру обыкновенно стихал.

Попытки достичь суши не прекращались четыре дня подряд: к полудню плот подплывал на десять миль к острову, а к утру его относило обратно.

Миновало уже восемь дней пребывания на плоту, и матросы, утомленные и измученные жарой, начали роптать и возмущаться. Они требовали то разделить плот и попробовать доплыть до острова на одной половине, то выкинуть за борт испортившиеся припасы, чтобы облегчить самодельное суденышко.

Беда была в том, что на плоту не оказалось ни обычного, ни шлюпочного якоря, а лодки вместе со всем снаряжением, взятым с корабля, унесло неведомо куда.

Филип посоветовал матросам, раз уж у них при себе столько денег, зашить монеты (долю каждого по отдельности) в парусину и использовать эти грузила как своего рода якоря, чтобы попытаться удержать плот на месте следующей ночью и все-таки доплыть до берега. Но матросы отказались, не желая расставаться с деньгами. По всему выходило, что они скорее распростятся с жизнью, чем с этими монетами, жалкие глупцы. Филип с Кранцем снова и снова предлагали им так поступить, но неизменно натыкались на отказ.

Амина не теряла бодрости и присутствия духа, подавала Филипу ценные советы и утешала его, когда это было необходимо. «Выше нос, Филип, – повторяла она, – мы все еще можем построить хижину под сенью кокосовых пальм и провести в покое остаток своих дней. Кому взбредет в голову искать нас в этом захолустье?»

Шрифтен помалкивал и вел себя пристойно, а если с кем и заговаривал, то лишь с Аминой. Показалось даже, что он воспылал к ней гораздо более дружескими чувствами, чем было ранее. Он присматривал за нею и старался помогать, а Амина часто замечала на лице лоцмана сожаление и грусть – чувства, которых от него никто не ожидал.

Минул еще день. Плот снова приблизился к суше, и снова, когда ветер улегся, его отнесло назад. Матросы перестали слушаться. Несмотря на увещевания Филипа и Кранца, они побросали в воду все съестные припасы и прочий скарб, за исключением единственного оставшегося бочонка со спиртным и бочонков с водой, а затем собрались на отдаленной части плота и стали что-то обсуждать, настороженно и с угрозой зыркая на остальных.

В ночи Филип вновь попробовал убедить матросов, что стоит пустить деньги на якоря, но его опять не пожелали слушать. Более того, матросы прогнали капитана, и он был вынужден уйти на другую часть плота, где для Амины возвели временное убежище.

Филип присел рядом и задумался, решив, что Амина спит.

– Что тебя гнетет, Филип?

– Что меня гнетет? Алчность и глупость матросов, Амина! Они умрут, но не расстанутся ни с одной треклятой монетой! Они располагают средством спасти себя и нас, но не хотят им воспользоваться. У них достаточно монет для того, чтобы сделать дюжину якорей, но нет, они продолжают упрямиться. Ох уж это золото! От любви к нему люди глупеют, теряют рассудок и совершают злодеяния. Воды осталось на пару суток, пускай она выдается по каплям. Только взгляни на эти исхудавшие, измученные тела! Но они упорно цепляются за деньги, которые вряд ли смогут потратить. Болваны!

– Ты страдаешь, Филип, тебя мучают жажда и голод, но я это предусмотрела и позаботилась приберечь для тебя воду и сухари. У меня припасено четыре бутыли. Выпей, Филип, это тебя освежит.

Филип выпил и действительно испытал облегчение, ибо дневные заботы лежали на его плечах тяжким бременем.

– Спасибо, милая Амина, большое тебе спасибо! Мне уже намного лучше! Господи Боже, неужто еще не перевелись глупцы, что ценят металл дороже капли воды в таких вот обстоятельствах?

Звезды ярко сверкали на ночном небосводе, но луны не было. Филип встал в полночь, чтобы сменить Кранца на вахте. Матросы обычно ложились спать где придется, но в эту ночь большинство из них собралось в передней части плота.

Филип размышлял о своем, когда послышался какой-то шум, а голос Кранца сдавленно позвал на помощь. Филип бросил самодельный руль, обнажил абордажный палаш и устремился на звук.

Кранц лежал ничком, а матросы крепко его держали. Вандердекен пробился к помощнику, но и сам был схвачен и обезоружен. «Руби! Руби!» – крикнул один из державших Филипа, и спустя несколько секунд Вандердекен в бессильном отчаянии наблюдал, как задняя половина плота, на которой осталась Амина, отделяется от той, где очутился он сам.

– Ради всего святого! Там моя жена, моя Амина! Спасите ее, умоляю! – кричал Филип, тщетно пытаясь высвободиться.

Амина, подбежав к краю плота, протянула руки, как бы прощаясь. Половины уже разнесло на добрый кабельтов. Филип снова попытался вырваться, а потом рухнул навзничь и замер в неподвижности.

Глава 24

Лишь на рассвете Филип открыл глаза и увидел, что Кранц стоит рядом с ним на коленях. Поначалу мысли путались, он смутно сознавал, что недавно случилось нечто ужасное, но не мог припомнить, что именно. Потом память возвратилась, и он в отчаянии закрыл лицо руками.

– Крепитесь, капитан, – сказал Кранц. – Бог даст, мы доберемся до берега сегодня и сразу же двинемся на поиски вашей жены.

«Значит, вот о каком расставании вещал Шрифтен, – подумал Филип, – а еще он пугал Амину жестокой смертью. И вправду жестоко… Умереть от голода, отощать до костей под палящим солнцем, без капли воды, чтобы смочить пересохшие губы… Скитаться по воле ветра и волн… Дрейфовать в полном одиночестве, разлучившись с мужем, в объятиях которого она умерла бы без сожалений… Изводить себя мыслями о моих муках и о тех невзгодах, что могут выпасть на мою долю… Ты был прав, лоцман, для верной и любящей жены нет смерти хуже. О, бедная моя голова идет кругом… Чего ради теперь жить Филипу Вандердекену?»

Кранц пытался по-дружески утешить капитана, но его старания были напрасны. Тогда он заговорил о возмездии, и Филип вскинул голову. Поразмыслив несколько минут, он сказал:

– Да, мы отомстим! Отомстим этим негодяям-изменникам! Как по-вашему, Кранц, скольким людям мы можем доверять?

– Думаю, половине матросов. Признаться, я удивлен.

Самодельный руль действовал безотказно, и плот уже подошел к суше намного ближе, чем удавалось ранее. Все люди на плоту заметно приободрились, а матросы жадно ощупывали золотые монеты в своих карманах. Сейчас, когда спасение выглядело вполне возможным, деньги стали для них ценнее прежнего.

От Кранца Филип узнал, что минувшей ночью взбунтовались пехотинцы и самые негодные матросы, обрубившие веревки, которые удерживали вместе половины плота, а вот бывалые моряки сохранили верность офицерам.

– Полагаю, мы вправе на них рассчитывать, – продолжал Кранц, – хотя близость спасения отчасти примирила их с предательством товарищей.

– Не исключено, – согласился Филип с горьким смешком, – но я знаю, как их растормошить. Позовите-ка этих матросов сюда.

Он поговорил с моряками, которых привел Кранц. Объяснил, что беглецы оказались изменниками, которым больше нельзя доверять, что они пожертвовали другими ради собственной выгоды, как и тогда, когда присваивали деньги компании. Сказал, что людям на плоту грозит опасность от подобных мерзавцев, равно в море и на суше; что придется либо не спать ночами из страха, как бы тебе не перерезали глотку, либо, что намного правильнее, отомстить тем, кому нельзя верить.

Вдобавок, упредив мятежников и расправившись с ними, матросы удвоят свои запасы золотых монет, ибо офицеры на эти деньги посягать не намерены. Филип прибавил, что собирался, очутившись в каком-нибудь порту, где действуют законы, заставить матросов вернуть все эти деньги компании, но сейчас, если они поддержат его и помогут, готов забыть о своем намерении и оставить все деньги им.

Жажда богатства способна свернуть горы. Потому стоит ли удивляться, что матросы с плота, которые на самом деле были лишь немногим лучше тех, кто сбежал и кому следовало отомстить, согласились, обуреваемые алчностью, на предложение капитана. Было решено, что, если не выйдет добраться до берега, ночью они нападут на мятежников в море и попросту скинут тех в воду.

Впрочем, совет, устроенный Филипом, не укрылся от глаз бунтовщиков на дальней половине плота. Они тоже принялись совещаться и, словно напоказ, держали оружие под рукой.

Ветер стих, когда до суши оставалось не более двух миль, и течение вновь повлекло плот обратно.

Все мысли Филипа были обращены к его ненаглядной Амине, утрату которой он мысленно оплакивал, однако капитан сумел отчасти собраться с духом, воспламенившись местью, и теперь то и дело поглаживал лезвие палаша, как бы намекая, что первым полезет в драку.

Ночь выдалась чудесной: ни дуновения ветра над стеклянной гладью моря, парус безвольно обвис на мачте и отражается в безмятежном зеркале вод, высвеченный одним лишь сиянием звездной ночи. В такую ночь подобает размышлять о возвышенном, прислушиваться к себе и восхищаться красотой Божьих свершений, но на хлипком плоту более пятидесяти душ были преисполнены желанием сражаться, грабить и убивать.

Противники усиленно притворялись, будто отдыхают, но бдительно следили друг за другом и не выпускали из рук оружия. Сигнал к атаке должен был подать Филип. Он хотел свалить мачту, причем так, чтобы парус упал на дальнюю половину плота и накрыл изменников. По указанию капитана место у руля занял Шрифтен, а Кранц держался рядом с Филипом.

Вот наконец мачта обрушилась, а в следующее мгновение завязалась кровопролитная схватка – без какого-либо уведомления, без мучительного ожидания: люди просто похватали оружие и ринулись в бой. Слышались только приказы, которые отдавали Филип и Кранц, а палаш Филипа делал свое дело. Он мстил без жалости и не желал останавливаться до тех пор, пока на борту остается хоть кто-то причастный так или иначе к его разлуке с Аминой.

Как Филип и рассчитывал, многих бунтовщиков накрыло парусиной, и потому разделаться с остальными оказалось довольно просто. Некоторые сразу попа́дали в воду; другие пятились, покуда не очутились в воде; третьих пронзали клинками, пока они старались выбраться из-под паруса…

Через несколько минут все было кончено. Лоцман Шрифтен одним глазом поглядывал на происходящее и неумолчно хихикал, издавая свое демоническое «кхе-кхе».

Когда схватка завершилась, Филип оперся на основание мачты, чтобы перевести дыхание. «Я отомстил за тебя, моя Амина, – мысленно воскликнул он, – хоть немного, но отомстил. Прости, что ставлю жизни этих негодяев вровень с твоей!» Жажду мести удалось слегка утолить, и он вновь закрыл лицо руками и зарыдал.

Тем временем матросы, которые помогали капитану одолеть мятежников, подбирали деньги убитых. Когда выяснилось, что в стычке пали трое из числа их товарищей, они громко посетовали, что не погибло больше, ведь тогда добыча была бы весомее.

Не считая Филипа и Кранца со Шрифтеном, на плоту теперь оставалось тринадцать моряков.

На рассвете снова поднялся ветер, и люди принялись делиться водой, запасы которой пополнили за счет фляжек погибших. Голода никто не испытывал, а вода придала сил.

Филип мало общался со Шрифтеном с того мгновения, как половинки плота разделились и Амина сгинула, но ему, как и Кранцу, было очевидно, что к лоцману возвратилась прежняя дерзкая язвительность. Тот непрестанно хихикал, хмыкал, отпускал обидные замечания, а единственный глаз, следивший за Филипом, сверкал той же злобой, какая пылала в его взгляде при первой их встрече.

Было ясно, что лишь присутствие Амины смягчало норов лоцмана, а с исчезновением жены капитана этот последний лишился благорасположения Шрифтена. Филипа это нисколько не беспокоило, ему хватало иных забот. Одержимый желанием во что бы то ни стало вернуть Амину, он проявлял полное безразличие ко всему, что творилось вокруг.

Ветер задул сильнее, и моряки стали поговаривать, что через пару часов плот достигнет суши, но, увы, основание мачты переломилось под напором ветра, и парус рухнул на плот. Это сильно замедлило движение, а прежде чем все починили, ветер опять стих, и плот замер приблизительно в миле от берега.

Смертельно уставший, изнуренный недавними событиями, Филип заснул рядом с Кранцем, а Шрифтен оставался у руля.

Филипу снилась Амина: вот она гуляет под сенью кокосовых пальм, а он стоит и любуется ею. Амина улыбнулась ему и позвала к себе, но в это мгновение Филипа разбудил какой-то непонятный звук. Еще пребывая в полусне, Филип вообразил, что лоцман Шрифтен вновь попытался украсть его реликвию – ловко извлек цепочку, на которой висела ладанка, и принялся вытягивать из-под щеки капитана ту часть цепочки, что была прижата к поверхности плота. Эта картина напугала Филипа, и он вскинул ладонь, чтобы перехватить руку грабителя…

Внезапно он понял, что и вправду держит Шрифтена за руку, а тот стоит рядом на коленях и пытается завладеть цепочкой и ладанкой. Борьба была недолгой, ладанку удалось отстоять, а лоцман распростерся у ног Филипа, крепко придавленный капитанским коленом. Филип сунул ладанку за пазуху и, обуянный гневом, вскочил, подхватил обессиленного Шрифтена под мышки и столкнул его в море.

– Человек ты или дьявол, – крикнул Филип с края плота, – попробуй-ка выплыви!

Короткая схватка разбудила Кранца и матросов, но они не успели помешать Филипу избавиться от Шрифтена. В нескольких словах капитан изложил Кранцу суть случившегося. Что касается матросов, тем было все равно. Они только убедились, что их деньги на месте, и снова заснули.

Филип некоторое время осматривался, ожидая, что Шрифтен вот-вот покажется и попытается взобраться на плот, но лоцман так и не объявился, и Филип окончательно почувствовал себя отомщенным.

Глава 25

Чье перо способно передать чувства любящей и верной Амины, когда та внезапно обнаружила, что оказалась разлученной с мужем? Она оцепенело наблюдала, как увеличивается расстояние между двумя половинами еще недавно цельного плота. Наконец вторая половина плота исчезла в ночном мраке, и Амина в немом отчаянии опустилась на доски.

Немного придя в себя, она огляделась по сторонам и позвала:

– Есть тут кто-нибудь?

Ответом ей было молчание.

– Есть тут кто-нибудь? – повторила она громче. – О, я одна, совсем одна, и мой Филип далеко! Матушка, ты видишь, что сталось с твоею несчастной дочерью!

Амина бросилась ничком на доски, ее длинные волосы свесились с борта, кончики прядей мгновенно намокли.

Спустя несколько часов к ней вернулась способность мыслить сравнительно ясно, и она попыталась понять, где находится. Солнце палило нещадно, глазам было больно от яркого света, поэтому Амина опустила взгляд к лазурным волнам и… увидела неподалеку от плота большую акулу, неподвижно поджидавшую жертву. Амина поспешно отодвинулась от края плота и выпрямилась. Пустой плот сразу же воскресил в ее памяти ночные события.

– О Филип, мой Филип! – воскликнула она. – Пророчество было истинным, и мы с тобою расстались навсегда! Я-то думала, это был просто сон… Все правда, до последней картины!

Амина снова опустилась на подстилку посреди плота и замерла, словно превратившись в статую.

Впрочем, очень скоро жажда заставила ее двигаться. Амина отыскала флягу с водой и сделала несколько глотков.

– Зачем мне пить или есть? – проговорила она вслух. – Зачем продлевать свою никчемную жизнь? – Она встала и осмотрелась. – Кругом небо и вода, больше ничего… Значит, вот какой смертью я умру, вот какой жестокий удел напророчил мне Шрифтен! Долгая смерть под свирепым солнцем, которое изжарит мои внутренности! Пусть так, пусть судьба расправится со мною. В конце концов, все умирают, а без Филипа мне жизнь не в радость. – Амина помолчала. – Увидимся ли мы снова? Может быть, может быть… Что ж, тогда я буду радоваться, тогда стану жить дальше в надежде на встречу… Но чем мне питаться? – Ощупав себя, Амина убедилась, что кинжал, который она постоянно носила с собой, остался при ней. – Уже лучше. Раз оборвать жизнь в моей воле, я буду жить дальше, буду заботиться о себе ради моего возлюбленного мужа!

Амина смежила веки и попыталась заснуть, справедливо полагая, что сон принесет забвение. Она проспала, не пробуждаясь, с утра до полудня следующего дня.

Когда она все же пробудилась, то ощутила слабость во всем теле, а вокруг по-прежнему были только море и небо. «В этом моем одиночестве, – подумалось ей, – даже ужасная смерть видится облегчением! Но нет, мне нельзя умирать, я должна жить ради Филипа!»

Она подкрепила силы пресной водой и несколькими сухарями, встала и сложила руки на груди.

«Пожалуй, скоро все кончится само собою. Разве какой женщине доводилось прежде попадать в такое положение? Но я смею тешить себя надеждой… Это же сущее безумие!

Почему я осталась одна? Потому что была женою Филипу? Если так, я безмерно рада…

Что за негодяи отважились разлучить меня с моим мужем, пожертвовали слабой женщиной ради спасения собственных шкур?! Глупцы, им следовало спасать меня, хотя бы из сострадания, но откуда у них взяться состраданию? Христиане!

Старики-священники наставляли меня в этой вере, а Филип убеждал, что я должна принять ее всем сердцем… Милосердие, говорил он, и сострадание. На словах звучало замечательно, вот только я не видела, чтобы хоть кто-то поступал так на деле! Любите друг друга, прощайте друг другу…

Нет, люди ненавидят друг друга и норовят вцепиться один другому в глотку… Выходит, христиане сами не верят в свое вероучение.

Тогда какой смысл его принимать? Я готова отречься от любой веры, а если буду спасена, отрекусь от них от всех!

Матушка, если мне пришлось, как требовали священники, забыть все, чему ты меня сызмальства учила, чтобы завоевать любовь моего мужа, пришлось отринуть веру наших предков, в коей они жили и умирали тысячи лет[62], ту веру, что воплощена в словах и деяниях Пророка, – скажи, неужели ты наказываешь меня за это? Прошу, явись мне снова во сне и поведай правду!»

Сгустились сумерки, небо затянули низкие тучи, засверкали молнии, чьи ослепительные вспышки то и дело озаряли плот. Казалось, огненные зигзаги бьют одновременно со всех сторон, а в небесах загрохотал гром, то оглушительно гремя над головой Амины, то раскатываясь в отдалении. Задул ветер, волны принялись швырять плот из стороны в сторону, и вода порой добиралась до ног Амины, хоть та и стояла посередине плота.

– Мне это нравится! – восклицала она. – Это всяко лучше нестерпимого зноя и мертвого безветрия! – Запрокинув голову, Амина любовалась вспышками молний, покуда не заболели глаза. – Да, вот так и должно быть! Молнии, бейте в меня, если вам угодно! Волны, смойте меня и увлеките в морскую пучину! Да прольется на меня гнев всех стихий! Мне все равно! Я смеюсь над вами, я вас презираю! Вы способны лишь убить, и то же самое может совершить мой маленький кинжал. Пусть дрожат те, кто накопил богатства, кто живет в роскоши, кто счастлив, кого окружают мужья, дети и близкие, – пусть дрожат они! У меня нет ничего. О стихии! Вода, огонь, воздух и земля! Амина вас не страшится! Но не обманывай себя, Амина, надежды нет, тебе суждено взойти на погребальный костер и встретить свою участь!

Амина улеглась в том убежище посередине плота, какой обустроил для нее Филип, и закрыла глаза.

Следом за молниями и громом пришел сильный дождь, который лился с небес до самого рассвета. Ветер задувал, как и раньше, но небосвод мало-помалу очистился, и выглянуло солнце.

Амина промокла до нитки, ее била дрожь, а от жа́ра, который распространяли солнечные лучи, сознание женщины помутилось. Она села, огляделась, и ей померещилось, будто вокруг раскинулись зеленые поля и листья кокосовых пальм шелестят на ветру. Она вообразила, что видит Филипа, спешащего к ней издалека, простерла руки ему навстречу, попыталась встать, но ноги не слушались… Она окликнула мужа, потом негромко вскрикнула и упала без чувств на свое жалкое ложе.

Глава 26

Теперь нужно вернуться к Филипу и последовать за ним туда, куда его ведут прихоти судьбы. Через несколько часов после того, как он столкнул лоцмана в море, плот наконец достиг берега, на который моряки столь долго взирали с надеждой и предвкушением.

Доски под ногами ходили ходуном и терлись друг о друга, пока плот преодолевал полосу прибоя. По счастью, несмотря на сильный ветер, прибой был невысок, и высадиться удалось без затруднений.

Твердый белый песок усеивали бесчисленные разноцветные раковины, среди которых изредка попадались кости неких животных, обреченных погибнуть у кромки воды.

Этот остров, подобно своим соседям, изобиловал кокосовыми пальмами, макушки которых раскачивались и гнулись под порывами ветра. В иных обстоятельствах моряки устремились бы в спасительную тень и обрадовались прохладе, но сейчас единственным, кто радовался, оказался Кранц. Что касается Филипа, тот был поглощен тоской по пропавшей жене, а матросы помышляли только о внезапно обретенном богатстве.

Кранц помог Филипу сойти на берег и отвел капитана в тенек, но Филип вдруг встрепенулся, устремился на ближайший мыс и принялся высматривать плот с Аминой. Кранц двинулся за капитаном, но не слишком торопился: он понимал, что теперь, когда первый приступ отчаяния миновал, можно не опасаться, как бы Филип не наложил на себя руки.

– Исчезла! Сгинула навсегда! – воскликнул Филип, прижимая ладони к лицу.

– Не думаю, минхеер. Провидение уберегло нас и наверняка спасло ее. Попросту невозможно, чтобы она погибла вблизи такого скопления островов, многие из которых обитаемы. Туземцы относятся к женщинам уважительно.

– Мне бы вашу уверенность, – проговорил Филип.

– Сами подумайте, капитан. Уж лучше так, чем иначе. Уж лучше ей было разлучиться с вами, чем остаться в обществе мятежных матросов, с толпой которых, кстати, мы могли бы не справиться. Неужто, по-вашему, эти негодяи, очутившись на суше, позволили бы вам единолично владеть своей супругой? Вот еще! Они ведь были готовы преступить все законы! Как по мне, Небеса чудесным образом уберегли Амину от позора и дурного обращения, не говоря уж о смерти.

– Они бы не посмели! Ладно, Кранц, надо чинить плот и отправляться на ее поиски. Не будем терять времени. Я буду искать ее повсюду, пока не отыщу!

– Как прикажете, капитан. Я пойду за вами куда угодно. – Кранца воодушевил задор Филипа, пускай мысль о поисках представлялась ему отчасти бредовой. – Пойдемте подкрепимся. Нам всем это не помешает. А уж потом решим, как быть дальше.

Филип, изрядно утомленный, нехотя согласился и двинулся вслед за Кранцем к тому месту, где лежал на песке наполовину развалившийся плот.

Матросы укрывались в тени, причем каждый выбрал для себя отдельную пальму и настороженно поглядывал из-под нее на остальных. Имущество, которое забрали с корабля, по-прежнему оставалось на плоту, и Кранц велел матросам перенести все на берег, но никто не подчинился его приказу.

Все стерегли свои деньги и боялись оставлять без присмотра нежданно свалившееся на их головы богатство. Теперь, когда их жизням более не угрожал произвол стихии, демоны алчности завладели душами моряков. Они сидели под деревьями, изнывая от жажды, но не осмеливались встать, словно их обратило в камень заклинание чародея.

– Совсем спятили от этих треклятых талеров, – проворчал Кранц. – Давайте сами все сделаем, иначе жажда нас прикончит.

Они забрали с плота столярный инструмент, лучшее оружие и все заряды, чтобы, если придется, располагать властью над матросами; потом вытащили на берег парус и несколько досок поменьше. Все добро свалили под сенью пальм в сотне ярдов от кромки воды.

Спустя полчаса построили подобие хижины и сложили туда все, что получилось вынести с плота, за исключением большей части зарядов, которые Кранц, спрятавшись за стенкой хижины, зарыл в сухой песок. Потом он срубил топором невысокую пальму.

Каким мучением было, надо думать, для изнывающих от нестерпимой жажды смотреть, как Филип и Кранц пьют кокосовое молоко, обильно смачивая пересохшие губы!

Матросы молча наблюдали за офицерами, в их взглядах читалась откровенная зависть. Каждый кокос, который раскалывали и выпивали, был провожаем алчными взорами. Матросы неотрывно следили за происходящим, однако оставались там, где сидели, и даже поистине адские муки не могли сдвинуть их с места.

Подступал вечер. Филип улегся на парусину и заснул, а Кранц отправился исследовать остров, на который их выбросило. Тот оказался невелик, не более трех миль в длину и не более пятисот ярдов в поперечнике. Родников с пресной водой не нашлось, разве что надо было копать. По счастью, обилие кокосов с лихвой восполняло отсутствие источников.

На обратном пути Кранц прошел мимо матросов. Те не спали. Каждый приподнимался на локте, когда Кранц проходил мимо, и, лишь убедившись, что это первый помощник, а не кто-то из товарищей, польстившийся на чужое золото, снова укладывался наземь.

Кранц приблизился к плоту. Прибой почти улегся, ветер задувал с суши. Доски расползались почти на глазах. Кранц поднялся на плот и, поскольку луна уже взошла и светила ярко, принялся собирать оставшееся оружие и скидывать его в воду, так далеко, как только мог забросить. Затем он вернулся к хижине, где крепко спал Филип, и прилег отдохнуть рядом с капитаном.

Филипу же снилась Амина, снилось, что ненавистный Шрифтен вылезает из моря, взбирается на плот и усаживается подле его жены. Лоцман, как издавна повелось, гнусно хихикал, издавал потусторонние звуки… и что-то усиленно втолковывал Амине, которая слушала с отвлеченным видом. Потом его жена прыгнула в море, спасаясь от Шрифтена, но вода словно ее отвергла, и она осталась на поверхности.

Далее поднялась буря, и Филип вновь узрел раковину, плывущую по бурным волнам. Амина была в этой раковине, ее суденышко затонуло, а сама она скрылась под волнами, но вскоре вышла на берег, целая и невредимая, ибо море, обычно никого не щадившее, обошлось с нею вопреки своему обыкновению.

Филип попытался шагнуть ей навстречу, но его остановила чья-то незримая длань, а Амина помахала ему и изрекла: «Мы еще свидимся, Филип! Мы свидимся еще раз на этом свете!»

Солнце стояло высоко в небесах и нещадно палило с высоты, когда Кранц проснулся сам и разбудил Филипа. Верный топор срубил очередное дерево.

Филип хранил молчание, припоминая подробности сна, который принес ему частичное облегчение. «Да, мы встретимся снова, Амина, – думал он. – Мы встретимся снова, так суждено Провидением».

Кранц вышел наружу взглянуть на матросов. Те ослабели настолько, что походили на полумертвых, однако продолжали бдительно следить друг за другом, лелея свои деньги. Было крайне печально видеть этакое превосходство глупости над рассудком, и Кранц придумал способ спасти моряков.

Он предложил им, каждому по отдельности, зарыть деньги поглубже – так никто не сможет добраться до чужих монет, оставшись незамеченным. А избавившись от необходимости непрестанно трястись над деньгами, они смогут наконец утолить жажду и восстановить силы.

Матросы согласились. Кранц принес из хижины единственную лопату, что была в их распоряжении, и моряки, один за другим, стали закапывать свои талеры в податливый песок.

Когда они обезопасили таким образом это богатство, доставлявшее им сплошные мучения, первый помощник принес топор. Срубили несколько пальм, и матросы жадно набросились на сочные плоды. Утолив голод и жажду, они устроились поблизости от тех мест, где закопали деньги, и охотно предались долгожданному отдыху.

Филип с Кранцем стали советоваться по поводу того, что делать дальше, как покинуть остров и отправиться на поиски Амины. Кранц считал затею капитана бессмысленной, но не отваживался говорить об этом Филипу. В любом случае с острова следовало выбираться, но рассчитывать можно было только на то, что они достигнут обитаемых мест.

Что касается Амины, Кранц почитал жену капитана погибшей: либо ее смыло с плота, либо бедняжку прикончили жара и жажда, и теперь ее тело носит по волнам на деревянных обломках.

Чтобы подбодрить Филипа, он умалчивал об этих своих мыслях, а потому разговор шел не просто о том, чтобы покинуть остров, но о поисках пропавшей супруги капитана. В конце концов решено было смастерить новый плот: распилить напополам три бочонка из-под воды, разместить половины друг за дружкой и надежно скрепить крест-накрест двумя досками с обеих сторон. Под парусом такой плот пойдет довольно быстро, и управлять им будет достаточно просто.

Подобрали подходящие доски и вытащили на берег, но работать приходилось вдвоем, поскольку матросы не выказывали ни малейшего желания уплывать с острова. Подкрепившиеся кокосом, они вновь обратились мыслями к золоту; им было мало того, что они уже имели, и хотелось большего. Часть золота откопали, и матросы принялись играть на деньги, бросая камешки, подобранные на берегу.

Потом ими овладели иные, еще более пагубные помыслы. Топором они сделали зарубки на стволах самых больших пальм, с ловкостью бывалых мореходов взобрались наверх и понадрезали макушки. Вытекший сок собирали в пустую скорлупу кокосов. Забродив на жаре, он превращался в пальмовое вино – тодди (из него после перегонки получается арак).

Впрочем, и того слабого хмеля, что содержался в тодди, хватило, чтобы на берегу началось пьяное непотребство с проклятиями, божбой и насилием, которое грозило перерасти в кровопролитие. Проигравшие рвали на себе волосы и, точно обезумев, кидались на тех, к кому перешло их золото.

Кранц радовался своей предусмотрительности: не выброси он в море остатки оружия, наверняка дошло бы до смертоубийства.

Драки происходили непрестанно, однако все пока оставались живы, поскольку драчунов разнимали их товарищи, не желавшие останавливать игру.

Так продолжалось добрых две недели, на протяжении которых офицеры медленно, но верно строили новый плот.

Некоторые матросы ухитрились проиграть все, что у них было. С общего согласия тех, кому перепали их деньги, бедолаг отселили подальше, чтобы им не вздумалось ограбить более удачливых.

Обездоленные мрачно бродили по острову или лезли в воду, рассчитывая сыскать подручные средства и отомстить за свое унижение. Кранц с Филипом предложили проигравшим покинуть остров вместе с ними, но матросы, твердо вознамерившись вернуть себе потерянные деньги, угрюмо отказались.

Кранц больше не расставался с топором. Он сам рубил пальмы, плоды которых шли на пропитание, и не позволял матросам делать новые ступеньки на толстых стволах.

К семнадцатому дню пребывания на острове все золото оказалось в руках трех наиболее удачливых матросов. Проигравшие значительно превосходили троицу числом. В итоге на следующее утро обнаружилось, что троих счастливчиков задушили и бросили тела их валяться на берегу. Деньги поделили, и игра возобновилась, еще живее, чем прежде.

– Когда же это кончится? – воскликнул Филип, разглядывая почерневшие лица убитых.

– Когда погибнет последний из них, – ответил Кранц. – Мы ничего поделать не в силах. Это кара Божья.

Плот был готов, песок из-под него выкопали, чтобы вода затекала в яму. Привязанный к колу, он покачивался на прибрежной волне. Сделали большой запас кокосов, равно молодых и спелых, и Филип с Кранцем собрались отплывать на следующий день.

К несчастью, один из матросов во время купания заметил на отмели оружие, выброшенное Кранцем со старого плота. Он немедленно нырнул и добыл себе палаш. Остальные последовали его примеру и поспешно вооружились. Это заставило Филипа с Кранцем заночевать на борту и нести дозор.

Той же ночью игра обернулась очередной ссорой и жестокой схваткой. Матросы, пребывавшие в той или иной степени опьянения, дрались беспощадно. В живых осталось всего трое.

Офицеры наблюдали, но не вмешивались. Они видели, как раненых, едва те падали, закалывали насмерть. Наконец трое уцелевших, что сражались бок о бок, тяжело дыша, оперлись на свои клинки. Потом двое из них о чем-то посовещались… и в несколько ударов расправились с третьим.

– Боже всемогущий, неужто это Твои создания?! – вскричал Филип.

– Нет, – возразил Кранц, – это исчадия мамоны! Неужто вы думаете, будто вот эти двое, у которых теперь денег больше, чем они смогут потратить по возвращении домой, довольствуются дележкой напополам? Да ни за что! Каждый из них хочет получить все!

Едва он это сказал, один матрос воспользовался тем, что товарищ на мгновение отвернулся, и вонзил клинок ему в спину. Раненый со стоном повалился навзничь, и сталь вновь пронзила его тело.

– Что я говорил? Этому злодею нужно воздать по заслугам за его коварство! – Кранц навел мушкет, который держал в руке, и застрелил матроса.

– Зря вы так, Кранц. Своим выстрелом вы избавили его от наказания, которого он заслуживал. Мы бы оставили его на острове без оружия и инструментов, и он бы умер от голода в мучениях, окруженный золотом. Вот это была бы пытка!

– Возможно, я ошибся, капитан. Но я не смог сдержаться. Надеюсь, Господь меня простит. Идемте на берег, теперь нам опасаться некого. Нужно собрать монеты и прикопать их на будущее. Часть заберем с собой. Кто знает, куда нас рано или поздно приведет судьба? С отплытием, думаю, спешить не стоит. Надо похоронить все тела и припрятать золото, которое их погубило.

Филип согласился с этим предложением.

Весь следующий день они хоронили тела, а монеты зарыли под большой кокосовой пальмой, на стволе которой сделали заметную зарубку. На плот перенесли приблизительно пять сотен золотых кругляшей – на всякий случай, если понадобится с кем-либо расплачиваться.

Утром подняли парус и покинули остров. Следует ли уточнять, в каком направлении они двинулись? Разумеется, в том самом, где в последний раз видели половину старого плота с одинокой фигурой Амины.

