Тони Бранто

Смерть на фуникулере

Tony Branto

DEATH ON THE FUNICULAR

First published in Great Britain in 2022 by Clays

Дизайн переплета – Jason Anscomb

© Бранто Т., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Часть I

Любляна

Глава 1

На левом берегу Любляницы, рядом с Трёхмостовьем, молодая женщина намеревалась сделать снимок утки. Вырисовывалась неплохая тональная перспектива: коричневое оперение птицы, за ним – дымчато-синяя река, а ещё дальше – белый снег.

Мисс Вероника Бёрч выбрала ракурс крайне удачный (ради него пришлось почти лечь – благо никто не видел!), настроила фокус. Утка будто смиренно ожидала щелчка камеры.

– Отлично, – прошептала Вероника.

Осталось дождаться, пока из кадра на заднем плане исчезнет прогулочный кораблик, тогда будет то, что надо.

И вот только речная поверхность успокоилась от последних волн, в объектив влезла чья-то тень. Вероника Бёрч выругалась, опустила фотоаппарат… и ощутила дрожь, мгновенно охватившую всё тело, как в прошлый вечер. А ведь она уже пришла в себя, поверив, что смогла скрыться от преследователя!

К ней направлялся рослый мужчина лет двадцати-сорока в натянутой до густых бровей шапке, весь в чёрном и на первый взгляд грязном – словом, бандит бандитом. Он вынул руки из карманов и что-то крикнул…

Вероника кинулась удирать. Через площадь мимо церкви францисканцев, за угол, по узкой мощёной улочке. Она услышала сдавленный крик позади – кажется, здоровяк упал. Слава тебе господи! Но, пробежав ещё ярдов двадцать, девушка, поскользнувшись, уже сама выделывала немыслимые балетные фигуры на заледенелой брусчатке, затем грохнулась и на животе с визгом докатилась до крыльца аптеки. Не оборачиваясь, не выпуская камеры из рук, она подскочила, дёрнула дверь. Аптека, слава богу, была открыта.

Оказавшись внутри, Вероника перевела дух.

Преследователь остановился поодаль – девушка видела его через витринное окно. Он прислонился спиной к стене дома, руки сунул обратно в карманы, а его немигающие глаза продолжали следить за ней. Точнее, за её новенькой камерой.

Кажется, она поняла это раньше из его выкриков и жестов.

Что теперь делать? Камеру она нипочём не отдаст. Эту редкую модель из Японии она ждала целых пять месяцев.

На мгновение Вероника пришла в неописуемый ужас: ведь ей не встретилось ни души, пока она спасалась от бандита. А если бы аптека не работала?

Ко второму дню своего пребывания в Югославии Вероника Бёрч успела привыкнуть к некоторым из местных причуд, хотя всё ещё не могла разобраться в рабочих часах магазинов и ресторанов – казалось, эти часы менялись на ходу ежедневно.

Так что же делать?

Лицо ожидающего за окном мужчины выглядело злобным. Представить его улыбающимся было непростой задачей даже для мисс Бёрч, а ведь она – писательница, успевшая завоевать любовь читателей по обе стороны Атлантики.

Навряд ли этот мужчина гнался за ней, чтобы получить автограф…

Она была наслышана о славянской красоте. Но это касалось женщин, которых она так и не успела пока рассмотреть. А вот про местных мужчин Вероника ничего не слышала.

Её привёз сюда поезд, следовавший из Парижа, потому первыми югославами, с которыми ей довелось повстречаться, были таможенники.

Такого нипочём не забудешь.

Ночью её разбудил громкий стук в дверь купе и лай собак.

– Potni list![1]

Бывалая путешественница, Вероника, казалось, знала слово «паспорт» на всех языках мира.

– Ameriški[2], – бросил один из офицеров, светя фонариком, и передал документ напарнику.

Мисс Бёрч попросили выйти в коридор. Её купе первого класса обыскали вдоль и поперёк. Рылись в вещах, пролистывали книги, обследовали даже туалетные принадлежности. Но настоящий шок она испытала, когда один из пограничников выдавил половину её зубной пасты прямо на пол. Что она могла провозить в этом тюбике? Бриллианты? Её трижды спрашивали, сколько наличных денег она везёт. Трижды сверили её показания с заполненной декларацией. Вероника была уверена, что, найди они хоть один лишний цент, запрятанный в нижнем белье, её без лишних разговоров сняли бы с поезда и посадили в тюрьму для особо опасных преступников.

В аптеке она достала зеркальце.

«Дорогая, ну и вид у тебя!»

И хотя в отражении была всё та же тридцатидвухлетняя Вероника со строгими правильными чертами и прозрачной бледностью кожи, мисс Бёрч недовольно покачала головой. Её волосы жаркого каштанового цвета растрепались и казались в ту минуту совсем тусклыми, словно перенесённый ужас отразился и на них.

Жалко было новое пальто из верблюжьей шерсти. Оно не очень тёплое для зимы, но так хорошо сидело и вообще…

Так что же делать? Звать полицию? Приедут ещё двое, ещё злее, чем этот тип…

Веронику отвлекла монотонная речь за спиной, она вспомнила, где находится, и обернулась. Здесь было немноголюдно – двое молодых людей и продавщица. Один юноша – он был в очках – рассматривал витрину. Другой, повыше ростом, с кудрявой головой, стоял против женщины за прилавком. Кажется, он пытался с ней спорить.

Его голос звучал тихо, просительно, будто он говорил что-то постыдное. Тем не менее от Вероники не скрылся его чистый британский выговор, несомненно удививший и обрадовавший девушку.

– Но послушайте. Я нуждаюсь в этом снадобье. Вы обязаны продать его мне. Этот рецепт должен иметь силу во всех цивилизованных странах…

Худая сухонькая женщина стояла прямо, как австрийский штык, и на все просьбы твердила одно и то же:

– Zdravnik nima jugoslovanskega priimka[3].

Вероника кивнула сама себе:

«Первая вылазка за границу. Вот бедняга».

Кудрявый юноша сказал чуть громче:

– Я не понимаю. Пожалуйста, говорите по-английски…

– Извините, – обратилась к нему американка.

Её голос вспугнул британца, точно воришку.

– Эта леди объясняет вам, что вы должны сходить к местному лекарю и заплатить ему, чтобы он выписал вам рецепт.

– Ja, ja![4] – продавщица довольно тыкала пальцем в сторону мисс Бёрч.

Молодой человек с отвисшей челюстью долго смотрел на Веронику. На вид ему было лет двадцать. Русые волосы торчали над округлым добрым лицом и тревожными мечущимися глазами. Почти наверняка из хорошей британской семьи – чувствуется воспитание.

Придя в себя, он закрыл рот и весьма неуверенно, но обиженно заявил:

– Но так не должно быть!

– Чужая страна – чужие законы. Меня вообще – если вас это утешит – с момента прибытия преследует один человек, весьма похожий на головореза, – дружелюбно поделилась Вероника. – Кажется, он хочет отобрать мою камеру.

Глаза юноши, беспокойные и без того, застыли в недоумении.

Нет, он слишком неуверен в себе. А ведь мисс Бёрч надеялась, что сможет ненадолго обзавестись компанией в его лице, и, возможно, это отбило бы у ожидавшего её негодяя мысли о разных глупостях.

Но, похоже, парень сам нуждался в опеке.

Вероника махнула рукой:

– Не обращайте внимания. Может, я смогу вам помочь? У меня целая аптечка всего на свете, правда, в отеле. Везде с ней езжу и бед не знаю. Что вам требуется?

Молодой человек нахмурился.

– Позвольте, – мисс Бёрч потянулась к его руке, нервно сжимавшей листок с рецептом.

– Не стоит! – рука с листком нырнула в карман пальто. – У меня… болит зуб.

– В таком случае, я могла бы дать вам обезболивающее. Или, если боль не сильная, могу посоветовать раствор из соды и соли. Наверняка в вашем отеле найдётся…

Молодой человек выскочил из аптеки.

Выражение досады, тихого отчаяния на его лице какое-то время маячило перед глазами Вероники, словно повиснув в воздухе.

– Gumbov ne prodajamo[5], – сухо сказала продавщица, уставившись на пальто девушки.

Мисс Бёрч сообразила, что лишилась пары пуговиц, пока совершала захватывающее турне на животе по заледенелым камням.

Да, стоило вызвать полицию. Приключения хороши, пока за вами идёт ангел в белом, а если он в чёрном и грязном… Впрочем, попытка установить контакт с продавщицей тоже провалилась – та уже равнодушно отчалила в другой конец прилавка к посетителю в очках.

Отвернувшись к окну, Вероника обнаружила две новости: пошёл снег, который она так любила, и куда-то исчез её головорез.

Глава 2

А в антикварной лавке, что ютилась на той же улочке, мисс Эмили Нортон пыталась купить деревянные часы в виде скворечника. Пожилая пара, владевшая магазином, упиралась в цене. Если походная сумка и удобные современные брюки ещё могли сбить с толку, то обувь на тонкой подошве и неумение стоять на своём выдавали в мисс Нортон новоиспечённую туристку с потрохами.

– Последние, что мы сохранить, – уверял мужчина. – Остальные – бух! – он хлопнул в ладони. – Война!

Его громкое грассирование в сочетании с сильным акцентом производило на слушателя магически устрашающее воздействие.

Эмили Нортон растерянно глядела на часы. Механизм работал ладно, что было продемонстрировано, но эти трещины на крыше и у основания домика…

– Да, вещь красивая, – неуверенно звучал голос мисс Нортон. – Хотя тут трещины…

– Где? Вот эти? Разумеется, есть трещины! Но очень- очень старые!

– И вот тут, кажется, не хватает одной птички…

– Ах, не хватать маленькая птичка! Милая мисс! До войны – бух! – мы ездить далеко, смотреть пирамиды. Сфинкс – бух! – нет носа! Там, где должен быть нос, – ничего нет! А мы платить за весь сфинкс, и за нос тоже! А пирамиды – много камней, много-много старых камней! Трещины, дыры, пыль, песок. Словно там – бух! – война! Но вы должны много платить, много-много платить, чтобы видеть сфинкс без носа…

Он потёр указательный палец о большой.

Мисс Нортон была пристыжена.

– Конечно, вы правы. Со временем всё только дорожает. Я просто боюсь, что в дороге часы могут треснуть сильнее…

Сидевшая за кассой хозяйка не выдержала:

– Мисс!

Её кулак обрушился на крышу скворечника, словно молот аукциониста. Покатилось эхо.

– To je hrast![6] – прозвучало, как «Продано!».

Теперь, после того, как дерево каким-то чудом не разлетелось в щепки, Эмили Нортон была повержена.

Мужчина полез под прилавок за картоном, обнажая дёсны в самой дружелюбной улыбке, на какую был способен.

– Упаковка – бесплатно!

Что ж, считала мисс Нортон, она сделала всё, что могла. А ведь и правда: дереву в часах должно быть не меньше ста лет, к тому же какой-то редкий местный производитель, а она так по-глупому себя повела, решив возражать. Но ведь её сестра учила – за границей нужно торговаться, а её сестра всё знает лучше.

Трогательная, милая, молодая – первое, что приходит на ум при виде Эмили Нортон. Воплощение бедной родственницы, почти библейское (если бы в Библии писали про младших незамужних сестёр).

Впрочем, писательница детективов Вероника Бёрч с порога дала иное определение мисс Нортон – хроническая старая дева. И даже несмотря на то, что Эмили Нортон было всего двадцать восемь лет, на которые она и выглядела.

В свою очередь Эмили, едва зазвучал колокольчик над дверью, не могла поверить своим глазам – в магазин вошла обожаемая ею писательница.

– Извините, – сказала Вероника, стряхивая с головы снег, – можно ли вызвать полицию?

Из рук продавца едва не выпал столетний дуб. Его жена встала со стула.

– Policijo? Tukaj? Št! Nobene policije! Kaj za?[7]

– Понимаете, я стала жертвой возмутительного преследования, и…

– Мисс Вероника Бёрч! – не сдержалась Эмили. – Вы? Здесь? Это невероятно!

Как всегда, всё решил случай. Вероника привыкла натыкаться на поклонников в самых укромных уголках планеты, а среди поклонников, знала она, нередко были хорошие рабы и защитники.

Вероника улыбнулась в ответ и спросила:

– Вы путешествуете одна?

– О нет! Боюсь, сама бы я уже давно потерялась где-нибудь ещё по дороге, выпала за борт или ещё что! – взволнованно защебетала Эмили. – Я со своей старшей сестрой и её семейством. У них с Джоном трое детей, и я, можно сказать, свалилась на них четвёртым ребёнком.

Вероника поняла, что с определением «старой девы» попала в точку. Она улыбнулась ещё раз и поглядела на часы, которые были почти упакованы.

– Вы уже расплатились?

– Ой, что же я стою…

– За сколько вы их берёте?

Эмили, копошась в большой сумке в поисках кошелька, назвала цену.

– Вы с ума сошли! – мисс Бёрч повернулась к пожилой паре: – Я сама заплачу за эти часы, но вдвое меньше.

У женщины за кассой вмиг посерело лицо. Продавец, вероятно решив, что неправильно расслышал, спросил:

– Вы хотеть купить часы? Невозможно. Эта милая мисс покупать часы.

Вероника одарила их усмешкой и, подхватив под руку Эмили, повела её на улицу.

– Мисс Бёрч, я…

– Вам нужно набраться опыта, дорогая, – говорила Вероника, словно старшая гейша давала наставления начинающей.

Они стремительно удалялись от лавки.

– Но как же…

– Подождите несколько секунд. Увидите.

По улице тихо сыпал снег. Через несколько секунд Эмили Нортон услышала далеко за спиной колокольчик. Продавец кричал им с крыльца магазина, и, что примечательно – куда-то делся его экзотический грозный акцент.

Вероника посмотрела на свою спутницу.

– Вы – волшебница! – заявила та.

– Ничего особенного. Мой отец владеет сувенирной лавкой. Он всегда изображает полнейшее непонимание, когда с ним пытаются торговаться на английском туристы из Японии. Ну что, заберём ваши часы?

Они рассмеялись. Через пять минут, неся увесистый пакет с одной стороны, а с другой держа под руку мисс Бёрч, Эмили охотно делилась подробностями своего первого в жизни вояжа.

Итак, ей было двадцать восемь. Работала массажисткой, в войну – медсестрой в госпитале. Они со старшей сестрой, её мужем и их тремя детьми добрались сюда на круизном лайнере «Королева морей». Корабль остановился в Триесте. До этого они посетили Венецию – удивительное зрелище зимой! – а до этого был Марсель – тут впечатлений меньше, но вот Барселона – другое дело! Конечно, покрытые снегом города так или иначе похожи друг на друга, но в одних тебе уютно, а в других – совсем нет. Говорят, зимняя Москва очень неуютная. Эмили боялась, что в Югославии будет так же. Век живи – век учись. Югославия – восхитительна! Зимой это словно сказочное королевство! В детстве, помнится, её любимой книгой была та, где вместо привычных страниц были объёмные силуэты из картона. Там был замок на горе в самом центре, а вокруг него – деревня, и всё было покрыто снегом. Всё здесь так похоже на те картонки…

Вероника, не без удовольствия внимая потоку речей (они, безусловно, успокаивали), то и дело озиралась по сторонам. Уже стали встречаться прохожие, но у злобного незнакомца, по-видимому, появился новый объект преследования.

Через некоторое время они вышли к реке, и там, окончательно почувствовав облегчение, Вероника вынула из сумки камеру. Эмили в тот момент восторженно вещала о красотах Каннареджо[8].

– Только взгляните на этого дракона, – вклинилась мисс Бёрч в описание статуи Мадонны, когда-то украшавшей огород скульптора[9]. – Давайте вы встанете рядом, а я вас сфотографирую.

Эмили послушно перебежала дорогу и замерла прямо под крылатым змеем на постаменте. Вероника, сделав кадр, присоединилась к спутнице на мосту, и теперь они не спеша двигались к правому берегу Любляницы.

– Боюсь, я вас утомила, – сказала Эмили Нортон.

– Вы – глоток воздуха, дорогая.

– Вы так добры, купили мне часы, хотя впервые меня видите.

Мисс Бёрч остановилась, чтобы сделать снимок очередной утки. Когда заслонки камеры щёлкнули, она сказала:

– Деньги нужны, чтобы их тратить, а денег у меня много, – она улыбнулась.

– И вы их заработали честным трудом.

– Да, но что толку, если нельзя купить то, в чём поистине нуждаешься.

– Вы правы. Нельзя купить любовь.

Вероника остановилась, Эмили сделала то же самое. Писательница посмотрела новоиспечённой знакомой в глаза.

– Я говорила о вдохновении.

Мисс Нортон кивнула:

– О… Конечно… Какая же я недалёкая!

Вероника возразила:

– Вы человечнее меня. Любовь – прерогатива людей с сердцем.

– Я уверена, у вас большое сердце!

– Боюсь, я помешана на работе и больше рассуждаю как стратег.

– Но неужели вы совсем не хотите замуж?

– Вот этого я с детства боюсь. Мои родители развелись давным-давно. И вообще, знаете, я ещё не видела хороших браков. Я предпочитаю независимость.

Мисс Нортон посмотрела на своего кумира с нескрываемым обожанием, как преданный щенок на хозяина. Да, в свои молодые тридцать два года Вероника Бёрч воплощала собой самые передовые феминистские настроения.

– Кроме того, – добавила она, – счастье не вдохновляет.

Американка посмотрела в сторону и, вздохнув, сказала:

– И меня занесло сюда, потому как я, видите ли, в поисках вдохновения. Почему сюда? Сама удивляюсь. Югославия всегда оставалась для меня загадкой. Но я никогда не ищу логику в своих порывах – так можно и с ума сойти. Я придерживаюсь этого правила и в отношении других. Например, до сих пор не знаю, что такого в моей первой рукописи нашло то издательство, что взялось её опубликовать. Мне было семнадцать, и я была ошеломлена, ведь я и подумать не могла, что кому-то может понравиться моя писанина.

– «Смерть под воздействием гипноза»? О, я нахожу эту книгу гениальной! – поделилась Эмили.

– Но, дорогая, – ласково усмехнулась Вероника, – вы, конечно, понимаете, что это всё неправда? Нельзя на расстоянии трёхсот метров заставить совершенно здорового человека взять и заколоть себя кинжалом.

– О… разве… нельзя? – Казалось, это открытие повергло мисс Нортон в шок.

– Разумеется. Многое я почти от скуки просто высосала из пальца. А книга в итоге разлетелась как горячие пирожки. С тех пор я клепаю эти истории как заведённая машина. Они развлекают народ, они нужны, но только как фастфуд. Честно говоря, я устала быть машиной. Хочется хоть раз написать о том, что происходит в реальной жизни. О том, что не противоречит законам физики и логики. Но не хочется быть банальной. Простое бытовое убийство на почве ревности или денег – тоже не выход.

Вероника Бёрч вздохнула, помолчала с минуту. И сказала:

– Я хочу найти что-то такое… такой мотив для убийства, который бы запрятался куда-то в абсолютнейшую глубину человеческой натуры и при этом, чтобы он был… на поверхности.

Эмили Нортон сжала руки на груди и потрясённо уставилась на писательницу.

– Но я всё больше прихожу к выводу, что эта вроде бы простая задача оказывается мне не по зубам. Увы, богатое воображение – ещё не признак острого ума.

– Мою сестру хотят убить…

Слова Эмили прозвучали ясно и тихо, словно она была под гипнозом.

Брови мисс Бёрч удивлённо приподнялись. Она спросила:

– Вашу сестру? Кто же хочет её убить?