Глава 27

Плот хорошо слушался руля, пускай и двигался не так быстро, как бы хотелось. Филип с Кранцем постарались накрепко запомнить те отличительные приметы, которые позволят им при необходимости снова отыскать остров.

Несомый ветром и попутным течением, плот плыл на юг, и офицеры рассчитывали осмотреть большой остров, лежавший в том направлении. Они предполагали, что, найдя Амину, попробуют добраться до Тернате[63], правитель которого, как было известно, вел дела с португальцами – их фактория располагалась на Тидоре, недалеко от Тернате. Оттуда надеялись уплыть на китайской джонке[64], что заходили на остров по пути в Бантам.

Под вечер плот приблизился к большому острову и очень скоро очутился почти рядом с берегом. Филип крутил головой, высматривая малейшие свидетельства пребывания Амины, но, как ни старался, ничего не заметил. Туземцы тоже не показывались.

Чтобы случайно не разминуться с предметом поисков под покровом темноты, плот вытащили на берег в маленькой тихой бухточке и оставались там вплоть до утра, а с рассветом вновь подняли парус и продолжили плавание. Кранц правил длинным веслом, которое приспособили к плоту вместо руля. Филип, некоторое время сидевший в молчании, достал из-за пазухи ладанку и стал в нее вглядываться.

– Что там у вас, минхеер? Портрет? – осведомился Кранц.

– Нет. Это моя судьба, – отозвался Филип, не сообразив, с кем разговаривает.

– Ваша судьба? Что вы хотите сказать?

– Я упомянул судьбу? Простите, сам не знаю, что на меня нашло, – неуклюже попытался оправдаться Филип и спрятал ладанку обратно.

– Полноте, капитан! Сдается мне, вы невольно сказали правду, хоть и не собирались этого делать. Я часто замечал эту вещицу у вас в руках и хорошо запомнил, как зарился на нее Шрифтен. Вы ведь столкнули его в море, когда он вознамерился ее стащить. С нею связана какая-то тайна, верно? Если так, подели́тесь со мною, прошу. Вы знаете, я вам друг и мне можно доверять.

– Да, Кранц, вы настоящий друг, преданный и самый надежный. Мы многое вынесли вместе, и испытания закалили нашу дружбу. Да, я могу вам доверять, но дело в том, что свою тайну я не отважусь доверить никому. Это святыня, и с нею связана история, о которой известно лишь моей жене и двум священникам.

– Раз уж вы доверились священникам, то доверьтесь и другу, ведь на свете нет ничего святее дружбы.

– Увы, друг мой, у меня есть все основания полагать, что знание, которым вы просите с вами поделиться, окажется для вас роковым. Не спрашивайте, почему я так думаю, просто примите к сведению. Кранц, я не хочу потерять и вас.

– Значит, вы не цените нашу дружбу, – ответил Кранц. – Вместе с вами я не щадил самой своей жизни, и меня не запугать какими-то детскими страшилками, порождениями воспаленного ума и слабого тела! Неужели вы не видите, минхеер, сколько нелепо уберегать меня от мнимой опасности, когда я добровольно вызвался сопутствовать вам в этом нашем весьма опасном предприятии! Не подумайте, что меня обуревает праздное любопытство. Просто мы вместе уже давно и теперь остались одни на задворках мироздания, и мне подумалось, что вам станет легче, если вы поделитесь тайной, очевидно вас терзающей, с тем, кому можете доверять. Советами друзей, минхеер, никогда не следует пренебрегать. И вам точно станет легче, если вы раскроете мне то, что вас гложет. В общем, если вы и вправду цените мою дружбу, позвольте разделить ваше бремя.

Лишь немногим удается на жизненном пути обойтись без откровенности в беседах с верными друзьями и без их советов, сулящих утешение. Потому читателя не должно удивлять, что в конце концов Филип, оставшийся наедине с Кранцем и угнетенный утратой Амины, посчитал своего первого помощника человеком, с которым действительно можно разделить грозную тайну.

Он приступил к рассказу, не выдвигая никаких условий, ибо сознавал, что, если Кранц не будет хранить тайну ради нее самой или из уважения к нему, своему капитану и другу, ничто не помешает ему нарушить любое обещание. Словом, на протяжении того дня, когда плот двигался вдоль мысов и бухт большого острова, Филип поведал Кранцу во всех подробностях ту историю, с какой читатель уже знаком.

– Что скажете? – спросил он в завершение. – По-вашему, этому можно верить? Или вы сочли, подобно многим, что это всего-навсего плод воспаленного воображения?

– Ни в коем случае, минхеер! – горячо возразил Кранц. – Если уж на то пошло, у меня самого имеется достаточно доказательств вашей правоты. Вспомните хотя бы, сколько раз я наблюдал воочию призрачный корабль. Если вашего отца обрекли на вечное скитание по морям, почему бы Небесам не избрать вас на роль смертного, который может его спасти? Нет, капитан, я верю каждому вашему слову, и теперь, когда вы мне открылись, я начал понимать многие странности в вашем поведении. Знаете, нашлись бы те, кто стал вас жалеть, а вот я вам завидую.

– Завидуете? – изумился Филип.

– Да, завидую! Я бы с радостью поменялся с вами местами и взвалил бы вашу ношу на свои плечи, будь это возможно. Разве не замечательно сознавать, что тебя призвали послужить великой цели? Что вместо блуждания по миру в погоне за достатком, как все мы, за достатком, который так легко потерять и который, после всех тягот и испытаний, в могилу с собою не заберешь, ты избран совершить достойнейшее дело? Подобно ангелам, спасти душу своего отца, который страдает за грехи, совершенные при жизни, и обречен нести наказание вечно? По мне, эта высокая цель оправдывает любые невзгоды, любые опасности морских плаваний. Если вам суждено погибнуть, что с того? Разве кого-то другого ждет иной итог тщетных устремлений и непрестанных трудов? Мы все умрем, но лишь немногим, кроме вас, позволено Творцом выкупить своей смертью душу другого человека. Так что, минхеер, я вам завидую.

– Вы говорите прямо как Амина. Она тоже нисколько не устрашилась общения с потусторонними силами и не отступила перед бесплотными духами.

– Она права, – кивнул Кранц. – А в моей жизни, точнее, в истории моей семьи случились некие события, убедившие меня в том, что такое общение не просто возможно, но и желательно. Ваш рассказ только подтвердил мое убеждение.

– В самом деле?

– Именно так, минхеер, но отложим этот разговор. Уже темнеет, надо снова подвести наше суденышко к берегу на ночевку, и я, кажется, вижу подходящую бухту.

Еще до рассвета поднялся сильный ветер с моря, а прибой сделался настолько высоким, что продолжать путь стало невозможно: волны грозили разломать хлипкий плот прямо у кромки воды.

Филип, как обычно, вспоминал Амину. Глядя на ярость волн, гребни которых были пронизаны солнечными лучами, он воскликнул:

– Море, признайся, моя Амина у тебя? Если да, отдай мне ее тело!.. О, что это?

Он указал на пятнышко на горизонте.

– Это парус какого-то небольшого судна, – сказал Кранц. – Оно идет по ветру и явно хочет укрыться в нашей бухточке.

– Вы правы, парус. По-моему, это перока[65], из числа тех, что во множестве бороздят здешние воды. Глядите, как лихо она скачет по волнам! Судя по осадке, на ней много людей.

Перока быстро приближалась и вскоре вошла в бухту. Парус спустили, судно подвели вплотную к берегу.

– Если это враги, сопротивляться бесполезно, – заметил Филип. – Ладно, сейчас все узнаем.

Люди на борту пероки не обращали на них внимания до тех пор, пока судно не встало на якорь. Потом трое моряков двинулись к Филипу с Кранцем. В руках они держали копья, но в остальном враждебных намерений не выказывали.

– Кто вы такие? – спросил один на португальском.

– Голландцы, – честно ответил Филип. Для него не прошло даром общение с отцом Матиашем – он усвоил кое-что из португальского языка.

– С погибшего недавно корабля?

– Совершенно верно.

– Вам нечего опасаться, вы враждуете с португальцами, как и мы сами. Мы с острова Тернате. Наш правитель воюет с португальцами из-за злодейств, которые они творят. Где ваши спутники? На каком острове?

– Они все мертвы, – сказал Филип. – Скажите, вам не встречалась одинокая женщина на плоту? Или, может быть, вы что-то о таком слышали?

– Мы слышали, что люди с Тидора подобрали женщину у южных островов и доставили ее в португальское поселение. Приняли за португалку.

– Хвала Небесам, она жива! – вскричал Филип. – Боже всемилостивый, прими мою благодарность! Люди с Тидора, говорите?

– Да, но мы воюем с португальцами и не сможем отвезти вас туда.

– Понятно. Что ж, теперь мне есть ради чего жить.

Человек, заговоривший с европейцами, очевидно, занимал среди соплеменников достаточно высокое положение. Его наряд был в основном магометанским, но отчасти и малайским; на поясе висел меч, в руках он сжимал копье, тюрбан на его голове был из пестрого чинца[66], а держался он, как и подобало вельможам в тех краях, любезно и с достоинством.

– Мы возвращаемся на Тернате и можем забрать вас с собой. Наш правитель всегда рад встрече с голландцами, особенно теперь, когда у нас появился общий враг – собаки-португальцы. О, забыл сказать: мы подобрали одного из ваших товарищей, он у нас на борту. Поначалу был совсем плох, но теперь уже оправился.

– Кто бы это мог быть? – проговорил Кранц. – Может, он с какого-то другого корабля?

– Нет. – Филип зябко повел плечами. – Это наверняка Шрифтен.

– Я должен увидеть его своими глазами, прежде чем поверю.

– Так смотрите! – И Филип указал Кранцу на Шрифтена, который сошел с пероки и двинулся к ним.

– Минхеер Вандердекен, рад вас приветствовать! Минхеер Кранц, как поживаете? Нам всем повезло, что нас спасли… кхе-кхе.

– Что ж, я просил у моря отдать тело, и оно меня послушало, – изрек Филип.

Между тем Шрифтен, ни словом не помянув обстоятельства, при которых расстался с Филипом в последний раз, заговорил с Кранцем, вполне доброжелательно, лишь с легким налетом язвительности. Прошло некоторое время, прежде чем тот сумел от него отделаться.

– Что скажете, Кранц?

– Думаю, он точно часть общей загадки и его судьба неразрывно связана с вашей. Ему предстоит как-то проявить себя в грядущих событиях, и до тех пор от него не избавиться. Но забудьте о нем, капитан. Главное, ваша Амина жива!

– Верно, – отозвался Филип. – Этот мерзавец не заслуживает того, чтобы о нем помнили. Что ж, выбора у нас нет. Поплывем с ними, потом придумаем, как избавиться от Шрифтена, и отправимся искать мою возлюбленную Амину!

Глава 28

Когда Амина очнулась, то поняла, что лежит на пальмовых листьях в маленькой хижине. Уродливый темнокожий ребенок сидел возле нее и отгонял мух. Где она находится?

Плот швыряло по волнам двое суток подряд, и все это время Амина провела в горячечном полубеспамятстве. Влекомый течением и гонимый ветрами, плот выбросило на побережье у восточной оконечности Новой Гвинеи. На Амину наткнулись туземцы, которые пришли к воде, чтобы торговать с тидорцами.

Сперва они решили избавить женщину от одежд, хотя и видели, что она жива, но, прежде чем успели оставить ее такой же голой, какими были сами, на глаза одному из них попался крупный бриллиант, подаренный Амине Филипом.

Дикарь попытался сорвать драгоценный камень с шеи, не преуспел и достал тупой и ржавый нож. Он как раз приступил с этим ножом к Амине, когда вмешалась старуха, которую все слушались, и прогнала соплеменника.

Тидорцы, имевшие дело с португальцами, дали понять, что за спасение жизни европейской женщины полагается награда. Еще они пообещали по возвращении уведомить факторию: мол, какая-то белая женщина приплыла к туземцам на плоту.

Всему вышесказанному Амина была обязана той заботой, какой ее окружили. Здешнюю часть Новой Гвинеи до некоторой степени цивилизовали люди с Тидора, часто приплывавшие сюда для торговли и выменивавшие у дикарей еду и полезные вещицы на европейские товары и безделушки.

Местные женщины перенесли Амину в хижину, где она пролежала много дней, пребывая между жизнью и смертью. За нею присматривали, но уход по большей части заключался в том, что ей смачивали сухие губы да отгоняли мух и москитов.

Едва Амина открыла глаза, уродливый маленький папуас бросился звать взрослых. В хижину вошла рослая, дородная, чтобы не сказать тучная, туземка, почти что нагая; весь наряд ее составляли лоскут материи на талии и вылинявший желтый шелк на плечах. Волосы, курчавые от природы, были частично приглажены. На толстых пальцах сверкали серебряные кольца, шею украшало ожерелье из перламутра. Зубы туземки были иссиня-черными, потому что она сызмальства жевала бетель, и весь ее облик сразу внушил Амине отвращение.

Папуаска что-то сказала, но Амина ничего не поняла, а потом, изнуренная даже тем малым усилием, на какое оказалась способной, снова распростерлась на ложе из листьев и закрыла глаза.

Но темнокожая женщина, несмотря на внешнее свое безобразие, оказалась доброй и заботливой. С ее помощью Амина через три недели сумела выбраться из хижины на закате и насладиться теплым вечерним ветерком.

Туземцы порой беззастенчиво ее разглядывали, но в целом относились к ней уважительно – не в последнюю очередь из опаски перед старухой, которая отстояла жизнь Амины.

Свои курчавые волосы они приглаживали, а некоторые даже выбеливали чунамом[67]. Единственную их одежду составляли юбки из пальмовых листьев длиной до колена, зато они щеголяли кольцами в ушах и в носу и птичьими перьями в волосах, особенно ценилось перо райской птицы. Наречие, на котором говорили аборигены, не поддавалось пониманию.

Амина была благодарна этим людям. Сидя в тени деревьев, она глядела, как быстрые пероки снуют по лазурному морю, но мысли ее постоянно обращались к далекому Филипу.

Как-то утром Амина вышла из хижины и заняла свое обычное место под деревьями. Лицо ее светилось от радости.

– Спасибо, милая моя матушка! Спасибо, что явилась мне во сне и напомнила о том, что я забыла! О, будь у меня возможность поговорить с этими дикарями, я бы давно узнала, где сейчас мой Филип.

На попечении туземок Амина оставалась два месяца. Когда люди с Тидора снова приплыли на остров, они сказали, что им велело доставить белую женщину с плота в факторию и вознаградить тех, кто все это время заботился о ней. Знаками они показали Амине, к которой уже успели вернуться былые красота и свежесть, что она должна следовать за ними.

Любая перемена была предпочтительнее прозябания на острове, так что Амина двинулась к пероке. Ее надежно разместили, и вскоре лодка устремилась в плавание по спокойному морю, а Амине почему-то вспомнился сон Филипа о белой раковине.

К вечеру лодка достигла южной оконечности Галоло, где и заночевали, а наутро отправились дальше и вскоре прибыли по назначению. Амину сразу отвели в португальскую факторию.

Вряд ли стоит удивляться тому любопытству, которое возбудило ее появление: туземцы успели поведать про обстоятельства спасения Амины, и обитатели фактории воспринимали ее историю как настоящее чудо. Все, от коменданта до простого слуги, жаждали увидеть эту женщину.

Их поразили красота Амины и изящество ее движений. Комендант отвесил ей цветистый комплимент на португальском и несказанно удивился, не получив ответа. Увы, Амина не поняла ни слова из сказанного, а потому скорее следовало бы удивляться, ответь она что-нибудь.

Знаками Амина показала, что не понимает чужой речи, из чего сделали вывод, что она англичанка или голландка, и позвали переводчика.

Она назвалась женой голландского капитана, корабль которого потерпел крушение, и прибавила, что не знает, удалось команде спастись или нет.

Португальцы сильно обрадовались тому, что голландский корабль пострадал, а еще больше их порадовало, что столь красивая женщина уцелела в катастрофе. Комендант сообщил, что чрезвычайно счастлив принимать ее в фактории и что приложит все усилия, чтобы ей было удобно. Через три месяца ожидается корабль, идущий из китайских вод в Гоа, и, если пожелает, она сможет отправиться туда, а в Гоа ей не составит труда подыскать судно по своему вкусу, направляющееся куда угодно.

Затем Амину проводили в отведенное ей помещение и приставили к ней служанкой юную папуаску.

Португальский комендант, тощий и низкорослый, словно высох до костей от многолетнего пребывания под тропическим солнцем. У него были очень густые усы и очень длинный меч на поясе; этими «знаками отличия» его облик исчерпывался.

Внимание коменданта было бы трудно истолковать неправильно, и Амина посмеялась бы над ним, не опасайся она, что ее могут задержать в фактории.

Через несколько недель благодаря прилежным занятиям Амина уже освоила португальский язык настолько, что могла о чем-то попросить, а перед отплытием с острова Тидор говорила бегло.

Желание уехать и стремление разузнать, что стало с Филипом, крепли в ней с каждым днем. По истечении трехмесячного срока ее взор постоянно обращался к морю, в надежде первой заметить корабль, которого ожидали в фактории.

Наконец тот прибыл. Амина наблюдала, как судно подходит под парусами с запада. И тут комендант опустился перед нею на колени, признался в своей страсти и попросил не покидать остров и стать ему спутницей жизни.

Амина тщательно подбирала слова, сознавая, что находится в полной власти этого мужчины. Сперва, ответила она, ей нужно удостовериться в смерти мужа, каковая покуда под вопросом, для чего придется отправиться в Гоа. Если там выяснится, что ее супруг действительно погиб, она незамедлительно напишет коменданту.

Этот ответ, как станет известно впоследствии, причинил много горя Филипу. Пока же комендант, убежденный в том, что доказательства гибели капитана непременно отыщутся, вполне удовлетворился сказанным и поклялся, как только у него появятся какие-то сведения на сей счет, лично доставить их в Гоа, после чего рассыпался в изъявлениях своего почтения.

«Вот глупец», – подумала Амина, не отводя взора от корабля, что приближался к месту стоянки.

Через полчаса корабль бросил якорь, с него стали высаживаться люди. Амина заметила среди них священника и вздрогнула, сама не зная почему. Когда высадившиеся вошли в форт, все стало ясно: перед нею стоял отец Матиаш.

Глава 29

Оба – и Амина, и священник – вздрогнули и попятились, растерявшись от нежданной встречи.

Амина оправилась первой и протянула пастырю руку. При виде хорошо знакомого лица она так обрадовалась, что у нее из головы вылетели обстоятельства, при которых они когда-то расстались.

Отец Матиаш холодно ответил на рукопожатие, затем возложил свою ладонь на голову Амины и произнес:

– Да благословит тебя Господь, дитя мое, и да простит Он тебя, как простил я.

Тут к ней вернулись воспоминания, и Амина покраснела.

В самом ли деле отец Матиаш ее простил? Время покажет, но сейчас он обращался с нею как со старым другом – внимательно выслушал рассказ о ее злоключениях и согласился с тем, что ей надлежит отправиться в Гоа, куда он ее, конечно, сопроводит.

Через несколько дней корабль отплыл, и Амина с облегчением покинула факторию, избавившись от назойливого коменданта.

Плавание по архипелагу прошло благополучно. Устье Бенгальского залива пересекли без всяких затруднений при благоприятной погоде.

Отец Матиаш поведал, что по возвращении в Лиссабон быстро утомился бездельем и вызвался миссионерствовать в Индии. Он прибыл на Формозу[68], но вскоре после прибытия получил указание плыть по срочному делу в Гоа, благодаря чему и столкнулся с Аминой на Тидоре.

Пожалуй, будет непросто охарактеризовать нынешнее отношение отца Матиаша к Амине. Его чувства непрестанно менялись. То он припоминал, с какой добротой она и Филип принимали его у себя дома, каким достойным человеком оказался ее муж и какими добродетелями обладала, несомненно, она сама. То обращался мыслями к перенесенному унижению, к тому позору, что обрушился на его голову по вине этой женщины, и вновь задавался вопросом: неужто она и вправду посчитала, что он ворвался в ее спальню, движимый низменными побуждениями, или попросту воспользовалась его опрометчивостью?

Священник пребывал в растерянности. Он простил бы все, будь у него уверенность в том, что Амина искренне приняла христианскую веру. Однако что-то подсказывало ему, что она не просто не верит в Господа, но тайком обращается к запретной ворожбе. Потому он пристально следил за нею.

Всякий раз, когда в разговоре она упоминала о Боге, ему хотелось утешить и ободрить эту женщину. Но стоило сорваться с ее уст любому слову, какое можно было истолковать как презрение к вере, сердце пастыря полнилось негодованием и в нем пробуждалась жажда мести.

Именно в Бенгальском заливе, огибая южную оконечность Цейлона, корабль угодил в неприятности. Сильный ветер быстро обернулся бурей, и суеверные матросы принялись зажигать свечи перед фигуркой святого в часовенке на палубе.

Амина наблюдала за ними и снисходительно улыбалась, сама того не желая. Тут она заметила, что отец Матиаш не сводит с нее взгляда.

– Папуасы, у которых мне довелось гостить, поклонялись своим идолам, – пробормотала она, – потому их и кличут идолопоклонниками. Но чем эти христиане лучше них?

– Дочь моя, не стоит ли тебе спуститься вниз? – спросил отец Матиаш, подойдя ближе. – Не пристало женщине в такую погоду оставаться на палубе. Следовало бы помолиться об избавлении от невзгод.

– Нет, отец, я лучше постою здесь. Мне нравится смотреть на буйство стихии. Я преклоняю голову перед всемогуществом Творца, когда вижу подобное. Это ведь Он заставляет волны яриться, а потом их усмиряет.

– Хорошо сказано, дочь моя, – отозвался священник, – но Всевышнего надлежит почитать не только ввиду Его свершений. Достойно почитать Его в тиши, в уединении и самосозерцании. Ответь, следовала ли ты тем наставлениям, кои были тебе преподаны в свое время? Постигла ли возвышенные тайны, кои были тебе открыты?

– Я старалась, как могла, отец, – промолвила Амина, отвернулась и устремила взор на пенные волны.

– Взывала ли ты к Приснодеве и к святым, кои заступаются за людей, что совершают ошибки, подобно тебе?

Амина промолчала. Ей не хотелось ни вызывать недовольство священника, ни говорить ему неправду.

– Отвечай, дочь моя, – сурово потребовал отец Матиаш.

– Отец, я молилась только Господу, Богу христиан и владыке мироздания.

– Тот, кто не верит во все, не верит ни во что, женщина. Я так и думал, увы! Я видел, с каким презрением ты смотрела на моряков. Скажи, чему ты улыбалась?

– Своим мыслям, святой отец.

– Сдается мне, тебя насмешила истинная вера других!

Амина не ответила.

– Ты не христианка, дочь моя, ты еретичка. Остерегайся, женщина, умоляю!

– Чего мне остерегаться, святой отец, и почему? Неужели на этих островах не сыщется миллионов душ, более заслуживающих вашего рвения, чем я? Скольких вы уже обратили в свою веру? Вы ведь трудились не покладая рук и невзирая на опасности, верно? Так почему же не преуспели? Хотите, отец, я объясню? Дело в том, что у этих людей есть собственное вероучение, к которому они приобщаются сызмальства и которому следуют все вокруг.

Разве я не в том же положении? Меня растили в другой вере. Так почему вы ожидаете, что я смогу мгновенно забыть об этом и отрешиться от суеверий, какие усвоила в детстве? Я много думала о том, что слышала от вас. Сердце подсказывает мне, что за многими вашими словами таится истина и что вероучение ваше воистину боговдохновенно.

Довольствуйтесь этим! Не требуйте от меня слепого послушания и безоговорочного повиновения, ибо так я могу показаться вам некрепкой в новой вере. Мы скоро прибудем в порт, там вы сможете просветить меня, если пожелаете, и я готова буду исповедаться – но лишь по доброй воле, не по принуждению. Имейте терпение, святой отец, и однажды, возможно, я сумею ощутить то, чего не ощущаю сейчас, – что вон тому куску раскрашенного дерева и вправду следует поклоняться.

Несмотря на язвительность последних слов, в этой речи Амины было столько неподдельной искренности, что отец Матиаш ей поверил. Она была женой католика, и потом священник видел в ней женщину, отступившую от учения Римской церкви, а не человека, воспитанного в иной вере. Теперь-то ему вспомнилось, что Амина еще ни разу не посещала храм. Отец Сейзен полагал, что она еще несовершенна в вере, и отказывался крестить жену Филипа до тех пор, пока та не прозреет и не возлюбит Господа всем сердцем.

– Ты говоришь дерзко, дочь моя, но мне приятна твоя непосредственность, – отозвался отец Матиаш, помолчав. – Что ж, по прибытии в Гоа мы обсудим с тобою все это, и я льщу себя надеждой, что на тебя снизойдет милость Господня.

– Быть по сему, – подытожила Амина.

Священник и не подозревал о том, что мысли Амины постоянно возвращались к сновидению, которое посетило ее на Новой Гвинее. В этом сне Амине явилась ее мать и открыла тайны своего колдовского ремесла. А в Гоа Амина спешила, чтобы самой к нему обратиться.

Между тем ветер продолжал крепчать, корабль с трудом взбирался на волны, что шли непрерывной чередой, и дал течь. Матросы-португальцы явно перепугались и громко взывали к святым, которых мнили своими покровителями. Отец Матиаш и прочие пассажиры тоже испытывали страх, ибо трюмные насосы не справлялись и корабль набирал все больше воды. Волны швыряли его, как щепку, а побледневшие люди молились и стискивали дрожащие руки. Отец Матиаш на всякий случай отпустил всем грехи. Кто-то плакал, как ребенок, кто-то рвал на себе волосы, кто-то бранился и проклинал тех самых святых, которым поклонялся еще вчера.

Зато Амина сохраняла спокойствие и лишь презрительно улыбалась, когда слышала эти проклятия.

– Дитя мое, – проговорил отец Матиаш нарочито ровным голосом, не желая выказывать свой страх той, что взирала столь непоколебимо на буйство стихий, – не упусти возможность обелить себя пред Господом! Прежде чем мы погибнем, позволь принять тебя в лоно нашей Святой Церкви, отпустить тебе грехи и даровать надежду на вечное блаженство.

– Святой отец, Амину не напугать и не принудить к вере, пускай она и боится бури, подобно всем вокруг, – ответила женщина. – Вдобавок не в вашей власти отпускать грехи той, кто от волнения может сказать такое, чего никогда не сказала бы в иных обстоятельствах. Страх овладел мною единственный раз, когда я осталась в полном одиночестве на плоту. Вот это и вправду было испытанием для крепости моего рассудка, и с ним не идет ни в какое сравнение эта буря, даже если она чревата гибелью. Я вверяю себя милости Божьей, верую в Его любовь и склоняюсь перед Его волей. Да будет так, как Он располагает!

– Дитя мое, не пристало тебе погибать неверующей.

В ответ Амина показала на пассажиров и матросов, что причитали на палубе:

– Отец, вот христиане, которым вы отпустили грехи и вроде бы даровали вечное блаженство. Так почему же им недостает мужества погибнуть как подобает истинно верующим? Почему женщина даже не вскрикнет, а они исходят стонами и слезами?

– Они хотят жить, дитя мое. У них есть жены и дети, и они боятся смерти. Разве кто-либо из нас готов умереть?

– Я готова, – возразила Амина. – Мужа у меня больше нет. Во всяком случае, я этого сильно опасаюсь. Жизнь для меня более не притягательна, и смерти я не страшусь, потому что жить мне, увы, незачем. Будь здесь Филип, конечно, я рассуждала бы иначе, однако он отошел в мир иной ранее меня, и все, чего я желаю ныне, это отправиться вслед за ним.

– Он умер в вере, дочь моя. Если хочешь снова повстречаться с ним, поступи так же.

– Он умирал доблестно, я знаю. – Амина вновь с презрением покосилась на пассажиров и матросов.

– Быть может, он и жил по-другому, – сказал отец Матиаш. – Достойный человек отходит с миром и не ведает страха.

– Это справедливо для всякого, какой бы веры он ни держался, святой отец, – проговорила Амина, – и независимо от веры недостойным уготована жестокая гибель.

– Я помолюсь за тебя, дочь моя. – Отец Матиаш опустился на колени.

– Благодарю, отец. Ваши молитвы наверняка услышат, пусть даже вы упомянете в них такую, как я.

Хватаясь за леера, Амина поднялась по трапу на мостик.

– Мы погибли, сеньора, мы погибли! – вскричал капитан, прятавшийся за фальшбортом, и в отчаянии заломил руки.

– Вовсе нет. – Амина встала с наветренной стороны, продолжая держаться за леер. – Не в этот раз.

– Что вы такое говорите, сеньора? – Капитан явно восхищался хладнокровием и решительностью женщины. – Что вы имеете в виду?

– Что-то подсказывает мне, капитан, что мы не погибнем, если вы возьметесь за дело. Мое сердце возвещает спасение. – Она приложила руку к груди. От ее внимания не ускользнуло, что буря начала стихать, а вот моряки, перепуганные до глубины души, этого не замечали.

Спокойствие Амины и ее красота – а быть может, и необыкновенное хладнокровие молодой женщины в минуту, когда все прочие предались отчаянию, – оказали благотворное действие на капитана и матросов. Предполагая, что она католичка, подобно им самим, моряки посчитали, что ей было видение; как известно, вера часто идет рука об руку с суевериями. Они смотрели на Амину с восторгом и уважением. Ее слова побудили моряков отринуть страх и вернуться к своим обязанностям. Насосы снова заработали, а буря ночью улеглась, и корабль уцелел, как и предсказывала Амина.

Теперь пассажиры и команда видели в ней едва ли не святую и говорили об этом отцу Матиашу, которого такие слова изрядно обеспокоили. Мужество, выказанное Аминой, было поистине выдающимся; даже сам священник поддался страху, а она как будто нисколько не испугалась.

Он промолчал, но мысли его непрестанно возвращались к молодой женщине, и выводы, которые он сделал, были не в пользу Амины. Что придавало ей сил? Что наделило ее даром предвидения и пророчества? Уж всяко не христианский Бог, в Которого она не верила. Что же это за сила?

Отец Матиаш снова вспомнил тот давний разговор в ее спальне и сокрушенно покачал головой.

Глава 30

Теперь мы должны снова вернуться к Филипу с Кранцем, которые долго обсуждали необъяснимое возвращение Шрифтена. Они много спорили, но в конце концов сошлись на том, что за лоцманом надо бдительно следить, а при первом же удобном случае избавиться от его общества.

Кранц расспросил лоцмана о том, как тот спасся. Шрифтен в своей обычной манере, с шуточками и хихиканьем, рассказал, что с плота вместе с ним упало весло, держась за которое он доплыл до небольшого острова, потом заметил пероку, снова бросился в море и плыл, продолжая цепляться за весло, пока его не увидели и не подобрали. В этой истории не усматривалось ничего необычного, пускай поверить в нее было затруднительно, и Кранц удовлетворился таким ответом.

На следующее утро подул попутный ветер, перока подняла парус и двинулась в направлении острова Тернате.

Минуло четыре дня, прежде чем они достигли острова. Каждую ночь приходилось останавливаться и вытаскивать судно на песчаный берег. Филип не переставал радоваться чудесному спасению Амины и наверняка предвкушал бы скорую встречу с женой, когда бы не зловещее появление Шрифтена, занимавшее все его мысли.

В этом коротышке было нечто противное человеческой природе, нечто дьявольское, если угодно, однако лоцман ни словом не обмолвился о покушении Филипа на его жизнь. Начни он жаловаться, обвини он Филипа в попытке убийства, поклянись отомстить и потребуй справедливости, все наверняка выглядело бы иначе, но нет – он лишь сыпал едкими шуточками да раздражающе кхекал, а в остальном создавалось впечатление, что он нисколько не злится и не питает к Филипу недобрых чувств.

Сразу по прибытии в главный порт Тернате европейцев отвели в большую хижину из бамбука и пальмовых листьев и попросили не покидать ее, пока об их появлении на острове не известят правителя. Филип с Кранцем не переставали дивиться неизменной любезности и превосходному воспитанию островитян, вероисповедание которых, подобно их нарядам, являло собой смесь магометанской и языческой веры.

Через несколько часов за ними пришли, дабы отвести к правителю, принимавшему гостей на открытом воздухе. Владыка сидел под навесом, окруженный бесчисленными жрецами и воинами.

Надо отметить, что этому многолюдью не хватало парадного лоска. Все одевались в белое и носили белые тюрбаны, а наряд правителя был лишен каких-либо украшений. Первое, что бросилось в глаза Филипу и Кранцу, когда их привели, стала необыкновенная чистота убранства и платья: все наряды сверкали безукоризненной свежестью, словно их только что отбелили.

По примеру того, кто их представлял, европейцы приветствовали правителя на магометанский манер. Их пригласили садиться и через переводчиков с португальского – до сих пор островитяне общались преимущественно с португальцами, которых прогнали с острова, и потому многие из них говорили по-португальски – задали несколько вопросов. Правитель желал узнать подробности кораблекрушения.

Филип коротко пересказал недавние события и особо отметил, что волей обстоятельств лишился жены, которую, насколько ему известно, отвезли в португальскую факторию на Тидоре. Он спросил, можно ли рассчитывать на помощь островитян в ее освобождении.

– Нужно подумать, – ответил правитель. – Принесите нашим гостям еды, а прочие свободны.

Спустя несколько минут из всей толпы придворных остались лишь несколько наиболее доверенных друзей и советников правителя. Принесли еду: легкие закуски, карри, рыбу и другие яства.

Когда гости насытились, правитель изрек:

– Собаки-португальцы нам враги. Поможете их победить? У нас есть большие пушки, но пользоваться ими мы умеем хуже вашего. Я пошлю флот против португальцев с Тидора, если вы возьметесь мне помочь. Отвечайте, голландцы, вы будете сражаться? Тогда ты, – он указал на Филипа, – вернешь свою жену.

– Мы ответим завтра, – сказал Филип. – Нам нужно посоветоваться. Как уже говорилось, я был капитаном корабля, а это мой первый помощник. Мы всегда с ним совещаемся.