Но Эмили Нортон не была готова ответить сразу. Её внезапно охватила дрожь, стало переполнять какое-то чувство.

Что это было? Тревога? Отчаяние? Злость?

Вероника, глядя на мисс Нортон, не могла выбрать.

Наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, Эмили сказала:

– Вы очень опытная путешественница, мисс Бёрч. Вы согласны со мной, что длительная поездка в чужую страну рано или поздно обнажает те наши качества, что мы пытаемся скрыть от других? Как будто мы вдруг, сами того не желая, становимся прозрачными для всех и наша суть выходит наружу.

Вероника призадумалась.

– Вы ведь имеете в виду что-то вполне определённое?

Эмили кивнула.

– Я никогда не путешествовала до этого времени. А сейчас такое ощущение… будто я и не знаю, кто эти люди.

– Понимаю. Да, такое случается. Пожалуйста, расскажите мне о ваших родственниках.

– Прежде всего я хочу рассказать вам о Тамаре, моей старшей сестре. Она – главный человек в моей жизни. Пускай я говорю банальности, но, мисс Бёрч, Тамара в самом деле уникальная личность. О таких говорят «штучный товар». Настоящая красавица, умница, обладает блестящими организаторскими способностями, но самое важное в ней то, мисс Бёрч, что она – добрейший человек на целом свете.

– Тамара… Какое редкое имя, – в голосе Вероники послышались новые нотки, как будто ей открылся захватывающий доселе невиданный вид с горы.

– Такое же редкое, как и сам человек. Это правда. Тамара всегда печётся обо всех вокруг. Её все обожают.

– Все? – вернулась со своей мысленной горы Вероника. – Но вы говорили…

– Да, я так думала. До этой поездки. А теперь вижу – люди вокруг всегда использовали её и продолжают использовать. Конечно, нехорошо такое говорить о собственных племянниках и зяте…

– В каком плане используют?

– Живут за её счёт. Умирая, наш отец оставил ей акции как самой сообразительной из нас. Акции тогда падали в цене, но Тамара ими правильно распорядилась, и теперь никто из членов её семьи ни в чём не нуждается.

– Но в таком случае, зачем же кому-то из них убивать Тамару?

– Дойную корову, вы хотите сказать, не убивают? Но деньги в случае её смерти остаются в семье, Тамара не составляла завещания. Она искренне любит свою семью.

– Всё унаследует муж?

– Да. Всё унаследует Джон.

– Сколько лет вашим племянникам?

– Коннору двадцать, Леонарду скоро восемнадцать, Мэри пятнадцать…

– Но, дорогая, они ведь ещё дети!

– Конечно, они дети… И они замечательные дети, я их очень люблю, как своих…

Эмили тяжело вздохнула.

Вероника взяла её за руку.

– Дорогая, я понимаю, о чём вы. Семейные дрязги чаще всего выходят наружу в поездках. Но ссора, как мне видится, ещё не повод для убийства.

– Конечно, нет. Вы правы, – кивала Эмили. – И всё же… В последние дни я остро ощущаю, как сгущается чувство открытой ненависти вокруг Тамары. Знаете, мне часто снятся покойные родственники. Можете в это не верить, но однажды, когда после смерти нашей тёти мы долго не могли найти в её доме одну ценную фамильную вещь, ко мне во сне пришла сама покойница и рассказала, что спрятала ту вещь за платяным шкафом. На следующий день мы отодвинули шкаф и всё нашли. Я хочу сказать, что я каким-то образом чувствую… Как голый нерв…

Пока мисс Нортон говорила, Вероника впервые наблюдала за её лицом с профессиональным интересом. Любая новая эмоция, сменявшая предыдущую, преображала это лицо так, что казалось, каждый раз говорил совершенно другой человек. И только в покое лицо было невыразительным, как белый лист.

– А Джон… не хочу говорить гадостей, не хочу…

– И не нужно.

– Я слишком люблю свою сестру…

– И потому принимаете её выбор.

– Всегда принимала любой её выбор. Даже Джона. Ему сорок три, а он всё играет.

– Скачки?

– Нет, если бы. Пытается строить из себя главу бизнеса, но его дело приносит исключительно убытки. Тамаре каждый раз приходится его выручать. До сих пор спонсирует все его причуды.

– Значит, вы в первый раз путешествуете?

– Да, это впервые.

– И инициатором поездки была ваша сестра?

Эмили кивнула.

– Она сама предложила мне поехать с ними. Я бы никогда не стала навязываться.

– Разумеется.

– Просто несправедливо, – мисс Нортон достала платок и вытерла нос. – Тамара всех пытается сделать счастливыми. Она так любит Джона и их… чудесных детей. Но что она получает взамен? Об неё просто вытирают ноги! Эти люди так неблагодарны!

Взгляд мисс Бёрч соскользнул с лица Эмили Нортон и устремился вдаль. В нём было сомнение, почти недоверие.

«Красива, умна, добра, печётся обо всех и главным образом о муже и детях».

Она поморщилась, будто среди слов попалось одно горькое. Её губы еле слышно прошептали:

– Сама напрашивается, чтобы кто-то её замочил…

– Что вы сказали? – не расслышала Эмили.

– Ерунда, писательский цинизм, не обращайте внимания.

– А, да, конечно.

Вероника поглядела на свою камеру.

– И всё-таки, почему вы думаете, что кто-то из членов семьи желает смерти вашей сестре?

Эмили Нортон ответила, не раздумывая:

– Чутьё. Я вам уже говорила про тётю.

– Да, но всё же…

– А несколько дней назад из моей аптечки пропал веронал!

– И вы считаете…

– Мисс Бёрч, я допускаю, что бываю невнимательна, рассеянна. У меня случались промахи – несерьёзные, слава богу, – когда я работала в госпитале. Поэтому после войны я выбрала профессию массажистки. Мои руки всегда у меня на виду, и потерять или перепутать что-то в таком положении просто невозможно.

– То есть вы допускаете, что вполне могли потерять лекарство.

– Да, я это допускаю. Но чутьё, мисс Бёрч, меня никогда не подводило. Моей сестре грозит опасность.

Глава 3

Вероника Бёрч спросила:

– Что вы намерены делать?

– Я не знаю, могу ли я что-то сделать. Ведь есть вероятность, что коробочку с порошками я просто оставила в каюте на полке, а нервное напряжение в семье – просто нервное напряжение, и ничего больше.

– Вы не пытались поговорить об этом с Тамарой?

– Что вы! Не хочу, чтобы она волновалась на этот счёт. У неё и так здоровье слабое.

– Вы правы.

– Представляю, какой дурой я вам кажусь.

Мисс Бёрч коснулась плеча Эмили.

– Дорогая, меня со вчерашнего дня преследует человек с лицом бандита. Я сегодня убегала от него, поскользнулась и стесала всё пальто, пока летела на животе по заледенелым камням. Ну и кто из нас после этого дура?

– Какой ужас! – вырвалось у Эмили.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Вероника сказала:

– Давайте уйдём с моста. При всей романтике есть в этих драконах что-то устрашающее.

Эмили поёжилась и кивнула.

Мисс Бёрч спросила:

– Вы замёрзли?

– О нет, нет.

– Давайте я сменю вас и понесу часы.

– Ну что вы!

Через мгновение, когда пакет с часами уже перебрался под мышку верблюжьего пальто, две молодые женщины оказались на рыночной площади, заставленной палатками.

Мисс Нортон прокомментировала:

– Вот, оказывается, где у них все люди!

Не сказать чтобы жизнь прямо кипела здесь, но наличие пары рядов с прилавками и снующих вокруг них местных жителей не могло не радовать. Веронике хотелось запечатлеть эти мгновения. Она поставила тяжёлую ношу на припорошённую снегом брусчатку и выбрала несколько ракурсов площади, сделав в каждом по кадру.

Рынок, однако, не вызвал чувства сказочности из детских картинок у Эмили Нортон. Кое-где она заметила грязь, не успевшую скрыться под февральским снегом, и подумала о родной Англии – попыталась вспомнить, выкинула ли перед отъездом мешки с мусором или те так и оставались позорно стоять у парадной двери.

Да уж теперь ничего не исправишь. И Эмили, чтобы отвлечься, спросила:

– Вы уже поднимались к Граду?

Вероника, не отвлекаясь, ответила отрицательно.

– А не хотели бы сходить туда?

– Не уверена, что сегодня на мне обувь, подходящая для восхождения.

Эмили с пониманием кивнула.

– В конторе Кука нам сообщили, что в замке сейчас проживают бедные семьи. Уникальное место, должно быть, правда?

На последнем слове в неё нацелилась камера Вероники, заслонки щёлкнули, поймав мягкое растерянное выражение лица девушки. Эмили поспешила опустить взгляд на наручные часы. Господи, ну и гримаса же выйдет на снимке!

– Знаете, – сказала она, – мы договаривались встретиться с Тамарой и Джоном на холме через час. Если только они вовремя вернутся с экскурсии по пещерам…

– Я непременно должна там побывать, посмотреть на виды города, – заявила вдруг Вероника. – Завтра я отправляюсь в Птуй, так что другой возможности у меня не будет.

– Как жаль! Впрочем, сегодня вечером мы уезжаем в Блед, а потом в отель «Мамонт» кататься на лыжах. Подумать только, я буду кататься на настоящих лыжах! Ах как жаль, – повторила Эмили, – да, очень жаль, что мы только сегодня встретились.

Вероника ответила улыбкой и добавила:

– Но прежде, чем покорять снежный Град, зайдём кое-куда. Я заметила, что вы прихрамываете.

Быстро отыскалось и подходящее место, где две женщины смогли отвести душу и вдоволь покапризничать, примеряя все имевшиеся модели обуви. Эмили давно так не веселилась. Видела бы Тамара, какое фатальное отчаяние постепенно рисовалось на изначально чёрством лице продавщицы! После нескольких смущённых протестов Эмили всё же дала согласие на покупку для неё пары современных и удобных ботинок. Затем последовал горячий чай с выпечкой в кафе на Старой площади.

– Вы – мой ангел, – промолвила Эмили.

Неудобную ношу в виде часов хозяин кондитерской любезно разрешил оставить ему на хранение. Более того, отказался брать деньги за еду.

– Потом, – решительно настоял он.

Что бы это ни значило, обе девушки были рады избавиться от поднадоевших часов.

Теперь, согревшись и подкрепив силы, они отправились вверх по тропке, петлявшей по склону холма, на котором стоял замок. Ступать приходилось крайне осторожно, на протоптанной дорожке местами встречались обледенелые ступеньки, и сверху под чьими-то ногами то и дело срывались комья снега.

Минут через двадцать, включающие остановки для восстановления дыхания и попутные любования видами, две молодые туристки оказались на верхнем пятачке перед входом в Град. Поодаль у стены средневековой крепости стояли и о чём-то болтали мужчина и совсем юная девушка. Эмили помахала им рукой, но ответной реакции не последовало.

– Должно быть, не видят, – прошептала она.

Вероника глядела в противоположную сторону и с упоением любовалась открывшейся панорамой города.

Кружил снег. В здешнее умиротворение проскальзывали грубые звуки рынка, они долетали сюда с тихой нежностью. Вдалеке покоился хребет Юлианских Альп.

– А вот и Тамара!

Вероника в тот момент щёлкала камерой виды. Когда она повернулась, где-то вдалеке зазвучал церковный колокол, и его раскатистое эхо – какое-то печальное, монотонное – вдруг заполонило собой всё вокруг. И тишина стала тревожной, обречённой.

Именно так Вероника Бёрч описала бы в романе свою первую встречу с Тамарой Робинсон. Ощущение или даже предчувствие надвигающейся стихии – вот что схватило Веронику за горло. Её писательский организм привык по-своему реагировать на уникальную личность поблизости. Возможно, считала она, людям не творческим этого не дано понять.

Но всё-таки… Да, она не ошиблась. Ещё час назад чутьё подсказывало, что с Тамарой – с той, что явилась внизу на мосту Драконов, когда Тамара была лишь именем, произнесённым её сестрой, – следовало познакомиться.

Вероника знала, что жертва – всегда ключ к личности её убийцы. А познакомиться с жертвой в реальности Веронике ещё никогда не доводилось. Сколько же вариантов прикинул её пытливый мозг, пока она фотографировала рынок, пока выбирала обувь для спутницы, пока пила чай, пока взбиралась на холм…

Ничего общего с теми образами не представляла собой женщина, которая сейчас двигалась по направлению к ним.

У неё были светлые волосы и правильные аристократические черты лица – лица страстного, подвижного, живого. В тот момент оно дышало радостным нетерпением. Миссис Робинсон была женщиной не первой молодости – выглядела она лет на сорок. На красивые сорок. На ней было светлое монтгомери[10] и того же оттенка сапоги на маленьком каблуке – всё скорее практичное, нежели эффектное. Но на Тамаре эти вещи смотрелись прежде всего эффектно.

Да, несомненно, к ним плыла светловолосая королева Тамара. Её большие зелёные глаза сразу увидели обувь Эмили.

– Какие красивые! Очень модные! Может, и мне туда заглянуть?

Голос у неё был низким и мягким, с чисто девонширским протяжным произношением.

Эмили представила сестре Веронику Бёрч.

Миссис Робинсон протянула руку и улыбнулась.

– Какая честь для нас, мисс Бёрч. У вас необыкновенный цвет волос. Это так благородно с вашей стороны взять под крыло мою непутёвую сестру. Мы вам очень обязаны.

Вероника – всего на мгновение – вдруг ощутила себя блёклой и некрасивой. Что, разумеется, было неправдой.

Вслух Вероника сказала:

– Ваша сестра говорила о вас с такой любовью, она очень предана вам. Сейчас нечасто встретишь такие семейные привязанности.

Что-то в её словах взволновало Тамару.

Она развернулась и крикнула:

– Джон! Мэри! Идите сюда! Ах, не слышат! Эмили, приведи их! Что они там стоят?

Когда младшая сестра ушла с поручением, Тамара горячо заговорила:

– Мой муж не любит Эмили. Считает её глупой, необразованной. Ему всякий раз стыдно за неё. Она, конечно, дальше своей деревни не бывала нигде, но у неё доброе сердце.

Вероника мягко сказала:

– Она у вас замечательная.

– Ну а сегодня за завтраком был финальный аккорд: Эмили сказала какую-то глупость, совсем безобидную, а Джон распсиховался. Нам пришлось разделиться на некоторое время. Мальчишки должны были охранять Эмили в городе – она запросто могла потеряться, но, видно, они всё-таки её бросили и пропали куда-то по своим делам. А мы с Джоном и Мэри отправились в эти пещеры…

Миссис Робинсон осеклась и посмотрела через плечо. Затем с лёгкой грустью сказала:

– Лучше бы я осталась с Эмили и нормально, без нервов, провела время.

Вероника спросила:

– Вам не понравились пещеры?

– Ну, сами пещеры тут ни при чём. Всё дело в гиде. Я долго не могла избавиться от мысли, что он неправильно рассчитал стоимость экскурсии на двоих взрослых с ребёнком. Он не сделал скидку, которую предусматривал их рекламный проспект. Где-то в середине этих пещер я решила сказать об этом гиду. Он начал возражать, спорить, а Джон вместо того, чтобы поддержать мои справедливые требования, начал кричать на меня.

– Интересно, за что?

– Ему, видите ли, стало стыдно за меня, что я такая мелочная, что я затеяла скандал на ровном месте. А человек старается, водит нас, рассказывает всякие интересные факты, о которых я, глупая, по его словам, женщина, ничего не знаю.

Вероника сочувственно покачала головой.

– А я просто не хочу, чтобы меня дурили, – с жаром добавила миссис Робинсон. – Они видят: «Ага, богатенькие приехали, ну сейчас мы их разденем, как полагается». А я не хочу, чтобы из меня качали деньги.

– Это неслыханно, – вставила мисс Бёрч.

– Во-от! А Джону, видите ли, стыдно за меня. Нет, чтоб хоть раз заступиться – нужно накричать на меня. Я всё говорю не так, я всем всегда мешаю. Почему из меня постоянно делают какого-то монстра!

Тамара Робинсон вздохнула и перевела взгляд на горы вдалеке.

– Какая красота, правда? Удивительные места, – сказала она, словно перед этим не произнесла своей гневной речи. – А вы одна?

Вероника ответила, что одна.

– Какие у вас планы? Куда вы направляетесь?

– Я еду в Блед, – улыбнулась мисс Бёрч.

– Ой, слава богу! Мы тоже. Хоть будет с кем нормально пообщаться. Говорят, на свете нет другого такого прекрасного места.

Вероника кивнула:

– Я как раз на это рассчитываю. В смысле, пообщаться.

Она разобралась быстро: Тамара была в лёгкой форме интриганка. Очень доброй, очень светлой, совершенно безобидной… Но могла ли она в самом деле быть потенциальной жертвой?

В любом случае, здесь был материал для работы, и Вероника намеревалась выжать его по максимуму. К тому же названия Птуй и Блед звучали для неё так странно и многообещающе…

Эмили привела Джона и Мэри.

Джон Робинсон был высоким мужчиной с орлиным носом и редеющими тёмными волосами, в которых пробивалась седина.

Он дружелюбно поинтересовался делами мисс Бёрч. Голос у него был мягкий, с хрипотцой, манера речи располагала к общению. В нём было некоторое обаяние. Однако представить его в гневе труда не составляло. Во всяком случае Вероника с ходу почувствовала, что во всей семье словно оголены провода и в любой момент может произойти короткое замыкание где угодно из-за пустячной мелочи.

Мэри была худой и довольно высокой девушкой. Она поздоровалась сквозь зубы, затем встала в стороне ото всех. Костистые плечи её сутулились, длинные руки сцепились на груди. По всем признакам Мэри пребывала не в духе. У неё была интересная внешность, непохожая ни на одного из родителей. Длинные песочного оттенка волосы, миндалевидный разрез голубых глаз. Ещё немного, и она расцветёт даже вопреки своей колючести.

Миссис Робинсон вдруг сказала:

– Так, у нас сейчас какие планы?

Те, кто знал Тамару Робинсон, понимал: вопрос не был нацелен на кого-то в частности, скорее это был вступительный оборот перед объявлением общих действий.

– Эмили, ты не против вернуться в гостиницу? У меня боли в пояснице и ноги отекли.

– Конечно, я сама хотела предложить…

Тамара обратилась к Веронике:

– Эмили делает волшебный массаж. Вы должны его испытать на себе. Да, Эмили, мисс Бёрч едет с нами в Блед. Ты ведь сделаешь массаж мисс Бёрч?

– Разумеется, с огромной радостью…

Миссис Робинсон кивнула, но всё равно была чем-то озадачена.

– Так, а где же мальчишки?

Джон Робинсон – он только что закурил – резко сказал:

– Оставь их в покое. Пусть немного развеются.

– Да пожалуйста, пожалуйста…

Тамара кинула заговорщический взгляд на Веронику.

– Вот, опять во всём виновата я, – негромко сказала она ей.

По пути обратно с холма миссис Робинсон жаловалась на ревматизм, её дважды охватывало головокружение, и приходилось делать остановки.

Оказавшись в своём гостиничном номере, Вероника Бёрч достала маленькую записную книжку с веленевой бумагой в переплёте из чёрной кожи, какая наверняка нашлась бы у практикующей ведьмы, и сделала запись:

Тамара. Страдает лёгкой паранойей в сочетании с ипохондрией. Тамары много. Вначале она вас очаровывает, а спустя некоторое время она поселяется в вашем мозгу.

Часть II

Блед

Глава 1

В Блед было решено ехать вместе.