Шрифтена, которого Филип назвал простым матросом, не привели к правителю, хоть он тоже принадлежал к числу европейцев.

– Хорошо, мы подождем до завтра, – согласился правитель.

Им позволили уйти, а по возвращении в хижину они обнаружили, что правитель прислал им в дар два магометанских наряда с тюрбанами. Это было очень кстати, поскольку их собственная одежда висела лохмотьями и совершенно не годилась для пребывания под палящим солнцем. Шляпы тоже не столько спасали от зноя, сколько его будто притягивали, а потому Филип с Кранцем охотно сменили наряд и надели тюрбаны. Спрятав взятые с собою деньги в малайских поясах, прилагавшихся к облачению, они быстро оценили удобство местной одежды.

После долгого совета они решили присоединиться к людям правителя в нападении на португальцев, ибо это был единственный, казалось, разумный способ для Филипа вернуть себе Амину. На следующее утро согласие европейцев передали правителю, и началась подготовка к выступлению.

Попробуйте вообразить себе это непривычное для нашего глаза зрелище. Сотни перок всех размеров выстроились около берега вплотную друг к другу и таким образом составили своего рода плот, вытянувшийся почти на полмили в длину. На этом плоту собрались туземцы, снаряжавшие суда. Одни ставили паруса, другие плотничали, большинство вострило клинки и готовило смертоносные яды из ананаса для угощения врагов[69]. Куда ни посмотри, всюду на берегу виднелись сосуды с водой, мешки с рисом, груды овощей и соленой рыбы. Вооруженные туземцы повиновались указаниям вождей, что сновали с плота на берег и обратно, блистая оружием и украшениями.

У правителя нашлись шесть длинноствольных четырехфунтовых пушек, подаренных неким индийским капитаном заодно с порохом и ядрами. Под присмотром Филипа и Кранца орудия разместили на самых крупных пероках, и некоторым дикарям показали, как из них стрелять.

Поначалу правитель, ожидавший безоговорочной сдачи португальской фактории, пожелал возглавить поход лично, но от этого его отговорили доверенные советники и Филип, упросившие не подвергать опасности свою драгоценную жизнь.

Через десять дней сборы завершились, и флот, несущий семь тысяч воинов, двинулся под парусами к острову Тидор. Зрелище было великолепным: по глади моря споро перемещались под всеми парусами почти шесть сотен перок, мчавшихся, точно дельфины в погоне за добычей, и заполненных множеством туземцев, чьи наряды резко выделялись белизной среди глубокой синевы вод. Большие пероки, в которые помимо Филипа и Кранца сели вожди, были разукрашены яркими разноцветными лентами и вымпелами. Паруса наполнял легкий попутный ветерок. Со стороны могло показаться, будто люди вышли в море на поиски веселья и радости, а не проливать кровь и убивать.

К вечеру второго дня пути достигли острова Тидор и остановились в нескольких милях от португальской фактории и форта. Коренное население острова тоже не любило португальцев, однако опасалось против них выступать, поэтому аборигены, спешно покинув свои хижины на берегу, бежали в леса. Флот без малейших препятствий приблизился к берегу, где воинство с Тернате и заночевало, а наутро Филип с Кранцем отправились на разведку.

Форт и фактория на Тидоре были построены по той же схеме, что и почти все португальские оборонительные сооружения в здешних краях.

Обращенные в сторону суши укрепления, то бишь ров и крепкие палисады, вделанные в каменную кладку, окружали саму факторию и все жилые дома поселения. Ворота в наружном частоколе держали открытыми весь день для доставки товаров, а на ночь запирали.

Со стороны моря располагалась крепость, если можно так ее назвать, полноценная фортеция с каменными парапетами. Ее также обегал ров, через который перебросили подъемный мост, а подступы к мосту охраняли две пушки. Насколько стены прочны, определить издалека было невозможно, ибо вдоль них тянулся высокий внутренний частокол.

После разведки Филип предложил, чтобы пушки вели обстрел с моря, а туземцы с малых перок высадились, окружили форт и принялись изматывать врага, осыпая его из укрытий, какие найдутся поблизости, стрелами, метательными топорами и копьями. Все согласились. На полутора сотнях перок вновь поставили паруса, а прочие вытащили на берег и начали наступление по суше.

Но португальцев предупредили о приближении врага, и они хорошо подготовились к встрече: со стороны моря поставили пушки большого калибра с умелыми канонирами. Орудия, командовать которыми поручили Филипу, уступали португальским в калибре и, хотя являли собой грозное оружие, наносили лишь незначительный урон каменным укреплениям.

Сражение продолжалось четыре часа. Люди с Тернате потеряли множество воинов. И пероки с пушками, по совету Филипа и Кранца, вернулись обратно, туда, где находился главный военачальник туземцев.

Снова устроили совет, а между тем отряд, который высадился на берег и окружил форт, отзывать не стали, ибо он мешал осажденным пополнить припасы и послать за подмогой. Вдобавок время от времени осаждавшим удавалось поразить стрелой или копьем португальцев, имевших неосторожность высунуться из-за парапета. Филип понимал, насколько это важно, ведь гарнизон форта был весьма невелик.

Сделалось очевидным, что посредством обстрела из пушек форт к сдаче не принудить, со стороны моря он оказался неуязвим. Следовательно, атаковать предстояло с суши. Когда туземные вожди устали спорить, Кранц посоветовал дождаться темноты и прибегнуть к следующей хитрости: заготовить побольше сухих пальмовых листьев, разместить их с наветренной стороны и вечером, когда, как обычно бывает, ветер задует вдоль берега, поджечь. Палисады сгорят дотла, открыв доступ к стенам фортеции, а там уже можно будет прикинуть, как действовать дальше.

Совет Кранца был слишком дельным для того, чтобы им пренебрегать. Всех, кто не осаждал форт, послали собирать листья и хворост. Еще до наступления ночи все было готово для повторной атаки.

Воины скинули белые одежды, разоблачившись до синих исподних шальвар, оставили при себе только пояса, ятаганы и крисы. Невидимые во мраке, они беззвучно доползли до палисадов, сложили у подножия листья и хворост и вернулись за новыми вязанками. Чем выше становилась куча листьев и хвороста, тем смелее перемещались воины.

Наконец, когда легла на место последняя вязанка, листья и ветки с громкими криками подожгли сразу в нескольких местах. Пламя взметнулось вверх, с форта в ответ выстрелили пушки, и многие туземцы повалились навзничь, сраженные картечью. Впрочем, из-за дыма, клубы которого несло на форт, осажденные очень скоро были вынуждены сойти со стен, чтобы не задохнуться.

Палисады загорелись, пламя стремительно распространялось и начало подбираться к фактории и к жилым домам. Никакого сопротивления ожидать больше не приходилось. Люди с Тернате повалили горящие палисады, кинулись к стенам форта и обрушили ятаганы и крисы на тех несчастных, кто не успел укрыться в цитадели. В основном жертвами пали слуги из местных, которых нападение застало врасплох. Португальцам, похоже, было на них наплевать: они никак не откликались на мольбы опустить подъемный мост и позволить бедолагам спрятаться в форте.

У фактории, сложенной из камня, уже тлела крыша, загорелись и прочие дома, и на много миль окрест сделалось светло как днем. Дым унесло ветром, и теперь стены форта были отчетливо различимы в отблесках пламени.

– Будь у нас штурмовые лестницы, мы бы взяли форт с ходу, ведь на стенах никого нет! – воскликнул Филип.

– Верно, – согласился Кранц. – Фактория послужит для нас опорной точкой, когда пламя погаснет. Если мы займем ее, то не позволим португальцам высунуть и носа, пока туземцы будут мастерить лестницы. Завтра к вечеру, думаю, все будет готово. Сперва мы слегка подпалим форт, чтобы враги снова разбежались, а потом его захватим.

– Годится, – одобрил Филип и пошел искать вождей, которые держались поодаль от стен.

Он поделился с ними своими намерениями, и вожди с ним согласились. В этот миг откуда-то появился Шрифтен, присоединившийся к походу без ведома Филипа.

– Не бывать этому… кхе-кхе! Вам не взять этот форт, Филип Вандердекен! – выпалил он.

Едва прозвучали эти слова, как прогремел оглушительный взрыв и по воздуху во всех направлениях полетели громадные каменные осколки, убивая и калеча людей сотнями. Это взорвалась фактория. В погребах ее хранились изрядные запасы пороха, и огонь добрался до этих запасов.

– Вот вам ваш план, минхеер Вандердекен… кхе-кхе! – проскрипел Шрифтен. – Форт вы не возьмете!

Гибель многих воинов и смятение, вызванное взрывом, обернулись паникой, и люди с Тернате опрометью бросились к бухте, где ждали пероки.

Тщетно Филип и вожди пытались их остановить. Непривычные к тем ужасным последствиям, какие производит взрыв большого количества пороха, туземцы усмотрели в нем сверхъестественное событие. Многие попрыгали в пероки и кинулись ставить паруса, остальные, перепуганные сверх всякой меры, попросту сгрудились в растерянности на берегу.

– Вам не взять этот форт, минхеер Вандердекен! – прокричал знакомый голос.

Филип занес было клинок, чтобы разрубить наглеца надвое, но потом опустил оружие. «Боюсь, – подумал он, – этот одноглазый бес говорит правду. Тогда с какой стати отнимать у него жизнь?»

Несколько вождей с Тернате сохранили присутствие духа, но бо́льшая их часть была напугана ничуть не меньше простых воинов. После короткого совета было решено, что войско останется там, где стоит, до утра, а уж при свете будет понятно, что делать дальше.

Когда рассвело, португальский форт, видимый отчетливо, поскольку его уже не заслоняли прочие строения, предстал перед осаждающими еще более грозным, чем виделось поначалу. На стенах толпились люди, вражеские пушкари наводили стволы на людей с Тернате.

Филип переговорил с Кранцем, и оба сошлись на том, что нападение провалилось. Вожди были того же мнения и стали раздавать соответствующие приказы остаткам своего воинства. В целом, как ни странно это прозвучит, предводители туземцев были вполне довольны итогом похода: им удалось разрушить внешние укрепления, уничтожить факторию и дома португальцев. Не пострадала лишь каменная фортеция, но правитель наверняка воспримет все это как достойную победу.

Людям велели рассаживаться по лодкам, и через два часа, потеряв почти семьсот человек, флот двинулся в обратный путь к Тернате. Филипа с Кранцем на сей раз усадили в одну пероку, чтобы они могли совещаться по дороге.

Впрочем, не прошло и трех часов, как ветер стих и установился штиль, а к вечеру стали все отчетливее проявляться признаки скорой непогоды. Ветер задул снова, но со встречного направления. Правда, местные ловко управлялись с парусами, и пероки продолжили движение.

К полуночи разыгралась буря. Прежде чем флот обогнул северо-восточную оконечность Тидора, начался шторм. Многих посмывало в море, и те, кто не умел плавать, незамедлительно утонули. Паруса спустили, лодки теперь оказались во власти ветра и волн, то и дело угрожавших залить их и увлечь на дно.

Флот быстро сносило к берегу. И еще до наступления утра судно, на котором находились Филип и Кранц, очутилось в полосе прибоя у северной оконечности острова. Вскоре лодка раскололась от ударов, и каждому пришлось заботиться о себе самому. Голландцы ухватились за обломки и держались за них, пока не ощутили под ногами прибрежный песок. На суше их встретили около трех десятков недавних спутников.

Когда рассвело, стало понятно, что основная часть флота обогнула мыс, а те, кто задержался, уйдут следом, поскольку ветер заметно стих.

Люди с Тернате предложили, раз уж они хорошо вооружены, напасть, когда погода снова наладится, на островитян и забрать у них лодки, но Филип, посоветовавшись с Кранцем, решил, что ему выпала наилучшая возможность разузнать о судьбе Амины. Португальцы не смогут выдвинуть против него никаких обвинений, если не сознаваться, что он был в числе нападавших, или притвориться, будто его и Кранца силой заставили примкнуть к войску Тернате. Словом, Филип вознамерился остаться на Тидоре, и Кранц не пожелал с ним разлучаться. Было решено, что люди с Тернате двинутся отбивать пероки, а Филип и Кранц тем временем скроются в джунглях.

Португальцы, разумеется, наблюдали за бегством врагов и, раздосадованные понесенными потерями, велели островитянам захватить всех, кто еще оставался на берегу. Жители Тидора, поскольку набег им больше не грозил, подчинились и очень быстро наткнулись на Филипа с Кранцем, которые спокойно сидели под большим деревом. Их повели к форту, куда они и попали ближе к ночи.

Европейцев доставили к коменданту, тому самому усатому коротышке, что воспылал страстью к Амине. Поскольку оба были в магометанском платье, комендант распорядился было их повесить, но Филип назвался голландцем и объяснил, что вместе с товарищем потерпел крушение, попал к правителю Тернате и был вынужден под угрозой расправы примкнуть к его войску, а при первой же возможности сбежал. Мол, об отношении к ним можно судить по тому, что уцелевшие воины с Тернате предпочли уплыть, а их бросили.

Португальский комендант, услышав эти слова, упер кончик меча в каменную кладку под ногами, принял важный вид, грозно надул щеки – и приказал держать чужаков под замком вплоть до дальнейшего разбирательства.

Глава 31

Поскольку принято сетовать на недостаток удобства в тюрьмах, следует предположить, что удобных тюрем не существует вообще. Во всяком случае, та, куда ввергли Филипа и Кранца, отнюдь не выглядела гостеприимным приютом. Наоборот, это помещение представлялось совершенно неприспособленным для пребывания людей.

Камера находилась в подземелье форта, и единственным источником воздуха и света тут служило выходящее на море крошечное оконце. Здесь было жарко, и, естественно, не имелось и намека на приятные мелочи, которые заметно облегчают повседневную жизнь в современных домах и гостиницах. Четыре каменные стены и каменный же пол – вот и вся обстановка.

Филип, которому не терпелось разузнать хоть что-нибудь об Амине, обратился на португальском к солдату, который привел их в камеру:

– Друг мой, не подскажете…

– Не подскажу, – перебил солдат, запирая дверь камеры.

Филип угрюмо прислонился к стене. Кранц, не столь сильно павший духом, принялся расхаживать по камере – три шага туда, три обратно.

– Знаете, о чем я думаю? – спросил он вдруг, остановившись и понизив голос. – Нам изрядно повезло, что все наши деньги остались при нас. Если обыска не будет, мы, пожалуй, сбежим отсюда, подкупив стражу.

– А по мне, уж лучше сидеть тут, – прибавил Филип, – чем возвращаться в общество мерзавца Шрифтена, чей взгляд преследует меня.

– Не скажу, что мне сильно понравился комендант, но думаю, завтра мы сможем кое-что от него узнать.

Их разговор прервал скрежет ключа в замке. Появился солдат, он принес немного воды и большое блюдо вареного риса. Это был уже не тот, кто отвел их в узилище, и Филип отважился спросить:

– Что, тяжко вам пришлось в последние дни?

– Не то слово, сеньор.

– Туземцы привезли нас сюда силой, но мы сбежали.

– Я слышал, как вы это говорили, сеньор.

– У них полегло с тысячу человек, – вставил Кранц.

– Святой Франсиско![70] Приятно слышать.

– Полагаю, теперь они крепко подумают, прежде чем снова нападать на португальцев.

– Это точно, сеньор.

– А у вас потери большие? – уточнил Филип, решив воспользоваться сполна болтливостью солдата.

– Меньше десяти наших, сеньор. В фактории было около сотни местных, не считая женщин и детей, но это ерунда.

– Я слыхал, к вам сюда привезли молодую белую женщину, – продолжал Филип. – С корабля, потерпевшего крушение. Скажите, она не погибла?

– Женщина? А, припоминаю, клянусь святым Франсиско! Дело-то в том…

– Педро! – позвали сверху.

Солдат умолк, приложил палец к губам, вышел и запер дверь.

– Великие Небеса, даруйте мне терпение! – вскричал Филип. – Они как сговорились!

– Солдат вернется завтра утром, – утешил Кранц.

– Да, завтра утром, а я за оставшиеся часы изведусь до полусмерти.

– Сочувствую, но что тут поделаешь? Я понимаю, что от тоски час длиннее года, однако… Тсс! Шаги!

Дверь снова отворилась, и показался первый солдат.

– Идите за мной. Комендант хочет поговорить с вами.

Филип и его товарищ по несчастью обрадовались неожиданному вызову. Они поднялись по длинной веренице каменных ступеней и в конце концов попали в небольшую комнату, где их ожидал комендант, облик которого читателю уже известен. Португалец привольно развалился на кушетке, длинный клинок лежал на столе перед ним, а две молодые туземки – одна у изголовья, другая в ногах – обмахивали его опахалами.

– Где вы взяли это платье? – спросил комендант.

– Туземцы с острова, куда нас привезли после спасения, забрали нашу одежду и дали свою. Сказали, что это подарок от их правителя.

– Значит, они заставили вас присоединиться к нападению?

– Совершенно верно, – ответил Кранц. – Ведь наши народы между собою не воюют, поэтому мы долго отнекивались, но нас загнали в лодку, чтобы простые воины убедились, что европейцы с ними заодно.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду?

– Во-первых, мы готовы в этом поклясться. Во-вторых, наше бегство говорит само за себя.

– Вы плыли на корабле Голландской Ост-Индской компании. Кем вы были на борту, офицерами или матросами?

Кранц, считавший, что их скорее отпустят, если они не признают истинного своего положения, легко притронулся пальцем к рукаву Филипа.

– Мы младшие офицеры. Я третий помощник, он – лоцман.

– А где ваш капитан?

– Э… Уж не знаю, жив он или мертв.

– Женщины на борту были?

– Да. Капитан взял в море свою супругу.

– Что сталось с нею?

– Мы думаем, ее унесло в море на обломке плота.

– Вот как? – И комендант погрузился в раздумья.

Филип покосился на Кранца, словно вопрошая, к чему вся эта ложь; но Кранц едва заметно кивнул: я знаю, что делаю.

– Говорите, вам неведомо, жив ваш капитан или нет?

– Именно так.

– Допустим, я вас отпущу. Вы согласитесь подписать бумагу, где будет сказано, что он мертв, и подтвердить свои слова клятвой?

Филип недоуменно посмотрел на коменданта, затем перевел взгляд на Кранца.

– Вообще я не против, вот только по возвращении в Голландию у нас могут быть неприятности. Позволено мне будет спросить, сеньор комендант, зачем вам понадобилась такая бумага?

– Нет! – рыкнул коротышка, и голос его походил на раскат грома. – Достаточно одного того, что я так хочу! Выбирайте: темница или свобода и первый же корабль, который к нам заглянет.

– Я почти не сомневаюсь… Да что там, я уверен, что он погиб, – проговорил Кранц, нарочито растягивая слова, дабы возникло впечатление, будто он размышляет вслух. – Комендант, вы дадите нам время до завтрашнего утра, чтобы принять решение?

– Хорошо. Ступайте.

– Прошу вас, только не обратно в темницу! – воскликнул Кранц. – Мы же не пленники, верно? Раз уж вы просите нас об услуге, то не станете дурно с нами обращаться?

– По вашему собственному признанию, вы подняли оружие против наихристианнейшего короля Португалии! Впрочем, на эту ночь я вас освобожу, а утром решим, как с вами быть.

Голландцы поблагодарили усатого коротышку за доброту и поторопились выйти на крепостную стену. Уже стемнело, но луна еще не появилась. Они уселись прямо на парапет, наслаждаясь свежим ветерком и радуясь свободе, столь приятной даже после короткого заключения. Поскольку рядом стояли или лежали вповалку португальские солдаты, говорить приходилось вполголоса.

– Зачем ему понадобилось удостоверять смерть капитана? И зачем вообще вы отвечали ему таким странным образом?

– Филип Вандердекен, я много размышлял об участи вашей красавицы-жены, уж будьте уверены. И, когда стало известно, что ее привезли сюда, я, признаюсь, испугался за нее. Сами подумайте, этакая красавица, да еще в сравнении с уроженками здешних мест… Сдается мне, комендант поддался ее обаянию! Наше положение на корабле я решил скрыть потому, что так мне показалось проще добыть свободу. Назовись мы капитаном и первым помощником, да после нападения людей с Тернате, нам, боюсь, не поздоровилось бы. Когда он предложил подписать свидетельство о вашей смерти, я сразу подумал, что так он хочет заставить Амину выйти за него замуж. Но где она – вот что сейчас главное. Если удастся расспросить того болтливого солдата, возможно, мы это выясним.

– Будем считать, что она тут. – Филип стиснул пальцы.

– Я склонен так думать, – отозвался Кранц, – а что она жива, в том у меня нет никаких сомнений.

Они переговаривались до тех пор, пока не взошла луна, озарившая холодным светом бурливые морские воды. Голландцы оперлись о стену и стали смотреть на море.

Какое-то время спустя тишину нарушил мужской голос:

– Buenos noctes, signor[71].

Кранц сразу же узнал португальского солдата, с которым ему помешали поговорить.

– Доброй ночи, друг мой! Хвала Небесам, что вам больше не нужно нас запирать.

– Я изрядно удивлен, – негромко признался солдат. – Наш комендант любит употреблять власть по любому поводу. Он правит тут единолично, уж поверьте.

– Нас он не услышит, – успокоил Кранц. – Отличное местечко! Вы давно в этих краях?

– Считай, тринадцать годков, сеньор, и, по чести сказать, утомился. У меня жена и детишки в Опорто. Сам не знаю, живы они или нет.

– Хотите к ним вернуться?

– Вернуться?.. О, сеньор, простые служивые вроде меня никогда не возвращаются домой! Нас нанимают на пять лет, и все мы складываем тут свои косточки.

– Да, вам не позавидуешь.

– Верно, сеньор. – Солдат понизил голос до шепота. – Служба тяжелая, кругом измена. Так и тянет сунуть в рот ствол моей аркебузы, уж больно жизнь тяжела, и надежды нет.

– Мне жаль тебя, приятель. – Кранц решил перейти на «ты». – Послушай, у меня осталось два золотых. Вот, бери один, отправь его своей бедняжке-жене.

– И еще один от меня, приятель, – прибавил Филип, вкладывая второй золотой в руку солдату.

– Да хранят вас все святые, сколько их есть, сеньоры! – вскричал солдат. – Этакой милости я не видывал много лет! Правда, не знаю, как и передать это золото своей жене и детишкам.

– В темнице ты упоминал о молодой белой женщине, которая была здесь, – произнес Кранц, помолчав.

– Верно, сеньор. Такая красивая, прямо заглядеться. Наш комендант в нее влюбился, точно вам говорю.

– Где она сейчас?

– Уплыла в Гоа вместе со знакомым священником, отец Матиаш его зовут. Хороший человек, отпустил мне грехи, пока был здесь.

– Отец Матиаш?! – воскликнул Филип.

Легким прикосновением Кранц попросил его успокоиться.

– Говоришь, комендант обхаживал ее?

– Ну да. Наш коротышка словно спятил. Когда бы не отец Матиаш, он ни за что бы ее не отпустил, уж больно она ему полюбилась. А ведь она говорила, что замужем.

– Значит, уплыла в Гоа?

– Да, на корабле, который к нам зашел. Наверняка рада была улизнуть. Наш-то комендант проходу ей не давал, хотя она оплакивала своего мужа. Вы, часом, не знаете, сеньоры, этот человек жив?

– Увы, не знаем. Мы ничего о нем не слышали.

– Что ж, коли он жив, лучше ему тут не показываться. Если попадется в руки коменданту, ему несдобровать. Коменданту палец в рот не клади. Он храбрец, этого не отнять, а ради этой женщины горы своротит. И никакой муж ему не помеха, вот клянусь, сеньоры. – Солдат вздохнул. – Пойду я, пожалуй, не то станут выспрашивать, куда я запропастился. Если что понадобится, дайте знать, сеньоры. Меня зовут Педро. Доброй вам ночи и тысяча благодарностей.

Солдат ушел.

– Во всяком случае, одного друга мы завели, – заметил Кранц, – и разжились полезными сведениями.

– Полезными сведениями? – с горечью повторил Филип. – Амина уплыла в Гоа с отцом Матиашем! Что ж, она в безопасности и в надежных руках. Отец Матиаш и вправду хороший человек… Теперь мне намного легче.

– Не забывайте о том, какой властью располагает здешний комендант. Мы должны бежать как можно скорее. Завтра придется подписать треклятую бумагу. Конечно, это ерунда, ведь мы доберемся до Гоа раньше, а даже если нет – ваша Амина не из тех, кто согласится выйти замуж за этакое ничтожество…

– В этом я уверен, но весть о моей смерти причинит ей столько боли…

– Уж не больше, чем нынешнее состояние дел, поверьте, Филип. Не стоит выдумывать. Давайте завтра сделаем так: я подпишусь как Корнелиус Рихтер, а вы – как Якоб Вантрет. Запомнили?

– Хорошо. – Филип отвернулся, показывая, что желает остаться наедине со своими мыслями.

Кранц внял молчаливому призыву, лег под бойницей и крепко заснул.

Глава 32

Изнуренный злоключениями, Филип прилег рядом с Кранцем и тоже погрузился в сон, а рано утром его разбудили зычные крики коменданта и скрежет меча, волочащегося по камням. Филип поднялся и выяснил, что комендант проводит душеспасительную беседу с солдатами – одним грозит темницей, другим сулит каторжные работы. Кранц тоже успел проснуться, прежде чем комендант закончил распекать подчиненных. Коротышка сурово посмотрел на голландцев и велел им следовать за собой.

Оказавшись у себя, он уселся на кушетку и, не тратя времени даром, справился, что они выбрали – подписать бумагу или вернуться в темницу. Кранц ответил, что они с приятелем долго прикидывали так и этак, сошлись на том, что капитан наверняка погиб, а потому готовы подписать любое свидетельство по сему поводу.

Комендант тут же сделался весьма любезен, крикнул слуге принести бумагу и чернила, сочинил текст, и Филип с Кранцем его подписали. Как только подписанный документ оказался в распоряжении коменданта, тот на радостях пригласил голландцев позавтракать с ним.

За трапезой он пообещал отослать их с острова при первой же возможности. Филип в основном помалкивал, зато Кранц был дружелюбен и словоохотлив, и комендант в итоге выразил желание вместе отобедать. Кранц, пользуясь случаем, поведал, что имеет при себе несколько золотых монет, и попросил выделить им комнату. То ли нуждаясь в обществе, то ли польстясь на золото – а возможно, им двигали оба эти побуждения, – комендант предложил, чтобы приятели столовались у него, оплатив свою долю в расходах на еду, и голландцы охотно согласились.

Когда обо всем договорились, Кранц настоял на том, чтобы внести плату за первую неделю проживания. Это чрезвычайно расположило к ним коменданта, и португалец принялся выказывать все подобающие знаки уважения тем, кого еще недавно держал в темнице.

Вечером третьего дня на острове, покуривая манильскую черуту[72], Кранц, который заметил, что комендант пришел в отличное расположение духа, отважился спросить, зачем тому понадобилось заверенное свидетельство о смерти капитана. К изумлению Филипа, коротышка ответил, что Амина поклялась выйти за него замуж, если он предъявит такое свидетельство.

– Не может быть! – вскричал Филип, вскакивая со стула.

– Почему же нет, сеньор? – осведомился комендант, подкручивая усы. Вид у него был одновременно озадаченный и рассерженный.

– Я бы тоже сказал, что такого не может быть, – вмешался Кранц, быстро сообразивший, чем им грозит горячность Филипа. – Дело в том, сеньор комендант, что эта женщина была без памяти влюблена в своего мужа. Видели бы вы их вдвоем, сами бы подумали, что она вряд ли привяжется к кому другому так быстро. Но женщины есть женщины, на военных они всегда были падки, так что ее, наверное, можно понять… Ваше здоровье, сеньор, и пусть вам сопутствует удача!

– Да, я собирался сказать то же самое, – поторопился добавить Филип, – просто меня потрясла подобная ветреность и переменчивость.

Удовлетворенный объяснениями и польщенный ложью, комендант усмехнулся:

– Что ж, не зря говорят, что прекрасный пол любит военных. Полагаю, они все мечтают о крепком плече, а чье плечо крепче солдатского, привычного к оружию? Сеньоры, предлагаю выпить за эту даму! За красавицу Амину Вандердекен!

– За красавицу Амину Вандердекен! – повторил Кранц, одним глотком выпивая вино.

– За красавицу Амину Вандердекен! – произнес Филип. – Скажите, минхеер, как вы не побоялись отпустить ее одну в Гоа, где столько соблазнов для женщины?

– Сеньоры, я совершенно убежден в том, что она любит меня. Только между нами, она от меня без ума.

– Ложь! – не сдержался Филип.

– Что вы себе позволяете, сеньор?! – Комендант схватился за меч, лежавший на столе.

– Я имел в виду эту даму, минхеер, – спешно поправился Филип. – Мне довелось слышать, как она клялась своему мужу, что он всегда будет для нее единственным.

– Ха! – Комендант рассмеялся. – Друг мой, вы плохо знаете женщин.

– Более того, сеньор, он относится к ним с предубеждением. – Кранц перегнулся через стол и доверительно прошептал коменданту: – Однажды некая особа его нагло обманула, и с тех пор он ненавидит всех дочерей Евы.

– Тогда не будем его дразнить, – сказал коротышка. – Давайте сменим тему.

Когда друзья вернулись в отведенную им комнату, Кранц попенял Филипу за несдержанность: уж не хочет ли тот снова угодить в темницу? Филип признал, что вел себя опрометчиво, но оправдывался тем, что новость о согласии Амины на брак с комендантом, если появится достоверное свидетельство смерти ее супруга, привела его в неистовство.

– Да как она могла? Неужели она меня обманывала? Как ни крути, его желание добыть такой документ вроде бы подтверждает, что он не врет.

– Сдается мне, Филип, дело обстоит иначе, – отозвался Кранц. – Ваша жена оказалась в смертельной опасности и была готова на все, чтобы спасти себя ради вас. Когда вы снова встретитесь, она наверняка объяснит, что обстоятельства вынудили ее действовать подобным образом и обмануть коменданта. Если бы она так не поступила, то к этому времени уже стала бы жертвой его страсти.

– Может быть, может быть. – Филип задумчиво покачал головой.

– Так и есть, Филип, жизнью своей клянусь! Не позволяйте сомнениям отравлять вашу любовь! Да как вообще можно заподозрить в измене столь прекрасное и невинное создание? Мне стыдно за вас, Филип Вандердекен!

– Вы правы, дружище. Прошу прощения за то, что на мгновение поддался недостойным чувствам. – Филип помолчал. – Любящему мужу нелегко выслушивать такие слова о его жене от бахвала вроде этого недомерка-коменданта.

– Пусть хвастается, лишь бы снова нас в тюрьму не посадил. – Кранц махнул рукой. – Спокойной ночи.

В форте они провели три недели, все теснее сходясь с комендантом, который часто беседовал с Кранцем в отсутствие Филипа, похвалялся любовью Амины и подробно пересказывал все их разговоры. Кранц окончательно убедился, что был прав в своих догадках и что Амина только обманывала усача ради собственного спасения.

Время тянулось невыносимо медленно, корабли к острову не приставали.

– Когда же я увижу ее снова? – вздохнул Филип как-то утром, выйдя на стену вместе с Кранцем.

– Кого увидите? – встрял комендант, случившийся поблизости.

Филип обернулся на голос и пробормотал что-то невразумительное.

– Мы говорили о его сестре, сеньор. – Кранц взял коменданта под локоть и отвел в сторонку. – Прошу, не упоминайте об этом вслух при моем друге. Он весьма болезненно все воспринимает. И это одна из причин, по которым он избегает противоположного пола. Она вышла замуж за его лучшего друга, а потом сбежала от мужа, причинив невыразимые страдания матери. Молю, ни слова, сеньор!

– Конечно-конечно. Я все понимаю, честь семьи прежде всего. – Комендант кивнул. – Вот бедолага! Сестра его подвела, нареченная изменила… Неудивительно, что он такой хмурый и вечно молчит. Он достойного происхождения, сеньор?

– Его род славен по всей Голландии, – заверил Кранц. – Он наследник большого состояния, но эти два злосчастных события заставили его тайком покинуть Штаты[73] и отплыть туда, где он надеялся утишить свое горе.

– Значит, из благородного семейства? – повторил комендант. – Выходит, никакой он не Якоб Вантрет, верно? Имя вымышленное?

– Разумеется, – признался Кранц, – но настоящего его имени я не открою, даже не просите.

– Друзья должны уметь хранить тайны. Не беспокойтесь, я не стану расспрашивать. Но насколько он благороден?

– Его род – один из достойнейших и богатейших в Голландии, а через браки теперь состоит в родстве с испанскими грандами.

– Вот как? – Комендант задумался. – Смею полагать, он знаком со многими португальцами.

– Не сомневайтесь. Сами знаете, высокородные все так или иначе связаны между собою.

– Для вас это весьма полезное знакомство, сеньор Рихтер.

– Когда вернемся домой, я стану обеспеченным человеком, сеньор. Мой друг умеет быть благодарным и щедрым. Вы сами в этом убедитесь, если нам доведется встретиться снова.

– Приятно слышать. Скажу честно, сеньор, мне изрядно надоело в этих краях. Остается служить еще два года, потом мне надлежит вернуться в мой полк в Гоа, и оттуда меня не отпустят, пока я не подам в отставку… О, он идет к нам.

После этого разговора с Кранцем отношение к Филипу португальского коменданта, благоговевшего перед знатью, заметно изменилось. Он начал лебезить перед Филипом, и это бросалось в глаза всем, а Филип опешил и не ведал, как ему себя вести, пока Кранц не объяснил причину происходящего. Комендант частенько советовался с Кранцем и уточнял, правильно ли поступает. Своей угодливостью коротышка рассчитывал добиться для себя некоторых выгод.

Через несколько дней после этого разговора, когда все трое сидели за столом, в комнату вошел капрал. Он отдал честь коменданту и доложил, что у ворот стоит голландский моряк и просит впустить его в форт.