Вечером того же дня в уютном лобби Вероника Бёрч пила кофе. Её багаж был упакован, чемоданы стояли рядом. Лишь спустя полчаса после назначенного времени она наконец увидела через окно подъезжающие к парадному входу три комфортабельных автомобиля-седана. Вероника поспешила на улицу.

Джон Робинсон, энергично выскочив, разъяснил портье, что чемоданы следует класть в последнюю машину.

– Там только багаж и надутая Мэри. Мы с парнями в авангарде. Леди решили ехать отдельно.

Заднее окошко второго седана открылось, и миссис Робинсон крикнула:

– Мисс Бёрч, садитесь к нам на переднее сиденье!

Джон Робинсон посадил Веронику, затем раздал чаевые двум швейцарам.

С задних сидений, где расположились Тамара и Эмили, послышалось недовольное цоканье. Затем миссис Робинсон извинилась за опоздание и объяснила, что причиной их задержки стала лёгкая стычка между Джоном и Мэри.

– Но вы на неё не сердитесь, если что, – попросила Тамара.

Вероника удивилась:

– Мне? Сердиться на Мэри?

– Ну да, разумеется, ведь у неё такой противный возраст. А вы такая яркая девушка.

Возможно, думала Вероника, ей следовало сесть в другую машину, чтобы избежать подобного разговора. Впрочем, она сама напросилась во всё это.

Не меньше удивилась Эмили:

– Ты считаешь, Мэри ревнует? Она же отлично знает, что она и только она – главная любимица Джона.

Миссис Робинсон снисходительно кивала.

– Ну да, ну да. И этой любимице уже пятнадцать.

Тут она ловко переключилась на свои новые духи с ароматом вербены, купленные днём в городе.

– Приятные, правда? Сказали, что какой-то местный производитель, здесь это очень модный запах…

Однако Вероника уже не слушала.

Мэри и Джон. Могло ли это означать то, о чём она только что подумала? Нет, разумеется, не могло, решила Вероника.

Мэри и Джон? В её романе – возможно, но не в реальной жизни. Ох уж этот писательский цинизм… И тут она вновь вспомнила о пропавшем веронале.

Чушь какая-то.

Или не чушь?

Нужно успокоиться и привести мысли в порядок. Ведь очевидно, что всё очень просто.

Эмили Нортон слишком наивна, чтобы опираться на её суждения. Она, безусловно, не видит того, что видят другие, – что Тамара – какая дичайшая мысль для Эмили! – может раздражать. Да, Тамара заботлива и участлива, но слишком заботлива, слишком участлива. Вероника и не сомневалась (она уже полдня об этом раздумывала): регулярные срывы Джона, нежелание детей быть с матерью – всё оттого, что Тамары слишком много. Она в их распорядке дня, она в их мнениях, в мелочах, она у них под кожей и в нервах…

«Дорогая, давай без громких слов. Посмотри лучше, как уютен и мягок этот уголок планеты, а как в нём комфортно должно быть летом…»

Но всё это ерунда. Человека не убивают только из-за того, что он кого-то раздражает.

Да. Эмили Нортон видит всё в ином ракурсе. Стоит ей объяснить? Нет, Вероника тогда станет врагом для неё. Вероника будет наблюдать. Да, самая выигрышная позиция. Только улыбаться и поддакивать. Иногда вставлять своё скромное мнение, которое, конечно же, будет совпадать с мнениями старшей и младшей сестёр. Иногда удаляться с глаз долой. В общем, так, чтобы не раздражать.

Вскоре огни города остались позади, впереди было ещё больше часа езды в кромешной тьме, пронзаемой светом фар.

Голос миссис Робинсон с заднего сиденья звучал всё реже, уступая пространство рёву мотора, и постепенно Вероника Бёрч, как и подобает бывалой писательнице, задумалась над тем, что ещё могло происходить в этой семье, помимо очевидного.

И только одна вещь тогда показалась ей достойной внимания. А может быть, это для неё, американки, мать-наседка – доброе, безвредное существо? А в книге так вообще – незлой, даже комический образ. А, может, для холодных британцев тут серьёзный повод для убийства? И Эмили Нортон – истинная британка – это чувствовала?

Чем больше Вероника рассуждала, тем смехотворнее казались ей собственные мысли.

Интересно, что сейчас поделывает её головорез, тот преследователь?..

Было что-то неестественное в отношениях Джона с дочерью. Там, наверху, у стен Града. Или её писательское воображение снова что-то додумало?

Она обнаружила, что задремала, когда выяснилось, что они уже приехали. Стояла беспроглядная ночь, и горел только свет над входом в гостиницу. Началась возня с чемоданами, заселением…

С какой стороны было озеро и где были горы?..

Завтра, всё завтра…

Вероника Бёрч, подойдя утром к окну, чуть не вскрикнула! Перед ней лежало озеро, покрытое ослепительно-белым льдом, окружённое лесистыми холмами и горами. Вдалеке на отвесной скале виднелся средневековый замок. В глубине озера расположился остров, а на нём – церковь, её башня с колоколом торчала причудливо и гордо из заснеженных крон деревьев.

Вероника ахнула, не веря своим глазам. Это было граничащее с нереальностью зрелище, сказочное, романтичное и совсем неожиданное. Все мысли о вчерашнем исчезли вместе с усталостью. Часы показывали начало одиннадцатого. Как чудесно начинался новый день!

Отель «Сорока» представлял собой виллу во французском стиле. Он стоял прямо у дороги, за которой начиналось озеро, одна его сторона почти упиралась в подножие холма. Веронике несказанно повезло занять последний свободный номер.

Помимо неё и Робинсонов, в отеле гостили только Палмеры – семейная пара, отдыхавшая в Бледе уже неделю и намеревавшаяся погостить там ещё столько же.

Сейчас они доедали свой поздний завтрак в столовой на первом этаже.

Ричард Палмер, высокий мужчина не то за сорок, не то под пятьдесят, курил трубку и читал свежую газету. Свежей считалась газета трёхдневной давности – столько требовалось экспресс-почте, чтобы доставить Палмеру его корреспонденцию из Америки.

– Ну это никуда не годится, – пробурчал он, читая о новом количестве убитых и раненых в корейской войне.

– Вот и я о том же! – поддержала его миссис Палмер, миловидная женщина лет сорока пяти, полагая, что муж, конечно же, слушал её всё то время, пока она мазала последний тост маслом и рассуждала о качестве постельного белья в их номере. – Нет, конечно, в агентстве я и не собиралась рассказывать о своих предпочтениях в области белья – только представь, как странно бы это звучало там! – и всё-таки, говоря о качестве предоставляемых услуг – а ведь качество – такое ёмкое слово, – так вот, в понятие качества должна входить и такая вещь, как мягкое – не грубое, не жёсткое, а мягкое постельное бельё. Разумеется, я не говорю, что нужен непременно шёлк – в конце концов, мы же не царственные особы или – упаси боже! – нувориши какие-то, мы – обычные люди. Самые простые.

– Бедные люди! – покачал головой мистер Палмер.

Он только закончил читать об ужасающих подробностях быта американских солдат в Корее.

Софи Палмер укоризненно взглянула на него:

– Ну ты тоже не слишком драматизируй, Дик. Мы нормально зарабатываем, и нам хватает на путешествия, на дом с садом и на твою экспресс-почту.

– И на твои туалеты, дорогая, – улыбнулся мистер Палмер, перелистывая газету.

Миссис Палмер сказала, строго сжав губы:

– Хорошо, что тебя не слышит миссис Фрейзер, уж она бы наверняка не стерпела такого едкого замечания от мужа, Дик. Подумай об этом. Подумай, что мне приходится порой терпеть.

– Бедняжка, – сочувственно произнёс Ричард Палмер, проглядывая статью о женщине, у которой после урагана не осталось крова.

– Теперь ты меня жалеешь. Мне приятно, что ты становишься чувствительным, Дик. После стольких лет брака мы наконец-то начинаем дышать одним воздухом. Кстати говоря, эти жареные колбаски из рубленого мяса просто объедение, я настаиваю, чтобы ты их всё-таки попробовал.

Она протянула вилку с наколотой колбаской. Мистер Палмер, прожевав, сказал:

– Недурно.

Он как раз изучал результаты матча по бейсболу, где играла его любимая команда.

Миссис Палмер посмотрела в окно.

– Просто удивительно, что Молли Пирсон не знала об этом месте. Ведь мы только и слышим: мистер и миссис Пирсон открыли такой дивный уголок в Греции; мистер и миссис Пирсон обнаружили такой уютный, а главное – небольшой отель на Сицилии. Что ж, похоже, настал черёд Палмеров открывать волшебные места нашим друзьям. Правда, дорогой?

– Оу… – вырвалось у её мужа при взгляде на колонку о валютной бирже.

– Ну поглядим, что они предложат в ответ. Наверняка, какое-нибудь очередное прилизанное место паломников с яхтами и прочими атрибутами фальшивой счастливой жизни.

– Отлично, – кивнул мистер Палмер, перелистывая.

Софи Палмер была довольна собственными выводами и полным согласием мужа.

За столом в другом углу сидели сыновья Робинсонов, Коннор и Леонард. Особого разговора у них, как и всегда, не выходило, они молча приканчивали свои глазуньи, и оба мечтали, чтобы миссис Палмер застрелилась или хотя бы ненадолго замолчала.

Когда вошла Вероника Бёрч, Коннор испуганно глянул в её сторону.

Леонард негромко спросил:

– Что-то случилось?

Коннор сделал удивлённый вид.

– О чём ты?

– Ну ты так дёрнулся.

– Да нет, всё в полном…

Он не договорил, к ним уже направлялась Вероника.

Она улыбалась.

– Доброе утро! Вот так неожиданность! И вы здесь?

Коннор встал и неуверенно обронил:

– Здравствуйте.

– Как ваш зуб?

– Зуб?..

– Вероятно, вы забыли. Мы с вами встречались в аптеке в Любляне.

Коннор Робинсон резко нахмурился.

Мисс Бёрч напомнила:

– За мной гнался бандит, а вам не продавали лекарства по рецепту, потому что в нём была чужеземная фамилия доктора.

Леонард знал, что Коннор совсем не умел врать. Оттого было забавнее наблюдать за старшим братом, загнанным в угол.

С лица Коннора сошло недоумение. Он, чуть щурясь, протянул:

– А-а… так это были вы? Точно, теперь припоминаю…

Вероника, продолжая улыбаться, спросила:

– Значит, боль уже прошла?

Коннор кивнул:

– Уже прошла, спасибо.

Леонард тоже встал.

– Это ведь мы вас вчера забирали из отеля? – спросил он.

Вероника наконец пробудилась, сообразив, что к чему.

– А! Так вы, значит, Коннор и Леонард? Ну конечно. Миссис Робинсон говорила о вас. Вчера была такая тьма, вот я вас и не разглядела. Хотя я должна была раньше догадаться, что в аптеке говорила с одним из Робинсонов. Туристов-то сейчас немного.

Леонард сказал:

– Отец говорил, вы вроде пишете?

– Вроде того.

– О чём?

Вероника сделала неопределённый жест:

– Разный вздор. Интриги, насилие, убийства…

– Убийства? – повторил Леонард. – Как интересно!

Коннор покосился на него.

– Вы под своим или вымышленным именем публикуетесь?

– Под именем Вероники Бёрч – моим собственным.

Позади неё раздался скрип резко отодвинутого стула.

Это со своего места подскочила миссис Палмер.

– Только подумать! – летела она на всех парах. – Дик, ты слышал? Я в одном отеле со знаменитой Вероникой Бёрч! Дик, слышал? Это сама Вероника Бёрч! О, как я рада вас встретить! О, но вы так молоды! Я представляла вас… ну… где-то моего возраста. Хотя многие говорят, что я выгляжу моложе своих лет. Ну это и понятно, ведь я веду здоровый образ жизни. Правда, Дик? Как вам погода? Ну надо же, сама Вероника Бёрч! Подумать только. Бетти Стокс будет кусать локти, когда узнает, с кем я отдыхала. У меня, кстати, есть все ваши книги. Дик! Скажи, что у меня есть все книги мисс Бёрч!

– У миссис Палмер есть все ваши книги, мисс Бёрч, – отозвался Ричард Палмер, читая комментарии врачей о новой вакцине.

– Вот что я говорила! Вы, конечно, не откажетесь позавтракать с нами?

Вероника выглядела застигнутой врасплох. На самом деле она подбирала фразу повежливее, намереваясь отклонить столь сомнительное предложение.

Вмешался Леонард Робинсон:

– Извините, но сегодня мисс Бёрч завтракает с нами.

Миссис Палмер потухла и вновь вспыхнула:

– Ну тогда за ужином?

– Это очень мило с вашей стороны, – ответила ей Вероника.

Когда миссис Палмер ретировалась и, как после бури, наступило спокойствие, Вероника наконец присела, а Коннор Робинсон заявил:

– Хочу написать пару писем перед прогулкой. Хорошего вам аппетита!

Он исчез.

Официант принял у Вероники заказ, после чего она поблагодарила молодого Робинсона за спасение. Тот лишь заметил, что от бесконечного потока слов, извергаемых миссис Палмер, хочется расшибить себе голову.

Вероника ненавязчиво разглядывала семнадцатилетнего Леонарда. Это был интересный юноша породы своего отца. Волевое мужественное лицо, римский нос, проницательный взгляд зелёных, как у матери, глаз и густая тёмная шевелюра. Вероника обратила внимание на его руки – длинные и по-мужски изящные. Когда Леонард вновь на неё посмотрел, она ощутила исходящую от него энергию.

Мисс Бёрч спросила:

– Как вам поездка?

Леонард пожал широкими плечами:

– Воздух чистый, снег белый. Много иностранцев.

– О, и вы заметили? – сыронизировала Вероника.

Леонард ухмыльнулся.

– Вы из какой части Англии?

– Из Девона. А вы из какой части Америки?

– Из Коннектикута. Но Европа мне больше по душе. Подумываю когда-нибудь сюда перебраться.

– Вот как? – бросил Леонард. – Вам по душе войны между кучей стран на клочке земли, а не мирный целый континент?

Принесли чай с тостами и джемом.

Американка сказала:

– От мира мало проку, если ты ищешь вдохновения.

– Вам доставляет удовольствие писать о насилии?

Веронике нередко задавали этот вопрос; исходя из настроения, она каждый раз сочиняла новый ответ. Однако из уст Леонарда Робинсона этот вопрос звучал как минимум необычно. Голос у Леонарда был низким, обволакивающим, интонации – вкрадчивыми, как у психолога или маньяка, каким его представляла Вероника. Похоже, мальчишка решил попробовать на ней свои чары. Ей хотелось поставить его на место.

Но в итоге мисс Бёрч ответила банальностью:

– Возможно, это то, чего не хватает мне в реальной жизни.

Глаза Леонарда заблестели.

Он загадочно произнёс:

– Вы хотите стать жертвой или хотите понаблюдать, как кто-то мучается рядом?

– Я допускаю оба варианта, – с улыбкой констатировала мисс Бёрч.

– Понимаю. Вам опостылела ваша работа, – сказал Леонард и посмотрел в окно.

В свои семнадцать он был на редкость проницателен. Интересно, что он думал о переживаниях Эмили Нортон?

Вероника оглянулась по сторонам – в столовой уже никого не было – и спросила прямо:

– А что происходит в вашей жизни? Вам никогда не хотелось кого-то убить?

Леонард повернулся к ней. Веронику чуть не снесло энергетической волной.

– Да, – сказал он решительно, хрустнув пальцами, – я хочу убить свою мать.

Глава 2

Леонард Робинсон запустил пятерню в волосы, откинув их со лба. Веронике открылись его резкие смоляные брови, и яркий свет из окна превратил выразительные зелёные глаза в аквамариновые.

– Вероятно, вы ждёте от меня чего-то вроде исповеди? – спросил молодой человек.

– Не буду скрывать, что мне это интересно, – сказала мисс Бёрч.

– Вы ведь только за этим сюда явились, верно?

– И это не стану скрывать.

Леонард кивнул и задумался.

– Да, нашу маму вы, несомненно, успели прочувствовать. Скажите, какой она вам показалось?

– Несомненно, доброй, – ответила Вероника.

– Но вы же как безнадёжно циничный писатель знаете или догадываетесь, что доброта может быть хуже зла?

– Я понимаю, о чём вы. И как прожжённый писатель заявляю, что зла в вашей матери нет ни грамма.

Леонард – крайне неожиданно – прыснул от смеха.

– Вы либо ничего не знаете, либо намеренно провоцируете меня, – махнул он рукой. – Я склоняюсь ко второму варианту. В противном случае, вы бы не поехали за нами, если бы считали маму безобидной.

Разоблачение позабавило Веронику.

Она осторожно сказала:

– Может быть, вы поделитесь со мной вашим ви́дением?

– Возможно.

Юноша откинулся на спинку стула и сцепил руки за головой.

«Рисуется мальчик», – подумалось Веронике.

– С чего бы начать? Начну с самой сути, чтобы вам сразу стало понятно. Моя мама до сих пор гордо рассказывает своим подругам (а также почти незнакомым людям), что кормила меня грудью до двух лет и что по этой причине у меня нет проблем с зубами. Также популярен рассказ о том, как в пять лет меня водили на обрезание, потому что на то были веские причины. Куда бы мы ни зашли – в магазин, ресторан, к портному, мама обязательно расскажет, где мы были этой осенью или прошлым летом, где мы жили, что ели, с кем общались. Если в доме у кого-то болезнь или операция, об этом узнают все. От мамы. Во всех подробностях.

Вероника сочувственно покивала.

– Вам кажется, что в этом и нет ничего такого. Нет, в этом есть кое-что – моя жизнь. Я не хочу, чтобы незнакомые и даже знакомые люди знали, где я был, что я ел, до какого возраста пил молоко матери, какой недуг у меня был вчера или год назад и какие новые брюки висят в моём гардеробе, с любовью купленные мне мамой на прошлой неделе. Вам со стороны кажется – и что в этом такого? Я вам отвечу – мои нервы. Мои. Больные. Нервы. Я хочу, чтобы она перестала молоть языком, перестала хвастаться моими удачами, которые я хочу хранить для себя. Я хочу, чтобы она не трогала мою жизнь, не делилась ни с кем подробностями моих отношений со сверстниками, не заходила в мою комнату и не рылась в моих вещах, считая, что она не делает ничего такого! Она не хочет зла, да. Но она не понимает, что причиняет зло!

Мисс Бёрч молчала, боясь спугнуть откровение юноши, но Леонард Робинсон, что называется, завёлся.

– Не болтать, не лезть – казалось бы, что может быть проще? Вы даже не представляете себе, каково это – хотеть иметь личную жизнь, чтобы она была только вашей и ничьей больше, и не иметь такой возможности, потому что ваш самый близкий человек – ваша мама, – человек, которого вы так любите, так подло поступает с вами, не видя, искренне не понимая, что ранит вас! И вы ничего не можете с этим поделать! И вы либо терпите, либо вашей матери следует сгинуть с лица земли!

Вероника с сочувствием наблюдала за Леонардом, потерявшим контроль над эмоциями. На её глазах из сильного, уверенного в себе молодого человека он в одночасье превратился в болезненного нервного ребёнка.

Эффект поражал куда больше, чем могла себе представить мисс Бёрч.

Она дала ему время прийти в себя и просто разглядывала вместе с ним пейзаж в окне. Ледяную гладь озера рассекали на коньках дети и взрослые. Солнце отражалось от снега и льда, и всё вокруг казалось сделанным из хрусталя.

Тишину нарушил вошедший Джон Робинсон.

– Привет-привет! Что вкусного подают?

Леонард встал и направился к выходу.

Мистер Робинсон крикнул ему вслед:

– С нами гулять пойдёшь?

Леонард буркнул что-то вроде: «Делать мне больше нечего».

Джон Робинсон сел на его место возле Вероники Бёрч и заказал себе завтрак. Вероника вновь отметила сходство отца и сына. Перед ней будто всё ещё сидел Леонард, только взбодрившийся и резко повзрослевший.

Мистер Робинсон завёл разговор об издательствах, расхваливая американские и ругая британские. Его агентство, рассказал он, совсем молодое, занимается связями с общественностью и существует благодаря плану Маршалла[11].

– То есть благодаря вам, американцам, – мистер Робинсон с улыбкой посмотрел на девушку.

После омлета и чашки кофе мисс Бёрч для себя решила, что Джон был самый позитивный в семье Робинсон. Возможно, то же в нём видела Мэри, и это притягивало её к нему.

Вероника сказала:

– Удивительно, как похожи на вас ваши дети.

Джон Робинсон вытянул лицо.

– Разве?

– Чисто внешне.

– А, ну так возможно.

– Коннор – копия миссис Робинсон, а Леонард – ваша.

– Я никогда не замечал. Ну, они, в общем-то, славные. Только к жизни неприспособленные. Бесхарактерные.

– Я бы не сказала. Особенно насчёт Леонарда…

– Леонард раздражительный. Его всё бесит.

Вероника мягко сказала:

– Ведь со всеми нами такое бывает.

– Но не каждый день. Говорить с ним невозможно. Впрочем, может, с возрастом пройдёт.

– Может, и пройдёт. Но разве упрямство – не признак характера?

– Не в его случае, – убеждённо сказал Джон Робинсон. – Есть такое ремесло, называется оно «портить себе жизнь». Если Леонард и преуспел в чём, то только в этом. У Коннора другая проблема. Коннор очень добрый, но он и наивный. У него чистая душа. Редкий человек. Скромный. Ни разу ни на кого не повысил голоса. Ему будет тяжело в жизни.

«Ему уже нелегко», – подумала мисс Бёрч.

– А вот Мэри, кажется, не похожа ни на кого.

– Верно, – сказал мистер Робинсон. – Мэри – приёмный ребёнок.

Он проглотил кусок жареной колбаски и запил чаем с молоком.

Вероника наблюдала за ним.

Минуту или две спустя Джон Робинсон добавил:

– Я Тамаре сразу сказал: мне нужна девочка. Потому что к мальчику я буду ревновать. Я себя хорошо знаю.

Он уткнул взгляд в тарелку.

Вероника ждала продолжения.

– Родился Коннор. Потом Леонард. Эгоистично или нет, но я хотел девочку. Вы как представитель самой свободной нации должны меня понять. Хотеть чего-то от жизни – естественно.

Представитель самой свободной нации кивнула.

– А лет через пять, когда наши финансовые дела пошли в гору, мы смогли удочерить Мэри. Хотите ещё кофе? Я бы выпил.

Джон бодро подозвал официанта.

И всё-таки было что-то неуловимо тяжёлое в его взгляде. Что-то мрачное, пропитавшее его мысли и словно мешавшее ему получить то, чего он хотел от жизни.

После завтрака Вероника поднялась в номер за фотоаппаратом, а мистер Робинсон остался курить на террасе. Вместе они вышли к озеру и взяли коньки напрокат. Так было проще и интереснее добираться до острова. Тамара с Мэри и Эмили отправились туда ранее.

Весёлое приключение сопровождалось падениями, смехом и снятием на камеру видов, от которых захватывало дух. Вокруг катались люди всех возрастов. В какой-то момент колокол на острове ожил и принялся разносить свою песнь. Вероника замерла, чтобы сфотографировать церковную башню, возвышавшуюся над обледенелыми ветвями деревьев, но вдруг кто-то сбил её с ног. Она упала на бок, чудом не выпустив из рук камеру.

В спину ей было брошено:

– Извините.

Кажется, в голосе даже не пытались скрыть удовольствия от содеянного.

Подкатился мистер Робинсон и протянул мисс Бёрч руки.

– Мэри, тебе мало места на озере? – возмущённо бросил он.

Мэри, стоявшая у Вероники за спиной, выпалила:

– Я сюда первая, вообще-то, пришла.

И унеслась прочь.

Колокол замолчал. Джон помог Веронике встать.

– Не понимаю, что на неё нашло.

– Вы, должно быть, забыли, что такое юность, – покачала головой Вероника.

– С юмором у вас в порядке. Как всё остальное?

Мисс Бёрч потёрла лодыжку.

– Кажется, растяжение.

Она взглянула на каменные ступени длинной широкой лестницы, с которой буквально начинался остров.

– Боюсь, мне этого не осилить.

– Тогда остаётся только такой вариант.

Мистер Робинсон переобулся и взял Веронику на руки. Молодая женщина взвизгнула.

– Мы упадём! Здесь же скользко! – возмущалась она с проступавшей наигранностью.

Джон смеялся вместе с ней. Он нёс её вверх на небольшую площадку, где ютилась церковь Успения Девы Марии.

– Мистер Робинсон! Прекратите! Я насчитала уже пятьдесят ступеней!

– А по ощущениям, больше сотни!

– Хотите сказать, что я тяжёлая?

– Нет, но ваши коньки…

Пожилой мужчина, стоявший посреди лестницы, драматично воздел руки.

– Nevesta mora biti tiho![12]

– Что он говорит? – спросил мистер Робинсон.

– Какой ужас! Он решил, что я ваша невеста! Опустите меня скорее!

– Спросите у него почему?

– Опустите меня, Джон!

– Сначала спросите.

Веронике пришлось уступить.

Старец объяснил, что по этим ступеням женихи поднимают на руках невест и что брак будет счастливым, только если невеста будет молчать весь подъём.

Американка перевела дух и с облегчением добавила:

– У нас и не могло ничего выйти. Я наболтала себе несчастий на годы вперёд!

– Там, с другой стороны острова, – поделился ещё один турист на пути, – другая лестница, с неё спускают бывших жён в угоду новым!

Наверху вдоль продолговатой площадки стояли скамейки. Мистер Робинсон усадил Веронику на одну из них и поглядел на лавку мороженщика.

– Принесу вам лёд.

Он удалился, а к мисс Бёрч подлетела Эмили Нортон.

– Я видела, как Джон вас принёс! С вами что-то случилось?

– Небольшое растяжение, не стоит волноваться.

– Вы упали?

– Да. Сама не пойму, о чём думала, беря коньки. У меня ведь беда с равновесием.

Прибежал Джон Робинсон с пакетом льда и двумя рожками мороженого, один рожок достался Веронике, второй остался у Джона.

– Спасибо, мистер Робинсон.

– Просто Джон. Вам нужно какое-то время посидеть.

– Не волнуйтесь. Со мной всё в порядке.

– Я побуду с вами, – сказала Эмили, усаживаясь рядом. – Только взгляните, какой вид! Волшебство!

Их внимание приковали снежные дали.

– А внутри церкви можно позвонить в колокол и загадать желание, – сообщила мисс Нортон. – Я уже загадала. Вы слышали, как я звонила?

– Слышали, – сказал мистер Робинсон, в его голосе проскочило раздражение.

– Только подумать: все эти горы, все люди вокруг слышали звон моего колокола! Это было, пожалуй, самое волнующее событие в моей жизни!

– Несомненно.

Минуту-две они молчали, пока в колокол не забили вновь.

Эмили просияла:

– Это Тамара! Джон, сходи к ней, она тебя всё утро ждала.

Мистер Робинсон молча доел рожок и с тоской во взгляде (так, во всяком случае, показалось Веронике) отправился в церковь.

В небольшом зале, побелённом известью, прямо в центре висел длинный трос. И в самом деле звонила Тамара Робинсон. При появлении мужа она расцвела.

– Джон! Это так необычно! Я загадала желание, и… Ты уже придумал, что будешь загадывать?

Мистер Робинсон посмотрел вверх.

– У меня не осталось желаний. У меня всё есть, – сказал он тихо.

– Тогда загадай, чтобы и впредь было всё как есть!

Прикинув что-то в уме, Джон Робинсон подошёл и несколько раз дёрнул за верёвку.

Тамара обняла его.

– Джон, какие же мы с тобой счастливые! Нам так повезло…

Глава 3

К моменту, когда мисс Нортон прервала свои восторженные рассуждения о жизни и отлучилась в уборную, Веронике Бёрч порядочно надоело изображать из себя больную. Она переобулась и оторвалась от скамьи, пока никто не видел, и двинулась вглубь острова. Миновав церковь (Вероника всегда предпочитала внутренним убранствам просторы улиц и площадей), сделав несколько кадров, она подошла к ступеням с противоположной стороны острова. Это была менее парадная лестница, но всё же прекрасная, как и все старинные каменные лестницы. Она вела вниз к земле, где у кромки озера росли деревья.

На одной из ступеней в одиночестве стояла Тамара.

Удивительно, но даже когда вы осведомлены о наличии у кого-то особой энергетики или эффектной внешности, вас всё равно сбивает с ног магия присутствия этого человека, как только он оказывается рядом.

Ощутив поначалу нечто подобное, Вероника заметила, что миссис Робинсон совсем недавно плакала.

– Доброе утро, мисс Бёрч.

– Добрый день, миссис Робинсон. С вами всё в порядке?

Тамара отстранённо произнесла, глядя куда-то в снег:

– Да, всё хорошо.

– Мистер Робинсон не нашёл вас?

– Он остался в церкви. Мы поссорились.

– О…

Миссис Робинсон повернулась к Веронике.

– Я всегда отвечаю, что у меня всё в порядке. Только так я могу сохранить реноме Джона. Я создаю видимость, что Джон успешен в семье и в делах.

Вероника спросила:

– А зачем вы это делаете?

– Не знаю. Дура, наверное.

– Думаю, вы просто сильно его любите.

Тамара кивнула:

– Потому что все двадцать лет была дурой.

Она громко вздохнула и через некоторое время сказала:

– У Джона алкогольная зависимость. Он пьёт. Потому так поздно встаёт, никогда не завтракает с семьёй. Для него мы все глупые, ограниченные, несовременные, неправильные. В Англии он общается исключительно с молодёжью – с прогрессивной, как он говорит, молодёжью, которая, по его мнению, значит в современном мире гораздо больше, чем кто-либо. Ходит на их вечеринки, думая, что нравится им, что они считают его своим. На самом деле он выглядит смехотворно, но не понимает этого. Он ведь, когда пьяный, – старик стариком.

Рука Тамары нервно зашарила в кармане и вытянула носовой платок.

– А все эти сопляки с ним только потому, что он за них платит. Он покупает им выпивку, оплачивает им поездки на отдых. И как только я касаюсь этой темы, он начинает звереть и орать на меня. «Они молодые, они должны развлекаться, но у них нет денег. Им не повезло в жизни так, как тебе. Ты скупая и мелочная!» Он платит моими деньгами и считает, что я – неблагодарная стерва.

Тамара всхлипнула и отвернулась. Помолчав, обращаясь к одному из деревьев, сказала:

– По-вашему, я неблагодарная стерва, мисс Бёрч?

Вероника с жаром ответила:

– Разумеется, я так не считаю!

– Джон не любит меня, мисс Бёрч. Не любит всю мою семью. Не любил моих родителей, когда они были живы. Не любит мою сестру. Она для него глупее, чем я, – я хотя бы грамотно пишу, говорит он. Понимаю, моя сестра не отличается умом, но она, по крайней мере, не строит из себя кого-то, кем не является.

– Мисс Нортон – вымирающий вид. Я не уверена, что когда-нибудь встречала таких бескорыстных людей.

– Понимаете, у Джона комплекс. Он не состоялся в молодости. Теперь пытается наверстать. Только непонятно что. Дома его любят, не за деньги, а за то, кем он в действительности является, – что он отец. А он – ноль внимания на детей. Вернётся домой пьяный и начинает орать, что я порчу ему всю жизнь. Каждый раз клянётся, что уйдёт от меня…

Протяжный вздох.

– Вы так молоды, мисс Бёрч, и уже знаменитая на весь мир писательница. Представьте, каково Джону: вы – личность, а он – мыльный пузырь, живущий за счёт жены. Вот он и ходит фертом, вот поэтому и носит вас на руках.

Вероника почувствовала, как загорелись её щёки.

Она спросила:

– Это вам мистер Робинсон сказал?

– Я сама всё видела.

– Дело в том… – Вероника ощутила себя провинившимся ребёнком, – в том, что я упала и подвернула ногу…

– Но сюда вы шли очень уверенно. Как я вижу, всё уже прошло?

Зелёные глаза Тамары Робинсон блеснули, как у кошки.

Американка поняла, что попала в какую-то западню. Она растерялась, чего совершенно от себя не ожидала.

В голосе миссис Робинсон вновь зазвучали тепло и ласка:

– Знаете, я рада, что вы подружились с моей сестрой. Ей так одиноко по жизни и даже в этой поездке. Я стараюсь, но быть на разрыв порой и мне нелегко. Вы же видите, что произошло между вами и Мэри, стоило мне пойти с Эмили в церковь?

В надежде окончательно уйти от темы с ногой, Вероника задала дерзкий вопрос:

– А вам не кажется, миссис Робинсон, что ваши дети уже довольно взрослые и в таком… отчаянном внимании не нуждаются?

– Да я знаю, знаю, – ответила Тамара. – Никому я там уже не нужна. И моя забота никому не нужна. Я всё себе придумала. Всю жизнь себе придумываю…

Она отвернулась. Когда разговор строился не по её плану, миссис Робинсон его завершала.

Мисс Бёрч сказала:

– Я, пожалуй, спущусь и поснимаю виды, пока свет хороший…

Она оставила миссис Робинсон на лестнице, а сама преодолела несколько десятков обледенелых ступеней вниз.

Ей нужно было упорядочить мысли о том, что случилось в это утро. А случилось, что она стала жертвой интриги, сплетённой Тамарой Робинсон.

Поначалу Вероника не могла в это поверить и поэтому ещё раз проанализировала факты. Она начала с конца.

Да, растяжение она выдумала. Чтобы немного позлить Мэри. Она знала, что Мэри увидит, как её любимый Джон несёт Веронику на руках. Это она придумала в отместку пятнадцатилетней девице, толкнувшей её, задумавшей «выяснить отношения».

Теперь по поводу отношений. Какие отношения решила выяснить Мэри? Мэри решила, что Вероника претендует на внимание Джона? Допустим. Мэри, в конце концов, не глупа. Но почему Мэри так решила? По словам Тамары, Мэри и Джон ещё вчера поругались из-за Вероники…

Ну конечно!

Вероника сейчас хорошо себе представила, как Тамара – очень умело, при помощи пары фраз – вселила в Мэри убеждение, что эта рыжая американка положила глаз на Джона Робинсона (ну прямо Яго в женском обличье!). И вот Мэри обижена, она едет отдельно от всех. А этим утром она с силой сбивает эту самую американку с ног.

Разобрались.

Но откуда у Вероники эта уверенность в том, что между Джоном и Мэри отношения не отца и дочери, а какие-то ещё? Вероятно, ей, как циничному писателю, так показалось тогда, на холме у стены крепости… Нет! Это ей внушила сама Тамара Робинсон. В такси. Когда сказала: «…у неё такой противный возраст. А вы такая яркая девушка».

Господи, Тамара оплетала интригами всё своё окружение, включая собственных детей!

Было ли это причиной напряжённости в семье? Скорее всего, это накладывало свой отпечаток на отношения внутри семьи. Вероятно, Тамара развлекалась так от скуки. Дети выросли, муж живёт своей жизнью. Тамара – незлой по природе человек – придумывает ситуации и разыгрывает их. Она развлекается. И всех её поведение раздражает.

Но об этом ли говорила Эмили Нортон?..

Раздался крик…

Первым к лестнице подбежал Джон Робинсон. Он увидел свою жену, распластавшуюся в самом низу, и поспешил к ней.

Миссис Робинсон тяжело дышала.

– Тамара! Ты меня слышишь?

Она приоткрыла глаза. Над ней, опустившись на колени, склонился её муж.

– Что случилось? Ты поскользнулась?

Миссис Робинсон схватилась за голову.

– Кажется… меня толкнули…

На лице Джона отразился испуг. Он поглядел вверх и сказал:

– Там никого не было. Я никого не увидел по пути…

Из-за деревьев вынырнула Вероника Бёрч и быстрым шагом направилась к ним.

– О боже, что произошло?

Тамара Робинсон закрыла лицо руками.

Джон сказал:

– Мою жену кто-то толкнул, она упала с лестницы.

Вероника пришла в ужас.

– Это… точно? – спросила она. – Не могло это произойти… случайно?

Мистер Робинсон в смятении поглядел на неё.

С самого верха лестницы послышался голос Эмили Нортон:

– Силы небесные! Что случилось?

Она ласточкой ринулась вниз, поскользнулась и пересчитала боком около дюжины ступеней. Всё же спустившись, ничего себе не переломав, мисс Нортон села рядом с сестрой и положила руку ей под голову.

Миссис Робинсон открыла глаза и тихо произнесла:

– Эмили, а где Мэри?

Эмили посмотрела по сторонам.

– Вон она, – сказала мисс Бёрч, глядя за спину мисс Нортон.

Мэри стояла на льду далеко от них, на ней по-прежнему были коньки. Её глаза метались с одного лица на другое.

Джон Робинсон крикнул:

– Мэри! Иди сюда!

Мэри Робинсон улетела вдаль.

– Джон…

– Да, дорогая…

– Помоги мне.

Мистер Робинсон взял жену на руки. Её лицо прислонилось к его пальто.

Эмили Нортон собралась пойти за ними в отель, как вдруг её остановила рука мисс Бёрч.

– Сейчас, – сказала Вероника, – им лучше побыть наедине.

Эмили округлила глаза.

– Вы думаете, я сейчас не нужна Тамаре?

– Вы ей всегда нужны, дорогая. Но сейчас удобный случай им помириться, – Вероника улыбнулась.

– Вы правы, конечно… – покивала мисс Нортон.

Вдруг она произнесла жалобно:

– Лишь бы он не обидел её.

Вероника Бёрч взяла Эмили под руку и сказала:

– Я собираюсь отправиться в город на ленч. Вы не составите мне компанию?

– О… разумеется, с радостью. Я сама, честно говоря, здорово нагуляла аппетит.

– Вот и славно.

И они отправились через озеро по его ледяной глади, мимо Златорога, тихо наблюдавшего за ними со своего берега, мимо лесистых склонов; наконец, мимо замка, венчавшего скалистую гору, нависшую прямо над крохотным городом.

В ресторане «Белка» сразу после обсуждения завтрашней поездки в отель «Мамонт» Эмили Нортон не выдержала:

– Мисс Бёрч, я говорила вам… я рассказывала о том, что моей сестре грозит опасность, и вот, мисс Бёрч, свершилось…

– Дорогая…

– Вы не видите, что происходит, мисс Бёрч, а я вижу, я знала этих людей столько лет…

– Но, дорогая…

– А теперь вижу: оказывается, эти люди – бессовестны. Понимаете?

– Во всяком случае, что касается…

– Человек, не имеющий совести, не имеет сострадания…

– Мисс Нортон, умоляю…

– А что человеку без сострадания стоит толкнуть другого человека с лестницы?

– Мисс Нортон! Успокойтесь для начала. Выпейте воды.

Эмили жадно выпила целый стакан.

– А теперь представьте: вы замужем…

– Я?