Филип и Кранц побледнели от дурных предчувствий, но промолчали. Комендант велел привести голландца, и очень скоро в столовую вступил не кто иной, как одноглазый Шрифтен! Приметив Филипа и Кранца за столом, лоцман вскричал:

– Ба, капитан Филип Вандердекен! Мой добрый друг минхеер Кранц, первый помощник на «Утрехте»! Душевно рад вас видеть!

– Капитан Филип Вандердекен? – процедил комендант, вскакивая из-за стола.

– Ну да, это мой капитан, минхеер Филип Вандердекен, а это его первый помощник минхеер Кранц. Оба с корабля «Утрехт», который потерпел крушение. Разве не так, минхеер… кхе-кхе?

– Кровь Хрис… Вандердекен! Ее муж! Corpo del Diavolo![74] Это невозможно! – Комендант, брызгая слюной, стиснул обеими руками рукоять меча. – Выходит, меня обманывали, надо мною потешались! – Он напыжился так, что вены на его лбу, казалось, готовы лопнуть. – Сердечно благодарю вас, незнакомец, за добрую весть. Эй, там! Капрал! Сюда, скорее!

Филип и Кранц понимали, что отпираться бессмысленно. Филип сложил руки на груди и молча взирал на происходящее. Кранц пожал плечами.

– Сеньор, вы бы немного поразмыслили, тогда сами поймете, что ваш гнев безоснователен.

– Безоснователен? – Комендант презрительно усмехнулся. – Вы пытались обмануть меня, но угодили в собственную ловушку! Вы оба подписали бумагу, которой я не премину воспользоваться. Вы все равно что мертвы, капитан. Вот ваше собственноручное в том свидетельство, и ваша жена охотно ему поверит!

– Она тоже вас обманывала, минхеер, чтобы вырваться из вашей власти, – возразил Филип. – На что ей надобен жалкий негодяй вроде вас?

– Насмехайтесь сколько угодно! Скоро и я посмеюсь вволю! Капрал, отведите этих двоих в темницу и поставьте часового у двери до дальнейшего приказа. Прочь! Надеюсь, дражайший сеньор, влиятельные друзья в Голландии и Испании о вас позаботятся.

Солдаты, немало удивленные приказом коменданта, который до сих пор явно благоволил своим гостям, увели Филипа и Кранца. Шрифтен последовал за ними. Пока спускались по ступеням в подземелье, Кранц, обуянный яростью, вырвался и нанес лоцману удар, заставивший того отлететь на несколько шагов.

– Неплохо, минхеер, неплохо… кхе-кхе, – с улыбкой произнес Шрифтен, поднимаясь на ноги.

Один из солдат, тот самый Педро, с которым они беседовали ранее, едва заметно подмигнул. Этот знак доказывал, что у них есть друг, на которого можно положиться и который постарается их спасти, если это будет в его силах. Ободренные проблеском надежды, они повеселели, и даже скрежет ключа в замке камеры не заставил их пасть духом.

Глава 33

– Что ж, все наши чаяния разбиты, – грустно изрек Филип. – Как нам теперь сбежать от этого крошечного тирана?

– Поглядим, – отозвался Кранц, – хотя да, сейчас кажется, что дело плохо. Будем надеяться на лучшее. Кстати, мне на ум пришла одна мысль… Быть может, она пригодится, когда этот коротышка успокоится.

– Продолжайте.

– Он, конечно, без памяти влюблен в вашу жену, минхеер, но, по-моему, еще сильнее любит золото. Нам с вами известно, где зарыты сокровища. Давайте предложим ему выкуп. Возможно, он согласится нас отпустить.

– Стоит попробовать. Чтоб ему провалиться, этому мерзавцу Шрифтену! Вот уж точно посланец преисподней! Он преследует меня повсюду, как будто подчиняясь чьим-то повелениям.

– Он стал частью вашей судьбы, минхеер. Хотелось бы знать, наш приятель-комендант пришлет нам еды и питья?

– Не удивлюсь, если он решит уморить нас голодом. Ему нужна моя жизнь. Пусть попробует ее отнять! Правда, в его силах добавить мне страданий…

Комендант, когда его гнев немного остыл, приказал снова привести Шрифтена, желая расспросить того подробнее. Но, сколько лоцмана ни искали по всему форту, его и след простыл. Часовой у ворот доложил, что наружу никого не выпускал. Новые поиски тоже не принесли толку, хотя обшарили даже подземелье.

«Может, его заперли с остальными голландцами?» – мысленно спросил себя комендант. В это почти не верилось, но следовало пойти и проверить.

Коротышка спустился в подземелье, открыл дверь камеры, заглянул внутрь и собирался было удалиться без единого слова, когда Кранц подал голос:

– Ничего не скажешь, сеньор, хорошо же вы обходитесь со своими товарищами! Бросили нас в темницу только потому, что какой-то плут наболтал, будто мы не те, за кого себя выдаем. Хоть вода-то нам положена?

Комендант, озадаченный непонятным исчезновением Шрифтена, не сразу нашелся, что ответить, но в конце концов произнес, намного мягче, чем можно было ожидать:

– Я прикажу принести вам воды, сеньоры.

Португалец закрыл дверь на ключ и ушел.

– Странно, – заметил Филип, – он выглядит куда спокойнее.

Спустя несколько минут дверь снова открылась, и вошел солдат Педро с глиняным кувшином.

– Мы обыскали весь форт, сеньоры, но он словно сгинул! Везде смотрели – и ни следа!

– Это ты про одноглазого моряка?

– Верно, сеньор, про того самого, кого вы ударили по дороге в темницу. Ребята болтают, будто это был призрак. Часовой уверяет, что никто не выходил из форта и даже не приближался к воротам. В общем, никто не ведает, куда он делся, и это, сдается мне, слегка напугало нашего коменданта.

Кранц присвистнул и покосился на Филипа.

– Педро, тебя приставили к нам?

– Так точно, сеньор.

– Тогда передай коменданту, что, если он пожелает поговорить со мною, у меня найдется, что ему сказать.

Педро вышел.

– Итак, Филип. Думаю, я смогу запугать коротышку настолько, что он нас отпустит. От вас потребуется признание, что Амина вам не жена.

– Что за чушь, Кранц? Я не стану обременять свою совесть подобной ложью!

– Я ждал такого ответа, минхеер. Однако уверяю вас, что это невинное притворство способно избавить нас от жестокости и несправедливости. Если вы меня не поддержите, у меня вряд ли что-то выйдет… Но я все равно попробую.

– Рассчитывайте на меня во всем, но не просите отречься от жены. Этого я никогда не сделаю.

– Ладно, постараюсь сочинить историю, которая удовлетворит всех. Дайте-ка подумать.

Кранц размышлял, бродя по камере, и не прервал раздумий, даже когда дверь распахнулась и появился комендант.

– Мне сообщили, что вы хотите что-то сказать. В чем дело?

– Перво-наперво, сеньор, приведите сюда того мерзавца. Мы хотим посмотреть ему в глаза.

– Не вижу оснований. – Комендант нахмурился. – Это все?

– Вам известно, сеньор, с кем вы разговаривали? Кто был тот одноглазый негодяй?

– Голландский моряк.

– Вовсе нет! Это был дух, демон! Он потопил наш корабль и сеет беду всюду, где бы ни объявлялся!

– Святая Дева! Что вы такое говорите, сеньор?!

– Чистую правду, сеньор комендант. Мы признательны вам за то, что вы укрыли нас здесь, пока он бродит по форту. Но прошу, остерегайтесь сами!

– Вы надо мною издеваетесь!

– Нисколько, сеньор. Приведите его сюда. Вот у этого благородного сеньора есть власть над ним. Меня удивило, что нечистый дух посмел к нам приблизиться, ибо амулет сеньора должен был его прогнать… Прошу, приведите его! Вы своими глазами увидите, как он сгинет, бранясь на чем свет стоит.

– Господи помилуй! – вскричал перепуганный комендант.

– Пошлите за ним, сеньор, не медлите.

– Он пропал. Исчез. Его нигде не могут найти.

– Я так и думал, – многозначительно проронил Филип.

– Говорите, он пропал без следа? Сеньор комендант, тогда вам следует извиниться перед моим благородным другом за дурное обращение и вернуть нас в то помещение, которое вы нам отвели. Там я изложу вам все подробности этой загадочной и прелюбопытнейшей истории.

Комендант, совсем сбитый с толку, совершенно не понимал, что ему делать. Наконец он поклонился Филипу, попросил того считать себя свободным и обратился к Кранцу:

– Я был бы признателен за объяснения, поскольку все происходящее просто не укладывается в голове.

– Разумеется, сеньор. Давайте поднимемся к вам. Кстати, не ждите слов благодарности от моего друга. Он слегка расстроен тем обращением, которому подвергся по вашей милости.

Комендант вышел из камеры, оставив дверь открытой. Филип и Кранц последовали за ним. Первый отправился в выделенное им помещение, второй пошел за комендантом в его комнату.

Замешательство, в котором пребывал коротышка, заставляло его забавно морщить лоб и надувать щеки. Португалец не понимал, следует ли ему проявлять любезность или дать волю чувствам, беседует он с первым помощником капитана или с кем-то иным, оскорбил высокородного дворянина или сам был одурачен. Комендант уселся на кушетку, а Кранц опустился на стул и повел рассказ:

– Не стану скрывать, сеньор комендант, отчасти мы вас обманули, но только отчасти. Когда мы прибыли сюда, то, не зная, на какое обхождение можем надеяться, скрыли свое истинное звание. Позднее я раскрыл вам, кто таков мой друг на суше. Что касается моря, он не счел необходимым об этом упоминать. Думаю, вы сами уже догадались по тому положению, какое он занимает, что он владелец корабля, затонувшего по вине одноглазого негодяя, но это к делу не относится. Случилось же вот что.

Около десяти лет назад в Амстердаме жил один скряга, настолько жадный, насколько вообще способен быть жадным человек. Он вел самую жалкую жизнь, какую только может вести человек, носил одни отрепья, а поскольку прежде был моряком, донашивал ветхое моряцкое платье.

У него был единственный сын, которого он не желал обеспечивать, но с которым обращался поистине жестоко. После нескольких попыток сына покуситься на часть достатка отца дьявол подтолкнул юношу к убийству, и старика однажды нашли мертвым в постели.

Подозрение сразу пало на сына, однако никаких следов насилия на теле не обнаружили, а потому происшествие замяли и богатство отца досталось юноше. От наследника ждали, что он начнет безумствовать и безудержно тратить деньги, как часто бывает, но он ничего не тратил.

Более того, он жил даже беднее, чем раньше. Вместо того чтобы гулять и веселиться, он ходил с несчастнейшим видом и питался черствыми корками, когда ему случалось их найти.

Кто-то уверял, что ему передалось по наследству не только богатство, что он унаследовал от отца страсть к накопительству. Другие же качали головами и говорили, что все совсем не так.

Наконец, после шести или семи лет такой тоскливой жизни наследник скончался в молодом возрасте, не исповедавшись и не получив отпущения грехов. Подобно отцу, его нашли мертвым в постели.

Рядом с кроватью лежала записка, обращенная к властям. В записке этой он признавался, что убил собственного отца ради денег, а дальше писал, что поначалу стал тратить наследство, но потом столкнулся с духом отца, восседавшим на мешках с золотом и пригрозившим ему смертью, если он возьмет еще хоть одну монету.

После этого, мол, он неоднократно наведывался к мешкам, но дух его отца бдительно нес караул возле денег. В итоге он отказался от попыток завладеть наследством, а совесть продолжала его терзать, и пришлось жить вот так, вроде бы обладая достатком, но не имея возможности им пользоваться.

Предчувствуя скорую кончину, он просил, чтобы деньги передали церкви его святого покровителя, где бы эта церковь ни находилась, а если таковой не найдется, то церковь следовало построить и освятить.

Выяснилось, что церкви в честь его святого в Голландии не сыскать. (Вы же знаете, среди голландцев много католиков.) Тогда обратились к католическим странам, Португалии и Испании, и после долгих разысканий обнаружилось, что единственная церковь в честь этого святого возведена неким португальским дворянином в Гоа, в Ост-Индии.

Католический епископ постановил, что деньги нужно переправить в Гоа. Их погрузили на борт корабля, которым владел мой друг, и поручили передать представителю португальской короны, который первым встретится нам на пути.

Эти деньги, сеньор, мы для пущей сохранности отнесли в капитанскую каюту, где, сами понимаете, разместился мой благородный друг.

В первую же ночь плавания, отходя ко сну, он с изумлением узрел на мешках того одноглазого моряка.

– Боже милосердный! – вскричал комендант. – Того самого, что явился сегодня в мой форт?

– Того самого, – подтвердил Кранц.

Комендант перекрестился, а Кранц продолжал:

– Мой благородный друг, что неудивительно, изрядно встревожился, но, будучи человеком исключительной храбрости, спросил у одноглазого, кто тот такой и как проник на борт.

«Я пришел за своими деньгами, – отвечал одноглазый. – Это мои деньги, и я никому их не отдам. Церковь не получит от меня ни единой стивы»[75].

Тогда мой друг достал священную реликвию, которую всегда носит на груди, и обратил ее в сторону одноглазого. Тот зарычал, завизжал и наконец исчез.

Следующие две ночи призрак продолжал являться моему другу, но всякий раз при виде реликвии вынужден был исчезать в корчах, словно терпел страшные муки. Он неизменно вопил: «Пропало! Пропало!»

На третью ночь он сгинул и до конца плавания более не появлялся.

Когда мой друг рассказал обо всем, мы решили, что дух оплакивал свое утраченное золото, но потом выяснилось, что он подразумевал судно. Не зря считается, что не стоит брать на борт кровавое золото, ради которого совершались убийства: ни к чему хорошему это не приведет. Но мы тогда не подозревали, что богатство проклято.

Когда корабль стал тонуть, мой друг постарался спасти золото. Деньги перенесли на плот, и, как только нас прибило к берегу, мы перетащили их на сушу и закопали, чтобы впоследствии передать церкви, как нам было поручено.

Однако матросы, которые закапывали золото, все погибли, и теперь никто, кроме моего благородного друга, не знает точного места, где зарыто сокровище.

Да, забыл сказать: едва мы вынесли золото на берег и зарыли, призрак появился из ниоткуда и уселся на место захоронения. Думаю, если бы не это, матросы вполне могли бы польститься на звонкую монету, но появление одноглазого их отпугнуло.

Сдается мне, ему надоело там торчать, вот он и явился сюда. Либо же хотел сообщить, что деньги надо забрать. Впрочем, последнее маловероятно.

– Очень, очень странно! Говорите, там много денег?

– Верно.

– Раз призрак приходил сюда, он бросил их охранять.

– Верно. Иначе бы он не появился.

– Но что все-таки заставило его прийти?

– Возможно, он пришел требовать от моего друга, чтобы тот забрал деньги. Увы, нам помешали.

– Признаю. Однако призрак назвал вашего друга Вандердекеном.

– Это имя тот носил на корабле.

– То же имя носила дама, которая известна нам обоим.

– Верно. Он познакомился с нею на мысе Доброй Надежды и взял на борт.

– То есть она ему жена?

– Я не должен отвечать на этот вопрос. Достаточно будет сказать, что он обращался с нею как с женой.

– Ага! Но вернемся к сокровищам… Говорите, кроме вашего друга, никто не знает, где они зарыты?

– Никто.

– Передайте ему мои сожаления по поводу всего случившегося и скажите, что я буду счастлив увидеться с ним завтра.

– Непременно, сеньор. – Кранц поднялся, пожелал коменданту доброй ночи и удалился.

Отослав голландца, комендант принялся размышлять вслух:

– Я гонялся за одним, а нашел другое. Пусть это был призрак, но понадобится целая орда привидений, чтобы отпугнуть меня от золотых дублонов! Можно позвать священников… Нет-нет, не будем торопиться.

Если я отпущу этого человека при условии, что он раскроет местонахождение сокровищ представителю власти, то есть мне, с какой стати отказываться от прелестной дамы? Я пошлю ей свидетельство, и она станет моей. Но сперва следует избавиться от этого человека. Коли выбирать, я предпочту золото, раз уж не смогу завладеть всем сразу. В любом случае сначала займемся деньгами. Мне они нужнее, чем церкви.

Но ежели я заберу деньги, эти двое могут меня обвинить. Значит, нужно отделаться от них, заставить их замолчать навсегда, и тогда, не исключено, мне достанется и прекрасная Амина. Да, они оба должны умереть, когда скажут, где зарыты деньги… Ну-ка, ну-ка…

Несколько минут комендант расхаживал по комнате, прикидывая, как ему лучше поступить.

– Он уверял, что это призрак, да и вообще история выглядит достоверной… Но меня терзают сомнения… Эти люди способны одурачить кого угодно… Ладно, так тому и быть: если деньги окажутся в указанном месте, я их заберу, а если нет, кое-кто испытает на себе всю ярость моей мести. Да, решено! Я избавлюсь не только от этих двоих, но от всех, кто поможет мне добыть сокровища!.. Эй, кто тут? Ты, Педро?

– Так точно, сеньор.

– Давно ты здесь?

– Только пришел, сеньор. Я доложил, но вы не услышали.

– Ступай, мне ничего не нужно.

Педро ушел. На самом деле он пробыл у двери достаточно долго и слышал все, что говорил комендант.

Глава 34

Солнечным утром португальский корабль, на котором плыла Амина, очутился в непосредственной видимости Гоа. В ту пору этот город был истинной столицей Востока, обширный, превосходный, купающийся в роскоши, преуспевающий, настоящий город дворцов, откуда правил вице-король[76].

На подходе к устью реки, два рукава которой огибали остров, где располагался Гоа, пассажиры высыпали на палубу. Португальский капитан, стоявший на мостике, стал показывать Амине наиболее примечательные здания. Когда миновали форты и вошли в реку, стало видно, что берега застроены особняками богачей, утопавшими в зелени апельсиновых рощ; запах этих плодов разносился далеко по воздуху.

– Это, сеньора, летний дворец вице-короля, – сказал капитан, указывая на здание, раскинувшееся на добрых трех акрах земли.

Корабль двигался до тех пор, пока не подошел к городу почти вплотную. Взор Амины не отрывался от устремленных ввысь церковных шпилей и прочих пышных построек: читатель припомнит, что прежде ей почти не доводилось бывать в больших городах.

– Вон церковь ордена иезуитов, – продолжал капитан, указывая на величественное сооружение. – В этой церкви покоятся мощи святого Франсиско, и каждый нынче может к ним приложиться. Он пожертвовал своей жизнью ради распространения святой веры среди язычников в этих землях.

– Я слышала о нем от отца Матиаша, – сказала Амина. – А это что за здание?

– Монастырь августинцев, а справа от него обитель доминиканцев.

– Очень красиво!

– У воды стоит дворец вице-короля, справа монастырь босоногих кармелитов[77], вон тот высокий шпиль принадлежит собору Святой Екатерины, а этот вот замечательный храм – церковь Богоматери Милосердной. Видите дом с куполом, за дворцом вице-короля?

– Да, вижу, – кивнула Амина.

– Это местопребывание святой инквизиции.

От Филипа Амина знала кое-что об инквизиции, однако чем та на деле занимается, не догадывалась; но почему-то ее пробрала невольная, беспричинная дрожь.

– Отсюда открывается отличный вид на дворец вице-короля. Сами видите, как он красив. Сразу за ним находится таможня, и рядом с нею мы бросим якорь. Прошу прощения, сеньора, вынужден вас покинуть.

Спустя несколько минут корабль замер напротив здания таможни. Капитан и пассажиры сошли на берег, но Амина осталась на борту, а отец Матиаш отправился подыскивать для нее достойное пристанище.

На следующее утро священник возвратился и поведал, что Амину согласны приютить в монастыре урсулинок, с настоятельницей которого он знаком.

Прежде чем Амина сошла на берег, священник предупредил, что мать настоятельница придерживается строгих правил и будет весьма признательна, если гостья, насколько сможет, конечно, станет соблюдать монастырский устав. Обитель принимает в своих стенах только молодых женщин из благороднейших и богатейших семейств, но он, отец Матиаш, надеется, что Амине будет там удобно.

Еще он пообещал навещать ее и непременно продолжить беседы о предметах, столь дорогих его сердцу, в первую очередь о спасении души.

Искренность и неподдельная доброта старого священника вызвали слезы на глазах Амины.

Потом отец Матиаш удалился, чтобы она могла собраться. Он поймал себя на том, что стал относиться к Амине теплее, чем когда-либо ранее, и подумал, что, быть может, все его усилия обратить ее в истинную веру не окажутся напрасными.

«Добрый он человек», – сказала себе Амина, сходя на берег, и была, безусловно, права. Отец Матиаш был добр, но, как и все люди, несовершенен. Ревностный приверженец своей веры, он с радостью пожертвовал бы ради нее жизнью и принял мученичество, зато, если ему возражали, мог творить жестокость и несправедливость.

У него имелось множество оснований для того, чтобы поселить Амину в монастыре урсулинок. Он чувствовал себя обязанным предложить ей кров не хуже того, каким сам долго пользовался в доме ее мужа. Еще он желал поместить ее под присмотр настоятельницы, ибо по-прежнему считал, пускай и не имея тому доказательств, что Амина до сих пор предается запретной ворожбе.

Он не стал говорить об этом настоятельнице, посчитав нечестным делиться подозрениями, но представил той Амину как женщину, полное обращение которой пойдет на благо святой веры. Сама мысль о том, чтобы завершить обращение неверной в стенах монастыря, была чрезвычайно притягательной. Да и настоятельница гораздо охотнее приняла бы ту, кто нуждается в ее советах и попечении, нежели обыкновенную благочестивую христианку, чье пребывание в обители не сулит ни малейших неприятностей.

Оказавшись на берегу вместе со священником, Амина отказалась от присланного за нею паланкина и двинулась к монастырю пешком. Они прошли между таможней и дворцом вице-короля, миновали большую площадь позади дворца и очутились на Strada Diretta[78], то есть на Прямой улице, что вела к Вратам милосердия, близ которых располагался монастырь.

Улица эта считалась самой красивой в Гоа, а свое название получила из-за того, что почти все остальные улицы в городе были извилистыми и изгибались под множеством углов. Амина восхищалась каменными домами, высокими и внушительными. На каждом этаже имелся мраморный балкон, украшенный затейливой резьбой, а над каждой дверью были выбиты гербы хозяев, благородных идальго.

Площадь за дворцом и городские улицы полнились людьми. Повсюду чинно шествовали слоны в ярком убранстве и не менее красочно убранные лошади. Туземцы в роскошных ливреях несли на плечах паланкины. Сновали посыльные. И чудилось, что в этом столпотворении можно встретить представителя любой нации и народности, от гордого португальца до дикаря в набедренной повязке. Магометане, арабы, индусы, армяне, офицеры и солдаты в мундирах, уличные торговцы, просто прохожие – все смешалось на улицах Гоа, богатого и великолепного города, откуда в те времена повелевали всем Востоком.

Приблизительно через полчаса, протолкавшись сквозь толпу на улицах, добрались до обители, где Амину радушно встретила настоятельница. После короткой вежливой беседы отец Матиаш попрощался, а матушка незамедлительно приступила к наставлению новоприбывшей.

Разговор она начала с того, что предложила угоститься засахаренными фруктами, и это было очень вкусно. Однако быстро выяснилось, что гостья несведуща в богословии и быстро утомляется от богословских диспутов, поэтому дальше все пошло куда менее гладко и приятно. Проговорив со своенравной Аминой около часа, настоятельница ощутила такое утомление, будто все это время творила чудеса.

Амину отвели к монахиням, среди которых не было молодых, зато все они принадлежали к благородным семействам. Ей показали спальню. Она выразила желание побыть одна – и следом за нею в дормиторий вошли шестнадцать монашек, ровно столько, сколько вмещала спальня.

Нам придется пропустить два месяца, на протяжении которых Амина оставалась в монастыре. Отец Матиаш предпринимал все усилия, дабы удостовериться, что ее супруг уцелел и добрался до какого-либо острова под португальским владычеством, но никак не мог разжиться сколько-нибудь внятными сведениями.

Амине монастырь очень быстро надоел: старая настоятельница донимала ее невежественными наставлениями, а сестры приводили в ужас своим поведением и разговорами. Все они стремились поделиться с нею своими тайнами – тайнами, которые прежде поведали всей обители, и тайны эти настолько противоречили целомудренному нраву Амины, выдавали столь нечистые помыслы, что Амина изнемогала от брезгливости. Но иначе, пожалуй, и быть не могло: этих бедняжек отлучили от мира в самом цветении, дабы потрафить алчности и спеси их семей.

Все монахини, как уже говорилось, принадлежали к знатнейшим семействам, но в отношении прочего монастырский устав был не таким строгим. Многое позволялось, многое допускалось. И Амина, к своему немалому изумлению, обнаружила, что в этой общине, будто бы преданно служащей Небесам, бушуют самые низменные страсти, какие только ведомы роду людскому.

За нею постоянно наблюдали и никогда не оставляли одну. Подобное несносное существование невозможно было терпеть, и через три месяца она попросила отца Матиаша подыскать ей иное пристанище, честно призналась, что дальнейшее пребывание в монастыре нисколько не будет способствовать укреплению ее веры.

Священник оценил ее искренность, но отказал под предлогом, что у него нет свободных средств.

– Вот вам средства, – сказала Амина, снимая с пальца бриллиантовое кольцо. – В Голландии за такое дали бы восемьсот дукатов[79]. Здешних цен я не знаю.

Отец Матиаш забрал кольцо.

– Я вернусь завтра утром и расскажу, что мне удалось сделать. Настоятельнице скажем, что вы отправляетесь на поиски своего супруга. Ни к чему ей знать истинные причины, по которым вы покидаете монастырь. До меня доходили кое-какие слухи на ваш счет, откровенно скандальные, но я уверен, что они не имеют под собою оснований.

Утром священник переговорил с настоятельницей, которая затем послала за Аминой и сказала, что в силу сложившихся обстоятельств та должна покинуть монастырь. Конечно, очень жаль, что Амина должна оставить святую обитель, но в утешение она может отведать засахаренных фруктов. Далее настоятельница благословила Амину и передала ее заботам отца Матиаша, который, как только они оказались наедине, поведал, что продал кольцо за тысячу восемьсот талеров и нашел для нее пристанище в доме старой вдовы, приплывшей в Гоа на том же самом корабле.

Попрощавшись с монахинями, Амина покинула обитель, и отец Матиаш отвел ее в новый дом, стоявший на углу площади под названием Терра ди Сабайо[80]. Священник представил Амину хозяйке дома и ушел.

Окна просторных комнат, даривших ощущение уюта, выходили прямо на площадь. Хозяйка, показав гостье ее покои, удаляться не спешила, и Амина спросила у нее:

– Что это за большой храм на другой стороне площади?

– Церковь Вознесения, – ответила хозяйка. – Там очень хорошая музыка. Если пожелаете, можем завтра сходить и послушать.

– А что за крупное здание перед храмом?

– Святая инквизиция. – Пожилая вдова перекрестилась.

Амина опять поежилась, сама не зная почему.

– Это ваш ребенок? – справилась она, когда в комнату вошел мальчик лет двенадцати.

– Да, последний из тех, что у меня остались, да хранит его Господь.

Мальчик был пригож и умен. Амина сочла полезным поскорее с ним подружиться и преуспела в своем намерении.

Глава 35

Амина только что вернулась с дневной прогулки по улицам Гоа. Она делала покупки в многочисленных лавочках на рынке и принесла купленное домой под мантильей. «Теперь, – подумалось ей, когда она села на кушетку, – за мною, хвала Небесам, никто не следит исподтишка».

– О Филип! – воскликнула она. – Где же ты, Филип? Я скоро узна́ю, у меня есть все необходимое.

В комнату ворвался юный Педро, сын вдовы, подбежал к Амине и поцеловал ее в щеку.

– Скажи, Педро, где твоя мама?

– Она ушла навестить подругу, мы дома одни. Я побуду у вас, хорошо?

– Конечно, милый. Педро, ты умеешь хранить тайны?

– Да, можете на меня положиться.

– Рассказывать я ничего не буду, но мне нужно кое-что сделать. Давай поиграем, тебе будут являться разные картины.

– Да-да, давайте!

– Обещай никому не хвастаться.

– Обещаю, клянусь Богоматерью!

– Тогда садись.

Амина разожгла угли в жаровне и поставила ее к своим ногам. Потом взяла тростниковое перо, окунула в пузырек с чернилами и начертила на бумаге несколько значков, напевая, точнее, произнося нараспев слова, которых ее юный товарищ не разобрал. Кинула на жаровню крупицы ладана и семена кориандра, так что по комнате пополз удушливый аромат благовоний; усадила Педро перед собой на стульчик и обхватила пальцами правую руку мальчика. Начертила на его руке квадрат с загадочными письменами по сторонам, а посредине налила толику чернил. Получилось этакое черное зеркальце размером с полукрону.

– Все готово, – проговорила она. – Скажи, Педро, что ты видишь в зеркале?

– Свое лицо, – ответил мальчик.

Амина добавила ладана, отчего комнату заволокло дымом, и снова принялась читать нараспев.

– Туршун, турио-шун, приди, приди! Явитесь, слуги этого имени, откройте завесу и не лгите!

Ножницами она разрезала бумагу со знаками надвое, взяла одну половину и уронила на жаровню, продолжая держать мальчика за руку.

– А что теперь ты видишь, Педро?

– Вижу мужчину, который гребет веслом. – Педро явно испугался.

– Не бойся, Педро, это не все. Он перестал грести?

– Да, перестал.

Амина пробормотала какие-то таинственные слова и бросила на жаровню вторую половину бумажного листа.

– Педро, скажи громко: «Филип Вандердекен, покажись!»

– Филип Вандердекен, покажись! – повторил мальчик, дрожа всем телом.

– Скажи, что ты видишь, Педро. Говори правду! – потребовала Амина.

– Я вижу мужчину. Он лежит на песке. Мне не нравится эта игра!

– Ну же, Педро, я дам тебе сластей. Как одет этот мужчина, ты видишь?

– Короткая куртка… Белые штаны… Он оглядывается… Вынимает что-то и целует…

– Это он, он! Он жив! Небо, благодарю тебя! Смотри, мальчик, смотри!

– Он встает. Мне не нравится игра. Мне страшно, сеньора!

– Не бойся.

– Мне страшно! – Дрожащий Педро опустился на колени. – Прошу, отпустите меня!

Он перевернул ладонь, чернила вылились на пол, ворожба разрушилась, и Амина не смогла узнать больше ничего. Она успокоила мальчика, задобрила сластями, снова заставила пообещать, что он никому ничего не расскажет. Следовало дождаться, пока Педро забудет свой страх и вновь захочет поиграть.

– Мой Филип жив! Матушка, спасибо тебе, спасибо!

Амина не отпускала мальчика от себя до тех пор, пока тот окончательно не успокоился. Следующие несколько дней она с ним почти не разговаривала, только напоминала про обещание молчать и дарила всевозможные подарки.

Как-то утром, когда его мать ушла из дома, Педро заглянул к Амине и робко полюбопытствовал, нельзя ли снова поиграть в ту диковинную игру.

Амина, которой, разумеется, хотелось узнать больше о судьбе Филипа, обрадовалась желанию мальчика и быстро приготовила все необходимое. Комнату вновь заволокло пахучим дымом, вновь зазвучали заклинания, магическое зеркало разлилось по ладони мальчика, и Педро воскликнул: «Филип Вандердекен, явись!» В этот миг в дом вошли отец Матиаш, вдова и еще несколько человек. Амина испуганно вскочила, а Педро закричал и бросился к матери.

– Значит, я не ошибался там, в Тернезе! – Отец Матиаш сложил руки на груди и гневно воззрился на Амину. – Проклятая чародейка! Ты себя выдала!

Амина презрительно усмехнулась и ответила ровным голосом:

– Я не принадлежу к вашей вере, и вы это знаете. А подглядывать и подслушивать, судя по всему, ваша вера не запрещает. Это моя комната, и уже не в первый раз мне приходится просить вас покинуть мою спальню. Уходите! И остальных с собой уведите!

– Сперва давайте соберем эти колдовские принадлежности, – сказал отец Матиаш тем, кто пришел с ним.

Жаровню и прочие предметы, которыми пользовалась Амина, тут же унесли, после чего священник и остальные вышли из комнаты. Амина осталась одна.

На сердце было тяжело. Она понимала, что попалась, что в католических землях колдовство признается тягчайшим преступлением, а ее застигли в разгар ворожбы. «Что ж, – подумала она, – такова моя судьба, и я смело приму любое наказание».

Наверное, нужно объяснить, чем было вызвано столь неожиданное появление отца Матиаша и прочих. Дело в том, что юный Педро на следующий же день после первого опыта Амины забыл о своем обещании и рассказал все матери. Вдова, изрядно напуганная услышанным, сочла необходимым обратиться к отцу Матиашу и поведать об игре, в которой усмотрела колдовство.

Священник подробно расспросил Педро и, убедившись в достоверности его слов, позвал свидетелей, чтобы не обвинять Амину огульно. Мальчику он посоветовал притвориться, будто тот хочет снова поиграть, и объяснил, как себя вести, а сам с остальными дожидался поблизости, чтобы застать Амину врасплох.

Приблизительно полчаса спустя двое мужчин в черном постучались в комнату Амины и велели следовать за ними, пригрозив, если она откажется, применить силу. Амина не сопротивлялась. Втроем они пересекли площадь и очутились перед распахнутыми настежь воротами. Ее подтолкнули вперед, и очень скоро Амина очутилась в одном из подвалов инквизиции.

Глава 36

Прежде чем продолжить рассказ, стоит, пожалуй, поближе познакомить читателя с сутью деятельности, процедурами и правилами инквизиции. Описывая святой трибунал Гоа, мы опишем и все остальные, ибо они мало чем отличались – если отличались вообще – друг от друга.

Здание Санта-Касы[81], или инквизиции Гоа, располагалось, как мы уже говорили, на площади Терра ди Сабайо. Оно представляло собой не отдельный дом, а целое скопление красивых построек, с тремя дверями на фасаде. Средняя была крупнее двух других, и именно через нее вы попадали в Залу правосудия. Боковые же двери вели в просторные и приятные глазу покои инквизиторов и прочие помещения.