– На секунду представьте, – велела Вероника. – Вы гуляете с мужем, ваш муж отлучился куда-то, и вдруг вы видите, как он несёт на руках другую женщину.

– Ах… как это?

– Продолжайте представлять!

– Так… представила.

– И вы знаете, что эта другая женщина симулирует боль в ноге.

– О!

– Вам не хочется ссориться с мужем, вы не хотите показывать, что ревнуете.

– Ну я…

– Не хотите!

– Ну хорошо, хорошо…

– Что вы станете делать?

Взгляд выпученных глаз мисс Нортон завис на оконных занавесках. В нём проступали тяжёлые муки мыслительного процесса. Вероника поняла, что вопросы о мужьях – самые сложные для патологических старых дев.

Вероника сама ответила:

– Вы спуститесь в самый низ лестницы, убедившись, что вас никто не видел, ляжете на землю и закричите.

– О… мисс Бёрч…

– Да, дорогая. Я думаю, всё было именно так. Задумайтесь, что было дальше?

– А что было дальше? – уставилась Эмили Нортон.

– Дальше мистер Робинсон со жгучим чувством вины берёт жену на руки и несёт её в отель.

Мисс Нортон выпила ещё стакан воды.

Затем призналась:

– Я вам так благодарна, мисс Бёрч. Какой же дурой я вам кажусь. Я совсем не знаю жизни.

– Никогда не поздно узнать. Но задумайтесь ещё вот над чем: вы говорили, что у вас пропал веронал.

– Верно.

– Но зачем красть веронал, если можно просто столкнуть человека? Тем более что в горах Югославии таких возможностей бесконечное множество.

И правда, думала Эмили Нортон. Однако до чего же Тамара умна!

Вероника Бёрч бодро заявила:

– Давайте закажем десерт!

После ленча, да ещё такого вкусного пирога с ежевикой, Эмили Нортон почувствовала себя виноватой. Вдруг Тамаре может потребоваться массаж. Лучше она пойдёт в отель и побудет у себя в комнате. Рядом с комнатой сестры.

Вероника, уже в одиночестве прогуливаясь по городу, набрела на блошиный рынок, где помимо прочего продавались изделия из цветного стекла. Она купила себе шкатулку и изображение ангела, которое собиралась повесить дома над камином. А в другой лавке обнаружились те самые модные духи с нотой вербены, о которых говорила миссис Робинсон. Девушка взяла флакон себе и ещё один в подарок. На тесной улочке нашлась фотостудия. Мисс Бёрч отдала плёнку на проявку.

Неподалёку от озера американка присела в кафе на открытом воздухе и заказала кофе. Ей не терпелось записать мысли на бумагу, но вначале их требовалось хорошенько разложить по полочкам. Ведь если одно не будет вязаться с другим…

Вероника Бёрч, оторвавшись от записок и вернувшись в реальность, обнаружила, что по озеру в сторону замка рука об руку идут мистер Робинсон с Мэри. Вероятно, отец и дочь шли на экскурсию. Молодая женщина сделала глоток. Кофе был крепким, горьким. Мисс Бёрч добавила сахар, помешала, она старалась не выпускать гулявшую пару из виду.

Он тепло обнимал её за плечи. Они уже удалялись, почти скрылись из виду…

Может, Эмили Нортон и права. Может, это не она, а Вероника всё себе придумала? Может, не было никаких интриг? Может, Джон Робинсон в самом деле любит свою приёмную дочь, а она любит своего приёмного отца?

Мисс Бёрч неторопливо побрела в отель. Мысли кое-как складывались, какой-то сюжет начинал вырисовываться. Но был ли он только вымыслом или в нём была большая доля правды жизни?

По пути Вероника купила пару сандвичей (она вспомнила, что обещала поужинать с Палмерами, чего ей совсем не хотелось). Весь оставшийся день Вероника провела за пишущей машинкой.

Было темно, когда в окне она увидела возвращавшихся Джона и Мэри.

Глава 4

Завтрак проходил как обычно. Из угла слева лился нескончаемый водопад слов, исторгаемых миссис Палмер. Её муж со свежей газетой в руках привычно вставлял слова одобрения и согласия там, где надо. Справа, подальше от них, сидели Коннор и Леонард. Миссис Робинсон, её сестра и дочь занимали стол в центре.

Вошла Вероника, она по традиции проспала начало трапезы. Рука миссис Палмер взмыла в приветственном жесте. За другим столом Веронику встретило напряжённое в ожидании лицо миссис Робинсон.

Поздоровавшись со всеми, мисс Бёрч присоединилась к Палмерам. Пять минут, сказала она себе, больше не выдержать.

Трескотня Софи Палмер как будто и не прерывалась с начала завтрака:

– Разумеется, я так и сказала той женщине: «Вы не можете разговаривать в комнате для отдыха. Разве вы не видите, что люди после бани пытаются расслабиться? Если вам так хочется поболтать, идите в бар и болтайте с барменом». В конце концов, разве не для этого придумали бары? Что ты думаешь, Дик? Я правильно ей сказала?

– Всё верно, – кивнул мистер Палмер, соглашаясь с критикой в адрес недавно вышедшего фильма о нескончаемых достоинствах сегрегации.

– Её нужно было проучить. В конце концов, если бы я не поставила её на место, она бы так и трещала про свою подругу в Ницце, у которой было семь выкидышей, и все, кто с нами там был, могли не получить от отдыха в спа желаемого удовольствия, за которое они – и МЫ – заплатили деньги. А цены там действительно выше среднего. Я на ресепшен им так и сказала: «У вас цены выше среднего». Правда, Дик, я так и сказала?

– Вне всяких сомнений, – прокомментировал Палмер мысль из рецензии о недопустимости такого вздора на экранах американских кинотеатров.

– Мы с Ричардом провели весь вчерашний день в том спа. Конечно, далековато отсюда, но таксист был крайне вежлив, должна признать. Если бы не та женщина, бубнившая прямо с соседнего шезлонга целую вечность, но опять-таки, если бы не Я, взявшая на себя смелость наступить на её болтливый язык… Какое чудесное утро, я должна сказать. Кто-то скажет, оно ничем не отличается от вчерашнего, а вчерашнее от позавчерашнего, но я никогда не позволяю мыслям киснуть подобным образом. Я – оптимист. Ты согласен, Дик?

– Тут иного мнения быть не может, – мистер Палмер перевернул страницу.

Голос миссис Палмер вдруг стал тише:

– Вы сделали правильный выбор, присев к нам, мисс Бёрч. Мне кажется, эта женщина раздражает всех вокруг себя. Видите, как далеко сидят её сыновья? Они и вчера, если помните, там сидели. Потому что она их раздражает. Она и эти её кошмарные духи с запахом травы!

Вероника Бёрч, не став уточнять, что вербеной пахла она сама, изобразила удивление:

– Вы так считаете?

– Гляньте на её дочь. Сидит надутая, как будто ей за шиворот снега насыпали. Нет, с этой семьёй что-то не так. Что-то неверно во всей картинке. Моя знакомая миссис Патридж гадает по руке. Она нагадала мне вторичную дисменорею ещё до того, как я стала мучиться, только представьте. Вообще она чудесная женщина. Она бы с ходу определила, что не так в этой семье. Так к чему я вела? Ах да. Вы не откажетесь съездить с нами сегодня в это спа? Вы и я чудесно провели бы время. Дик останется в баре, ему всё время не с кем поболтать. Там можно заказывать массаж сразу на двоих, мы бы обсудили с вами всё на свете! Мне о стольком хочется вас расспросить! Уверена, вы знаете кое-кого из моих подруг…

– Миссис Палмер, вы очень любезны, но после завтрака я уезжаю.

– Как? Уже? Куда?

– Я еду в отель «Мамонт».

– Кататься на лыжах? О, Ричард, ты слышал? Мисс Бёрч едет кататься на лыжах! Дик меня каждый день пилит своей болтовнёй о том, что хотел бы сделать наш отдых чуточку активнее. Дик, ты слышал? Лыжи, как ты и мечтал. Может, нам стоит присоединиться к мисс Бёрч?

Мистер Палмер впервые оторвался от чтения и впервые взглянул на Веронику Бёрч.

– Ну что ж, – сказал он, – это можно устроить. Только если мисс Бёрч не сочтёт нас надоедливыми стариками.

– Глупости, Дик! Мисс Бёрч – национальное достояние Америки и всего мира. Я уверена, дорогая, вам здесь, как и мне, просто недостаёт общения с простыми смертными из родной страны. Ведь так?

Вероника не была уверена в этом.

– Я буду счастлива, – она посмотрела на часы и встала. – Что ж, увидимся в автобусе.

Вероника прошла к столу, за которым заканчивали завтрак женщины из семьи Робинсон. Миссис Робинсон сказала:

– Присаживайтесь, мисс Бёрч.

За столом, как всегда, царило напряжение.

Вероника заказала чай с молоком и один тост. Она кинула пару ничего не значащих фраз, чтобы как-то разрядить атмосферу. Эмили кивала и улыбалась, Тамара отвечала односложно – да, нет, вероятно. Мэри была пасмурнее тучи.

Вероника спросила:

– Мэри, вам понравился замок на горе?

Мэри подняла на неё глаза.

– Я видела вас с мистером Робинсоном вчера, вы шли в сторону замка.

Молчание.

– Отвечай, Мэри, когда тебя спрашивают, – сказала Тамара Робинсон. – Тебе понравился замок?

Мэри, выдержав паузу, произнесла:

– Он ничем не отличался от тех, что мы уже видели.

Вероника кивнула:

– В самом замке ничего особенного, но вид, открывающийся с горы…

Мэри резко встала.

– От этого вида меня чуть не стошнило. Пойду соберу вещи.

Тамара крикнула ей вдогонку:

– Мэри! Мэри! Ох, мне плохо!

Она схватилась за сердце. Эмили вскочила с места.

– Что принести? Вызвать врача?

– Кажется, давление. У меня гипертонический криз, – Тамара посмотрела на Веронику.

Мисс Бёрч, сохраняя ледяное спокойствие, налила из графина воды.

– Выпейте. Дышите ровно. Сейчас всё пройдёт.

Тамара сделала пару глотков. Подумав о чём-то, она встала.

– Пойду будить Джона. Он вчера напился до чёртиков. Коннор, Леонард, вам помочь собраться?

Коннор и Леонард, один пристыженно, другой раздражённо, покачали головами.

– Ну, тогда увидимся у автобуса через час. Не опаздывайте. – Миссис Робинсон удалилась.

Мисс Нортон сказала:

– Они с Мэри с начала завтрака на ножах.

– Мэри всегда такая с родителями? – спросила Вероника.

– О, с Джоном она бывает очень милой. Но Тамару просто ненавидит.

Вероника решила спросить в лоб:

– Вам не кажутся странными отношения Мэри с отцом?

– Странными? В каком смысле? Нет вроде. Они прекрасно ладят и общаются. Но вот с Тамарой…

Полилась старая песня. Святая простота, подумала Вероника.

По пути к себе наверх она услышала срывавшиеся голоса. Вероника остановилась и прошла к одной из комнат. Это был номер мистера и миссис Робинсон. Дверь была приоткрыта.

Мэри кричала:

– Ты не имеешь права позорить меня перед другими людьми!

– Это ты позоришь себя и нас всех, – отвечала Тамара, не давая себе сорваться на крик. – Ты хоть понимаешь, как ты подставляешь всю семью? Что о нас будут думать!

– Как меня достали твои нравоучения! Ты не даёшь никому дышать!

Из комнаты вылетел Джон Робинсон, его лицо напоминало примятую бумагу.

Столкнувшись в коридоре с мисс Бёрч, он резко выпалил:

– Как они меня достали! Ничего решить без криков не могут! Вы уже завтракали?

Вероника кивнула.

– Я только проснулся. Ладно. До встречи, – он поспешил вниз.

Вероника продолжала слушать.

Тамара попыталась смягчить тон:

– Пойми, дорогая, Джон старше тебя на много лет. А такое поведение неестественно! Это, в конце концов, отвратительно!

– Перестань лезть не в свои дела! Я сама разберусь, как и с кем мне себя вести! Джон ненавидит, когда ты так поступаешь!

– Он тебе не Джон! Он твой отец, а я твоя мать!

– Только на бумаге!

– Как только он услышит, как ты со мной разговариваешь…

– Что? Что он сделает? Сдаст меня в приют? А тебя будет наконец-то на руках носить? Ты считаешь, что я виновата в ваших ссорах?

– Перестань со мной так разговаривать! Ты ещё ребёнок, Мэри!

– Я не ребёнок! Слышишь?! Я не ребёнок!..

Вероника решила, что с неё довольно, и поднялась в свой номер. Интересно, как бы она реагировала, окажись на месте Тамары? Да она бы в первую же секунду отправила эту соплячку в самую строгую школу для девочек. Оплеуху зарядила бы уж точно. Тамара слишком с ней церемонится. Вероника оделась, упаковала вещи. Автобус будет через полчаса. Она успеет забежать в фотоателье и забрать снимки. Спускаясь, она услышала, что ссора и не думала сбавлять обороты.

– …Я тебя ненавижу! Ненавижу!.. – кричала Мэри.

Вероника быстро дошла до города, забрала конверт с готовыми фотокарточками и вернулась в отель. Один из портье предложил помочь с багажом, и они вдвоём поднялись к ней в номер.

– …чтобы какая-то пигалица вешалась на моего мужа… какой позор… – всё ещё читала нотации Тамара.

Спустившись, Вероника дала на чай швейцару. Перед гостиницей стоял автобус, водитель и один из портье грузили чемоданы. Коннор и Леонард сидели в лобби. Джон Робинсон курил снаружи. Вероника присела и заказала кофе. Вскоре к ней присоединились Палмеры, но поболтать миссис Палмер не успела – через пару минут их позвали в автобус. Последней в него забралась миссис Робинсон с обиженным выражением на лице. Ей досталось место в конце рядом с Эмили, вдалеке от Джона и Мэри, сидевших вместе. Автобус тронулся.

Через полчаса его путь проходил среди высоких скалистых гор. Сыпал снег и залеплял окна, сквозь него проглядывали строгие заострённые очертания Альп.

Автобус остановился у небольшого домика, служившего кассой подъёмника. Пассажиры вышли на свежий колющий воздух. Водитель объяснил, что для гостей отеля «Мамонт» подъёмник бесплатный и что багаж он загрузит в следующую кабинку.

Выходившая последней из автобуса Тамара жалобно простонала:

– Джон, помоги мне выйти!

Её муж, закуривший в тот момент, резко обернулся и подал руку. На его лице читалось явное раздражение.

В кабинке фуникулёра было шесть рядов сидений, по два в каждом.

Первыми в неё вошли Палмеры, они заняли самые верхние места. Вероника Бёрч села перед ними. Перед мисс Бёрч сели братья Коннор и Леонард, а перед ними села Мэри. Вошедший следом Джон Робинсон, поколебавшись, сел не с Мэри, а перед ней. Кажется, Мэри это не понравилось. Нижние сиденья заняли сёстры. Эмили вела Тамару под руку, та еле шла, держась одной рукой за сердце, другой за поясницу, вероятно, не решив ещё, что у неё болит.

Вероника усмехнулась. Актриса из Тамары, безусловно, никудышная. И если вчерашний трюк с лестницей смог вызвать чувство вины у Джона, то сегодняшние показательные выступления выглядели до крайности жалкими.

Механизм натужно заскрипел, кабинка, как из последних сил, поползла вверх. Начали отдаляться автобус, из которого выгружались чемоданы, и деревянный домик с причудливой треугольной крышей. На стёкла налетали и медленно таяли крупные хлопья снега, рисуя узоры, превращаясь в воду.

Все молчали. Даже миссис Палмер (что удивительно!). Вагон фуникулёра производил зловещие скрипы, выплёвывая их в монотонном ритме.

На полпути, когда железная дорога раздвоилась и мимо проехала вторая кабинка (пустая), миссис Робинсон, глянув через плечо, спросила:

– Долго нам ещё?

– Откуда я знаю? – буркнул Джон Робинсон и добавил: – Сиди спокойно. Мы же терпим.

– У меня всё затекло, – с обидой сказала Тамара. – А в автобусе укачало. Ты же знаешь, что мне нельзя сидеть в конце автобуса!

Мистер Робинсон, видно было, сдержался из последних сил.

Эмили Нортон тревожно прощебетала:

– Бедняжка, ты такая бледная!

– Да я ужасно себя чувствую, просто ужасно! – вскрикнула миссис Робинсон. – У меня давление! Гипертонический криз! Руки-ноги онемели! А на меня все лают!..

– Господи, только здесь не начинай! – вскипел Джон.

По лицу Тамары Робинсон потекли слёзы.

– О, моя дорогая! – Эмили полезла в сумку и достала запечатанную бутылочку травяного ликёра. – Сейчас, сейчас…

Она попыталась открыть крышку о сиденье, но ничего не вышло. Эмили повернулась к Джону Робинсону. Тот схватил бутылку, но тоже не смог открыть.

– Коннор, у тебя консервный нож?

– Да, сейчас, – Коннор полез в рюкзак и покопался в нём. – Наверное, в чемодане. Давай, я так открою.

– Не откроешь, у меня же не получилось, – сказал мистер Робинсон.

– У меня получится. Передай бутылку.

Бутылочка ликёра через Мэри передалась Коннору. Тот, немного повоевав с ней, всё же сумел отколупать крышку.

– Эй! Аккуратней! – вскрикнул Леонард, ему на брюки пролилось немного, запахло спиртным.

– Извини. Мэри, передай.

Открытая бутылочка перешла из руки Коннора в руку Мэри, из руки Мэри в руку Джона, а из руки Джона в руку Эмили.

– Всё будет в порядке, моё солнышко, вот, попей, – проговорила ласково мисс Нортон.

Руки миссис Робинсон не взяли бутылку, голова не повернулась, слёзы продолжали течь. Королева Тамара обиделась на всех. Эта мысль позабавила Веронику. В самом деле, сколько ещё ехать? Поскорее бы…

Эмили как опытная медсестра, знававшая больных и покапризнее, уверенно поднесла горлышко к губам Тамары и понемногу напоила её, приговаривая:

– Вот так, моя хорошая, сейчас станет лучше.

Миссис Робинсон посмотрела на неё сквозь слёзы.

– Ты думаешь?

– Конечно. Верь мне.

– Эмили, ты себе даже не представляешь… не представляешь, какие муки я сейчас испытываю! – в истерике, заикаясь, шептала сестре Тамара. – А я всем только мешаю! Мне больно, понимаешь? А все на меня ополчились! Эмили… Всем наплевать… Я постоянно думаю о смерти… Мне так одиноко… так… одиноко…

Мисс Нортон обняла её.

– Всё пройдёт, вы помиритесь, вот увидишь. Всё будет как прежде.

Всё будет как прежде…

Именно это загадала Тамара Робинсон на острове. Чтобы Джон вновь её любил, как тогда, двадцать лет назад…

Ведь это была любовь, настоящая…

А сейчас? Что у них сейчас?..

Часть III

Отель «Мамонт»

Глава 1

Офицер секретной службы Пол Каннингем глядел в окно уже минут десять. Глядеть было особо не на что – кружило бесконечное облако снега, из-за которого закрыли лыжную трассу.

Месьё Фабьен, невысокого роста человечек и ко всему владелец отеля «Мамонт», нервно пощипывал свою козью бородку.

– М-да, – тяжело выдохнул Каннингем. – Ситуация крайне неприятная.

– Кошмар! Злой рок над моим отелем! Это самый натуральный кошмар!

Каннингем присел в кресло. Слово «кошмар» за последние два дня звучало чаще любого другого.