Ниже покоев находились клетки и темницы для узников инквизиции. Они тянулись двумя длинными галереями, каждая из которых запиралась на двойную дверь. Площадь камеры составляла десять квадратных футов, и всего в Санта-Касе их насчитывалось около двухсот. Одни были несколько удобнее, поскольку в них проникал дневной свет, в других царил беспробудный мрак.

По галереям расхаживали бдительные стражники, от которых не укрывался ни единый звук, хотя бы даже шорох или писк, долетавший из камер. Обращение с узниками было вполне пристойным, если брать в расчет только еду: инквизиторы принимали все меры для того, чтобы заключенные не страдали несварением из-за вынужденной неподвижности.

При необходимости к узникам призывали лекаря, а вот священников допускали только при особых обстоятельствах. Утешение, какое способна дарить религия, даже исповедь и последнее причастие были для них под запретом. Случись кому умереть в заключении, не важно, был он признан виновным в преступлении против веры или нет, его хоронили без отпевания. Кости признанных виновными рассыпали по земле, а приговор зачитывали прямо над останками.

В Гоа подвизалось два чина инквизиции – великий инквизитор[82] и его младший собрат. Обоих неизменно избирали из ордена святого Доминика. В ходе судебного разбирательства и вынесения приговора этим двоим помогали многочисленные монахи других орденов, звавшиеся младшими судьями Святого суда и приходившие лишь по вызову, а также еще три брата, коим поручалось прочитывать все изданные книги и выявлять, не содержится ли там чего-либо противного святой вере. Имелись также публичный обвинитель, то есть прокурор инквизиции, и стряпчие, которым дозволялось говорить от имени обвиняемых, но которые на самом деле главным образом выведывали и выдавали различные тайны своих подзащитных.

Тем же самым – наушничеством и доносительством – занимались так называемые фамилиары инквизиции. А между тем этого презренного занятия не чуралась даже высшая знать, почитавшая за честь – и залог своей безопасности – принадлежать к фамилиарам Святого суда. И потому инквизиция имела глаза и уши повсюду. Всякое неосторожно оброненное слово мгновенно становилось известным Святому суду.

Узников в темницах держали поодиночке, крайне редко сажали вдвоем – разве что из опаски, как бы длительное одиночество не ввергло заключенного в такое уныние, что он, чего доброго, решит свести счеты с жизнью.

В камерах было принято хранить молчание, и стража бдительно следила, чтобы это правило не нарушалось. Тех, кто осмеливался стенать, плакать или даже молиться, безжалостно принуждали к соблюдению тишины. Крики же и вопли отказавшихся следовать правилу – или подвергаемых пыткам – разносились по тихим коридорам, пугая узников, что ожидали, во тьме и одиночестве, своей очереди идти на расправу.

Первым делом инквизиторы спрашивали обвиняемого, чем тот владеет. От него требовали подробного и достоверного перечисления всех ценностей и, дабы грешник не вздумал солгать, предупреждали: если обвиняемый о чем-либо умолчит (пускай даже он невиновен в выдвигаемых против него обвинениях), то тем самым навлечет на себя гнев инквизиции и даже в случае оправдания подвергнется новому аресту за то, что солгал инквизитору. Людей убеждали, что, если они невиновны, их собственности ничто не угрожает и никто на нее не покусится. Разумеется, этот важнейший вопрос задавали первым не без причины: ведь того, кто сознавался в преступлении против веры, почти всегда отпускали, зато его собственность, как правило, доставалась инквизиции.

Правила Святого суда создавали видимость отправления правосудия над обвиняемыми: требовалось всего двое свидетелей, чтобы выдвинуть обвинение, но уже семеро – чтобы обвиняемого осудить. Впрочем, эти, с позволения сказать, свидетели никогда не представали перед узниками лицом к лицу, да и сами порой подвергались пыткам, поэтому собрать нужное число было довольно просто. Многие люди погибли, облыжно обвиненные такими вот очевидцами, желавшими спасти собственную жизнь.

Главными преступлениями, коими ведала инквизиция, были колдовство, ересь, богохульство, а также тайное иудейство[83].

Чтобы уяснить суть последнего преступления, за которое инквизиция истребила гораздо больше людей, чем за любое другое, читателю надлежит напомнить, что, когда Фердинанд и Изабелла Кастильские изгнали евреев из Испании, те бежали в Португалию, где их согласились принять с условием, что они обратятся в христианство. Евреи согласились – или притворились, что согласны, но португальцы презирали новообращенных и не верили в искренность их побуждений. Их называли «новыми христианами», противопоставляя «старым», настоящим христианам.

Со временем два народа, если угодно, отчасти перемешались через браки, но древнейшие семейства взирали на все происходящее с неодобрением, и к потомкам смешанных браков долго относились весьма высокомерно – именно потому, что в их жилах текла кровь «новых христиан».

На потомков родовитой знати, позволявших себе подобные мезальянсы, смотрели с неизбывным подозрением, и факт брака было не скрыть, поскольку родословные этих семейств ни для кого не составляли тайны. Они оказывались во власти Святого суда, как только их обвиняли в тайном иудействе, иначе говоря – в возврате к празднованию еврейской Пасхи и отправлении прочих обрядов, установленных Моисеем.

Давайте посмотрим, как происходило обвинение. Ревностного католика, отпрыска одного из таких злосчастных семейств, обвиняли и арестовывали по велению инквизиции. Ему приказывали перечислить свое имущество, и он, убежденный в своей невиновности и ожидавший скорого освобождения, подчинялся этому требованию без малейших пререканий. Едва за ним закрывалась дверь камеры, как все его имущество захватывали и продавали с публичных торгов; все прекрасно понимали, что обратно он ничего не получит.

После нескольких месяцев заключения его приводили в Залу правосудия и спрашивали, ведомо ли ему, за что он очутился в тюрьме, а еще советовали во всем сознаться и ничего не скрывать: мол, только так он может обрести свободу. Этот человек отрицал свою вину, причем его спрашивали несколько раз, и он несколько раз объявлял себя невиновным.

Приближался срок испытания веры, аутодафе, которое проводилось каждые два или три года и было, по сути, прилюдной казнью осужденных. Публичный обвинитель от инквизиции утверждал, что сразу несколько свидетелей показали: обвиняемый сопричастен иудейству. Человека убеждали признать вину, а он настаивал на невиновности. Его осуждали как convieto Invotivo, что означало «найден виновным, но вину не признал», и приговаривали к сожжению на костре во время предстоявшего испытания веры. После чего отводили в камеру и снова требовали признаться, уверяя, что в этом случае его оправдают.

Так продолжалось до вечера накануне казни. Устрашенный мыслью о скорой мучительной смерти, несчастный наконец винился, желая спасти себе жизнь. Его приводили в Залу правосудия, где он признавался в преступлении, которого не совершал, и решал, что все позади.

Увы, быстро выяснялось, что из этой паутины спастись невозможно: «Ты признаёшь, что виновен в отправлении обрядов, предусмотренных Законами Моисеевыми. Эти обряды невозможно отправлять в одиночку, нельзя одному съесть пасхального агнца. Немедленно назови нам тех, кто помогал тебе в этих обрядах, или жизнь твоя оборвется на костре!»

Выходило, что, оговорив себя, он ровным счетом ничего не добился; чтобы спасти свою жизнь, следовало обвинить других. А кого он мог назвать, кроме друзей и знакомых? Даже не так, первыми в списке шли родственники, ибо вполне естественно предположить, что в отправлении подобных обрядов человек полагался на родных: братьев, сестер, жену, сыновей и дочерей.

Признавал обвиняемый вину или погибал, продолжая ее отрицать, его собственность изымали, но для инквизиции был крайне важен факт признания, которое зачитывали публично и которое подтверждало беспристрастность инквизиторов и их милосердие. Ведь они – и церковь в их лице – прощали тех, кто был повинен в преступлениях против веры.

В Гоа обвинения в колдовстве и чародействе выдвигались чаще, чем в других местах, потому что вокруг были индусы со своими диковинными верованиями и обрядами, а к этому добавлялись и обыкновенные предрассудки. Индусы, как и рабы из других земель, нередко принимали христианство, чтобы потрафить хозяевам, однако тех, кто был крещен, а затем обвинен в каком-либо прегрешении, предавали смерти на костре. Некрещеных же наказывали поркой, тюремным заключением или отправкой на галеры[84], вследствие чего многие туземцы отказывались обращаться в христианство.

Изложенного вполне достаточно, чтобы читатель составил необходимое представление. Иные подробности можно будет получить, когда наш рассказ продолжится.

Глава 37

После нескольких часов в темнице к Амине вошли тюремщики. Не говоря ни слова, они коротко обрезали ее длинные шелковистые волосы. Амина лишь презрительно кривила губы и не пыталась сопротивляться, пока они делали свою работу. Потом тюремщики ушли, и она снова осталась одна.

На следующее утро ей велели разуться и выйти из камеры. Она вопросительно посмотрела на тюремщиков, но встретилась с бесстрастными взглядами. «Если не подчинишься, мы сами тебя выведем», – сказал один, явно тронутый ее молодостью и красотой. Амина разулась, и ее отвели в Залу правосудия, где ожидали великий инквизитор и его секретарь.

Зала представляла собой вытянутое в длину помещение с высокими окнами по сторонам и с таким же окном в дальней стене, напротив двери, через которую вошла Амина. Посреди залы стоял на возвышении под балдахином длинный стол, покрытый сукном в сине-желтую полоску. Под окном у дальней стены располагалось огромное распятие с резным образом Спасителя. Тюремщик указал на крохотную скамейку и махнул рукой, приказывая Амине сесть.

Внимательно оглядев Амину, секретарь начал допрос:

– Как вас зовут?

– Амина Вандердекен.

– Откуда вы родом?

– Мой муж родом из Нижних Земель, а я сама – с Востока.

– Кто ваш муж?

– Капитан корабля Голландской Ост-Индской компании.

– Как вы попали сюда?

– Корабль потерпел крушение, мы с мужем разлучились.

– Кого вы тут знаете?

– Отца Матиаша.

– Каким имуществом владеете?

– У меня ничего нет, все принадлежит мужу.

– Где его имущество?

– На попечении отца Матиаша.

– Вы знаете, почему вас задержали?

– А должна знать? – Амина решила уклониться от прямого ответа. – Объясните, в чем меня обвиняют.

– Кому, как не вам, знать, виновны вы или нет? Лучше сразу признайтесь и облегчите свою совесть.

– Моя совесть подсказывает, что я не совершала ничего дурного.

– Значит, вы не готовы сознаться?

– Вы же слышали, мне не в чем сознаваться.

– Говорите, вы родом с Востока. Вы христианка?

– Нет, я отвергаю вашу веру.

– Но вы замужем за католиком?

– Да. Он истинный сын церкви.

– Кто вас венчал?

– Отец Сейзен, католический священник.

– Вы были приняты в лоно церкви? Как он осмелился обвенчать вас еще до крещения?

– Он провел какой-то обряд, я не возражала.

– Это было крещение, не так ли?

– По-моему, да, но я могу ошибаться.

– Но вы сказали, что отвергаете нашу веру…

– Я видела, как ведут себя люди, ее исповедующие, и решила, что это не для меня. Но до свадьбы я была расположена к этой вере.

– Каковы размеры вашего состояния на попечении отца Матиаша?

– Несколько сотен талеров. Точно знает только он.

Великий инквизитор позвонил в колокольчик. Вошли тюремщики и повели Амину обратно в камеру.

«Почему они так озабочены моими деньгами? – спрашивала себя Амина. – Если им нужны деньги, пусть забирают. Каковы, хотелось бы знать, пределы их власти? Что они могут со мною сделать? Ладно, чего гадать, через несколько дней все само выяснится».

По своей наивности Амина и не подозревала, что за допросами могли пройти годы, когда бы не приближался срок испытания веры! Аутодафе не проводили уже три года, и так уж совпало, что оно должно было состояться ровно через четыре месяца после помещения Амины под стражу. Чтобы провести церемонию с надлежащей пышностью, инквизиторам не хватало обвиняемых, способных выдержать эту последнюю пытку. Требовалось поскорее найти еще несколько жертв, и Амина удачно им подвернулась, иначе ее наверняка промытарили бы в темнице куда как дольше.

Амина провела в неведении и страхе невыносимо долгий месяц, прежде чем ее снова вызывали в Залу правосудия. Вновь ее спрашивали, готова ли она сознаться. Раздосадованная заключением и несправедливостью судилища, она воскликнула:

– Я уже ответила, что мне не в чем сознаваться! Поступайте со мною как угодно, только не тяните!

– Даже пытки не заставят вас сознаться?

– А вы испытайте меня, – дерзко отозвалась Амина. – Испытайте меня, жестокосердные люди. Если услышите хоть слово – ославьте малодушной! Да, я лишь слабая женщина, но вам меня не запугать! Я вас презираю!

Очень редко звучали в Святом суде подобные слова, и еще реже их бросали в лицо судьям с такой решимостью. Впрочем, инквизиция никогда не прибегала к пыткам до тех пор, пока обвиняемого не признавали виновным.

– Посмотрим, – произнес великий инквизитор. – Уведите ее.

Амину отвели в камеру.

Между тем отец Матиаш успел несколько раз за этот срок переговорить с инквизиторами. Пускай он в гневе обвинил Амину и засвидетельствовал свое обвинение, священник не находил себе места и изнывал от беспокойства. Долгое житье бок о бок, доброта, которую Амина выказывала ему вплоть до самого отъезда, осознание того, что она не приняла полностью христианское вероучение, ее отвага и стойкость, наконец, ее молодость и красота – все это располагало к ней и говорило в ее пользу.

Теперь пастырь стремился лишь побудить ее сознаться в неправедном деянии и принять истинную веру, тем самым спасая душу и жизнь. Под этим предлогом отец Матиаш добился от Святого суда позволения навестить Амину в темнице и пришел туда в надежде вразумить заблудшую овечку. Соизволение было даровано ему как особая милость, поскольку инквизиторы по многим причинам просто не могли отказать священнику в такой малости.

На третий день после второго допроса, в неурочный час, дверь камеры распахнулась, и отец Матиаш вошел в узилище. Засов за его спиной немедленно задвинули.

– Дитя мое, бедное мое дитя! – горестно вскричал священник.

– Не смейтесь надо мною, отец. Это ведь вы упекли меня сюда.

– Верно, ты здесь из-за меня, Амина, но я могу тебя вызволить, если ты мне позволишь.

– С радостью, святой отец. Ведите.

– Нет, ты не поняла. Нужно многое обсудить и многое сделать. Из темниц вроде этой так просто не выходят.

– Тогда скажите то, что собирались сказать. Что нужно делать?

– Хорошо.

– Погодите. Сначала ответьте мне на один вопрос, крайне важный для меня. Вы слышали что-нибудь о Филипе?

– Да, кое-что слышал. Он жив и здоров.

– Где же он?

– Скоро будет здесь.

– Спасибо, Господи! Мне разрешат с ним увидеться?

– Это зависит от твоего поведения.

– Вот как? Тогда растолкуйте, чего от меня добиваются.

– Сознайся в своих грехах, в своих преступлениях.

– В каких грехах? Я точно не преступница.

– Разве не ты якшалась с темными силами, не ты призывала духов и искала помощи тех, кто обитает в ином мире?

Амина промолчала.

– Отвечай, дочь моя. Ты сознаешься?

– Я не признаю, что делала что-то дурное.

– Бесполезная увертка! Тебя застали за этим занятием – я сам и другие люди. Зачем отрицать очевидное? Ты ведь догадываешься, какое наказание тебя ожидает? Сознайся, прими благословение Святой Церкви!

– Для чего мне благословение вашей церкви? Или вы караете тех, кто его отвергает?

– Вовсе нет, но ты уже согласилась окреститься, тут тебя не нужно упрашивать, зато, если окрестилась, ты должна войти в лоно церкви, или тебя сочтут еретичкой.

– Когда крестилась, я не понимала, что происходит.

– Допустим. Но ты согласилась на обряд.

– Пусть так. Поведайте, какие кары меня ждут, если я откажусь?

– Тебя сожгут заживо на костре, и никто не сможет этому помешать. Послушай меня, Амина Вандердекен: в следующий раз, когда тебя вызовут, сознайся во всем, моли о прощении и попросись в лоно церкви. Тогда ты спасешься и сможешь…

– Смогу что?

– Снова очутиться в объятиях Филипа.

– О Филип, мой Филип! Выбор и вправду суров, отец. Как мне сознаться в том, что я творила дурные дела, если сердце говорит, что ничего такого я не делала?

– Как не делала?

– Я лишь взывала к моей покойной матери за помощью, и она явилась мне во сне. Что дурного в том, что мать помогает своей дочери?

– Это была не твоя мать, а исчадие ада, принявшее ее облик.

– Это была моя мать! Опять вы требуете от меня признать то, во что я не верю.

– Не веришь? Амина Вандердекен, не упорствуй, смирись!

– Я не упорствую, отец. Вы же посулили мне то, что для меня поистине бесценно. Пообещали, что я вновь окажусь в объятиях своего мужа. Для чего мне упрямиться? Но я не стану лгать – ни ради себя, ни ради свободы, ни даже ради моего Филипа!

– Амина Вандердекен, если ты созна́ешься до вынесения приговора, это тебе зачтется. А после приговора всякое признание будет бесполезным.

– Какая разница, когда признаваться, отец? Я сделала то, что сделала, но для меня это не преступление. Вы вольны думать иначе, однако я не из числа ваших единоверцев.

– Подумай, дочь моя, об опасности, которой ты подвергаешь мужа! Выходит, он женился на ворожее? Завтра я навещу тебя снова.

– Мои мысли в смятении, – проговорила Амина. – Уходите, святой отец, окажите мне такую милость.

Последние слова Амины немало порадовали отца Матиаша. Похоже, мысль об опасности для мужа пробила заслон ее хладнокровия.

Амина же опустилась на тюфяк в углу камеры и спрятала лицо в руках.

– Сожгут заживо! – воскликнула она чуть погодя, выпрямилась и провела ладонью по лбу. – Сожгут заживо! Вот они, христиане! Значит, такова жестокая смерть, которую предвещал мне одноглазый Шрифтен. Значит, такова моя судьба. Мне не суждено спастись. Если я созна́юсь, получится, что Филип женился на колдунье, и его тоже накажут. Нет, ни за что! Пусть я сама буду страдать – о, сколь ужасна сама мысль о костре! – но это быстро закончится. Бог моих предков, даруй мне силы вынести людскую жестокость и позволь присоединиться к моему Филипу после смерти!

На следующий вечер отец Матиаш пришел снова. Амина встретила его спокойно, отказалась внимать советам священника и следовать его наставлениям. Оброненная им вскользь угроза – мол, она заодно подвергает опасности своего мужа – лишь укрепила дух Амины, и она твердо решила, что ни пытки, ни костер не заставят ее в чем-либо сознаться.

Священник ушел из темницы с тяжестью на сердце. Ему было несказанно жаль, что Амина должна погибнуть столь жуткой смертью. Он отчасти винил себя в ее злоключениях и сожалел о том, что вообще повстречался с этой женщиной, чьи мужество и стойкость, пускай она заблуждалась, не могли не восхищать.

Еще отец Матиаш вспоминал Филипа, который всегда относился к нему по-доброму. Как теперь он посмотрит в глаза капитану? Если тот спросит, где его жена, что отвечать?

Минуло еще две недели, и Амину снова привели в Залу правосудия и потребовали от нее сознаться в преступлениях. Когда она отказалась, зачитали приговор. По свидетельству отца Матиаша ее обвинили в занятии запрещенным ремеслом, и к этому обвинению присовокупили показания мальчика Педро и нескольких других свидетелей.

В своем рвении отец Матиаш также указал, что подобное же преступление она совершила в Тернезе и что в разгар страшной бури, когда все на борту корабля ждали гибели, оставалась удивительно хладнокровной и предрекла спасение капитану, каковое предвидение нельзя объяснить ничем, кроме вмешательства злого духа, открывшего ей грядущее.

Амина громко хмыкнула, услышав последнее обвинение. Ее спросили, хочет ли она что-либо возразить.

– Ну что тут возразишь? – ответила она. – Что касается корабля, я попросту не струсила, в отличие от ваших христиан! Меня обвиняют в колдовстве… Вот же старый зануда! Он у меня попляшет! Скажите, если некто знает, что было сотворено колдовство, и умалчивает об этом – или даже покрывает колдуна, – он ведь тоже повинен в преступлении?

– Верно, – настороженно отозвался инквизитор.

– Тогда я обвиняю! – Амина совсем было собралась поведать, что оба священника, отец Сейзен и отец Матиаш, знали, зачем Филип ходит в море, и одобряли его поиски. Однако мысль о том, что Филип может пострадать, ее остановила.

– Обвиняете кого? – уточнил инквизитор.

– Никого. – Амина сложила руки на груди и поникла головой.

– Говори, женщина.

Амина хранила молчание.

– Пытки развяжут тебе язык!

– Никогда! – Она гордо вскинула голову. – Слышите? Запытайте меня хоть до смерти! Это даже лучше, чем прилюдная казнь.

Инквизитор и секретарь посовещались. Убежденные в том, что Амина не станет сознаваться, они решили обойтись без пыток, тем более что им требовалась жертва для публичного сожжения.

– Ты сознаёшься? – вопросил инквизитор.

– Нет! – отрезала Амина.

– Уведите ее!

Вечером накануне аутодафе отец Матиаш вновь пришел в камеру Амины, но все его старания обратить ее в веру оказались тщетными.

– Завтра все закончится, отец, – сказала она. – Уходите. Я хочу побыть одна.

Глава 38

Настала пора вернуться к Филипу и Кранцу. Последний, возвратясь от коменданта, пересказал Филипу свою беседу с португальцем и изложил баснословную историю, которую состряпал, чтобы обмануть своего тюремщика.

– Я сказал, что только вам известно, где спрятано сокровище, – прибавил Кранц. – Дескать, пусть посылает за вами и плывет откапывать золото. Меня, конечно, оставят в заложниках, но тут уж ничего не поделаешь. Я постараюсь ускользнуть, а вы бегите при первой же возможности и торопитесь к своей Амине.

– Не годится, – возразил Филип. – Мы поплывем вместе, дружище. У меня такое чувство, будто, если мы с вами расстанемся, счастья в жизни мне больше не видать.

– Глупости! Не забивайте себе голову, капитан. И потом, я же сказал, что попробую ускользнуть.

– Я не соглашусь отдать сокровище, если вас не будет рядом.

– Что ж, тогда договаривайтесь сами.

В дверь негромко постучали. Филип поднялся с кушетки и впустил в комнату солдата Педро. Тот огляделся по сторонам, притворил дверь, задвинул внутренний засов и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Затем шепотом поведал о том, что ему довелось подслушать в покоях коменданта.

– Бегите, если есть куда, сеньоры, и меня прихватывайте с собой. Теперь мне надо идти. А комендант-то все так и вышагивает из угла в угол…

Педро шмыгнул за дверь и крадучись двинулся вдоль парапета.

– Вот же коварный негодяй! – вполголоса воскликнул Кранц. – Но мы его одурачим. Вы были правы, Филип, плыть нужно вдвоем, ибо вам потребуется моя помощь. Надо уговорить его отправиться вместе с нами. Я прикину, как это лучше сделать, а вы пока отдохните.

На следующее утро комендант пригласил голландцев к завтраку и встретил их широкой улыбкой. Держался он весьма учтиво, а с Филипом и вовсе был любезен до назойливости. Сразу после еды он заговорил о своих желаниях и намерениях:

– Сеньор, я размышлял о том, что рассказал мне ваш друг, и о вчерашнем явлении призрака, который устроил такой переполох и заставил меня действовать опрометчиво, в чем я глубоко раскаиваюсь и за что приношу вам свои искренние извинения. Эти размышления вкупе с преданностью нашей матери-церкви, коей следует ожидать от всякого истинного католика, подсказали мне, что с вашей помощью мы должны вернуть сокровища, место которым в храме. Я предлагаю, чтобы вы приняли под командование отряд солдат, отправились на остров, где зарыто золото, выкопали его и доставили сюда.

В ваше отсутствие я задержу первый же корабль, который заглянет к нам, и по возвращении вы с другом отплывете в Гоа, увозя сокровище и мои сопроводительные письма. Это позволит вам заручиться расположением тамошних властей и обеспечит наилучший прием. Кроме того, сеньор, вы сможете воссоединиться с супругой, чья красота, признаюсь, изрядно меня прельстила. И я вновь прошу у вас прощения, на сей раз за то, что упоминал ее имя совершенно неподобающим образом, нисколько не ведая, кто она такая и какое отношение имеет к вашей досточтимой особе. Если мое предложение кажется вам разумным, сеньор, я буду счастлив отдать соответствующие приказы.

– Сам будучи ревностным католиком, – отвечал Филип, – я сочту за великую честь указать место, где зарыты сокровища, и вернуть их нашей матери-церкви. Ваши извинения по поводу моей супруги я охотно принимаю, вполне сознавая, что ваше поведение объяснялось неведением относительно ее положения и достоинства. Что касается меня самого, тут мне не все понятно. Вы говорите об отряде солдат. Они будут подчиняться мне? Им можно доверять? Ведь против них будем только мы с моим другом. Не взбунтуются ли солдаты?

– Не беспокойтесь, сеньор, они хорошо вымуштрованы. И вашему другу нет необходимости плыть с вами. Я бы хотел, чтобы он остался здесь и скрасил мое житье в ваше отсутствие.

– Нет, на это я не соглашусь, – покачал головой Филип. – Один я не поплыву.

– Если позволите, сеньоры, я выскажу свое мнение, – вмешался Кранц. – Не вижу причин, по которым моему другу следует плыть одному с отрядом солдат и по которым мне стоило бы остаться тут. На мой взгляд, будет неразумно поступить так, как предлагает сеньор комендант, не важно, поплыву я тоже или останусь здесь. Вы должны учесть, сеньор, что речь идет о весьма крупной сумме. Эти деньги окажутся на виду у ваших людей, а эти люди многие годы провели вдали от родины, и им не терпится вернуться домой. Что произойдет, когда они поймут, что им противостоит всего-навсего один чужестранец? Или даже два? Рядом будет гора денег, командир – вы, сеньор, – где-то далеко… Искус слишком велик. Им всего-то и нужно будет, что пройти южным каналом и добраться до порта Бентам, чтобы очутиться в безопасности, а оттуда они, свободные и богатые, смогут уплыть куда угодно. Словом, сеньор, посылать моего друга одного или отряжать нас обоих – это все равно что обречь на верную смерть. А вот если вы, сеньор, отправитесь с нами, упомянутой угрозы можно будет не опасаться. Ваше присутствие и ваша власть усмирят солдат. Конечно, они будут помышлять о добыче, но одного вашего взгляда хватит, чтобы они не вздумали перейти от мыслей к делу.

– Верно сказано, – заметил Филип. – Признаться, это мне в голову не приходило.

Комендант тоже ни о чем таком не думал, но теперь, когда нужные слова прозвучали, неоспоримость доводов Кранца показалась ему очевидной, и он принял решение задолго до того, как Кранц закончил говорить.

– Что ж, сеньоры, я рад выполнить любое ваше пожелание. И раз вы полагаете мое присутствие на борту необходимым, а нового нападения на форт с Тернате прямо сейчас ожидать не приходится, я на несколько дней возложу ответственность за форт на своего помощника, пока мы с вами будем содействовать благу нашей матери-церкви. Я уже распорядился вызвать в гавань местное судно, большое и просторное. Если не возражаете, отплывем все вместе завтра утром.

– Лучше плыть на двух кораблях, – поправил Кранц. – Во-первых, в море всякое может приключиться. А во-вторых, на один мы погрузим сокровища и сядем самим, а на другой переведем часть солдат, чтобы разделить их силы на случай, если обилие золота вскружит им голову и побудит к бунту.

– Справедливо, сеньор, возьмем два корабля. Отличный совет!

Все удалось согласовать, к общему удовлетворению, кроме разве что судьбы Педро, которого следовало зачислить в отряд. Филип с Кранцем как раз советовались, как лучше этого достичь, когда пришел Педро и сообщил, что комендант приказал ему присоединиться к отряду и прислуживать голландским морякам.

На следующий день все было готово к отплытию. Комендант лично отобрал десять солдат и капрала, и на туземные корабли быстро погрузили запас съестного и прочие припасы, какие могли понадобиться в плавании. С рассветом комендант и Филип взошли на борт одного судна, Кранц же с капралом и Педро поднялись на борт второго.

Солдаты, пребывавшие в неведении относительно цели похода, узнали от Педро, куда и зачем плывут, и между ними, к удовольствию Кранца, который внимательно наблюдал за попутчиками, начались всякие перешептывания. Кранц догадывался, что бунта не избежать, когда солдаты сообразят, что комендант готов пожертвовать их жизнями ради утоления своей алчности.

Погода благоприятствовала плаванию, поэтому плыли весь день и ночь, прошли в десяти лигах от Тернате и еще до наступления утра очутились среди скопления крошечных островков, на самом южном из которых было зарыто сокровище.

На вторую ночь корабли вытащили на берег безымянного острова, и там наконец-то солдаты, плывшие с Кранцем и Педро, смогли столковаться с теми, кто сопровождал коменданта и Филипа. Голландцы тоже воспользовались случаем обсудить происходящее.

Наутро, когда поставили паруса, Педро подошел к Кранцу и честно сознался, что их попутчики всё решили и что солдаты с другого корабля примкнут к ним, пускай еще недавно были против. Они намерены избавиться от коменданта и плыть в Батавию, а оттуда добираться до Европы.

– Без кровопролития никак не обойтись?

– Почему же нет? Но мы хотим отомстить. Вы и вообразить не можете, сеньор, каким унижениям мы подвергались. Конечно, деньги нас манят, но месть будет еще слаще. К тому же разве не он сам задумал прикончить нас, так или иначе? Мы просто воздадим ему по заслугам. Словом, сеньор, вы не вмешивайтесь, мы сами разберемся, и, если кто-то другой его не убьет, мой нож пронзит его сердце.

– Нет, мой! Нет, мой! – наперебой загомонили прочие солдаты, хватаясь за оружие.

К исходу очередного дня под парусами они очутились в двадцати милях от искомого острова, и глаз Филипа сразу выхватил памятные приметы. Корабли вытащили на сушу, и все отправились отдыхать. Коменданту снились горы золота, а солдаты между тем договаривались его убить, как только выкопают всё.

Утром снова взошли на корабли, и комендант не обращал ни малейшего внимания на мрачные, угрюмые лица вокруг. Он буквально светился от предвкушения. Парусники быстро пересекли морскую гладь, усеянную живописными клочками суши, и солнце еще не успело опуститься до высоты трех часов, когда Филип углядел последнюю примету и указал коменданту на кокосовую пальму, под которой таился клад.

Высадились в бухте. Изнывавший от нетерпения коротышка велел нести заступы, не подозревая, что жизнь его вот-вот оборвется и что, пока он вынашивает злой умысел против остальных, эти остальные злоумышляют против него самого.

Добрались до заветного дерева, раскидали лопатами песок, и всем взорам предстало припрятанное сокровище. Солдаты вытаскивали мешок за мешком, просыпавшиеся талеры собирали в отдельную кучу. Двоих отправили на корабли за мешками для монет. Тут португальцы оторвались от работы, отложили заступы и стали многозначительно переглядываться.

Комендант отвернулся, чтобы поторопить тех двоих, кого послал за мешками, и тут ему в спину одновременно вонзилось три или четыре ножа. Он упал ничком, попробовал подняться, выкрикивая угрозы, но новые удары, на сей раз в грудь, заставили его умолкнуть навсегда. Филип и Кранц безмолвно наблюдали со стороны, как солдаты выдернули ножи из тела, вытерли о траву и убрали в ножны.

– По заслугам, – негромко произнес Кранц.

– Так и есть! – вскричали португальцы. – Он получил, чего заслуживал!

– Сеньоры, забирайте свою долю, – предложил Педро. – Правильно, ребята?

– Правильно!

– Мы не возьмем ни талера, друзья, – ответил Филип. – Все деньги ваши, распоряжайтесь ими как хотите. Мы просим лишь, чтобы вы помогли нам добраться туда, куда мы направляемся. Но прежде чем начнете делить золото, давайте похороним этого бедолагу.

Солдаты послушались, снова вооружились заступами и выкопали неглубокую могилу, куда опустили тело коменданта и забросали песком.

Глава 39

Едва португальцы закончили свою работу и избавились от заступов, стало понятно, что от былого единодушия не осталось и следа. Все явно шло к тому, что золото вновь послужит причиной резни и кровопролития. Филип с Кранцем решили незамедлительно отплыть в одной из перок, предоставив солдатам самим разбираться с лишающим разума богатством.

С общего разрешения Филип забрал часть съестных припасов и воды, благо того и другого имелось в изобилии, указав, что им с Кранцем предстоит долгий путь, а португальцы всегда смогут, если придется, утолить жажду кокосовым молоком. Солдаты, помышлявшие исключительно о внезапно обретенном сокровище, только отмахнулись.

И Филип с Кранцем, позаботившись собрать столько кокосов, сколько смогли унести, поставили парус и отплыли. Солдаты, снова обнажившие клинки, этого даже не заметили в пылу яростной перепалки насчет того, кому какая доля клада положена.

– Похоже, все повторяется, – проговорил Кранц, наблюдая, как быстро исчезает вдали покинутый островок.

– Я в этом почти не сомневался. Глядите, они уже дерутся.

– Если давать имя этому острову, пусть будет Проклятым.

– Чем он хуже любого другого, где найдется чем разжечь в сердцах наихудшие страсти?

– Да уж. Что ни говори, а золото – это проклятие.

– Проклятие и благословение, – поправил Кранц. – Жаль, что Педро остался с ними.

– Так было суждено, – отозвался Филип. – Хватит о них, Бог им судья. Что вы предлагаете, Кранц? На этом суденышке, хоть оно крохотное, можно уплыть достаточно далеко, а припасов у нас, насколько я вижу, больше чем на месяц.

– Я думал выйти на западные пути и перехватить какой-нибудь корабль, идущий в Гоа.

– А если даже никого не встретим, сможем сами благополучно добраться до Пулау-Пинанга[85] и уже там дождаться попутного судна.

– Согласен, это надежнее всего, если только не плыть в Кохинхину[86], откуда джонки постоянно идут в Гоа.

– Это получится крюк, а с джонки, идущей к проливам, нас и без того наверняка заметят.

Проложить курс труда не составило: ориентиром днем служили острова, а ночью – созвездия. Да, можно было бы плыть прямиком к цели, но они сознательно выбрали более безопасный путь, забирая больше к северу, чем к западу, поскольку там во́ды были спокойнее.

За перокой неоднократно устремлялись в погоню малайские проа, ибо острова кишели пиратами, но резвая перока неизменно ускользала, тем паче что, разглядев скромные размеры суденышка, морские разбойники сразу прекращали преследование: богатой добычей тут и не пахло.

Судьба Амины и предназначение Филипа, как легко догадаться, оставались главной темой разговоров между друзьями. Как-то утром, когда ветер подутих и перока плавно скользила между островов, Филип сказал:

– Кранц, вы говорили, что с вами однажды случилось нечто, подтверждающее правдивость моей истории. Не хотите поделиться подробностями?

– Извольте, – ответил Кранц. – Я и сам все порывался вам рассказать, но то одно мешало, то другое. А сейчас и вправду обстановка подходящая. Что ж, приготовьтесь выслушать историю, столь же, быть может, загадочную, как и ваша.

Сдается мне, вы должны знать местность, которую называют Гарцем. Там есть знаменитые горы…

– Что-то не припомню, чтобы мне доводилось о них слышать, – усомнился Филип, – но я читал об этих горах в какой-то книге. Вроде бы там часто творится нечто странное.

– Местность действительно дикая, – подтвердил Кранц, – и чего только о тамошних делах не болтают! Лично у меня есть все основания считать, что изрядная доля слухов правдива. Я уже говорил, Филип, что целиком и полностью разделяю вашу веру в возможность общения с потусторонним миром, что верю в историю вашего отца и ваше предназначение, ибо мы незримо окружены существами, сама природа которых противоположна нашей собственной. Вы поймете, когда услышите мою повесть, что к этому мнению я пришел далеко не безосновательно. Почему столь злонамеренным существам, как то, о котором я намереваюсь поведать, вообще позволено бродить по земле и досаждать ни в чем не повинным смертным, остается выше моего понимания, но это не подлежит сомнению, что доказывает судьба моей семьи.

– Если великому злу позволено совершаться, то с какой стати это должно быть воспрещено злу малому? – задумчиво произнес Филип. – В конце концов, для нас невелика разница, терпим ли мы страдания по вине зависти и вражды ближних своих или из-за происков тех, кто намного могущественнее и злонамереннее людей. Мы знаем, что должны стремиться к спасению души и что нас будут судить по нашим делам.

Если есть злые духи, которые угнетают род людской, то должны быть, как справедливо утверждала Амина, и добрые духи, желающие пособить человеку. Потому, противостоим ли мы только собственным страстям и порокам, или эти страсти и пороки усугубляются дурным влиянием незримых бесов и дьяволов, мы неизменно ведем борьбу с предсказуемым исходом, ибо добро всегда сильнее зла, с которым мы сражаемся.

Так или иначе, мы располагаем ощутимым преимуществом, бьемся ли в одиночку или против целого полчища духов, потому что за нас выступает Божье воинство. Чаши весов небесной справедливости находятся в равновесии, человек обладает свободой воли, и его собственные добродетели и пороки определяют, одержит ли он победу или потерпит поражение.

– Верно, – согласился Кранц. – Что ж, вот мой рассказ.

Мой отец не родился в горах Гарца и не жил там с детства. Он был крепостным богатого венгерского дворянина из Трансильвании[87], но при этом никто не назвал бы его бедняком или невеждой. На самом деле он слыл достаточно состоятельным человеком, а его познания и уважение к нему односельчан были таковы, что господин возвысил отца до старосты. Впрочем, рожденный холопом таковым и остается, сколько бы богатств он ни накопил, и участь моего отца служит тому подтверждением.

Он был женат уже пять лет, и за этот срок у него родилось трое детей: мой старший брат Чезар, Херман, то есть я, и моя сестра Марчелла. Вам известно, Филип, что в тех краях до сих пор говорят на латыни[88], этим и объясняется столь прихотливый выбор имен.

Матушка моя была чрезвычайно красивой женщиной, к сожалению не слишком добродетельной. Ее заприметил и приблизил к себе местный господин. Моего отца отослали под каким-то предлогом, а в его отсутствие матушка, польщенная вниманием господина и покоренная подарками, уступила его домогательствам.

Случилось так, что мой отец возвратился неожиданно для всех и застал жену в неприглядном положении. Сомневаться в измене повода не было, поскольку матушку отец застиг в объятиях коварного обольстителя. Обуянный гневом, он подстерег удобный случай и убил свою жену и ее кавалера.

Для холопа, понимал он, оправданием не послужит даже то обстоятельство, что он убедился в измене своими глазами. Потому отец поспешно собрал все деньги, какие были в доме, запряг лошадей в сани – на дворе стояла зима, – прихватил нас, детей, и скрылся под покровом ночи, пока никто не узнал о случившемся.

Сознавая, что за ним отправят погоню и что ему не укрыться нигде в родных местах, ибо власти станут его преследовать, он ехал до тех пор, покуда не обрел надежного укрытия среди гор Гарца.

Разумеется, обо всем этом я узнал значительно позднее. Мои ранние воспоминания связаны с кривобоким, но уютным домиком, под крышей которого я жил с отцом, братом и сестрой. Дом стоял на опушке огромного леса, коими славится север Германии, а поблизости имелась свободная земля, которую отец обрабатывал и которая кормила нас, хоть и приносила скудный урожай.

По зиме мы обычно сидели дома. Отец, бывало, уходил на охоту, а вокруг принимались шнырять волки – зимой они особенно опасны.

Отец купил дом и землю у местного жителя. Средства к существованию в тех краях добывают охотой и углежжением, поскольку древесный уголь потребен для выплавки руды с близлежащих копей. От нашего жилища до любого селения было не меньше двух миль.

Знаете, я вижу эту картину словно наяву: высокие сосны на горном склоне, обширный лес внизу, сплошные зеленые макушки, склон постепенно понижается и переходит в долину… Летом от этой красоты было не оторвать глаз, но в суровые зимы более унылое зрелище трудно вообразить.

Зимой, как я уже сказал, отец промышлял охотой. Он уходил каждый день и частенько запирал дверь, чтобы мы не могли выбраться из дому. Некому было ему помочь, некому было присматривать за нами. И то сказать, навряд ли сыскалась бы служанка, готовая работать в подобной глуши. А если бы одна и нашлась, отец наверняка прогнал бы ее, поскольку стал нетерпим к женскому полу, о чем говорило различное его отношение к нам, двум мальчикам, и к моей несчастной сестренке Марчелле.

Позволю себе сказать, что нами пренебрегали и о нас не заботились, и мы вправду сильно страдали, ведь отец, уходя из дому, не оставлял нам дров, чтобы мы не сожгли жилище, так что приходилось греться как угодно, покуда он не возвращался ввечеру и в очаге не вспыхивало жаркое пламя.

Может показаться странным, что отец выбрал именно такой образ жизни, но дело в том, что ему не сиделось на месте. То ли его грызли муки совести из-за совершенного убийства, то ли изводила вынужденная стесненность обстоятельств, то ли все вместе, не знаю, но он должен был постоянно выискивать себе какое-то занятие.

Мы, его дети, по существу брошенные на произвол судьбы, росли задумчивыми и молчаливыми не по возрасту. Короткими зимними днями мы тосковали по теплой поре, когда солнце растопит снега, на деревьях появятся листья, защебечут птицы и нам будет возвращена свобода.

Так протекала наша уединенная жизнь в глуши. Брату было девять, мне – семь, а сестре – пять лет, когда произошло некое событие, положившее начало сверхъестественной истории, к изложению которой я подхожу.

Как-то вечером отец вернулся домой позже обычного и без добычи. Вдобавок погода испортилась, насыпало много снега, он изрядно продрог и вообще был не в духе. Зато он принес дрова, и мы все трое весело раздували угли, чтобы хворост поскорее загорелся.

Тут отец схватил Марчеллу за руку и оттолкнул от очага. Она упала, рассекла себе губу, и изо рта у нее обильно потекла кровь. Брат помог сестренке подняться. Привычная к такому обращению и до смерти боявшаяся отца, она не смела плакать – лишь жалобно поглядывала на него.

Отец пододвинул стул ближе к очагу, проворчал что-то нелестное о плаксивых бабах и занялся огнем, который мы с братом забросили, отвлекшись на сестру. Стараниями отца пламя быстро заполыхало, но на сей раз мы не спешили, как обычно, собираться возле него кружком. Марчелла, вся в крови, забилась в угол, мы с братом устроились рядом, а наш отец мрачно сидел в одиночестве у очага.

Так продолжалось около получаса, а потом прямо под окнами раздался волчий вой. Отец вскочил и сорвал со стены ружье. Вой повторился. Тогда он проверил заряд и выбежал наружу, захлопнув дверь. Мы настороженно ждали, надеясь, что, если отцу удастся подстрелить волка, он вернется повеселевшим. Пускай он обращался с нами, в особенности с сестрой, не слишком ласково, мы любили его. Нам нравилось, когда он бывал весел и бодр, ведь иного общества мы не знали.

К слову, позволю себе заметить, что вряд ли найдутся на свете трое других детей, настолько привязанных друг к другу, как были привязаны мы. В отличие от прочей детворы, мы не дрались и не ссорились, а если между мною и старшим братом возникал порой спор, маленькая Марчелла подбегала к нам, целовала обоих и своими ласками восстанавливала мир. Вообще, она была такой милой, такой покладистой… Я до сих пор помню ее личико… Эх, бедняжка Марчелла!..

– Она мертва, я полагаю? – уточнил Филип.

– О да, мертва! Но вот как она умерла… Впрочем, не стану забегать вперед. Слушайте дальше, Филип.

Мы прождали какое-то время, но выстрела так и не услышали, и мой старший брат сказал: «Отец пошел за волком и вернется не скоро. Марчелла, давай смоем кровь, а потом сядем у огня и согреемся».

Мы так и поступили, а у огня просидели почти до полуночи, сильнее и сильнее беспокоясь за отца, который все не возвращался. Мы не знали, грозит ли ему опасность, но догадывались, что преследовать волка можно очень долго.

«Я выгляну и посмотрю, не идет ли отец», – сказал мой брат, делая шаг к двери.

«Осторожнее, – попросила его Марчелла. – Волки могут быть рядом, а я не хочу, братик, чтобы они тебя покусали».

Чезар приотворил дверь на ширину ладони и осторожно выглянул.

«Ничего не видно», – успокоил он и вернулся к очагу.

«У нас нечего есть», – напомнил я.

Обычно еду готовил отец, когда возвращался, а в его отсутствие мы довольствовались крохами вчерашнего обеда.

«Когда папа вернется с охоты, ему будет приятно подкрепиться, – сказала Марчелла. – Давайте приготовим что-нибудь для него и для себя».

Чезар взобрался на стул и потянулся за куском мяса – то ли оленины, а может, медвежатины, не помню. Мы отрезали столько, сколько отрезали обычно, и принялись разделывать, как учил нас отец.

Жареное мясо легло на тарелки, мы снова сели ждать отца, и тут послышался звук рога. Мы насторожились. Снаружи донесся шум, а мгновение спустя дверь распахнулась и показался отец. Он пропустил перед собой молодую даму и громадного смуглого мужчину в одежде охотника.

Пожалуй, сейчас стоит поведать то, что стало мне известно лишь много лет спустя. Выйдя из дому, отец увидел ярдах в тридцати от себя большого белого волка, и тот сразу медленно попятился, скаля зубы и рыча. Отец пошел на него, а зверь не убегал, только пятился и пятился. Отец не спешил стрелять, чтобы поразить добычу наверняка, и так продолжалось какое-то время: волк то отступал, то подпускал отца ближе и рычал на него, то снова отскакивал.

Вознамерившись убить зверя (ведь белый волк – редкая добыча), отец гнался за хищником несколько часов, забираясь все выше в горы.

Вам следует знать, Филип, что в этих горах есть особые места. Считается – и мой рассказ служит тому подтверждением, – что в таких местах обитают злые силы. Охотники хорошо о них осведомлены и стараются всячески их избегать. Одно из подобных мест – поляна в сосновом лесу – располагалось на склоне над домом, и отец о нем знал. Но то ли он не верил в местные страшные байки, то ли настолько увлекся погоней, что совсем забыл об опасности, – не ведаю, а белый волк заманил-таки его на опасную поляну.

Заманил, а сам замер на месте. Отец подошел ближе, прицелился – и вдруг волк попросту исчез. Отец глазам своим не поверил, решил, что, должно быть, не различает белой шкуры на снегу, опустил ружье и осмотрелся, но волка нигде не было. Как зверь сумел незамеченным улизнуть с поляны, оставалось загадкой.

Раздосадованный неудачей, отец повернулся было, чтобы пойти домой, но в тот же миг уловил отдаленное пение рога. Он несказанно изумился – еще бы, услышать этот звук в такое время в этакой глуши! – и даже забыл на мгновение о недавней досаде.

Минуту спустя рог пропел снова, уже ближе, а потом, пока отец стоял и вслушивался, прогудел в третий раз. Забыл, какое слово употребляют звероловы, но это был сигнал, знакомый моему отцу и означавший, что охотники заблудились в лесу.

Вскоре перед отцом выросла фигура верхового, в седле перед которым сидела женщина. Отец сразу вспомнил все рассказы о сверхъестественных созданиях, которыми якобы кишат эти горы, но чем ближе подъезжал всадник, тем понятнее становилось, что эти люди – простые смертные.

Подъехав вплотную, всадник обратился к отцу: «Друг-охотник, ты припозднился, на наше благо. Мы едем издалека и опасаемся за свои жизни, которым грозит опасность. Горы позволили нам ускользнуть от преследователей, но если мы не отыщем кров и пропитание, все будет напрасно, ибо усталость, голод и ночная тьма нас погубят. Моя дочка, что сидит впереди меня, едва жива. Скажи, можешь ли ты нам помочь?»

«Мой дом в нескольких милях отсюда, – ответил отец, – но мне нечего вам предложить, разве что кров над головой. Если это вас устроит, то милости прошу! Могу я узнать, откуда вы?»

«Что ж, друг, это не тайна, мы бежим из Трансильвании, где угрозе подверглись честь моей дочери и моя жизнь».

Этих слов оказалось вполне достаточно, чтобы отец вспомнил собственное бегство, вспомнил, как лишилась чести его жена, вспомнил трагедию, которой все завершилось. Поэтому он не раздумывая предложил беглецам приют.

«Тогда не будем терять времени, друг, – сказал мужчина. – Моя девочка сильно замерзла и по такой погоде долго в седле не усидит».

«Следуйте за мной, – ответил отец и повел их к нашему дому. – Меня заманил в лес большой белый волк. Он выл под окнами моего дома, и я вышел его прогнать, иначе не оказался бы в лесу в такое время».

«Волк промчался мимо нас, когда мы выехали из леса», – сказала женщина, и голос ее был звонок и приятен на слух.

«Я чуть не выстрелил в него, – прибавил мужчина, – но вышло так, что он сослужил нам неплохую службу, и я рад, что не стал стрелять».

Часа через полтора они добрались до нашей избушки: отец торопился и шел быстрым шагом.

«А мы вовремя, – объявил смуглый охотник, принюхиваясь к запаху жареного мяса. Он подошел к очагу, оглядел нас троих. – Какие юные у тебя повара, друг!»

«Зато еду ждать не придется, – отозвался отец. – Вот, госпожа, присаживайтесь к очагу, вам нужно согреться».

«Куда поставить лошадь, друг?» – спросил мужчина.

«Я о ней позабочусь», – ответил отец и снова вышел наружу.

Облику женщины следует уделить особое внимание. Она была молода, лет двадцати от роду, в дорожном платье, отороченном белым мехом, а на голове у нее ладно сидела шапочка из горностая. Лицо ее показалось мне очень красивым, и отец впоследствии со мною согласился. Шелковистые русые волосы блестели так, что казалось – в них можно глядеться, как в зеркало, а во рту, когда она говорила, ослепительно сверкали самые белые зубы, какие мне доводилось видеть.

Только вот во взгляде ее светлых глаз было что-то пугающее, страшащее нас троих. Эти глаза словно не ведали покоя, их взгляд метался из стороны в сторону. В ту пору я бы не сумел найти слов, а сейчас сказал бы, что этот взгляд был жесток.

Когда она поманила нас к себе, мы с братом подошли, но дрожали от страха. Она ласково заговорила с нами двоими, погладила по головам, а Марчелла приближаться не стала – наоборот, попятилась и спряталась на постели, даже ужинать отказалась, хотя всего полчаса назад твердила, что голодна.

Отец поставил лошадь в крытое стойло, вернулся в дом, и на столе появился скромный ужин. После еды отец предложил молодой даме свою кровать, а сам подсел к очагу и заговорил с ее родителем. Дама помедлила, но потом согласилась, а мы с братом заползли в постель к Марчелле, ибо сызмальства спали все вместе.

Разумеется, нам не спалось, поскольку происходило нечто необычное: в наш дом не просто явились незнакомые люди, но остались ночевать, и это было в новинку. Бедняжка Марчелла лежала тихо, но я видел, что она дрожит, а порою мне казалось, будто я слышу сдавленные рыдания. Мой отец достал вина – сам он пил редко, – и они с охотником долго сидели у огня. Наши маленькие ушки ловили каждый звук, что вполне объяснимо, ведь гости разожгли наше любопытство.

«Вы сказали, что бежите из Трансильвании», – произнес отец.

«Верно, друг, – ответил охотник. – Я был холопом благородного семейства. Хозяин стал настаивать, чтобы я отдал ему для утех свою дочь, и все закончилось тем, что он получил стальное жало в бок».

«Мы с вами товарищи по несчастью». – Отец крепко пожал гостю руку.

«Неужели? А вы каких земель будете?»

«Я тоже трансильванец и тоже бежал, спасая свою жизнь. Это печальная история…»

«Как вас зовут?» – спросил гость.

«Кранц».

«Что? Кранц из… Я слышал, что с вами случилось. Нет нужды ворошить прошлое и снова страдать. Рад, очень рад, друг. Мы с вами, смею сказать, сородичи. Я ваш двоюродный брат, Вильфред из Барнсдорфа».

Охотник вскочил и обнял моего отца.

Они наполнили рога до краев и выпили за здоровье друг друга по немецкому обычаю. Далее разговор велся вполголоса, мы смогли расслышать только, что новообретенная родня намерена погостить у нас. Спустя час отец и наш дядя попадали со стульев и растянулись на полу.

«Марчелла, ты слышала?» – негромко спросил мой брат.

«Да, – шепотом откликнулась сестра. – Я все слышала. Мне страшно, братик, эта женщина меня пугает!»

Брат промолчал, и вскоре мы все заснули.

Утром, когда проснулись, мы увидели, что дочь охотника встала раньше нас. Мне почудилось, что за ночь она стала еще красивее. Она подошла к нам, приласкала Марчеллу, а сестренка вдруг разрыдалась, да так, словно ее сердечко готово было разорваться.

Не стану вдаваться в подробности. Охотник и его дочь, которая звалась Кристиной, поселились в нашем доме. Отец и дядя ежедневно ходили на охоту, а Кристина оставалась с нами. Она взяла на себя все обязанности по дому и была с нами неизменно добра, так что постепенно даже Марчелла перестала ее бояться.

Зато отец резко изменился: он как будто справился со своим отвращением к женскому полу и постоянно любезничал с Кристиной. Часто, когда ее родитель и мы трое укладывались спать, они вдвоем о чем-то беседовали у огня.

Следует упомянуть, что наш отец и охотник Вильфред спали в другой половине дома, а кровать, которую отец уступил Кристине в первую ночь и которая стояла на нашей половине, целиком перешла в ее распоряжение.

Гости провели у нас дома около трех недель, когда вечером, отослав нас в постель, взрослые устроили совет. Мой отец попросил руки Кристины и получил согласие девушки и ее родителя, а далее вышел вот такой разговор, насколько я могу вспомнить:

«Берите мою девочку, Кранц, я вас благословляю, а сам отправлюсь подыскивать иное жилье. Мне все равно, где жить».

«Почему бы не остаться здесь, Вильфред?»

«Нет-нет, меня зовут дела. Прошу, не спрашивайте какие. А моя девочка останется».

«Благодарю вас. Можете быть спокойны за нее. Правда, есть одно затруднение…»

«Я знаю, что вы собираетесь сказать: в этих диких местах не найти священника, и закон здесь не блюдут. Но все же нужно провести хоть какой-то обряд, потешить отца. Вы согласитесь, если я поженю вас по-своему? Если да, то мы сделаем это прямо сейчас».

«Согласен».

«Тогда возьмите ее за руку. А теперь клянитесь!»

«Клянусь».

«Всеми духами гор Гарца…»

«А почему не волей Небес?» – перебил наш отец.

«Потому что я так хочу, – ответил Вильфред, – и если я предпочитаю такую клятву, менее обязывающую, быть может, чем обычная, вы согласились мне уступить».

«Пусть будет по-вашему, уж тешить, так тешить. Значит, просите меня клясться тем, во что я не верю?»

«Разве иначе поступают многие из тех, кто притворяется христианином? Ну что, вы женитесь или мне увозить дочь?»

«Продолжайте». – Наш отец нетерпеливо притопнул ногой.

«Клянусь всеми духами гор Гарца, всеми их силами, добрыми и злыми, что беру Кристину в законные жены, буду ее оберегать, лелеять и любить и моя рука никогда не поднимется, чтобы причинить ей вред».

Отец повторил слова Вильфреда.

«А если я нарушу свою клятву, да обрушится на меня и на моих детей гнев названных духов, да растерзают нас стервятники, волки и прочие звери лесные, да сгложут они нашу плоть, да выбелят солнце, дожди и ветер наши бесприютные кости, брошенные в траве. Сим клянусь!»

Отец запнулся, повторяя эти слова, а маленькая Марчелла не сдержалась и, когда отец договорил, разразилась громкими рыданиями. Эти бурные всхлипы явно смутили взрослых и разозлили отца, который прикрикнул на девочку, и та постаралась заглушить свой отчаянный плач, спрятав голову под одеялом.

Так наш отец женился во второй раз. На следующее утро охотник Вильфред сел на лошадь и уехал.

Отец снова стал спать в нашей комнате, и все как будто шло по заведенному порядку, вот только мачеха внезапно изменила свое обхождение с нами. В отсутствие отца она частенько нас поколачивала, причем больше всего доставалось Марчелле. Глаза Кристины, когда она смотрела на малышку, метали молнии.

Как-то ночью сестренка разбудила нас с братом.

«Что такое?» – спросил Чезар.

«Она убежала», – прошептала Марчелла.

«Убежала?»

«Да, шмыгнула за дверь в ночной рубашке. Я видела, как она встала с кровати, проверила, спит ли отец, а потом метнулась за дверь».

Мы не могли сообразить, что заставило мачеху вылезти из теплой постели и неодетой выйти наружу в этакие холода, когда кругом полным-полно снега. Мы лежали и ждали. Где-то через час близко к дому раздался волчий вой.

«Там волк, – проговорил Чезар, – ее же загрызут!»

«О нет!» – вскрикнула Марчелла.

Через несколько минут объявилась мачеха – и правда в ночной рубахе, как и говорила сестра. Она тихо задвинула дверной засов, подошла к ведру с водой, умылась, сполоснула руки, а затем скользнула в кровать к нашему отцу.

Нас всех пробрала дрожь, непонятно почему, но мы сговорились проследить за мачехой на следующую ночь. И так продолжалось много ночей подряд: в один и тот же час она вставала с постели и покидала дом, а после ее ухода мы слышали волчий вой под окном и видели, как, возвратившись, она умывалась, прежде чем лечь обратно.

Еще нам бросилось в глаза, что она редко ест вместе со всеми и делает это с явной неохотой, но, когда требовалось приготовить на обед добытую отцом дичь, мачеха непременно отрывала кусочек сырого мяса и клала себе в рот.

Мой брат Чезар был храбрым малым и решил, что поговорит с отцом, только когда мы разузнаем больше. Он собрался проследить за мачехой и выяснить, куда она убегает. Мы с Марчеллой пытались отговорить его от этой затеи, но он нас не послушал и на следующую ночь, едва мачеха выскользнула из дому, вскочил, схватил отцовское ружье и побежал следом.

Можете вообразить, с каким нетерпением и страхом мы с Марчеллой ожидали его возвращения. Прошло несколько минут, потом громыхнул выстрел. Отец не проснулся, а мы задрожали сильнее прежнего. Тут в дом вошла мачеха, и ее рубаха была красна от крови. Я зажал ладонью рот Марчелле, чтобы сестренка ненароком не вскрикнула, хотя и сам был готов завопить от страха. Мачеха подошла к отцовской кровати, убедилась, что отец спит, затем шагнула к очагу и подула на угли.

«Кто здесь?» – воскликнул отец, просыпаясь.

«Все хорошо, милый, это я, – ответила мачеха. – Развела огонь, чтобы согреть немного воды. Что-то я себя неважно чувствую».

Отец перевернулся на другой бок и крепко заснул, а мы продолжали следить за мачехой. Она переодела рубаху и кинула ту, что запачкала кровью, в огонь; тут мы заметили, что правая нога ее кровоточит, будто задета пулей. Она перевязала рану, потом села к очагу и просидела так до самого утра.

Бедняжка Марчелла прижалась ко мне, и я чувствовал, как колотится ее сердечко. Мое сердце тоже норовило, как говорят, пуститься вскачь. Куда подевался Чезар? Откуда на ноге мачехи пулевая рана?

Наконец проснулся отец, и я тут же крикнул: «Отец, где мой брат Чезар?»

«Твой брат? – переспросил он. – А где он может быть, как не дома?»

«Всевышний, так вот что это было! – подала голос мачеха. – Ночью мне не спалось, и я слышала, как кто-то отодвинул засов. Муж мой, куда пропало твое ружье?»

Отец посмотрел туда, где обычно висело ружье, и увидел, что оружия нет на месте. На мгновение он задумался, потом схватил топор и молча выбежал из дому.

Вернулся он очень быстро, держа на руках истерзанное тело брата. Опустил его на пол и накрыл лицо Чезара тряпицей.

Мачеха встала и подошла к нему, а мы с Марчеллой забились в угол и горько заплакали.

«Идите в постель, дети, – сказала мачеха строго. – Муж мой, твой сын, должно быть, взял ружье, чтобы застрелить волка, но зверь оказался сильнее. Бедняжка дорого заплатил за свою опрометчивость!»

Отец молчал. Мне хотелось закричать, хотелось рассказать всю правду, но Марчелла, угадав мое желание, крепко меня обняла. Она смотрела так жалобно, что я подавил рвавшийся из груди крик.

Отца нашей мачехе удалось обмануть, но мы с Марчеллой хоть и не сознавали, что именно случилось, чувствовали, что мачеха как-то связана с гибелью нашего брата.

В тот день отец выкопал могилу, положил в нее тело Чезара и насыпал сверху камней, чтобы волки не разрыли последнее пристанище нашего брата. Его гибель потрясла отца: несколько дней тот никуда не выходил, сидел дома и лишь время от времени бормотал проклятия, обращаясь к волкам.

Но даже пока он так скорбел, ночные отлучки нашей мачехи продолжались с неизменным постоянством.

Наконец отец взял ружье и отправился в лес охотиться, однако возвратился быстро и вид имел весьма встревоженный.

«Ты не поверишь, Кристина! Эти треклятые волки – да сгинет все их племя! – раскопали-таки могилу моего мальчика, и теперь там остались только кости!»

«Да неужели?» – воскликнула мачеха.

Мы с Марчеллой переглянулись, и в умных глазах сестренки я прочитал все, что ей хотелось сказать вслух.

«Отец, под нашим окном каждую ночь воет волк», – сообщил я.

«Что, правда? Почему ты не сказал мне раньше? Разбуди, когда снова услышишь».

Мачеха отвернулась, но я успел заметить, как сверкнули ее глаза и как она оскалила зубы.

Отец снова вышел наружу, снова насыпал над уцелевшими останками моего бедного брата высокий холм из камней. Это был первый акт семейной трагедии.

Пришла весна, сугробы исчезли, и нам разрешили выходить из дому, но я ни на мгновение не спускал глаз с сестренки, к которой после гибели брата привязался еще сильнее. Честно сказать, я просто боялся оставлять ее наедине с мачехой, а та как будто находила особое извращенное удовольствие в том, чтобы изводить Марчеллу. Отец же принялся обрабатывать землю и порой просил моей помощи.

Марчелла обыкновенно сидела на краю поля и смотрела, как мы трудимся, а мачеха хозяйничала в доме. Надо заметить, что чем теплее становилось, тем реже она отправлялась на свои ночные вылазки, а с тех пор, как я упомянул при отце о волчьем вое под окном, мы больше ничего такого не слышали.

Однажды, когда мы с отцом пошли на поле, а Марчелла направилась было с нами, мачеха выглянула из-за двери и сказала, что идет в лес собирать травы и что Марчелле надо остаться дома и приготовить еду. Сестренка послушалась, мачеха скрылась в лесу, а мы с отцом отправились на поле.

Около часа спустя нас переполошили крики, доносившиеся со стороны дома; кричала явно Марчелла. «Наверное, она обожглась!» – воскликнул я, роняя лопату. Отец тоже бросил копать, и мы кинулись к дому. На наших глазах дверь распахнулась, из дома выскочил огромный белый волк и стрелой метнулся в лес.

Отец был без оружия. Он ворвался в дом и нашел свою маленькую дочурку едва живой: все ее тело было истерзано, кровь из бесчисленных ран собралась в большую лужу на полу. Первым побуждением отца было взять ружье и броситься в погоню за волком, но это жуткое зрелище его остановило. Он опустился на колени возле умирающей дочки и залился слезами. Марчелла поглядела на него любящим взором – говорить она уже не могла, – а через несколько мгновений ее дух отлетел.

Мы с отцом по-прежнему сидели возле тела Марчеллы, когда вернулась мачеха. Она, конечно, заохала и запричитала, но я отметил про себя, что при виде крови она нисколько не смутилась и не испугалась, в отличие от большинства женщин.

«Бедняжка! – вскричала она. – Должно быть, это учинил тот большой белый волк, что пробежал мимо меня. Я чуть не умерла от страха, Кранц».

«Моя девочка мертва!» – проговорил отец с мукой в голосе.

Мне казалось, что отец никогда не оправится от этого ужасного события. Он скорбел над телом сестренки и несколько дней отказывался ее хоронить, хотя мачеха настойчиво просила его это сделать. В конце концов он поддался на уговоры и выкопал новую могилу рядом с могилой брата, причем на сей раз принял все меры к тому, чтобы волки не разрыли могилку Марчеллы.

Я сам чувствовал себя очень плохо, лежа один в постели, где еще недавно мы спали втроем, и не мог отделаться от мысли, что мачеха каким-то образом повинна в смерти сестры и брата, пускай не имел тому доказательств. Теперь, когда больше не приходилось опасаться за жизнь сестренки, меня снедала жажда мести.

Ночью после похорон сестры мне не спалось, и я увидел, как мачеха встала и вышла из дому. Я немного подождал, оделся и выглянул за дверь, которая осталась приоткрытой. Луна светила ярко, и я хорошо видел могилы брата и сестры. К моему ужасу, мачеха тоже была там и торопливо отваливала камни с могилы Марчеллы.

Она была в белой ночной рубахе и в свете луны разбрасывала камни с яростью дикого зверя. Я помедлил, не ведая, что следует предпринять. Наконец я сообразил, что она вот-вот доберется до тела, а в следующий миг мачеха и вправду вытащила тело моей сестры на край могилы. Терпеть больше не было сил. Я принялся будить отца.

«Отец, вставай! – кричал я. – Скорее бери свое ружье!»

«Что такое? – воскликнул отец. – Что, волки пожаловали?»

Он соскочил с кровати, поспешно оделся и в суете словно не заметил исчезновения жены. Я открыл дверь настежь. Отец выбежал наружу, и я последовал за ним.

Вообразите весь ужас, его охвативший, когда он, нечаянно-негаданно для себя, узрел у могилы не кровожадного волка, а собственную жену в белой ночной рубахе! Мачеха стояла на четвереньках, зубами отрывала от тела сестры большие куски и пожирала их так, как мог бы пожирать волк. Она до того увлеклась, что не замечала нашего приближения.

Отец выронил ружье, его волосы встали дыбом, как и мои; он тяжело дышал, а потом и вовсе словно лишился чувств. Я схватил ружье и сунул ему в руки. Внезапно он пришел в себя и, охваченный гневом, выстрелил в упор. С громким визгом тварь, которую он пригрел на своей груди, пала наземь.

«Боже милостивый!» – произнес отец, без сил опускаясь на землю, и потерял сознание.

Я сидел возле него до тех пор, пока он не очнулся.

«Где я? – спросил он. – Что стряслось? О, я вспомнил, вспомнил… Боже, спаси и сохрани!»

Он встал. Вместе мы подошли к могиле и обнаружили на краю ямы рядом с телом моей сестры вовсе не тело мачехи, как ожидали увидеть, а тушу большого волка!

«Белый волк! – вскричал отец, вне себя от горя и потрясения. – Тот самый, что заманил меня в лес! О, я понял, на нас ополчились лесные духи Гарца!»

Некоторое время отец в молчании размышлял, потом осторожно поднял тело моей сестры, снова уложил ее в могилу и набросал сверху камней. Далее он наступил сапогом на голову мертвого волка (наверное, правильнее говорить – волчицы) и вдруг стал бесноваться, точно обезумел. Затем вернулся в дом, захлопнул дверь и бросился ничком на кровать. Я тоже забился в постель, пребывая в полнейшем изумлении.