Месьё Фабьен эмоционально жестикулировал и в очередной раз повторял:

– Сам бог послал вас, дорогой Поль! Вы должны мне помочь. Репутация отеля под ударом…

– Ну, не бог послал, а вы сами пригласили меня, – сказал Каннингем.

– Да, но я приглашал вас отдохнуть, быть моим почётным гостем! Я не просил вас обнаруживать мёртвые тела в подъёмниках!

Перед Каннингемом вновь и вновь представала сцена двухдневной давности. Он вышел покурить после прекрасного ленча (месьё Фабьен не соврал насчёт квалификации его повара) и, гуляя, добрёл до фуникулёра. Ему показалось, что в кабинке из-за сидений выглядывали ноги. Он вошёл в кабинку и обнаружил бездыханную женщину, лежавшую на полу…

Пол Каннингем вытер сухие уголки рта. Это был высокий худой мужчина лет шестидесяти (а возможно, и семидесяти) с добрым лицом и грустными, как у собаки, глазами. У него были длинные кисти рук с набором костлявых пальцев, напоминавших пальцы смерти, и большой и острый, как скала, нос.

– Что поделать, – объяснял старому другу мистер Каннингем, – тела я нахожу по роду своей деятельности, и неважно, на отдыхе я или на службе. Но я так долго нахожусь на этой службе, что порой кажется, что это не я нахожу тела, а они меня.

Лицо месьё Фабьена сморщилось от отвращения к предмету разговора.

Он сказал:

– Вам, британцам, нравится, когда тела мёртвые. Мы, французы, любим тела живые, здоровые, с хорошими формами!

Пол Каннингем улыбнулся.

– Как раз таким было тело миссис Робинсон – живым, здоровым, с хорошими формами. До того, как оно стало мёртвым.

– Вот! Стало мёртвым! То есть перешло в вашу категорию, мой друг. Сжальтесь надо мной, над моими служащими, над моим непревзойдённым шеф-поваром, над моей pauvre maman![13] Мы так долго готовили отель к сезону, столько сил вложили, столько денег, много-много денег…

– Успокойтесь, старина, – мягко сказал Каннингем. – В конце концов, мы не знаем наверняка, от чего именно скончалась эта женщина.

– Oh, mon Dieu…[14]

– Вполне вероятно, что у неё действительно было слабое здоровье, как заверил нас её муж.

– Муж, муж… Ах… А как же следы того порошка на бутылке? Вы говорили его название…

– Веронал, судя по специфическому горьковатому привкусу.

– Да, веронал. Разве это не указывает на то, что кто-то отравил бедную мадам?

– Пожалуй, что да.

– Ах, mon ami[15], я даже не знаю, что хуже – слабое сердце или убийство! И то, и другое – плохая реклама для меня! Люди приезжают сюда, чтобы отдохнуть и покататься, а если они прослышат, что тут люди мрут, не доехав до отеля, то пойдут слухи, что здесь какие-то особые перепады давления и можно умереть прямо в фуникулёре! А я знаю, что такие слухи не заставят себя ждать. Однажды я сам пошёл на такую низость, в расчёте подпортить репутацию конкурентам!..

– Успокойтесь, старина! Присядьте.

Месьё Фабьен скрестил на груди непослушные руки и сел на диван.

– Говорила мне maman заниматься виноградниками в Провансе…

– Напомните, почему вы затеяли этот бизнес в Югославии?

– Деньги, дорогой друг! Здесь катастрофически дешевле делать деньги!

– Да, верно, вы ведь говорили…

– Но теперь всё пропало! – Лицо месьё Фабьена спряталось в ладонях.

Мистер Каннингем сказал рассудительно:

– Нам следует дождаться результатов вскрытия. Как только станет известно, что произошло с миссис Робинсон, будет ясно, в каком направлении нам следует двигаться. В любом случае, местная полиция уже допросила семью Робинсон и других гостей отеля. Все приличия соблюдены. Не волнуйтесь, мой друг! Всё будет в порядке.

– Ах, приличия! Что мне до приличий! Вы помните, что началось после того, как в Сараево убили эрцгерцога?!

– Боюсь, слишком хорошо помню.

– Вот о чём я беспокоюсь!

– Но ведь с той войны началась наша с вами дружба.

– Ах, дорогой Поль! Как бы мой скромный отель не стал той песчинкой, с которой начнётся буря!

Пол Каннингем знал своего друга слишком давно и обстоятельно. Месьё Фабьен был добрейшей души человек. С какой честью и отвагой этот невысокий француз носил форму и защищал свой народ! Месьё Фабьен не отступит ни за что.

– Ах, сам не знаю, чего хочу от вас! Наверное, я уже слетел со всех катушек и сошёл с ума, как и моя pauvre maman…

Каннингем хотел бы вновь повторить, что ничего нельзя поделать до того, как будут известны результаты вскрытия, но знал, что это было бы неправдой. Вернее, не совсем правдой.

Он произвёл задумчивый вздох, после которого сказал:

– Вы хотите ясности, мой друг.

– Верно!

– Хотите вновь ощутить твёрдую землю под ногами, и как можно скорее.

– Mais oui, mon Dieu![16]

– Вы как нашкодивший школьник, подложивший лягушку учительнице и не знающий, обнаружила она пакость или нет, а вас уже начала мучить совесть.

Месьё Фабьен резко прекратил страдать и с непониманием уставился на Каннингема. Офицер понял, что лягушка была явно не к месту.

– Каждая минута в неизвестности для вас подобна пытке.

– Да-да! Подобна пытке! Подобна кошмару!

– Но я готовлю вас, мой друг, к ещё большему кошмару. Если окажется, что миссис Робинсон и в самом деле отравили, то мы окажемся в беде и навряд ли продвинемся в деле.

– Oh la-la, la-la…

– Oh la-la, – подтвердил Каннингем. – Видите ли, здоровье может подвести каждого, и я верю, что в случае подтверждения естественной смерти местная полиция сделает всё возможное, чтобы ваша репутация не пострадала. В конце концов, ваш замечательный отель привлекает туристов, приносит прибыль этой стране, вы платите налоги…

– Mais oui, mais oui… Много налогов…

– Но если окажется, что миссис Робинсон отравили, и, как я предполагаю, вероналом, то тут мы зайдём в тупик.

– Тупик… – в ужасе повторили губы месьё Фабьена.

– Эту бутылку со следами порошка передавали по кабинке туда-сюда, и кто угодно из семьи мог насыпать туда смертельную дозу.

– Ma pauvre maman… Ma chère maman…[17] Какая драма!

– И я полагаю, что вряд ли кто-то из семьи признается в содеянном.

– И наступит тупик всему моему делу!

– Вашему делу, уверен, тупик не наступит, покуда вы живы и здоровы.

– А это зависит от того, здорова ли моя матушка.

– Зная вашу прелестную матушку, с её отменным здоровьем, я предрекаю вашему бизнесу долгие годы процветания.

– Мне бы ваш оптимизм! Но, боюсь, пока жива моя матушка, мои нервы навсегда будут больными и расшатанными!

Пол Каннингем умолк ненадолго, прикидывая, как бы яснее выразить следующую мысль.

– Как говорят в наших рядах, нет такого тупика, который нельзя было бы перелезть через верх. Была бы подходящая лестница.

Он побарабанил пальцами по деревянной ручке кресла.

– Я раскрывал очень запутанные дела, подвергал несметное количество раз опасности свою жизнь, изучал загадочные следы и отпечатки, следил за преступниками и был невидимкой. Так вот, с высоты своего опыта заявляю, что если миссис Робинсон действительно отравили, то это дело должно быть невероятно простым. Но не для меня. А для человека, который очень тонко разбирается в человеческой психологии, который постепенно сможет построить ту самую лесенку через тупик.

Месьё Фабьен внимательно слушал, разинув рот, а под конец сказал:

– Это же в точности моя pauvre maman! Если вы с её огорода умыкнёте луковицу или капусту, она вас вычислит по одному цвету лица!

Уголки рта Каннингема чуть поднялись вверх.

– Вы, вероятно, сочтёте, что у меня бред, – сказал он, – но я, возможно, знаю человека, который бы нам помог.

– Не пытайте меня, говорите, кто он! Ваш коллега? Он далеко?

– Он не мой коллега. И в данную минуту он находится здесь, в вашем отеле.

Глава 2

Пол Каннингем прокашлялся.

– Мой дорогой друг, разумеется, никогда не следит за новостями криминала.

Месьё Фабьен скривил губы.

– Категорически не нравится мне всё это!

– Я поделюсь с вами одной такой новостью, на мой взгляд, заслуживающей даже вашего внимания. Год или два тому назад английские газеты писали о молодом человеке, студенте, который распутал очень необычное и крайне жестокое преступление прямо на территории университета, где он обучался. Всю славу тогда приписал себе местный инспектор, но позже кто-то из студентов разболтал о том, кто в действительности раскрыл личность убийцы.

– Но, дорогой Поль, вы сказали студент?

– Именно так, мой друг. Студент, и к тому же иностранец. Кажется, швед или норвежец.

– Вы хотите сказать, что студент сможет справиться с тем, с чем не может справиться мой дорогой друг Поль – самый умный из всех, кого я знаю?

– Я признаю, что и мне такой расклад не очень-то по душе. С другой стороны, я уже отработанный материал…

– Не хочу слышать подобные оскорбления в ваш адрес!

– Но это правда. Бегать невидимкой мне уже не по годам. Хотя на лыжах я ещё хоть куда.

– Вы в блестящей форме, mon ami. Поэтому я и позвал вас сюда. Ах, как жаль, этот снегопад… и это убийство!..

– А что касается того юноши… В действительности я не знаю, правда ли то, о чём писали газеты. Вполне может статься, что его заслуги там сильно приукрашены. Но если предположить, что всё написанное о нём чистая правда… Тогда я снимаю перед ним шляпу.

Спустя минуту Каннингем добавил:

– Сегодня утром я увидел его здесь на ресепшен, он заселялся. Я сразу узнал его по фотографии, которую печатали газеты. На первый взгляд его внешность не кажется запоминающейся, но когда вы знаете, что за ней кроется… Поразительно.

Он обаятельно улыбнулся. Его лицо пересекло множество длинных морщин.

Месьё Фабьен воздел руки и трагично сказал:

– В голове не укладывается…

– В том университетском деле ключевую роль в расследовании играла психология. Это то, что всегда было моим слабым местом. Мне поручали лазать и летать, но, когда нужно было оценить человеческое поведение, я постоянно видел не то, что нужно, и слышал не то, что было по-настоящему важным. Здесь мы имеем семейную драму. Что может быть проще и одновременно сложнее? Вызвать на откровенный разговор я ещё смогу, возможно, смогу задать и нужные вопросы, но вопреки трезвому уму я нипочём не услышу фразу или слово, которое должен бы услышать. Вы меня понимаете?

– Понимаю. Чего же мы ждём, Поль? Давайте же скорее заарканим это чудо из чудес, и пускай оно нам поможет!

Они вышли к ресепшен. Месьё Фабьен попросил у менеджера журнал регистрации гостей.

– Как зовут вашего студента?

– Карлсен, – ответил Каннингем.

– Так, так… Ага. Номер триста семь. Немедленно поднимемся к нему.

В ожидании лифта месьё Фабьен, теребя бородку, засомневался:

– Но согласится ли он нам помочь?

– Не узнаем, если не спросим.

– В конце концов, хоть он и студент, он платит деньги, как и любой постоялец. А если я своими просьбами отпугну его и он пожалуется на меня и скажет, что мой сервис оставляет желать лучшего и что придётся…

Двери лифта открылись. Из кабинки вышел молодой человек в купальном халате. На носу сидели старушечьи очки, на лбу – очки для плавания, на ногах пляжные шлёпанцы. В руках он держал секундомер и купальную шапочку. Волосы цвета спельты[18] были аккуратно зачёсаны набок. Его немного вытянутое лицо обтягивала белая прозрачная кожа со сложной системой синевших вен.

Не признать в нём уроженца севера было верхом слепоты.

Адам Карлсен произнёс:

– Извините, где здесь бассейн?

«Мой дорогой Поль помутился разумом», – переживал месьё Фабьен.

«Возможно, разум мой, в самом деле, помутился», – думал Каннингем.

– Мистер Карлсен?

– Всё верно.

– Моё имя Пол Каннингем, а это месьё Фабьен, хозяин отеля «Мамонт».

– Адам Карлсен. Впрочем, похоже, вы уже знаете.

– Вы уж простите, что приходится отнимать у вас время, но нам требуется ваша помощь.

Карлсен сдвинул брови. Вид у него стал хмурым и выражал нетерпение.

– Да? – сказал он.

– Понимаете, мне известно, кто вы.

– И кто же я?

– Вы – тот самый молодой человек, о котором так много писали пару лет назад, – Каннингем тихо добавил: – Убийство в Роданфорде.

Глаза медного цвета за толстыми линзами вдруг потемнели.

Адам Карлсен с негодованием (и достохвальной скромностью) произнёс:

– Я сожалею, что мой сосед по комнате с его шалыми мозгами всё выболтал прессе. Он не должен был так поступать.

Мистер Каннингем улыбнулся:

– Вам не хотелось славы и всенародной любви?

– Интересно, для чего мне могло это понадобиться?

– Ну, скажем, чтобы потешить самолюбие.

– Самолюбие? Эта черта хорошо описывает моего соседа-болвана, но не меня.

Пол Каннингем улыбнулся ещё шире. Кажется, он был доволен тем, что слышал.

– Мистер Карлсен, я являюсь офицером секретной службы. И сейчас я прошу вас сделать невозможное…

– Но я как раз и собираюсь этим заняться, – сказал Карлсен, в его голосе прозвучал энтузиазм. – Я планирую провести под водой семь минут. Пока что мой рекорд – шесть с половиной.

– Вы занимаетесь апноэ?[19] Похвально. Раньше я был хорошо натренирован в этих делах, – Каннингем мечтательно поглядел в окно фойе. – Боже, мы сидели в засаде под водой без снаряжения. Только мы и наши лёгкие. Пульс не поднимался выше пятидесяти ударов в минуту. Вы практикуете проглатывание воздуха с помощью мышц горла и языка?

– Я только учусь. Но я самоучка. Боюсь, у меня никогда не было тренера…

Взгляд Адама на Каннингема понемногу смягчился.

Он поправил очки и сказал:

– Я преклоняюсь перед королевской службой – лучшей в мире. Поэтому представить не могу, о чём невозможном вы собирались меня попросить.

– Увы, есть вещи, которые порой и для нас невозможны. Но вам наше дело может показаться даже заурядным.

Карлсен вскинул брови, пробормотав:

– Что за абсурд?

– Позвольте объяснить. Позавчера скончалась одна женщина…

– Миссис Робинсон, кажется?

– Значит, вы слышали?

– Была найдена мёртвой в подъёмнике.

– Верно. Я нашёл тело.

– И вы хотите…

Месьё Фабьен разразился трагическим призывом:

– Найдите того, кто это сделал! Ткните пальцем в человека, что насыпал яд этой бедняжке! Люди говорят: месьё Карлсен – прекрасный психолог! Молва не дремлет! Вы не можете мне отказать! Разве у вас каменное сердце? Местная полиция закроет мой отель на месяцы, на века, пока распутает семейный клубок несчастий… Oh mon Dieu! Maman!

На этот раз было не эмоциональное обращение к высшим силам. В парадную дверь вкатили инвалидное кресло с шубой и дюжиной пуховых платков сверху. Откуда-то из их недр лилась французская речь, содержавшая в основном нелитературные слова и целые обороты. Наконец из груды одежд высунулась голова старушки. Сходство с упитанной черепахой, будь таковые в природе, было во всех смыслах потрясающим. Голова эта явно относилась к викторианской или (что скорее всего) мезозойской эре. Шуба, как вулкан, затряслась, и показались верхние, а затем нижние конечности.

Матей, швейцар, кативший это от самого фуникулёра, из последних сил сдерживался, чтобы не спустить коляску вместе с её содержимым прямо с горы.

Месьё Фабьен побледнел.

– Что она здесь делает?

Каннингем в привычной для себя манере заулыбался.

– Вы только взгляните, кто пожаловал!

На него тут же нацелились зоркие выцветшие глаза. Голос, которому было не меньше ста лет, перешёл на чистый английский:

– Поль, поинтересуйтесь у моего имбецильного сына, где он понабрал этих служащих. Я же чуть не рассыпалась прямо у порога. Антуан, чего стоишь, обними мать! Обними! Поль, вы прекрасно выглядите. Но вам нужно есть больше свёклы. Эти пограничники в поезде обшмонали меня, как самую опасную преступницу, мне пришлось заново складывать свои панталоны! Это ещё что за жертва репрессий? Откуда на нём мои очки? Милому мальчику даже одежды не выдали. Антуан, выдай этому поляку одежду! Ты без меня, я смотрю, совсем зачах. Не пойму, Поль, они думали, я рубины через границу перевожу, так, что ли? Антуан, да выдай же ты ему одежду, в конце концов! Ты носишь тёплые трусы, что я тебе прислала? Я вязала их неделю! Будь добр, покажи, как ты их носишь. Я не вполне ясно обозначила, где перед, а где…

– Maman! Mais qu’est-ce que vous faites ici?[20]

– Перестань так разговаривать с матерью! Я узнала о трупе в лифте отеля от твоего болтуна-повара и немедленно выехала сюда. Разумеется, я должна увидеть всё своими глазами, иначе мне никто из этих старых сплетниц не поверит. Поль, вы, я надеюсь, уже разобрались, кто задушил ту женщину?

– Вы нисколько не утратили вкуса к жизни, дорогая Жоржетта! – сказал Пол Каннингем. – Мы ещё не выяснили, кто задушил ту женщину в лифте, но очень хотим это сделать. А раз уж и вы здесь, мы обязательно всё выясним.

Месьё Фабьен продолжал спрашивать у потолка, за что ему всё это и почему за одной бедой пришла другая. Кое- как Каннингем привёл бедолагу в чувство. Разговор было решено продолжить в кабинете главы отеля.

Глава 3

То же облако снега за окном. Теперь в него минут десять вглядывался Адам Карлсен. Только что он выслушал краткую версию о печальных событиях на фуникулёре и о семье, участвовавшей в них.

Мадам Фабьен, уже без шубы, но продолжая напоминать груду тряпок в коляске, всколыхнулась:

– Он что, так и будет только таращиться в окно?

Пол Каннингем тихо ответил:

– У него свои методы.

– Какие могут быть методы у этого милого мальчика? – диву давалась Жоржетта. – Его тощие ноги настолько белые, что кажется, их морозили вместе с моими в оккупированном Эльзасе.

Адам Карлсен вскоре обрёл голос:

– На первый взгляд, всё очень просто, не так ли?

Он почувствовал у себя на спине миллион вопросов, обернулся и разъяснил:

– Я имею в виду, что случилось нечто очевидное. Была бутылочка травяного ликёра, новая, запечатанная. С момента, как её открыли, и до момента, как Тамара Робинсон выпила её содержимое, бутылку трогали четыре человека: Коннор Робинсон, Мэри Робинсон, затем Джон Робинсон и, наконец, мисс Эмили Нортон.

– Последнюю мадмуазель можно исключить, – вмешался месьё Фабьен.

Его maman обрушила на него встревоженный взгляд.

– Антуан! Ты что, знаком с этой женщиной?

– Non, non…[21] Я лишь имел удовольствие разговаривать с ней вчера. Она была убита горем! О, это невероятной души человек! Я удивлён, что она не француженка!

– С каких это пор ты так хорошо разбираешься в женщинах? Может, я ещё чего-то не знаю?

– Non, maman, non…

– Может, сейчас выяснится, что у меня уже есть внуки?

Месьё Фабьен в очередной раз побелел.

– Лучше бы тебе сказать сейчас, пока я ещё в силах всыпать тебе как следует!

– Значит, по-вашему, я должен сузить круг подозреваемых до троих человек? – вмешался в их беседу Адам.

– Ну, разумеется, и младшую мадемуазель мы тоже должны исключить.

Жоржетта снова повернулась к сыну:

– Это ещё почему?

Месьё Фабьен простонал:

– Эта малышка ещё совсем ребёнок! Воплощение ангела! Юная Мадонна!

Жоржетта прыснула, как фыркнул бы самый старый паровоз.

– Ты болван, каких свет не видывал, Антуан! Я в пятнадцать лет дружила с матросами и глотала с ними бензедрин!

– Maman, когда вам было пятнадцать, не было никакого бензедрина!

– А дюжина моряков была!

Месьё Фабьен понял, что лучше молчать.

Карлсен спросил:

– Стало быть, вы советуете присмотреться лишь к мистеру Робинсону и его старшему сыну?

– Сын, убивающий мать, очень в духе времени, – констатировала Жоржетта и кинула полный презрения взгляд на Антуана. – Разумеется, речь не о нежных растениях.

Заговорил Пол Каннингем:

– Бесполезно гадать, ведь мы ничего не знаем об этих людях.

– Верно, – согласился Адам. – У нас есть тело и есть бутылка из-под травяного ликёра рядом с телом. На бутылке следы порошка. Опытность мистера Каннингема не оставляет никаких сомнений в том, что это веронал. Здравый смысл говорит нам: миссис Робинсон отравили вероналом, насыпанным в эту бутылку. Веронал хорошо растворяется в спирте. Теперь нам нужно искать мотив, а для этого мы должны выяснить, какие отношения были у каждого члена семьи с мёртвой женщиной.

Тут вновь вмешалась мадам Фабьен:

– Послушайте, что я скажу, милый юноша! Веронал, как средство от бессонницы, настолько устарел, что нынче им пользуются только какие-нибудь старые девы. Вот среди кого вам следует искать. Я лично предпочитаю рюмку коньяка на ночь. Сплю, как сытая девственница после первой ночи любви.

Карлсен так и не осилил эту причудливую мысль.

Каннингем – он давно привык к фантазиям мадам Фабьен – сказал:

– Веронал вообще коварное средство. Только грамотный фармацевт сможет определить дозу, которая вас не убьёт, но от которой вы будете спать, как усталая девственница. Весь фокус в том, что та доза, которая безобидна для вас, может легко убить кого-то другого.

– То есть отравитель мог и не знать, сколько порошка ему требовалось для убийства? – спросил Карлсен.

– Мог и не знать, да. Миссис Робинсон могла просто уснуть на некоторое время.

Каннингем вытер уголки рта и продолжил:

– Мне так и не удалось ознакомиться с подробностями бесед, которые полиция провела с семьёй, только общие факты. Поэтому мне ничего не известно о том, у кого из них был с собой веронал и было ли об этом известно другим. Я даже не знаю, задавались ли вопросы о веронале или полиция предпочла пока помалкивать.

– Но всё же…

Адам Карлсен нахмурился.

– Всё же странно…

Он принялся ходить взад-вперёд вдоль панорамного окна.

Три пары глаз продолжали следить за ним.

– Хорошо. Значит, веронал. Но даже большая доза веронала не убивает мгновенно.

– Верно, – кивнул Каннингем. – Вначале чаще всего проявляется сонливость, но может случиться и рвота. Абсорбция у барбитала быстрая, через полчаса или час после приёма человек может быть уже без сознания.

– Вот это очень интересно. Значит, когда все вышли из кабинки фуникулёра, миссис Робинсон осталась там по собственному желанию?

– Насколько я понял, да. Дело в том, что она вроде как на всех обиделась. Но понятия не имею из-за чего.

– Ох, вот уж по-настоящему мужская точка зрения! – необъятные груди мадам Фабьен заколыхались под слоями тряпок. – У моего Антуана – а он вроде как не женщина, хотя я давно в том не уверена, – даже у него найдётся с полсотни причин обидеться просто так! А вы говорите о замужней женщине с тремя детьми.

Карлсен обратил взгляд к Каннингему.

– Значит, она обиделась и не вышла со всеми. А дальше?

– Вагон поехал вниз вместе с ней, так как водитель уже загрузил чемоданы в другой вагон. Багаж и водитель поехали вверх, а миссис Робинсон поехала вниз.

Карлсен слегка наклонил голову.

– Интересно, такое поведение было обычным для миссис Робинсон?

Каннингем с сожалением ответил:

– Увы, я ничего о ней не знаю.

– Нет сомнений, что её обидели, – вставила мадам Фабьен. – Уверена, дело в муже и другой женщине.

– Итак, чемоданы оказались наверху…

– А миссис Робинсон внизу, – продолжил Каннингем. – Водитель выгрузил чемоданы и помог швейцару занести их в отель. Затем он пообедал в комнате для персонала, ещё какое-то время поболтал с Матеем, швейцаром, после чего уехал вниз на фуникулёре.

– Как долго водитель обедал?

– Примерно полчаса. Затем ещё примерно столько же болтал со швейцаром. В тот день у него больше не было работы, поэтому он никуда не торопился.

– Значит, пока он был в отеле, миссис Робинсон…

– Находилась в кабинке внизу.

Каннингем смолк и какое-то время потирал острый подбородок.

– Человек на кассе – он же отвечает за работу фуникулёра – сказал, что вагончик, в котором была Тамара Робинсон, приехал пустой. Но эта загадка быстро разрешилась. Я спросил, заглядывал ли он в кабинку, на что получил отрицательный ответ. Он лишь увидел со своего рабочего места, что в вагончике никто не сидел, но оттуда ему не был виден пол вагончика…

Карлсен кивал:

– Значит, когда кабинка спустилась, миссис Робинсон лежала на полу.

– Это единственное разумное объяснение.

– И пролежала там больше часа, прежде чем фуникулёр заработал вновь.

– Верно. Водитель отправился вниз, а миссис Робинсон – живая или мёртвая – наверх. Водитель также никого не увидел в окне, когда кабинки встретились, но его это, разумеется, не удивило.

– Он думал, что все гости уже давно наверху, – задумчиво произнёс Адам.

Жоржетта взорвалась искрами:

– Какие идиоты работают в твоём отеле, Антуан! Они не в состоянии пересчитать людей на заселении?

– Но они не должны, maman! Они только вручают ключи и просят расписаться представителя семьи. За всех подписался мистер Робинсон! Мы не должны участвовать в семейных разборках, мы, напротив, должны создавать атмосферу добра и мира…

Жоржетта скорчила гримасу.

– Я нисколько не удивлена, что это произошло в твоём отеле, Антуан. Ты безнадёжен, – заявила она.

Пол Каннингем сказал:

– Водитель уехал около часа дня. Около двух часов я покончил с ленчем и кофе и отправился на прогулку. Вот тогда я и обнаружил тело.

– Да, похоже, что у веронала было время сработать, – Карлсен поправил очки. – И всё же странно, что миссис Робинсон лежала на полу вскоре после того, как осталась одна в вагончике.

– Она могла упасть в обморок, удариться головой, могла притвориться мёртвой! Могла устать и прилечь! – извергала версии мадам Фабьен и тряслась, как вулкан Кракатау.

– Соли барбитала являются психотропными. Если здоровье миссис Робинсон было ослаблено другими заболеваниями, это вполне могло помочь большой дозе барбитала ускорить своё действие. Скорее всего, миссис Робинсон стало плохо настолько, что она упала или легла на пол, а затем потеряла сознание.

– Но это должна была быть очень большая доза веронала, – сказал Карлсен.

– Я нахожу только такое объяснение случившемуся не противоречащим логике.

– Я с вами согласен.

– Полиция просила семью Робинсон оставаться в отеле до результатов вскрытия. Результаты будут лишь через несколько дней. Поэтому теоретически семья в нашем распоряжении.

Пол Каннингем поправил ворот свитера, словно испытывал неудобство, и сказал:

– Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы убедить их пойти нам навстречу и ответить на все наши… на ваши вопросы.

Карлсен кивнул.

– И, конечно, есть ещё три человека, которые были на фуникулёре, – добавил Каннингем. – Они не прикасались к той бутылке и вообще вряд ли имеют какое-то отношение к семье, но…

– Они нужны нам не меньше. Они – наши глаза и уши. Расскажите мне о них более подробно.

– Супружеская пара из Америки, мистер и миссис Палмер. О них я мало что могу поведать, кроме того, что это приятная и, я бы сказал, типичная пара из Америки. Он – бывший военный, много молчит. Она – довольно мила, но много говорит.

Прозвучало осуждающее фырканье Жоржетты, а её сын обиженно сказал:

– Утром миссис Палмер пришла на ресепшен, чтобы поведать нам о диарее, приключившейся с ней после вчерашнего ужина в нашем ресторане! Честное слово, и мне, и Нику, и швейцару Матею было невыносимо неловко слушать! Но что поделать, она американка, и ей не стыдно за свой организм, заявила она! А вот нам за нашу еду должно быть стыдно!

Карлсена заинтересовало другое.

– Американец, который много молчит, не кажется мне типичным американцем, – прокомментировал он.

Каннингем вскинул брови и спросил:

– А каким же?

– Я даю волю воображению. Оно мне рисует подозрительного американца. У него есть секрет, и он молчит, чтобы, не дай бог, не проболтаться.

– Вот как? Ну, он ведь бывший военный, а, как известно, бывших военных не бывает.

– Вероятно. Но ни одно правило не обходится без исключений. Я всегда по возможности проверяю, не имею ли дело с исключением из правил.

– Что ж, – Каннингем сделал неопределённый жест. – Ну а третий пассажир – мисс Вероника Бёрч.

– Та самая? Писательница?

– Она.

– Какое совпадение!

– Вы читали её книги?

– О да.

– И как вам её творчество?

– У мисс Бёрч, несомненно, есть талант. Талант… – Карлсен сделал значительную паузу, – к сочинительству. Полёту её фантазии позавидует любой писатель-фантаст. И всё же… да, всё же её привлекают убийства.

– Не нравится мне, как он это сказал, – поделилась с Каннингемом Жоржетта.

– Интересно, что она здесь делает, – негромко произнёс Адам.

Офицер секретной службы сказал:

– Я вчера перекинулся парой слов с мисс Бёрч во время ужина. Спросил, что она думает о смерти миссис Робинсон. Мисс Бёрч ответила, что весьма взволнована, потому как в эти дни она пишет новую книгу, а главным источником вдохновения для неё была миссис Робинсон.

Брови Карлсена взлетели.

– Даже так? – удивился он. – Это уже вдвойне интересно. Стало быть, мисс Бёрч лишилась источника вдохновения?

В голосе Каннингема прозвучало немного иронии:

– Может, и так. Хотя впечатление от нашего разговора было довольно необычным… Так вы согласны перейти к диалогам?

Адам Карлсен утвердительно кивнул.

– Кого мне попросить зайти сюда первым?

– Я бы хотел для начала услышать рассказ со стороны. Послушать, что о членах семьи по отдельности и о семье в целом думает сторонний наблюдатель.

– Понимаю, – сказал Каннингем. – Тогда я отправляюсь за мисс Бёрч?

Лицо Карлсена, не проявившее до сих пор никаких эмоций, кроме прохладных, вдруг ожило.

– Ох, вот уж нет! Только не за ней! Нет, нет, нет!

Пол Каннингем с удивлением спросил:

– Почему нет? На мой взгляд, она куда более проницательный наблюдатель, чем двое других, и, пожалуй, более приятный, чем миссис Палмер…

– Потому что, мистер Каннингем, есть два основных вида писателей: ябеды и лгуны. Первые выбалтывают вещи из реальной жизни, о которых многие люди порой и не слыхивали. Вторые, как вы понимаете, способны врать лучше всех на свете. Но есть и третий вид: писатели, которые врут и сами верят в свой обман. С бытовой точки зрения, эти люди могут быть опасны. И я полагаю, что мисс Бёрч относится к числу таких людей. Она обладает умом превосходного писателя-лгуна и способна легко говорить о вещах, что приключались с ней, но она не скажет вам наверняка, что именно из рассказанного ею случилось в реальности, а что – лишь в её воображении. Это не её вина, это заложено в ней природой. Но это и не то, что подходит нам. Нам нужен чёткий обзор фактов. Нет-нет. Мисс Бёрч я предпочёл бы послушать последней. Так сказать, на десерт.

– Хорошо, – сказал Каннингем. – Тогда я приведу чету Палмер.

Он уже направлялся к двери, когда Карлсен его окликнул:

– Мистер Каннингем…

– Да, мистер Карлсен?

Адам перевёл неловкий взгляд на мадам Фабьен. Та, оценив ситуацию, вся зашевелилась, как муравейник.

– Ни за что, – отрезала она. – Никуда я отсюда не уйду. Я должна присутствовать, потому что только у меня из всех присутствующих есть опыт настоящей жизни. Ваши шеи оказывались под подошвами фашистов? Вам приходилось изо дня в день стирать вещи всей семье собственной мочой, потому что у вас не хватало денег на порошки? Мне приходилось выпивать по три литра воды за утро!

Доводы звучали несокрушимо.

Вслед за ней покидать помещение отказался месьё Фабьен.

– Поль, мой дражайший друг. Я бы очень хотел послушать…

Пол Каннингем оглядел комнату и подошёл к двери с зеркалом. За ней оказалась маленькая кладовая.

Он спросил:

– Как вы относитесь к запаху плесени?

– Жить без него не могу, – Жоржетта уже катила себя в укрытие. – Антуан, чего стоишь? Если не втиснешь туда нас двоих, тебе придётся выйти из кабинета.

Месьё Фабьен утрамбовал себя и мать в тесную комнатку. Дверь оставалась лишь прикрытой.

Каннингем вышел и через некоторое время вернулся с Палмерами.

Часть IV

Пассажиры фуникулёра

Глава 1

Мистер и миссис Палмер долго с недоумением разглядывали худого молодого человека в купальном халате и пляжных шлёпанцах. Выражение их лиц говорило: «Это какой-то глупый розыгрыш?» Но мистер Каннингем, он ведь офицер секретной службы, просил их ответить на все вопросы мистера Карлсена. Правда, он не уточнил его возраст и не упомянул про его внешний вид…

Ричард Палмер чуть прокашлялся. В конце концов, он повидал немало недоразумений. Всякое бывает.

Миссис Палмер была сама не своя.

– Просто невероятно! Мы никогда раньше не участвовали ни в чём таком. Ну вы понимаете, что я имею в виду под таким. Разумеется, из книг мисс Бёрч я знаю, что за внезапной и вдобавок подозрительной смертью следует дознание и куча разных долгих процедур. Конечно, и я, и мистер Палмер состояли в коллегии присяжных заседателей – это священный долг любого гражданина Америки. Моя подруга миссис Мэтьюз брала туда с собой вязание. Правда, в первый день у неё отобрали спицы, вероятно, по их мнению, она могла кого-то заколоть или ещё что, поэтому на другой день у неё с собой были пластиковые спицы. Это не слишком удобно, должна заметить. Особенно, если коллегия долго не сходится во мнении и нужно чем-то себя занять. Вы же говорите по-английски?

Карлсен кивнул.

– Но, возможно, я говорю слишком быстро и вы ничего не успеваете понять?

Карлсен покачал головой.

– Я услышал каждое ваше слово, – сказал он.

– Это хорошо. А то Анжеле Роксвелл, моей подруге, пришлось несладко. Она ох как долго обучала прислугу из Швеции внятно разговаривать. Хотя, с другой стороны, когда по-английски пытаются говорить китайцы…

Мистер Палмер положил ей ладонь на плечо.

– Дорогая, давай дадим сказать мистеру Карлсену.

Эта мысль не приходила в голову миссис Палмер. Она с долей интереса решила посмотреть, что из этого выйдет.

– Спасибо, что согласились ответить на мои вопросы.

Адам кинул быстрый взгляд на Каннингема – тот стоял невидимкой в углу комнаты. О его присутствии уже давно позабыли.

– Прежде всего я хочу спросить, были ли вы знакомы с кем-либо из Робинсонов до этой поездки?

– Не были, – ясно ответил Ричард Палмер.

– Мы впервые увидели их в отеле «Сорока», – сочла нужным заметить Софи Палмер. – Хотите спросить, что я о них подумала? Я подумала – эта семья вся в напряжении. Да, я так и подумала. Я сказала об этом мистеру Палмеру в то утро. Правда, Дик, я так и сказала?

Ричард Палмер кивнул.

– Почему вам так показалось? – спросил Карлсен.

– Я сразу поняла, что дело в миссис Робинсон. Я тогда подумала: эта женщина не уверена в себе, из-за этого отношения внутри семьи не ладятся. Я сразу же сообщила об этом Ричарду. Да, Дик?

Мистер Палмер кивнул.

– И почему вы решили, что миссис Робинсон была не уверена в себе?

Софи Палмер выпрямила спину, приняв важный вид.

– Такие вещи чувствуют только женщины. Поэтому вам я не смогу объяснить. Послушайте, сколько вам лет?

– Двадцать, – ответил Адам.

– Совсем ребёнок, – миссис Палмер пожала плечами. – Погодите, я, кажется, поняла. Это на вас маскировка, должно быть? Вы, наверное, учитесь на секретного агента или шпиона, а здесь, в горах, проходите стажировку?

– Ну надо же… как ловко вы меня раскусили!

Миссис Палмер развела руками.

– Просто вы так выглядите, ну… странно. Вот я сразу и поняла, что здесь что-то не так. Не расстраивайтесь. Мы с Ричардом вам поможем. У вас уже был опыт такого рода?

– Боюсь, что нет. Это дело – первое для меня.

– Но вы хотя бы разбираетесь в криминологии, психологии? Если что, психология – мой конёк, – заверила миссис Палмер.

– Увы, моя основная специальность – биология.

– А, ну я сразу это поняла. Вы так похожи на лаборанта. Но, боюсь, не разбираясь в психологии, вы с познаниями о цветах и деревьях далеко не уйдёте.

– Именно поэтому я очень надеюсь на вашу помощь, миссис Палмер.

– Что ж, всегда приятно помочь юному дарованию. Мы поможем, ведь правда, Дик?

У Ричарда Палмера был немного растерянный вид. Он молча кивнул.

Карлсен вернулся к вопросам:

– Ваша поездка в отель «Мамонт» была запланирована заранее?

Миссис Палмер покачала головой:

– Нас неожиданно пригласила сюда мисс Бёрч, с которой мы познакомились в Бледе…

Мистер Палмер перебил её:

– Она не приглашала нас, боюсь, мы сами напросились.

– Дик, но она собиралась нас пригласить! Разумеется, ты не разбираешься так хорошо в людях, как я.

– В этом ты права, дорогая.

– Ну о чём и речь. Мисс Бёрч молода, но очень вежлива и тактична, и ей было неловко звать нас вот так, с бухты-барахты, с собой, ведь, когда приглашаешь супружескую пару, нужно сразу думать об интересах двоих, а это всегда сложнее. Но благодаря моему чутью я сразу распознала тоску и мольбу в её глазах. Я поняла, что ей одиноко в поездке, и потому сразу взяла быка за рога и предложила ей, чтобы мы поехали все вместе.

– Похоже, вы очень чуткий человек, миссис Палмер, – сказал Карлсен. – Вы были удивлены, когда узнали, что миссис Робинсон скончалась?