Рано поутру нас обоих разбудил громкий стук в дверь. Не успели мы подняться, как в дом ворвался охотник Вильфред.

«Моя дочь! – возопил он. – Где моя дочь! Отвечай!»

«Ты хотел спросить, где это чудовище, эта мерзкая тварь? – ответил отец, столь же взбудораженный, как и Вильфред. – Так вот, она там, где ей и положено быть, в аду! Уходи, не то я и тебя пристрелю!»

«Ха! – Охотник ничуть не устрашился. – Ты не причинишь вреда духу гор Гарца! Жалкий смертный, ты женился на волчице!»

«Прочь, демон, я не признаю твоей власти надо мною!»

«Еще как признаешь! Вспомни свою клятву, вспомни, что ты обещал не поднимать руки на жену!»

«Эта клятва не считается, ты взял ее с меня обманом!»

«Считается, считается, и ты ее нарушил. Теперь духи будут тебе мстить. Твоих детей растерзают стервятники, а…»

«Прочь, демон!»

«…их бесприютные кости останутся белеть в глуши, ха-ха!»

Отец, вне себя от бешенства, схватил топор и занес его над головой Вильфреда.

«Вот тебе мое проклятие!» – закончил охотник глумливо.

Отец ударил, но топор прошел сквозь тело охотника, будто оно было бесплотным. Отец не устоял на ногах и повалился на пол.

«Смертный, – произнес Вильфред, подступая к моему отцу, – мы обладаем властью над теми, кому доводилось убивать. Ты был повинен в двойном убийстве, а ныне все усугубил, нарушив брачный обет. Двое твоих детей мертвы, и третьему суждено погибнуть, ибо клятву твою услышали и запомнили. Ступай! Было бы милосердно убить тебя, но ты будешь жить!»

С этими словами охотник исчез, словно растворившись в воздухе. Отец встал, ласково прижал меня к себе, а потом опустился на колени и начал молиться.

На следующее утро мы с ним навсегда покинули тот дом. Он направился в Голландию, куда и добрался благополучно. У него имелись при себе кое-какие средства, но мы не провели в Амстердаме и нескольких дней, когда отца сразила мозговая горячка и он умер в полном безумии. Меня отдали в приют, а позднее отправили служить на флот. Вот моя история, Филип. Уж не знаю, суждено ли мне и вправду заплатить жизнью за клятву, нарушенную отцом… Честно сказать, сам я уверен, что рано или поздно заплатить придется.

На двадцать второй день плавания показался высокий южный берег Суматры, и, поскольку никакие корабли не попадались, было решено плыть дальше через проливы, в направлении Пулау-Пинанга, куда моряки рассчитывали прибыть при благоприятном ветре через семь или восемь дней.

От долгого пребывания на солнце Филип и Кранц сделались до того смуглыми, что в магометанских нарядах, с длинными бородами могли теперь легко сойти за местных. Днем они не прятались от палящих лучей, а ночами спали, не опасаясь простыть от сырости и прохлады.

Кранц, изложив Филипу свою печальную историю, несколько суток помалкивал и вообще как-то погрустнел. Привычная для него бодрость духа куда-то запропастилась, и Филип даже начал беспокоиться за друга.

Когда корабль достиг проливов и Филип принялся рассуждать о том, что перво-наперво нужно будет сделать в Гоа, Кранц неожиданно перебил:

– Знаете, Филип, вот уже несколько дней мне кажется, что я не увижу этого города.

– Да вы все-таки заболели, Кранц?

– Нет, я здоров душою и телом. Я старался избавиться от дурного предчувствия, но у меня ничего не вышло. Некий голос внутри непрестанно твердит, что нам недолго осталось быть вместе. Пообещайте мне кое-что, Филип. У меня есть золото, которое вам наверняка пригодится. Возьмите его и располагайте как своим собственным.

– Что за ерунда, Кранц?

– Это не ерунда, Филип. Разве вас не одолевали схожие предчувствия? Почему же вы отказываете мне в подобном? Вам известно, я мало чего боюсь на этом свете и смерть меня не страшит, но с каждым часом предчувствие смерти усиливается. Некий добрый дух словно подготавливает меня к переходу в иной мир. Что ж, я прожил достаточно и покину этот свет без сожаления, пускай, не стану скрывать, мне жаль расставаться с вами и с Аминой.

– Кранц, в вас говорят утомление и слабость. Только вспомните, сколько всего нам пришлось вынести за минувшие четыре месяца! Неудивительно, что к вам подкралось уныние. Не сдавайтесь, дружище, не забивайте себе голову дурными мыслями.

– Мне бы вашу уверенность… Нет, я ощущаю радость от скорого расставания с этим миром, и моя радость подкрепляется другим предчувствием.

– Каким именно, Кранц?

– По правде говоря, я едва смею признаться. Вы с Аминой имеете к этому непосредственное отношение. Во сне я видел, как вы встречаетесь снова, однако мне пригрезилось, что некая часть вашего испытания будто намеренно скрыта от меня черными тучами. Я спросил незнамо кого: «Могу я заглянуть за кромку туч?» – и некий голос отозвался: «Нет! Это причинит тебе боль, а прежде, чем испытание состоится, тебя призовут». Тогда я возблагодарил Небеса и ощутил радость.

– Ваше воображение разыгралось, Кранц. Я знаю, что меня ждут испытания и муки, но почему должна страдать Амина? И почему вам, такому молодому и сильному, не суждено окончить свои дни в мирной глубокой старости? Забудьте, Кранц, завтра вам станет лучше.

– Может быть, – отозвался Кранц, – но обещайте исполнить мою прихоть и забрать золото. Если я ошибаюсь и мы попадем в Гоа вместе, вы просто вернете мне деньги. – Он криво усмехнулся. – Между прочим, вода у нас почти закончилась, надо пристать к берегу и наполнить фляги.

– Я сам думал об этом, когда вы вдруг заговорили о предчувствии смерти. Надо отыскать родник до темноты. Как только наполним фляги, мы продолжим путь.

Во время этого разговора перока шла вдоль восточного берега проливов, миль на сорок севернее. Берег выглядел скалистым и неприветливым, но постепенно менялся, делался более пологим, редкие заросли чередовались с непроходимыми джунглями. Судя по всему, местность эта была необитаемой. Держась ближе к берегу, часа через два они заметили реку: вода срывалась с утеса и текла по извилистому руслу среди джунглей, прежде чем слиться с морем.

Подойдя ближе к устью реки, спустили парус и на веслах повели пероку против течения. Когда убедились, что вода под суденышком пресная, стали наполнять опустевшие фляги, и собрались было плыть дальше, но красота этого места, освежающая прохлада речной воды и утомление от долгого пребывания на борту пероки побудили их искупаться (этого блаженства попросту не оценить тем, кто не попадал в подобное положение).

Они скинули с себя магометанские наряды, бросились в реку и некоторое время нежились в воде. Кранц вылез первым – пожаловался, что замерз. Он направился туда, где лежала их одежда, а Филип, плескавшийся ближе к берегу, собрался последовать его примеру.

– Кстати, Филип, – произнес Кранц, – вот подходящий случай отдать вам мои деньги. Я высыплю их из пояса на песок, а вы подберете.

Филип встал. Вода доходила ему до талии.

– Как угодно, Кранц, если уж вам приспичило… Но знайте, что я нахожу ваши страхи смехотворными.

Он выбрался на берег и присел рядом с Кранцем, который деловито вытрясал из пояса золотые дублоны.

– Что ж, по-моему, это все. Мне так спокойнее, Филип.

– Какая опасность может угрожать вам, но обойти меня? – удивился Вандердекен. – Впрочем…

Закончить он не успел. Раздался оглушительный рев, как будто над джунглями пронесся порыв штормового ветра. Филипа опрокинуло на спину, кто-то вскрикнул. Вандердекен приподнялся на локте и обомлел: обнаженное тело Кранца волочил в джунгли громадный тигр! Зверь перемещался поразительно быстро и на глазах потрясенного Филипа скрылся за деревьями вместе с добычей.

– Боже всемогущий! – воскликнул Филип. – Убереги меня от напастей! – Он закрыл лицо руками. – О Кранц, друг мой, мой побратим! Ты был уверен в скорой гибели… Господи, смилуйся, и да исполнится воля Твоя!

Филип залился слезами. Более часа он провел на берегу реки, не обращая ни малейшего внимания на звуки, доносившиеся из джунглей. Наконец он немного успокоился, оделся и снова сел. Тут взгляд его упал на одежду Кранца и на золотые дублоны рядом.

«Он хотел, чтобы я взял это золото, – думал Филип, – и он провидел свою участь. Да, так было суждено, и его судьба сбылась. Его кости будут белеть среди джунглей, а тот дух-охотник, получается, отомстил за свою дочь».

Мало-помалу начало смеркаться, и рычание диких зверей в джунглях подсказало Филипу, что ему самому грозит опасность. Он подумал об Амине, поспешно схватил в охапку одежду Кранца и золото, забрался в пероку, с некоторым трудом отвел суденышко от берега и в грустном молчании распустил парус, чтобы плыть дальше.

«Ты была права, Амина, – думалось ему, пока он разглядывал мерцание звезд над головой. – Ты была права, когда говорила, что наши судьбы предначертаны и порою их возможно прочитать. Мне, увы, предназначено разлучаться со всеми, кто дорог мне на этом свете, и умереть в одиночестве, лишенному друзей. Так приходи, смерть, если настал мой черед! С каким облегчением я тебя встречу! Каким счастьем будет очутиться там, где отдыхают истощившиеся в силах![89] Мне надо исполнить свое предназначение, и по милости Господней я скоро с этим справлюсь, но молю, Небеса, не подвергайте более мою жизнь столь горьким испытаниям!»

Филип снова разрыдался, ведь Кранц был ему верным другом, не раз доказывавшим свою искренность и мужество с тех самых пор, как они впервые встретились на борту голландской флотилии, пытавшейся миновать мыс Доброй Надежды.

Семь дней тягостных раздумий и тщетных попыток высмотреть попутный корабль закончились прибытием в Пулау-Пинанг, где Филип и отыскал судно, идущее в Гоа. Он подвел пероку к борту брига под португальским флагом. На судне было всего двое португальцев, а остальную часть команды составляли туземцы. Филип представился англичанином на португальской службе, сказал, что потерпел кораблекрушение, и предложил заплатить за свой проезд. Его охотно приняли. И спустя несколько дней судно вышло из порта.

Плавание протекало без происшествий, и через шесть недель судно подошло к Гоа, а на следующее утро двинулось вверх по реке. Португальский капитан подсказал Филипу, где можно найти жилье, и, поскольку Вандердекена выдали за члена команды, никаких трудностей с выходом в город не возникло.

Разместившись там, где ему посоветовали, Филип справился у хозяина насчет Амины: дескать, красивая молодая женщина должна была приплыть сюда несколько недель назад. Хозяин такой не припомнил.

– Сеньор, на завтра назначено аутодафе, – прибавил хозяин, – и пока оно не пройдет, вы все равно ничего не выясните. Потом я помогу вам в ваших поисках. Погуляйте по городу, а завтра я проведу вас туда, откуда вы сможете полюбоваться красочным шествием, после чего мы вместе поищем эту даму.

Филип отправился на прогулку, приобрел новый костюм, остриг бороду и принялся бродить по городу, заглядывая в каждое окно в надежде увидеть Амину. На углу одной из улиц ему показалось, что он видит отца Матиаша, и Вандердекен бросился было вдогонку, но прохожий лишь глубже натянул на голову капюшон и не откликнулся, когда Филип позвал его по имени.

«Обознался, – подумал Филип, – а я-то был уверен, что это он». Что ж, голландец не ошибся: это действительно был отец Матиаш, который таким вот образом успешно отделался от него.

Утомленный прогулкой, Вандердекен вернулся в свое новое пристанище под самый вечер. Кроме него, в доме обнаружилось множество постояльцев. Люди стекались в Гоа, чтобы увидеть аутодафе, и все обсуждали предстоящую церемонию.

«Я увижу завтра это пышное шествие, – сказал себе Филип, укладываясь в постель. – Оно наверняка отвлечет меня на какое-то время, и слава богу, не то мои мысли и страхи сведут меня с ума. Амина, милая Амина, пусть ангелы хранят твой покой!»

Глава 40

Пускай завтрашний день должен был положить конец всем надеждам и страхам Амины, ее недолгому счастью, испытаниям и мукам, она заснула и спала крепко, пока ее сон не прервали скрежет ключа в замке и появление старшего тюремщика с факелом. Амина спросонья вскинулась. Ей снился муж, снились былые радости… Она тряхнула головой, возвращаясь к унылой яви.

Тюремщик принес балахон, который ей полагалось надеть, зажег фонарь и удалился. Балахон из черной саржи пестрел белыми полосами. Амина его надела и снова прилегла, тщетно пытаясь вернуть то ощущение счастья, которое испытывала во сне.

Минуло два часа, снова пришел тюремщик и позвал ее за собой.

Быть может, одним из наиболее отвратительных установлений инквизиции был обычай отводить заключенных, признали они свою вину или нет, обратно в темницу и оставлять их в неведении относительно вынесенного приговора. Даже в утро казни узники не знали, что их ждет.

Амину вывели в просторную залу, куда другие тюремщики продолжали сгонять ее товарищей по несчастью.

В этом обширном, тускло освещенном пространстве собрались почти две сотни мужчин, которые держались за стены, чтобы не упасть. Все в одинаковых черно-белых нарядах, они почти не шевелились, и, когда бы не движения глаз, неотрывно следивших за тюремщиками, что расхаживали туда и сюда, можно было бы счесть всех этих людей окаменевшими. Они изнывали от мук ожидания, каковые – это всем известно – тягостнее самой смерти.

Какое-то время спустя каждому выдали по свече длиной около пяти футов, потом одним велели надеть через головы санбенито, а другим – самарии[90]. Те, кому достались эти одеяния с изображениями языков пламени, могли заранее считаться живыми мертвецами, и было жутко наблюдать за тем, как людей по одному вызывают вперед и они, все в холодном поту от страха, ждут решения своей участи. Всюду, куда ни посмотри, царили смятение и ужас.

Впрочем, узникам из этой залы не грозила гибель. Тем, кому достались санбенито, предстояло пройти по городу в позорной процессии и принять некоторое наказание, но не более того, а те, кто по приказу тюремщиков облачился в самарии, были осуждены, но, признав себя виновными, убереглись от пожирающего пламени. Языки пламени на их одеждах были перевернуты, означая, что этим людям костер не грозит. Однако несчастные создания того не ведали, и по их лицам можно было догадаться, что они ожидают скорой и страшной смерти.

В другую залу по соседству приводили женщин. Там соблюдались те же порядки и тоже царили смятение и ужас.

Зато третья зала, уступавшая размерами первым двум, предназначалась для узников, которых приговорили к сожжению на костре. Именно туда в итоге провели Амину, и там она увидела семерых товарищей по несчастью, которых ожидала та же лютая смерть. Только двое были европейцами, прочие же – темнокожими рабами.

Рядом с каждым находился исповедник, внимательно выслушивавший признания. Монах подступил было и к Амине, но она взмахом руки отослала его прочь. Он сузил глаза, сплюнул на пол и проклял осужденную. Старший тюремщик принес одеяния для узников. Эти самарии отличались от других тем, что языки пламени на них смотрели вверх, а не вниз. Балахоны серого сукна выглядели мешковато, как одежда возчиков. На подоле, спереди и сзади, было грубо намалевано лицо осужденного в языках пламени и в окружении бесов и демонов. Ниже значилось преступление, за которое человека осудили. Также принесли колпаки, тоже с языками пламени, и надели всем восьмерым на головы, а в руки сунули по длинной восковой свече.

Амину и остальных бедолаг выгнали из камер среди ночи и продержали в зале несколько часов, пока инквизиторы готовились к шествию.

Наконец взошло ослепительно-яркое солнце, что немало порадовало инквизиторов, которым вовсе не хотелось, чтобы день церемонии во славу церкви был омрачен заволокшими небо тучами. Испытание веры призвано было показать, что инквизиторы строго соблюдали заповеди Спасителя, учившего милосердию, всепрощению и любви к ближнему.

Боже всемогущий! Радовались не только инквизиторы, но и тысячи зевак, собравшихся отовсюду, чтобы насладиться омерзительным зрелищем и отпраздновать казнь. Многими и вправду двигали слепая вера и предрассудки, но еще больше людей стеклось в Гоа из кровожадного любопытства и желания развлечься.

Улицы и площади, по которым должно было пройти шествие, заполнились зрителями уже с ночи. Балконы и окна украсили шелками, шпалерами и отрезами сукна, расшитыми золотом и серебром. На каждом балконе, у каждого окна толпились разряженные в пух и прах дамы и кавалеры, нетерпеливо дожидавшиеся, когда несчастных осужденных проведут по городу и отправят на костер. Человек вообще жаден до развлечений, а что для суеверных людей могло быть притягательнее аутодафе?

С восходом зазвонил колокол собора, и всех несчастных вывели в главную залу здания инквизиции, чтобы построить в нужном порядке. У двери, ведущей наружу, восседал на помосте великий инквизитор, окруженный знатью и богатейшими купцами. Рядом стоял секретарь, называвший по имени осужденного, которого проводили мимо, а следом он выкрикивал имя благородной персоны, и тот, кого назвали, тут же вставал бок о бок с жертвой. Таких сопровождающих именовали крестными, им полагалось сопутствовать осужденным на протяжении всего шествия, что почиталось высокой честью.

Вот шествие началось. Перво-наперво вынесли стяг ордена доминиканцев, ибо этот монашеский орден стоял у истоков инквизиции и притязал на то, чтобы непрестанно об этом напоминать. Далее двумя рядами шли монахи, на стяге которых был написано «Justitia et Misericordia»[91]. За ними шагали осужденные, числом около трехсот, каждый в сопровождении крестного, с зажженной восковой свечой в руках.

Первыми двигались те, чьи преступления сочли наименее тяжкими; они шли босые и с непокрытыми головами, в черно-белых саржевых одеяниях. За ними выступали грешники в санбенито, а дальше – осужденные в самариях с перевернутыми языками пламени.

Следом несли большое распятие с резным образом Спасителя, смотревшего вперед. Тем самым зрителям показывали, что осужденные перед распятием, на которых как бы взирал Иисус, не обречены на смерть, но те, кто идет позади, к кому Он обращен спиной, Им отринуты и не вправе ожидать спасения ни в этом мире, ни за гробом.

Далее шагали семеро товарищей Амины по несчастью, а сама она, как злейшая преступница, шла последней. За нею несли на длинных шестах пять фигур в одеждах приговоренных, с нарисованными языками пламени и демонами. Позади каждой фигуры имелся гроб со скелетом; они олицетворяли тех, кто скончался в темнице или под пытками и кого осудили уже после смерти и приговорили к сожжению на костре. Их скелеты собирались сжечь, как если бы это были живые люди.

За узниками и фигурами, воздетыми на шесты, двигались инквизиторы, фамилиары, монахи, священники, а также сотни кающихся в черных одеждах, прятавшие лица, но державшие в руках зажженные свечи.

Целых два часа эта процессия тянулась из квартала в квартал, сворачивая на каждую мало-мальски широкую улицу, прежде чем достигла собора, у которого должно было разворачиваться дальнейшее действие. Босоногие грешники валились с ног, изранив ступни о камни, и ступени собора окрасились кровью.

Главный соборный алтарь затянули черным сукном. Горели тысячи свечей. С одного бока установили трон великого инквизитора, с другого – поставили помост для вице-короля Гоа и его свиты. В проходе посередине расставили лавки для осужденных и их крестных, прочие же участники шествия растеклись по боковым приделам и смешались с зеваками. Осужденных подвели к лавкам. Наименее виновные сели впереди, ближе всего к алтарю, а тех, кого приговорили к смерти, усадили дальше всех.

Амина, тоже сбившая ноги в кровь, упала на лавку и беззвучно взмолилась о том, чтобы поскорее расстаться с этим христианским миром. Она не жалела себя и не страшилась костра. Нет, она тосковала по Филипу и желала всей душой, чтобы он оказался как можно дальше от этих безжалостных людей. Да, она умрет первой, но они с мужем непременно встретятся на Небесах.

Изнуренная долгим заключением в темнице, истомившаяся от беспокойства за Филипа, утомленная этой мучительной прогулкой по городу под палящим солнцем, она больше не выглядела столь же неотразимо прекрасной, как раньше. Однако в ее изможденном облике, в этих запавших, но узнаваемых чертах было что-то особенно трогательное.

На нее глазели со всех сторон. Она же почти не поднимала головы и шагала, едва ли не зажмурившись, но порой вскидывала подбородок, и тогда можно было разглядеть блеск ее глаз, выдававший несломленную гордость. Зеваки отшатывались и дивились вслух. Кое-кто даже осмеливался сожалеть, что такую молодую и красивую женщину приговорили к ужасной казни.

На лавке Амина просидела недолго: от усталости и потрясения она попросту лишилась чувств. Неужели никто не устремился к ней на помощь? Не попытался поднять ее и предложить хоть какое-то утешение? Увы, нет…

Пожалуй, сотни людей с радостью поступили бы так, но не смели. Амина была отверженной, церковь ее отлучила, и если бы кто-то, движимый состраданием к ближнему, отважился ее поднять, он вызвал бы всеобщее подозрение и ему, скорее всего, пришлось бы потом долго оправдываться перед святой инквизицией.

Чуть погодя двое служителей подошли к Амине и усадили ее обратно на лавку. Она успела прийти в себя и потому могла сидеть самостоятельно.

Доминиканский монах прочел проповедь, живописуя отеческую заботу и милосердие инквизиции по отношению к грешникам. Он уподобил инквизицию Ноеву ковчегу, на который взошли животные перед Всемирным потопом. Из слов монаха явствовало, что инквизиция лучше ковчега. Ведь животные сходили с него не более совершенными, чем были прежде, тогда как люди, очутившиеся на попечении инквизиции, из жестокосердных волков становятся кроткими агнцами.

Затем на помост вступил публичный обвинитель и стал зачитывать список преступлений осужденных и перечислять наказания, коим предстояло подвергнуться этим людям. Каждого осужденного, когда оглашался его приговор, выводили вперед, и он внимал с горящей свечою в руках.

Когда зачитали приговоры всех, кто был осужден, но избавлен от смерти, великий инквизитор облекся в священнические ризы и, сопровождаемый другими пастырями, снял с этих людей анафему (считалось, что все осужденные отлучаются от церкви) и побрызгал на них святой водой.

По завершении этой части церемонии вперед стали выводить осужденных на костер и выносить фигуры тех, кто умер в заточении или под пытками. Оглашение любого преступления завершалось такими словами: «Святая инквизиция нашла невозможным вследствие тяжести совершенных прегрешений и упорствования в грехах даровать свое прощение. С великим прискорбием она вынуждена передать сего грешника мирскому правосудию, дабы его судили по установленным законам, но призывает власти проявить снисхождение и милосердие к жестокосердным грешникам. Если же тем суждено умереть, то пусть их смерть обойдется без пролития крови». Это условие о недопущении кровопролития казалось издевательской насмешкой, ведь ради его выполнения несчастным предстояло умереть мучительной смертью на костре.

Амину последней подвели к возвышению возле одной из громадных колонн в главном проходе, неподалеку от трона, на котором восседал великий инквизитор.

– Ты, Амина Вандердекен… – начал обвинитель.

В этот миг среди толпы возникла суматоха, послышались крики и ругательства. Служители воздели над головой жезлы, призывая к тишине, но суматоха продолжалась.

– Ты, Амина Вандердекен, обвиняешься в…

Толпа вдруг раздалась, из-за спин выскочил молодой мужчина, рванулся к Амине и стиснул ее в объятиях.

– Филип!.. – вскричала Амина. – Филип! – И она пала мужу на грудь.

Филип подхватил ее, колпак с языками пламени свалился с темноволосой головы на мраморный пол храма.

– Любимая! Моя Амина! Так ли нам суждено было встретиться? Ваши светлости, она невиновна! А ну назад! – прикрикнул Филип на стражей, которые вознамерились было разлучить его с женой. – Назад, не то я вас прикончу!

Подобную угрозу, как и само нарушение заведенного порядка и благолепия, стерпеть было нельзя, тем более что смятение и суматоха охватили весь собор, а торжественность церемонии изрядно пострадала.

Вице-король и его свита поднялись со своих мест, желая получше разглядеть происходящее; толпа зевак напирала, и великий инквизитор поспешил раздать указания. Другие служители поспешили на подмогу тем двоим, что вывели Амину, и общими усилиями они сумели оттеснить Филипа, хотя тот сопротивлялся так, словно в него влилась сила двух десятков человек. Понадобилось несколько минут, чтобы с ним справиться.

Амина билась в руках стражей и кричала во весь голос, напрасно стараясь снова воссоединиться с мужем. Но вот Филип поистине невероятным усилием освободился – и в тот же миг рухнул навзничь. Чрезмерное напряжение сил обернулось тем, что лопнул кровеносный сосуд, и капитан распростерся в неподвижности на полу.

– Боже! Боже! Вы убили его! Чудовища! Убийцы! Позвольте мне обнять его в последний раз! – возопила Амина в отчаянии.

Вперед шагнул священник. Это был отец Матиаш, опечаленный и суровый. Он попросил нескольких людей поблизости вынести Филипа наружу, и пребывавшего без сознания капитана Вандердекена унесли прочь от Амины. Она успела заметить, что из его ноздрей течет кровь.

Наконец зачитали приговор. Амина не слушала, погруженная в собственные мысли. Ее снова усадили на лавку, и в это мгновение храбрость и спокойствие оставили женщину. Весь остаток церемонии пришлось провести под ее истерические рыдания, и успокоить Амину не удавалось ни уговорами, ни угрозами.

Все закончилось, оставалось лишь сыграть последний акт трагедии. Тех, кого помиловали, их крестные повели обратно в здание инквизиции, а приговоренных к смерти препроводили к реке на обширный пустырь слева от таможни. Именно там должна была состояться казнь.

Как и в соборе, приготовили возвышения для великого инквизитора и вице-короля, который, сообразно своему положению, теперь шагал во главе процессии. Зевак собралось видимо-невидимо. Сложили тринадцать костров – восемь для живых и пять для мертвых. Палачи расположились у вязанок хвороста в ожидании жертв.

Амина не могла идти сама. Поначалу она опиралась на фамилиаров, а потом те попросту поволокли ее к костру. У столба к ней неожиданно вернулись мужество и самообладание. Она гордо взошла на костер, сложила руки на груди и прислонилась спиной к столбу.

Палачи приступили к своему делу. Тело Амины опутали цепями, к ногам подтащили хворост. Та же участь ожидала прочих осужденных, и рядом с каждым появился исповедник.

Амина с негодованием отвергла все попытки к ней приблизиться, но тут из толпы вырвался отец Матиаш, бледный от усилий, которые ему пришлось проложить, чтобы протолкаться сквозь многолюдье.

– Амина Вандердекен, несчастная ты женщина! Прислушайся ты к моим увещеваниям, ничего бы не случилось! Увы, уже слишком поздно, но еще не поздно спасти твою душу. Отринь гордыню, смири упрямство, воззови к Спасителю нашему и моли Его о милосердии, да примет Он твою душу. Ох, Амина! – Тут старый священник залился слезами. – Заклинаю тебя, смирись! Преклонись! Избавь хотя бы меня от мук совести!

– Говорите, несчастная женщина? Это вы несчастны, отец! Страдания Амины скоро закончатся, а вот вам предстоит познать все муки, что выпадают на долю про́клятых. Сколь горек тот день, когда мой муж спас вас от гибели, и горше того сострадание, побудившее его предложить вам приют и кров! Мне горько думать, что мы с вами были знакомы! Пусть вас мучает совесть, если вы ее сохранили. И я не откажусь от этой жестокой смерти, ибо она означает, что вы обречены терзаться угрызениями до конца своих дней! Ступайте прочь! Я умру в вере своих предков. Мне смешна вера тех, кто учиняет подобное!

– Амина Вандердекен! – Священник упал на колени и стиснул руки.

– Ступайте прочь, отец.

– Дитя мое, ради любви Господней…

– Я же сказала, оставьте меня! Уходите!

Отец Матиаш отвернулся, по его щекам струились слезы. Как и сказала Амина, он и вправду был глубоко несчастен.

Старший палач стал справляться у исповедников, умирает ли осужденный с Богом. Если ему отвечали утвердительно, он затягивал веревку на горле жертвы и душил ее, чтобы позднее сжечь уже бездыханное тело. Все прочие осужденные примирились с Богом, и палач спросил у отца Матиаша, предалась ли Амина Христовой милости. Священник молча покачал головой.

Палач пожал плечами. Отец Матиаш помедлил, затем шагнул к палачу и произнес дрожащим голосом:

– Пусть она отмучается быстро.

Великий инквизитор подал знак, и все костры подожгли одновременно. Выполняя просьбу священника, палач подкинул в костер Амины сырой соломы, отчего повалил густой удушливый дым.

– Мама! Мама, я иду к тебе! – таковы были последние слова, сорвавшиеся с уст Амины.

Пламя взметнулось к небесам, выше того столба, к которому была привязана жертва. Постепенно огонь угас. Когда от костра остались только немногочисленные тлеющие уголья, лишь почерневшие кости в цепях напоминали о некогда прекрасной и гордой Амине.

Глава 41

Минули годы с тех пор, как Амина претерпела мучительные страдания и была предана жестокой смерти. Настала пора снова вернуться к Филипу Вандердекену. Что с ним происходило? Он лишился рассудка. Порою его приходилось смирять кандалами и кулаками, порою же он вел себя мирно и тихо. Разум понемногу к нему возвращался, проглядывал, словно солнце сквозь тучи, а потом вновь куда-то прятался.

Так прошло много лет. Единственным, кто присматривал за ним и тоскливо ожидал, когда он придет в себя, был отец Матиаш, который, увы, скончался, не дождавшись исполнения своего последнего желания.

Дом в Тернезе давным-давно разрушился. Долгие годы он простоял пустым в ожидании хозяев, но в итоге наследники по закону завладели имуществом Филипа Вандердекена.

Даже сам образ Амины и ее участь изгладились из людской памяти, хотя картина с горящим костром и указанием преступления грешницы продолжала висеть, как было заведено инквизицией, в здании Святого суда, привлекая внимание случайных зрителей красотой жертвы.

Да, минуло много-много лет. Волосы Филипа поседели, прежде крепкое тело ослабло, и выглядел он много старше своих лет. Он окончательно пришел в себя, но былая бодрость духа пропала без следа. Утомленный жизнью, он желал лишь одного – исполнить свое предназначение и умереть.

С реликвией он не расставался. Когда его выпустили из приюта для душевнобольных, то снабдили деньгами на возвращение домой. Увы, у него больше не было ни родины, ни дома. Не имелось такого места, куда он хотел бы попасть. Спасти душу отца и окончить свои дни – вот и все, к чему он стремился.

Очередной корабль готовился отплыть в Европу, и Филип Вандердекен взошел на его борт, равнодушный к тому, куда, собственно, направляется судно. Возвращаться в Тернез он не собирался. Для него была невыносима сама мысль о том, чтобы вернуться туда, где когда-то он был счастлив. Образ Амины навсегда запечатлелся в его памяти, и он с нетерпением ожидал того мгновения, когда сможет воссоединиться с супругой в обители вечного блаженства.

Помутнение рассудка спало неожиданно, как будто он пробудился от нескончаемо долгого сна. Филип больше не был, как прежде, ревностным католиком, и всякое размышление о вере неизменно возвращало его к воспоминаниям об ужасной судьбе Амины. Однако он цеплялся за ладанку с реликвией, в которую – лишь в нее одну! – продолжал верить. Она стала для него богом и вероучением, если угодно, всем на свете, этаким пропуском для себя и для отца в иной мир, тем средством, с помощью которого он рассчитывал вновь обрести Амину.

Часы напролет он просиживал, сжимая ладанку в пальцах или разглядывая, и припоминал события своей жизни, от кончины матери и первой встречи с Аминой до жуткой ее казни. Реликвия сделалась для него вместилищем бытия, и с нею он связывал все свои надежды на будущее.

«Когда же, ну когда же это случится?!» – таков был вопрос, который он не переставал себе задавать. Благословен будет тот день, когда он наконец покинет земную юдоль скорби и очутится там, где обретают покой истомившиеся.

Корабль, на котором плыл Филип, именовался «Ностра сеньора да Монте»[92]. Этот бриг водоизмещением триста тонн направлялся в Лиссабон. Капитан, старый португалец, был человеком весьма суеверным и большим любителем пальмовой водки, арака – вещь удивительная для его соотечественников.

Стоя на корме в час отплытия из Гоа, Филип с сердечной болью разглядывал шпиль собора, в котором некогда осудили его жену, когда кто-то тронул его за локоть. Он резко обернулся.

– Ба, товарищ по плаванию! – произнес хорошо знакомый голос. Это был Шрифтен!

За минувшие годы лоцман ничуть не изменился, как будто время не имело над ним власти, а его единственный глаз смотрел привычно строго.

Филип невольно поежился, не столько от неожиданности, сколько от воспоминаний, вызванных внезапным появлением лоцмана. Впрочем, он мгновенно овладел собою.

– Снова вы, Шрифтен, – сказал он. – Полагаю, наша встреча возвещает, что вскоре мне суждено исполнить свое предназначение.

– Может быть, – согласился лоцман. – Мы с вами оба притомились… кхе-кхе.

Филип промолчал, не стал даже спрашивать Шрифтена, как тому удалось улизнуть из форта. Ему было все равно, хотя он сознавал, что лоцману довелось испытать многое.

– Многие суда потерпели крушение, Филип Вандердекен, многие души отлетели на Небеса после встречи с кораблем вашего отца, покуда вы оставались взаперти, – продолжал Шрифтен.

– Быть может, следующая встреча с ним сложится удачней. Быть может, она станет последней для меня! – отозвался Филип.

– Нет-нет, он обречен скитаться по морям до скончания времен, – горячо возразил лоцман.

– Мерзкий негодяй! Предчувствие говорит мне, что ваше злобное пророчество не сбудется. Ступайте прочь, не то убедитесь, что рука моя по-прежнему тверда, пусть я и ослаб головою.

Шрифтен нахмурился, но отошел. Похоже, он побаивался Филипа, хотя этот страх, конечно, уступал ненависти, которую он питал к Вандердекену.

На борту лоцман сразу же принялся будоражить команду и настраивать матросов против Филипа, объявил того Ионой[93], одно появление которого якобы сулит гибель судну, и утверждал, что Филип имеет некое отношение к «Летучему голландцу».

Очень скоро матросы начали избегать Филипа, и тому пришлось вступить в борьбу. Теперь уже он стал уверять, что Шрифтен – сущий демон, исчадие ада.

Наружность лоцмана говорила против него, тогда как облик Филипа, наоборот, был приятен взору, и люди на борту корабля оставались в растерянности, не зная, кому из этих двоих верить. Команда разделилась: одни поддерживали Филипа, другие были за Шрифтена, капитан же и многие другие посматривали косо на обоих и не могли дождаться, когда сомнительная парочка сойдет на сушу.

Как уже говорилось, капитан отличался суеверностью и пристрастием к бутылке. По утрам он еще бывал трезв и часто молился, но днем, напившись, поносил тех самых святых, к чьему покровительству взывал несколькими часами ранее.

– Да убережет нас святой Антониу от искушений и соблазнов! – воскликнул он поутру, после разговора с пассажирами о корабле-призраке. – Да упасут нас от беды все святые! – Из почтения он снял шляпу и перекрестился. – О, поскорее бы мне отделаться от этой назойливой парочки. Обещаю поставить сотню восковых свечей по три унции каждая в храме Богоматери по благополучном возвращении к Беленской башне![94]

К вечеру он стал изъясняться иначе:

– Если этот треклятый святой Антониу нам не поможет, пусть отправляется в преисподнюю, чтоб он провалился заодно со своими свиньями![95] Бдил бы он, как положено, все было бы в порядке, но ведь он трус, которому нет никакого дела до других, и он не пособит тем, кто обращается к нему за подмогой. Карамба! Это я тебе, – прорычал капитан, тыча пальцем в образок святого, – тебе, бесполезный святоша, от которого нет никакого проку! Лучше бы папа признал святым[96] кого другого, если уж на то пошло. Прежние святые хоть на что-то годились, а нынче я не потрачу и гроша на все святцы, слышишь, ты, лентяй и задавака?!

И капитан погрозил святому Антонию кулаком.

С рассветом корабль достиг уже южного побережья Африки и шел вдоль него. Приблизительно сотня миль отделяла его от Лагульяша[97]. Утро выдалось погожим, по воде бежала легкая рябь, задувал ровный попутный ветер, и парусник делал около четырех миль в час.

– Да воздастся сполна всем святым! – проговорил капитан, появившись на палубе. – Еще один хороший денек для нас… Да, пусть воздастся всем святым, а в особенности нашему достойному покровителю святому Антониу, который, не спуская глаз, следит за моим кораблем. Что ж, сеньоры, погода благоприятствует завтраку, а после еды можно будет раскурить сигары.

Но вскоре все изменилось: с востока надвинулись тучи, причем подступали они, на глаз бывалого моряка, неестественно быстро и постепенно затянули собою небосвод; солнце скрылось, вокруг расстилался теперь густой полумрак, ветер стих, и рябь на воде исчезла. Было не то чтобы темно, однако в воздухе висела красноватая дымка, отчего казалось, будто весь мир грозит воспламениться.

Первым среди пассажиров эти сумерки заметил Филип, который поторопился выйти на палубу. За ним последовали капитан и остальные пассажиры, не перестававшие удивляться вслух.

– Матерь Божья! – воскликнул капитан. – Это еще что за невидаль? Святой Антониу, помилуй и спаси. Жуть-то какая, сеньоры!

– Там! Там! – закричали матросы, показывая поперек курса корабля.

Все взгляды устремились в ту сторону, всем хотелось понять причину переполоха. Филип, капитан и Шрифтен стояли рядом, и всем троим предстало – не далее чем в двух кабельтовых – жуткое видение: из воды медленно вырастали мачты и паруса другого корабля.

Вот уже весь он поднялся на поверхность, восстал во всей своей ужасной красе и начал неотвратимо приближаться, увеличиваясь в размерах. Стали видны нижние паруса, корпус и орудийные порты, из которых торчали жерла пушек. Чудовищный корабль надвинулся и замер неподалеку.

– Матерь Божья! – повторил капитан, едва шевеля губами. – Я видал, как корабли тонули, но подобного мне видеть не доводилось. Клянусь поставить тысячу свечей в десять унций каждая Приснодеве, если Она нас спасет! Да, тысячу свечей! Услышь меня, Богоматерь, я клянусь! Сеньоры, – обратился он к пассажирам, что стояли, онемев от изумления, – а вы почему молчите? Клянитесь же, скорее!

– Корабль-призрак… – выдавил Шрифтен. – «Летучий голландец»! Я же говорил вам, Филип Вандердекен, там ваш отец… кхе-кхе.

Филип, не сводивший глаз с жуткого корабля, заметил, что с него спускают шлюпку. «Разве такое возможно? – подумалось ему. – Неужели предназначение вот-вот исполнится?» Он крепко сжал в руке ладанку с реликвией.

Вокруг стало еще темнее, очертания корпуса другого корабля сделались едва различимыми. Матросы и пассажиры попадали на колени и принялись молиться святым покровителям. Капитан сбегал в каюту за свечой, зажег ту перед образом святого Антония, а сам образ многократно расцеловал, суля всевозможные дары за спасение.

У борта послышался плеск весел, и чей-то голос позвал:

– Эй, на палубе! Бросьте-ка веревку!

Ни один матрос не пошевелился, никто и не подумал выполнить просьбу. Только Шрифтен шагнул к капитану и сказал, что, если того попросят взять письма, делать этого ни в коем случае не следует, иначе на корабль падет проклятие и все погибнут.

Поверх борта показалась мужская голова.

– Ребятки, неужто вам трудно было скинуть мне канат? – Мужчина шагнул на палубу. – Кто тут капитан?

– Я здесь, – отозвался португалец, трясясь всем телом, с головы до ног.

Новоприбывший выглядел бывалым моряком. Одетый в холщовую робу, с меховой шапкой на голове, в руках он держал несколько писем.

– Что вам угодно, сеньор?

– Да, что вам угодно? – повторил Шрифтен. – Кхе-кхе.

– И ты тут, лоцман? – Мужчина хмыкнул. – Я-то думал, ты давно кормишь рыб на дне морском.

– Кхе-кхе, – прокашлял Шрифтен и отвернулся.

– Дело в том, капитан, что нам сильно не повезло с погодой, а писем домой скопилось много. Сдается мне, мы никогда не сможем обойти этот треклятый Мыс.

– Я не могу принять письма, – пролепетал португалец.

– Вот как, значит? Странно, очень странно. Это весьма невежливо с вашей стороны, ведь моряки должны помогать друг другу, особенно если угодили в беду. Один Господь ведает, как нам хочется увидеть наших жен и детишек! Им будет приятно узнать о нас хоть что-то.

– Я не могу взять ваши письма, помоги мне все святые! – воскликнул капитан.

– Эх, а мы уже так долго в море… – Незнакомец покачал головой.

– Сколько именно? – спросил капитан, не сдержавшись.

– Мы сбились со счета. Судовой журнал смыло за борт, и мы не знаем, от чего считать. Широту вычислить невозможно, нам неведомо положение солнца на конкретный день.

– Давайте сюда свои письма, – сказал Филип и шагнул навстречу незнакомцу.

– Не смейте их касаться! – возопил Шрифтен.

– Поди прочь, чудовище! – процедил Филип. – Как ты смеешь встревать?

– Прокляты, прокляты, прокляты! – прокричал Шрифтен, принялся с дьявольским хохотом бегать по палубе, а потом повалился навзничь и забился в корчах.

– Не касайтесь бумаг! – предостерег капитан, дрожа как осиновый лист.

Филип молча протянул руку.

– Вот письмо второго помощника его жене в Амстердам, она живет на Прибрежной улице.

– Такой улицы давно не существует, дружище. Там теперь большой док, – произнес Филип.

– Не может быть! – вскричал моряк. – А вот письмо нашего боцмана к отцу, тот проживает возле старого рынка.

– Старый рынок давно снесли, теперь там стоит церковь.

– Не может быть! – снова удивился моряк. – А вот мое письмо возлюбленной, фрау Кетцер, и там деньги ей на новую брошку.

Филип покачал головой:

– Помнится, старую даму с таким именем похоронили лет тридцать назад.

– Не может быть! Я же оставил ее молодой и цветущей… Ладно, а вот депеша купеческому дому Шлютца, который прежде владел нашим кораблем.

– Такого дома больше нет, но мне доводилось слышать, что он существовал много лет назад.

– Приятель, вы, верно, смеетесь надо мною? Вот письмо от нашего капитана его сыну.

– Дайте сюда! – воскликнул Филип, хватая письмо, и совсем было собрался сломать печать, когда Шрифтен выдернул бумагу у него из рук и кинул за борт.

– Негоже так поступать с чужими письмами, – осуждающе проговорил незнакомец.

Шрифтен не ответил, но подобрал прочие письма, которые Филип положил на кабестан, и отправил их в море вслед за первым.

Незнакомец смахнул слезу и шагнул к борту.

– Это было жестоко и не по-товарищески, – проронил он. – Однажды и вам случится угодить в этакое положение, тогда вы вспомните нас. – С этими словами он перелез через борт и скрылся из виду, а потом снова послышался плеск весел, который стал постепенно отдаляться.

– Святой Антониу! – выдохнул капитан. – Я сам не свой от страха. Эй, принесите мне арака!

Матрос принес бутылку и, напуганный ничуть не меньше командира, сам хорошенько к ней приложился.

– Итак, – проговорил капитан, опорожнив бутылку до донышка, – что нам теперь делать?

– Я вам скажу, – произнес Шрифтен, делая шаг вперед. – Вот у этого человека на шее висит ладанка. Сорвите ее и киньте в море. Тогда ваш корабль спасется. А если так не сделать, судно потонет и все на борту погибнут.

– Давайте, сеньор, давайте! – загомонили матросы.

– Глупцы! – презрительно бросил Филип. – Вы верите этому негодяю? Разве вы не слышали, как тот человек назвал его старым приятелем? Это его присутствие на борту грозит нам всем бедой!

– Верно! – закричали другие матросы. – Так все и было!

– Не слушайте его! – завопил Шрифтен. – Отберите у него ладанку!

– Пусть отдаст ладанку! – Ватага матросов надвинулась на Филипа.

Тот попятился туда, где стоял капитан.

– Безумцы, что вы творите? Опомнитесь! Я ношу на шее частицу Святого Креста! Бросьте его за борт, если посмеете, и ваши души будут прокляты на веки вечные! – Филип достал из-за пазухи ладанку и показал капитану.

– Стойте, ребята! – приказал капитан, отчасти успевший вернуть себе самообладание. – Так не годится, святые этого не одобрят.

Матросы продолжали спорить. Одни кричали, что надо выкинуть за борт Шрифтена, другие грозили Филипу. Наконец капитан принял решение: он велел спустить на воду ялик, висевший за кормой, и препроводить туда Филипа и лоцмана. Все матросы одобрили такой образ действий, удовлетворивший обе стороны.

Филип не стал возражать, зато Шрифтен вопил и отбивался, но его скрутили и на руках перенесли в ялик. Дрожа всем телом, он залег под парусом на корме, а Филип, взявшись за весла, повел лодку в направлении корабля-призрака.

Глава 42

Спустя несколько минут судно, на котором еще недавно находились Филип и Шрифтен, стало невидимо – все поле зрения застилала красноватая дымка. А корабль-призрак можно было различить, вот только он удалился на значительное расстояние. Филип изо всех сил налегал на весла, но парусник, лежащий в дрейфе, продолжал, казалось, отдаляться. Филип дал себе отдых, и тут Шрифтен вскочил и уселся на кормовую банку.

– Гребите сколько угодно, Филип Вандердекен, – проговорил он, – все равно вы его не нагоните. Нет-нет, не нагоните… кхе-кхе! Нас с вами ждет долгое путешествие, и в его конце вы окажетесь к цели не ближе, чем были в начале. Давайте, столкните меня снова за борт! Вам же будет легче…

– Я столкнул вас за борт спросонья, – отозвался Филип, – когда вы пытались похитить мою реликвию.

– А сегодня я подговаривал других отобрать ее у вас, разве нет… кхе-кхе?

– Верно, подговаривали. Но теперь я убежден, что ваша участь ничуть не завиднее моей. Во всех своих поступках вы точно так же подчиняетесь велениям судьбы, как подчиняюсь им я. Почему так, мне неведомо, но мы с вами оба являемся частью некой тайны… Я знаю, что успех моего предприятия зависит от сохранности реликвии. А вам необходимо ее у меня забрать и тем самым лишить меня надежды на будущее. Мы с вами лишь игрушки судьбы, и в этом отношении, Шрифтен, вы мой злейший враг. Но я не забыл и никогда не забуду, как вы опекали мою Амину, как по-доброму предостерегали ее от выбора, что оказался роковым. Вы враждовали со мной, но не с нею – к ней вы были неизменно добры. Так что вы мой враг, но ради нее я вас прощаю и больше даже не попытаюсь причинить вам вред.

– Значит, вы прощаете меня, Филип Вандердекен? – угрюмо переспросил Шрифтен. – Прощаете своего врага?

– Да, и помыслы мои чисты и искренни, – ответил Филип.

– Тогда ваша взяла, Филип Вандердекен. Из врага вы сделали меня своим другом, и ваше заветное желание вот-вот сбудется. Вы узнаете, кто я такой. Слушайте же! Когда ваш отец отринул в гневе волю Всевышнего, он забрал мою жизнь, но ему было обещано, что он еще может избежать печальной участи через сыновнюю добродетель. Я тоже молил Небеса, но не о спасении, а о мести, и мне было назначено скитаться по земле и всячески вам вредить. Покуда мы оставались врагами, вы не могли преуспеть, но теперь, когда вы делом доказали величайшую правоту христианства, овеществленную в Святом Кресте, теперь, когда вы простили своего врага, ваше предназначение должно исполниться. Филип Вандердекен, вы простили своего врага, и наши судьбы определились!

Пока Шрифтен говорил, Филип не сводил с него глаз. Лоцман протянул Филипу руку, и Филип ответил на пожатие. В следующий миг тело Шрифтена растаяло в воздухе, и Филип остался один.

– Боже всемогущий, благодарю Тебя! – воскликнул Филип. – Наконец-то я увижусь со своей Аминой! – И он снова взялся за весла.

Теперь корабль-призрак уже не удалялся от него. Напротив, с каждой минутой он становился все ближе. У борта Филип бросил весла, взобрался по веревке и ступил на палубу.

Команда выстроилась перед ним.

– Где ваш капитан? – спросил Филип. – Мне нужно с ним поговорить.

– Как вас представить? – справился тот, кто был, как выяснилось, первым помощником.

– Как представить? – Филип не мешкал. – Скажите, что с ним желает увидеться его сын, Филип Вандердекен.

Матросы громко расхохотались, а помощник, дождавшись, когда хохот стихнет, заметил с улыбкой:

– Вы ошиблись. Верно, хотели сказать – его отец?

– Передайте, что его хочет видеть сын. Хватит впустую тратить время.

– Ладно, ладно. Он уже идет. – Помощник посторонился, пропуская капитана.

– Что тут за шум? – спросил тот.

– Вы Виллем Вандердекен, капитан этого корабля?

– Так и есть.

– Вы будто меня не узнаёте… Но стоит ли этому удивляться? Вы видели меня, когда мне было всего три года от роду. Помните, вы оставляли письмо своей жене?..

– Кто вы такой, приятель? – хмуро справился капитан.

– Для вас время остановилось, но для остальных оно продолжает идти. А для тех, чья жизнь полна невзгод, летит стремительнее птицы. Капитан, перед вами ваш сын Филип Вандердекен, который выполнил отцовский наказ и после испытаний и бед, какие мало кому приходилось терпеть, исполнил свое предназначение. Я принес своему отцу бесценную реликвию, которой он жаждал.

Филип достал ладанку и протянул капитану. Перед его глазами будто вспыхнула молния, а капитан сперва отшатнулся, потом стиснул руки, упал на колени и разрыдался.

– Мой сын! Мой сын! – Он вскочил и кинулся в объятия Филипа. – Мои глаза открылись! Один Всевышний ведает, как долго они были закрыты.

Не размыкая объятий, они ушли на корму, оставив матросов толпиться на палубе.

– Сын, мой достойный сын, прежде чем открыть эту ладанку, прежде чем мы предадимся во власть стихий, позволь мне поблагодарить тебя от всего сердца! Я не ждал такого подарка, и мое отцовское слово в том порукой! – Затем старший Вандердекен со слезами радости и смирения на глазах вознес молитву Тому, Кого однажды посмел отринуть.

Когда он встал на колени, Филип поступил так же. Продолжая держать друг друга за плечи, они оба вскинули свободную руку к небесам.

Филип вновь достал из-за пазухи ладанку и передал отцу. Старший Вандердекен набожно приложил ее к губам, и в тот же миг мачты и снасти корабля-призрака, стеньги и расправленные паруса рассыпались прахом, что повисел, повисел над водой, а затем растворился в волнах. Следом растаяли бушприт и обводы корпуса.

Капитан вновь поцеловал ладанку, и чудеса продолжились: сгинули тяжеленные чугунные пушки, команда обернулась скелетами и тоже обратилась во прах, оставив после себя только лохмотья. Очень скоро на борту корабля, уже наполовину исчезнувшего, остались только отец и сын.

Капитан в третий раз поцеловал реликвию, и корпус корабля разошелся, палуба начала медленно погружаться в воду и тонуть, а отец и сын – один молодой и деятельный, другой пожилой и безмерно утомленный – всё стояли, обнявшись, на коленях, с ладонями, простертыми к небесам. Когда они вместе скрылись под набежавшей волной, низкое небо на мгновение озарилось яркой вспышкой, прочертившей крест среди туч.

Потом небосвод очистился, будто по мановению руки, снова показалось солнце во всем своем великолепии, и по воде побежала рябь, как если бы само море преисполнилось радости. В воздухе закружились громогласные чайки, а пугливый альбатрос задремал, склонив голову на крыло. Повсюду резвились дельфины, летучие рыбы стали выпрыгивать из воды. Природа восторгалась тем, что реликвия наконец-то исчезла навсегда – и что корабля-призрака больше не было и в помине.

Notes

1

Так у автора. Правильно – Тернёзен. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Руд – единица площади в английской системе мер; 2 руда составляют около 2,1 м^2.

3

В германских языках, в отличие от романских и славянских, второе «п» в этом имени отсутствует.

4

Поэтический образ рвоты.

5

Кальвинизм, одно из направлений протестантской веры, начал распространяться в Нидерландах с середины XVI века. К концу этого столетия тогдашние Нидерланды фактически разделились на две части – южную католическую (где и располагался городок Тернёзен) и северную протестантскую, с центром в Амстердаме.

6

Такая мебель с черной «лаковой» отделкой (на основе смолы) копировала японскую технику украшения посуды и стала появляться в Европе в XVII столетии; вообще, из описания обстановки следует, что семья Вандердекен знавала лучшие времена.

7

Имеется в виду один из эпизодов Восьмидесятилетней войны, когда в 1572–1574 годах голландцы, восставшие против владычества Габсбургов, осаждали Мидделбург, обороняемый испанским гарнизоном.

8

То есть в Ост-Индию, в моря Индийского океана.

9

Иблис – в исламской традиции джинн, приближенный к Аллаху, но низвергнутый с небес вследствие гордыни, после чего он сделался врагом рода людского.

10

Брат Карла унаследовал титул императора Священной Римской империи и зе́мли в ее составе, тогда как сын, Филипп Второй, стал королем Испании и всех ее заморских владений.

11

Так у автора. Вероятно, речь идет о семи провинциях, вошедших в состав Республики Соединенных Провинций Нидерландов в 1581 году (конфедерация провинций сложилась к 1579 году). Герцог же Альба пытался умиротворить мятежные Нидерланды в 1567–1573 годах, будучи наместником испанской короны. Вообще, следует отметить, что автор достаточно вольно обращается с историческими фактами.

12

Томас Кавендиш (1560–1592) – английский мореплаватель и пират, в 1586–1588 годах совершил третье в истории (после Ф. Магеллана и Ф. Дрейка) кругосветное плавание.

13

Так у автора. Лордом-протектором О. Кромвель стал в 1653 году.

14

Имеется в виду так называемая Амбонская резня 1623 года, когда на острове Амбон (ныне принадлежащем Индонезии) именно голландцы из Ост-Индской компании пытали и впоследствии казнили служащих Британской Ост-Индской компании. Голландские памфлеты 1630–1640 годов возлагали вину за случившееся на англичан, которые якобы готовили заговор для изгнания Голландской Ост-Индской компании с Островов пряностей (как именовали Молуккский архипелаг).

15

Сражение между флотами английского (Блейк) и голландского (Тромп) адмиралов произошло 29 мая 1652 года.

16

То есть рангоут, такелаж и паруса, в том числе прямые паруса на реях.

17

Кохорн – ручная мортира, названная в честь голландского механика М. ван Кохорна, который якобы ее изобрел. Паттераро – вошедшее в английский язык в конце XVI столетия название легкой пушки (обычно – поворотного типа или даже переносной).

18

Гамброн – ныне город Бендер-Аббас, в Иране, на берегу Персидского залива.

19

Яванский Бантам являлся торговым портом Голландской Ост-Индской компании.

20

Имеется в виду Малаккский пролив и окрестные воды. К XVII столетию этот пролив стал основным торговым путем из Индийского в Тихий океан.

21

Стиракс – благовоние из смолы деревьев семейства стираксовых, растущих преимущественно в тропиках и субтропиках.

22

Факторы – европейские купцы, которые основывали торговые посты (фактории) на территории других стран или колоний и вели торговлю с этими странами.

23

Имеется в виду картина (1827) английского художника Э. Ландсира (1802–1873), на которой обезьяна-путешественница в сюртуке, парике и треуголке, с кальяном у губ горделиво стоит в кругу своих изумленных сородичей-«дикарей».

24

Очевидно, имеется в виду так называемый квадрант Гантера (1618), названный по имени изобретателя, поскольку в исламском мире квадрантами пользовались уже в Средние века, а первый задокументированный случай применения квадранта европейским мореплавателем относится к 1481 году. Секстант же действительно стал применяться в морском деле только с 1730-х годов.

25

В 1 фатоме (морской сажени) около 2 м.

26

Эреб – в античной мифологии олицетворение вечного мрака; царство Эреба – обитель вечной тьмы. В переносном значении – преисподняя.

27

Фолс-Бей – залив к северу от Капского полуострова у западного побережья Южной Африки; на берегу Столовой бухты у подножия одноименной горы находится современный Кейптаун.

28

Каросса – у южноафриканских народов накидка из шкур. В приключенческих романах европейских авторов кароссы неизменно упоминались как традиционная одежда туземцев.

29

Флашинг – английское название голландского города Флиссинген.

30

Французские корсары, подобно английским и голландским каперам (приватирам), занимались морским разбоем с одобрения своего государства.

31

Так у автора. По всей видимости, европейцам тех лет Японский архипелаг представлялся цельным островом.

32

Королевские паруса – прямые паруса самого верхнего яруса на основных мачтах, применялись для увеличения скорости корабля. Возможно, здесь авторский анахронизм, так как считается, что эти паруса вошли в употребление лишь в начале XVIII столетия.

33

То есть приблизительно в 350 м. Кабельтов составляет одну десятую морской мили – 185 м.

34

Святой благословенный Франциск – католический святой Франциск Ксаверий (Франсиско Хавьер, 1506–1552), один из основателей ордена иезуитов. В 1549 году он высадился на берег в Кагосиме, на острове Кюсю, и стал, таким образом, первым католическим миссионером в Японии (можно даже сказать – крестителем страны).

35

Зюйдерзее (ныне Зёйдерзе) – в прошлом мелководный залив Северного моря вблизи Амстердама. В XX столетии его перегородили дамбой для защиты от наводнений, и залив превратился в пресноводное озеро.

36

Царь ужасов – смерть; библейский образ из Книги Иова (18: 14): «Изгнана будет из шатра его надежда его, и это низведет его к царю ужасов».

37

Чародей (волхв) Елима – библейский персонаж, противник апостола Павла. Апостол наказал его по воле Божьей за отрицание веры: «И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени. И вдруг напал на него мрак и тьма, и он, обращаясь туда и сюда, искал вожатого» (Деян. 13: 11).

38

Речь идет о библейских патриархах, прародителях человечества и вероучителях, от Адама до Авраама.

39

Филактерия – греческое название тфилы, кожаной шкатулки с текстами из Торы, какие иудеи с помощью кожаных же ремешков закрепляют перед молитвой на руке и на лбу.

40

Гуль – в ближневосточной мифологии демоническое существо, оборотень, пожирающий беспечных путников; ифрит – разновидность джинна (гули в исламе также считаются подвидом джиннов).

41

Дорт – другое название голландского города Дордрехт.

42

Кофель-планка – деревянный брус для крепления такелажа.

43

Хрустальная травка – обиходное название мезембриантемума хрустального (встречающегося в Южной Африке суккулентного растения). В оранжереях его выращивали ради эффектных, очень ярких цветков.

44

Кафры – название племен Южной Африки, которое использовалось португальцами с XVI столетия. Быстро вошло в употребление и применялось для обозначения всех туземцев, обитавших южнее рек Замбези и Конго; позднее кафрами стали называть племена Южной Африки, противопоставляя их готтентотам.

45

Западные острова – другое название Азорских островов.

46

Автор пользуется принятой в английском флоте системой чинов, согласно которой звание коммодора носил любой старший офицер, в чьем подчинении находилось более одного корабля.

47

Кетч (кеч) – двухмачтовое судно с косыми парусами, причем задняя мачта у него обязательно ниже передней.

48

Талер – крупная серебряная монета весом 24–25 граммов, имевшая хождение в Европе вплоть до XIX столетия; вес серебряного гульдена – наиболее ходовой монеты в Голландии того времени – составлял 9,65 грамма.

49

Ложечница (ложечная трава) – растение семейства капустных, исключительно богатое витамином С. Ложечницу арктическую, спасающую от цинги, в старину на кораблях солили бочками.

50

Тьерра-дель-Фуэго – архипелаг на южной оконечности материка Южная Америка; в данном случае имеется в виду основной остров этого архипелага – Огненная Земля.

51

Не в отдельном помещении, а на нижней, «жилой» палубе.

52

Санта-Мария – остров у побережья Чили, где ныне располагается порт Коронель.

53

Шебека – парусно-гребное вооруженное судно, изначально трехмачтовое с косыми парусами.

54

Лига – историческая единица, применявшаяся для измерения расстояний еще со времен Древнего Рима. В британской системе мер составляет примерно 4,82 км.

55

Проклятый, негодяй (искаж. ит. maledetto). Следует отметить, что по воле автора испанцы часто употребляют итальянские слова, а португальцы – испанские. Видимо, таково было представление англичан той поры об иностранных языках.

56

Имеется в виду Саул, которому в ответ на его молитву явился перед сражением с филистимлянами пророк Самуил (1 Цар. 13: 9–10).

57

Суматранские проливы – устаревшее название Зондского и Малаккского проливов.

58

Эконом – нижний чин, который заведовал провиантом и спиртным на корабле.

59

Бутон – остров у юго-восточной оконечности острова Сулавеси в Индонезии.

60

Целебес – традиционное европейское название Сулавеси.

61

Проа (искаж. прау) – малайские и микронезийские парусные суда с узким длинным корпусом, к борту которого крепится бревно-балансир.

62

Так у автора. Возможно, это поэтическое преувеличение или отражение свойственного людям той эпохи, в которую был написан роман, убеждения в неизбывной древности религиозных вероучений. Вероятно, стоит здесь напомнить, что ислам как религия оформился к началу VII столетия. Показательно, что автор приписывает мусульманам, чей кодекс веры весьма строг, увлечение колдовскими практиками языческого или оккультистского толка.

63

Султанат Тернате на одноименном острове в тот период был наиболее могущественным островным государством. Португальцы были вынуждены уйти с острова в 1575 году. Султанат Тидор (Тидоре) соперничал с Тернате за господство над Молуккскими островами.

64

Джонка – традиционное китайское парусное судно для плавания по рекам и вблизи морского побережья. Имеет приподнятые корму и нос, бамбуковые реи и прямоугольные паруса из циновок, которые можно сворачивать наподобие жалюзи.

65

Автор употребляет это слово, проникшее в английский язык из карибских наречий при посредстве испанского, для обозначения местного весельного судна – дословно «пироги». Разумеется, это не индейская пирога из коры, а большая гребная лодка из древесины.

66

Чинц – лощеная хлопковая ткань (изначально набивной индийский ситец с узором из птиц и цветов), чрезвычайно популярная в Европе в XVIII столетии. Благодаря особому покрытию, придававшему ей блеск, не пачкалась и не промокала.

67

Чунам – раствор извести с песком; в Юго-Восточной Азии известь добывали из ракушек, обжигаемых в древесном угле.

68

Формоза – историческое название острова Тайвань.

69

Яд, которым смазывали клинки крисов, на самом деле изготавливали вовсе не из ананаса, а из мышьяка – просто после смазывания ядом оружие окунали в ананасовый сок или в кокосовое молоко, чтобы снять налет ржавчины.

70

Так у автора, чтобы подчеркнуть «иноязычность» собеседника Филипа. Поскольку португальцы в романе говорят, по воле автора, по-испански (см. следующее примечание), имя святого передано в испанском, а не в португальском (Франсишку) варианте.

71

Доброй ночи (искаж. исп.). Автор строит якобы португальскую фразу, сочетая испанский (buenos), латынь (noctes) и итальянский (signor). Правильно было бы: Boa noite, senhor. Подобное «вольное» обращение с романскими и более экзотическими языками характерно для английских писателей той поры (и даже более позднего времени). Так, Г. Райдера Хаггарда еще при жизни упрекали в том, что он в своих произведениях выдает немецкий язык за голландский, а фразы на зулусском строит совершенно произвольно, не по правилам этого языка, а по собственному усмотрению.

72

Черута – сигара, оба кончика которой заранее обрезают при производстве.

73

Штаты – другое название Республики Соединенных Провинций, парламент которой именовался Генеральными Штатами.

74

Дьявольщина! (ит.). По-португальски: Corpo do Diablo!

75

Так у автора. По-видимому, речь идет о стювере – серебряной, а затем медной голландской разменной монете.

76

Португальцы захватили Гоа в 1510 году. Примерно в середине того же столетия было образовано вице-королевство, откуда управляли Индией, Малаккой, Восточным Тимором, Макао и португальскими факториями в Японии.

77

Босоногие – часть ордена кармелитов, ратовавшая за возвращение к исходным аскетическим идеалам ордена.

78

Прямой путь (ит.). Улица с таким названием, если судить по запискам английских путешественников, существовала в Гоа и в середине XIX столетия.

79

Дукат – европейская золотая монета, в Нидерландах – основная монета Республики Соединенных Провинций, весом 3,5 грамма.

80

Букв. земля шаббата (искаж. ит.). Португальцы прозвали Шаббатом (Иудеем) султана Гоа Юсуфа Адиль-шаха, который привечал у себя евреев, изгнанных с Пиренейского полуострова.

81

Святой дом (исп.). Инквизиция Гоа размещалась в бывшем дворце султана Юсуфа Адиль-шаха.

82

Так у автора. Формально этот титул носил верховный глава инквизиции, а не ее «региональный представитель», так что трибунал Гоа, вероятно, возглавлял старший инквизитор. С другой стороны, этот город был столицей вице-королевства, а потому не исключено (сведений почти не сохранилось), что его старший инквизитор имел право именоваться «великим».

83

Имеется в виду тайное исповедование традиционного иудаизма крещеными иудеями – маранами.

84

В Юго-Восточной Азии галеры как тип корабля использовались в их местных вариантах до середины XVII столетия. В данном случае речь идет о принудительной флотской службе как мере наказания.

85

Пулау-Пинанг (букв. остров арековой пальмы) – остров в Малаккском проливе, считавшийся «жемчужиной Востока».

86

Кохинхина – историческое название юго-восточной части полуострова Индокитай.

87

Эта историческая область на северо-западе Румынии в Средние века входила в состав Венгерского королевства, а после 1566 года подчинялась турецкому султану.

88

Румынский (валашский) язык сложился на основе разговорного диалекта латыни колонистов, переселившихся на восток Балканского полуострова после завоевания последнего Римом.

89

Иов. 3: 17.

90

Санбенито – наряд из накидки (собственно санбенито) на плечи и колпака. Самария, вероятно, аналогичный наряд в стиле того, какой носили самаритяне, которых инквизиция признавала еретиками. Следует отметить, что в данном случае автор достаточно вольно обращается с историческими фактами (см., например, подробное описание санбенито в «Истории испанской инквизиции» Х. Льоренте).

91

«Правосудие и милосердие» (лат.).

92

Букв. «Богоматерь горы» (порт.).

93

Иона – библейский пророк, против повеления Бога отплывший на корабле в дальнее плавание. В наказание Бог наслал бурю, и моряки стали бросать жребий, чтобы узнать, кто именно прогневил Всевышнего. Жребий пал на Иону, и он сам попросил сбросить себя в море, после чего буря сразу улеглась. См. Книгу Ионы в составе Ветхого Завета (Ион. 1: 1–15).

94

Беленская башня (Торре-де-Белен) – форт-таможня на острове посреди реки Тежу в Лиссабоне.

95

Святой Антоний Великий считается покровителем животных; кроме того, этого святого долго и безуспешно искушал дьявол в образе свиньи.

96

Здесь автор ошибочно отождествляет Антония Великого и жившего в XIII столетии францисканского монаха из Португалии Антония Падуанского.

97

Лагульяш (Агульяш, Игольный мыс) – оконечность Капской косы, самая южная точка Африки.

Content

Фредерик Марриет
Корабль-призрак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Notes