– Удивлена? Да, пожалуй, я могла бы сказать, что была удивлена. Конечно, не так, как когда по радио сообщили, что Бетти Дейвис не дали «Оскар» за «Мистера Скеффингтона» лет пять назад. Вот тогда я была по-настоящему удивлена, если вы меня понимаете. Её игра была невероятной, мы с Ричардом смотрели этот фильм трижды. Дважды в Филадельфии и один раз, когда были в Нью-Йорке. Я права, Дик?

– Уверен, что так оно и было.

– Ну так вот, что касается удивления смертью… Это не было, пожалуй, дичайшим шоком, но не скажу, что я была спокойна, узнав о её смерти. Скорее, я была потрясена, но не сильно. Не более того.

– Вы допускали, что нечто подобное с миссис Робинсон может произойти?

– Ну нет, ничего такого я не допускала уж точно, – возразила миссис Палмер. – Это какая-то совсем уж дикая мысль. С чего вдруг ей было умирать? А тем более кому могло понадобиться убивать эту женщину? Она была, как бы лучше выразиться… безобидна.

– Значит, вы такой её видели?

– Ну, во всяком случае, злодейкой она не выглядела уж точно. Миссис Патридж, моя подруга, очень проницательный человек – нагадала мне язву, – вот она бы полностью со мной согласилась в этом вопросе. Поэтому я до сих пор не понимаю, почему вы думаете, что эту женщину непременно убили.

– А вы полагаете, она могла умереть естественной смертью?

– Ну… Она, конечно, всё время жаловалась: то у неё гипертонический криз, то сердце, то ревматизм. Но опять-таки – вы не женщина, потому вряд ли поймёте.

– Что вы имеете в виду?

– Ох, ну я вам объясню, раз вы спрашиваете, хотя вы всё равно вряд ли поймёте.

– Я буду очень вам признателен.

– Есть множество уловок, с помощью которых женщины манипулируют мужчинами, а также другими, не вполне умными, женщинами.

Тут миссис Палмер снисходительно посмотрела на Карлсена. Понял ли этот чудак в халате хоть что-то?

– Разумеется, – продолжила она проливать свет на проблему, – на меня всё это не действует. Я сразу поняла, что миссис Робинсон давит на жалость, хватаясь то за сердце, то за бок. Это приём очень неуверенных в себе женщин.

– То есть у Тамары Робинсон, по-вашему, ничего не болело?

– Я уверена в этом. За завтраком или ужином, неважно, она ругалась то с мужем, то с дочерью, а в конце всегда хваталась за сердце. В общем, драматургия зашкаливала, как сказала бы моя подруга миссис Ридли-Донэхью. – Софи Палмер закатила глаза. – Вот потому миссис Робинсон мне и казалась безобидной. Актриса, одним словом. Но не такая, как Бетти Дейвис, разумеется, а наоборот.

– Но если её не мучили ни ревматизм, ни сердце, отчего же ей было умирать?

Миссис Палмер пожала плечами и сказала:

– Вероятно, её и убили. Но я всё равно не понимаю зачем…

Адам позволил себе перебить:

– Вы назвали миссис Робинсон безобидной. Знаете, с чем у меня ассоциируется безобидный человек, который легонько покусывает других?

Софи Палмер вопросительно уставилась.

– С надоедливым насекомым. Комаром или мошкой. Рано или поздно чья-то рука непременно захочет прихлопнуть эту мошку, – холодно произнёс Карлсен. – Эта мысль верна относительно Тамары Робинсон?

Миссис Палмер задумалась.

Воспользовавшись моментом, её муж сказал:

– Не думаю, что миссис Робинсон подходила бы под это описание.

– А какой она вам показалась? – поспешил Адам, пока Софи Палмер не открыла рот.

Ричард Палмер, покачивая головой, сказал рассудительно:

– Она не была мошкой, не была надоедливым насекомым. Мне думается, она была сильной…

– Но неуверенной в себе, – всё-таки вставила миссис Палмер.

– Возможно, – мистер Палмер слегка нахмурился. – Но до того как схватиться за сердце, она всегда держалась с достоинством. Я бы сказал, она была личностью, и довольно яркой.

В глазах Адама Карлсена промелькнул огонёк. Образ Тамары Робинсон в его голове понемногу начинал складываться. Но, конечно, было ещё далеко до истины.

Молодой человек поправил очки и обратился к мистеру Палмеру:

– Позвольте вопрос немного личного характера. Вы принимаете какое-нибудь снотворное?

Мистер Палмер покачал головой.

То же проделала миссис Палмер, но, разумеется, сопроводив этот жест речью:

– Сейчас опасно что-либо принимать. Особенно, что касается новых лекарств. Их столько разрабатывается ежедневно, и продаются они, наверняка не пройдя должных испытаний. Лично я рисковать так не собираюсь. Моя подруга Дороти Льюис долго принимала какие-то новые травы, пока не выяснилось, что от них развивается бесплодие и астма. А Джинджер фон Шметтерлинг стала ходить на какие-то процедуры, где её мазали какими-то природными ядами. У неё болела шея, и она думала, что ей втирали что-то вроде апитоксина[22], а на самом деле там был какой-то новый неизученный яд, от которого она чуть не померла. На что только не идут современные салоны! Хотя…

– Почему вы спросили об этом, мистер Карлсен? – вмешался Ричард Палмер.

– Есть вероятность того, что миссис Робинсон отравили вероналом.

– Вероналом? – ахнула миссис Палмер.

– Именно так. Порошок добавили в бутылочку с ликёром, который миссис Робинсон пила в кабинке фуникулёра.

Палмеры начали вспоминать. Действительно, там была зелёная бутылочка, её передавали в обоих направлениях, пытались открыть…

Ричард Палмер вдруг широко распахнул глаза.

– Вы считаете, кто-то отравил ликёр прямо у нас под носом?

– Верно, – подтвердил Адам Карлсен.

Палмер продолжил воскрешать картину из фуникулёра. Тем же занималась его жена. Она представляла, как сидит внутри на своём месте, как мисс Нортон передала закрытую бутылку и как бутылка потом вернулась уже открытая…

Весь ужас был в том, что миссис Палмер не следила за той бутылкой! На её глазах отравили ликёр, а она этого даже не заметила! И, что хуже всего, теперь ей нечего сказать по этому поводу ни подругам, ни этому иностранцу…

Мистер Палмер достал трубку и закурил. Ну дела! Через минуту он сказал:

– Мы сидели наверху позади всех и видели только затылки. Но я даже представить не могу, чтобы кто-то из этих людей мог насыпать порошок в ликёр и отравить человека.

– Вы можете рассказать как можно детальнее о том, что происходило на фуникулёре?

– Пожалуй. Дайте-ка вспомнить… – мистер Палмер затянулся и выдул струю дыма. – В вагончик мы вошли первыми и, как я уже сказал, заняли места наверху в самом конце. За нами вошла мисс Бёрч, она села перед нами. Потом вошли дети Робинсонов, сыновья сели перед мисс Бёрч, а девочка села перед ними одна…

– Девочка была раздражена, – заявила миссис Палмер, как нечто самое важное во всей истории. – Её лицо было кислым.

– Перед ней сел мистер Робинсон…

– Он долго не мог решить, куда ему сесть. В конце концов, он сел один перед девочкой. И это, – подчеркнула Софи Палмер, – взвинтило её ещё больше. Она даже не пыталась этого скрыть.

– Интересно почему? – удивился Карлсен.

– Думаю, из-за того, что произошло тем утром. Миссис Робинсон поругалась с дочкой во время завтрака. Причина конфликта поначалу была мне неясна, но позже, когда мы возвращались в номер, чтобы сложить вещи, мы услышали страшную ругань из их комнаты, и тогда я поняла, что причина в ревности. Эта девочка оскорбляла и проклинала свою мать так, что стены дрожали.

Мистер Палмер кивнул в знак согласия.

– А миссис Робинсон в ответ кричала, что дети не имеют права так разговаривать со своими родителями. Но мы, как приличные люди, разумеется, не стали подслушивать и ушли собираться. Примерно через полчаса я спустилась на ресепшен, чтобы забрать у портье вещи из чистки и заодно узнать, подтвердили ли нам номер в «Мамонте», и по пути обнаружила, что ссора всё ещё продолжается. Я тогда сказала Ричарду: если бы у нас была дочь, мы бы не позволили с собой так обращаться. Дело в элементарном воспитании. Ты должен подавать пример детям, ведь они часто копируют родителей, а что тут можно скопировать, когда мать вся в комплексах, от которых в итоге страдает вся семья?

– Вы сказали, причина конфликта в ревности, – напомнил Карлсен. – Вы можете пояснить?

Миссис Палмер вздохнула.

– Мне кажется, там попахивало чем-то страшным. Миссис Робинсон кричала о позоре для всей семьи и о том, что её дочь ведёт себя неприлично… Я, повторюсь, не собиралась подслушивать, но я как раз выходила за вещами из чистки, а путь до лестницы вёл мимо их комнаты… Я поняла ситуацию следующим образом: дочь миссис Робинсон влюбилась в собственного отца.

– Ах вот как… – Адам Карлсен почесал затылок.

В этот момент из кладовки раздался чих. Миссис Палмер вздрогнула.

– Что это было?

Карлсен поспешил бросить:

– Так. Причина раздражённости Мэри Робинсон установлена. Что было после того, как мистер Робинсон занял место в вагончике?

Попыхивая трубкой, Ричард Палмер сказал:

– Туда вошли миссис Робинсон и её сестра. Миссис Робинсон еле шла, сестра вела её под руку.

Миссис Палмер пустилась расписывать:

– Она изображала муки ада. У неё, судя по всему, болело всё и сразу. Я быстро поняла, что сцена разыгрывалась для нескольких, а может, и для всех членов семьи одновременно. Она ведь ещё в автобусе села подальше от всех, вся обиженная с головы до ног.

– Как вы думаете, – спросил Карлсен, – миссис Робинсон таким образом привлекала к себе внимание?

– Разве можно подобрать иную причину? Я ведь вам говорила о манипуляциях… Это было целое представление, рассчитанное на то, чтобы вызвать к себе жалость. Возможно, она пыталась найти поддержку одного из сыновей. Однако же это вызвало лишь раздражение со стороны её мужа.

– Значит, её игра не помогла ей?

– Разумеется, нет. Это был заранее обречённый номер. Миссис Робинсон всё ныла, канючила, пока мистер Робинсон не взорвался.

– Но всё-таки сестра – мисс Нортон, кажется? – была очень добра к ней, – сказал мистер Палмер.

– Да, она была добра, – согласилась миссис Палмер, – но её доброта, если вы меня спросите, была крайне навязчива.

– Возможно, возможно, – её муж то и дело хмурился. – Но в такой нелёгкий момент для миссис Робинсон это была хоть какая-то поддержка.

Тут миссис Палмер не стала возражать.

– Ну так вот, – продолжила она. – Миссис Робинсон всё ныла, ныла, как у неё всё болит, её муж рявкнул на неё, она рявкнула в ответ, после чего мисс Нортон достала ликёр и попыталась его открыть.

– У неё ничего не вышло.

– Спасибо, Дик, я как раз собиралась это сказать.

– Извини, дорогая.

– У неё ничего не вышло. Тогда бутылочку попытался открыть мистер Робинсон, но и у него, заметьте, ничего не вышло.

– Он попросил у старшего сына консервный нож…

– О, Дик, ты просто не даёшь мне всё по-быстрому рассказать!

– Прости, дорогая…

Миссис Палмер пришла в себя и спокойно сказала:

– Мистер Робинсон попросил у старшего сына консервный нож. Тот полез в свой рюкзак, но ничего не нашёл. Тогда он сказал, что сам откроет…

– А его отец выразил большие сомнения на этот счёт.

– Ты просто слова не даёшь вставить!

– Прости, дорогая, я думал, ты не уточнишь…

– Я прекрасно помню все детали, спасибо, Дик. Так вот. Мистер Робинсон выразил большие сомнения насчёт сил старшего сына. Однако этот молодой человек повозился с непослушной крышкой и всё-таки смог отколупать её.

– При этом он случайно облил своего брата…

– Ну всё, Дик, давай ты будешь рассказывать, а я буду, как всегда, молчать!

– Прости, дорогая, я просто вспомнил, как младший сын прикрикнул на старшего…

– И ты решил, что я, конечно же, об этом эпизоде напрочь забыла, да?

– Виноват, дорогая…

– Лучше бы ты читал свою газету, Дик! Когда ты с ней, ты не так много болтаешь! Так вот. Старший сын вылил немного ликёра на младшего. Тот зашумел, начались выяснения отношений… В общем, бутылочку старший сын передал через сестру отцу, а мистер Робинсон вручил её мисс Нортон. Миссис Робинсон, пребывая в образе, не захотела ничего пить, тогда мисс Нортон сама взялась её поить.

– Как вы думаете, вы бы заметили, как кто-то что-то насыпает в ликёр, если бы внимательно следили за бутылкой? – спросил Карлсен.

Мистер Палмер покачал головой и сказал:

– Мы бы не увидели. Бутылка ныряла вниз, потом выныривала вверх… Нет, боюсь, нам ничего не было видно.

– Понимаю. Что было потом?

– Потом, – взяла слово Софи Палмер, – все понемногу успокоились. Разумеется, кроме миссис Робинсон, – она-то продолжала тихо ныть сестре о том, как она страдает, и всё в таком духе, ну а сестра её, конечно же, успокаивала, обнимала, что-то ей нашёптывала. Мисс Нортон, должна сказать, очень легко поддаётся манипуляциям, если вы понимаете, о чём я. Потом вагончик приехал, и когда мы с Ричардом стали выходить – мы были первыми, – то увидели, как мисс Нортон дала бутылочку с остатками ликёра миссис Робинсон, а та взяла и отшвырнула её куда-то на пол с таким остервенением, что мисс Нортон испугалась и поняла, что к сестре лучше пока не лезть со своей заботой. За нами вышли остальные. Честно говоря, мы даже не заметили, что миссис Робинсон не вышла вместе со всеми. Со мной стала болтать мисс Бёрч, и я, разумеется, была этому рада.

Мистер Палмер кивнул, подтверждая вышесказанное.

– Вот, пожалуй, и всё, – подытожила миссис Палмер.

Глава 2

Как только за Палмерами закрылась дверь, из кладовой выкатились Фабьены. У Жоржетты в руках из ниоткуда возникли спицы и пряжа. Лицо её сына было серо-зелёным.

– Антуан с детства чах от самых безобидных простуд. Плесень его уже почти задушила. Но что хочу сказать: эта женщина – Антуан, закрой уши! – ей нужно обрубить язык и бросить его на съедение псам, чтобы она, не дай бог, его не нашла. Это ж надо так травить жизнь своему супругу. Я бы ей подсыпала порошка, а не той, что вы нашли в подъёмнике, Поль.

Карлсен посмотрел на Каннингема.

– А вы что думаете, сэр?

Пол Каннингем, поразмыслив, сказал:

– Поведение Тамары Робинсон похоже на карнавал. Очень пёстрая палитра эмоций. То она пытается вызвать к себе жалость, то со злостью берёт бутылку у сострадающей сестры и бросает на пол.

– Этот эпизод мне тоже показался интересным, – заметил Карлсен. – Но его можно объяснить очень просто: миссис Робинсон хотела жалости от мужа или детей, а получила её от сестры, которая, судя по всему, и без того ходила перед ней на задних лапках. Вагон прибывает наверх, а игру в больную так никто и не оценил, и миссис Робинсон вымещает раздражение на бутылке и сестре.

– Наверное, пока рано спрашивать, продвинулись ли мы хоть на дюйм? – улыбнулся Каннингем.

Карлсен остановился, перестав ходить взад-вперёд, и вздохнул.

– Ну, если подруги миссис Палмер как-то причастны к смерти миссис Робинсон, то у нас масса информации.

Жоржетта, не отрываясь от вязания, сказала:

– Муж у неё просто золото. Но сама – змея, обвилась вокруг него и медленно душит.

– Вы того же мнения о мистере Палмере? – спросил у Каннингема Карлсен.

– Пожалуй, я согласен с мадам Фабьен. Но вы, кажется, чем-то здесь озадачены?

– Пожалуй, что да… Я уже делился своим весьма стереотипным мнением о молчаливом американце. Но должен признать, в данном случае ошибки быть не может. Я почти уверен, что мистер Палмер пытался от нас что-то скрыть. – Юноша остановил взгляд на двери в кладовку.

– Но разве это важно? – удивился Каннингем. – Палмеры навряд ли имеют хоть какое-то отношение к смерти миссис Робинсон.

– Это совершенно неважно в контексте убийства, что мы расследуем, но мне всё же хотелось бы ясно понимать, с кем я разговариваю. Дискомфорт, что испытывал в диалоге со мной мистер Палмер, может быть важным ключом, скажем, в выборе каких-то его слов или слов его жены, если она знает, из-за чего мистер Палмер был не в своей тарелке. Ах, ладно! Забудем пока. Возможно, я сам это всё придумал.

– Кого вы хотели бы позвать следующим?

– Я думаю, это будет сестра убитой.

Жоржетта, не отрываясь от вязания, скомандовала:

– Антуан, по местам!

Минут через десять в кабинет вошла Эмили Нортон.

Внешний вид Карлсена нисколько не удивил девушку. У неё было бледное личико и совершенно пустой взгляд. Мысли её, если они вообще были, витали где-то в другом измерении.

Адам Карлсен принёс свои соболезнования.

Мисс Нортон поблагодарила тихим голосом.

– Что вы хотели узнать у меня?

– Мисс Нортон, мы пытаемся пролить свет на внезапную смерть вашей сестры.

Эмили подняла глаза.

– Есть обстоятельства, указывающие на то, что миссис Робинсон отравили вероналом.

– Боже, нет… я так и знала… – прошептали её губы. – Это стало понятно после вскрытия?

– Результатов вскрытия ещё нет, но на горлышке бутылки из-под травяного ликёра обнаружены следы веронала.

– Так и знала… – повторила Эмили Нортон.

Задыхаясь от ужаса, она поведала о своих подозрениях, о пропавшем барбитале, о снах с мёртвыми родственниками. Её рассказ плавно перетёк в подробности её встречи с Вероникой Бёрч.

Карлсен внимательно слушал. Его лицо то хмурилось, то выражало сомнение, то становилось совершенно бесстрастным. А когда наступила тишина, он с долей недовольства произнёс:

– Значит, веронал пропал ещё на корабле? Странно. Это никак не вяжется с тем, что я думал… Ну да ладно.

– Простите? – не поняла Эмили.

– Не обращайте внимания. Значит, вы, как я понимаю, ни разу не предостерегли сестру от опасности?

– Какой глупой я была! Вы представляете? Я могла предотвратить всё это, если бы только сказала Тамаре… Но я не хотела её волновать, ведь я не была уверена… Её здоровье было очень слабым, хоть она и делала вид, что была сильной.

Адам сдвинул брови.

– Её здоровье было слабым? – спросил он.

– Да. Высокое давление, и, бывало, пульс поднимался выше ста ударов. И ещё её мучили боли в пояснице, у неё немели и отекали конечности. Я часто делала ей массаж.

– Значит, когда вы сопровождали её до фуникулёра, ей в самом деле нездоровилось?

– О, в тот момент ей было очень плохо. Я это чувствовала. Моя сестра была комком нервов. Как-то в военные годы – я тогда работала в госпитале – кто-то из врачей дал почитать мне статью о заболевании моей сестры. Тогда я узнала, что это направление в медицине называется психосоматика. Если Тамару обижали, это отражалось на её физическом состоянии. На фуникулёре она заплакала от бессилия. Она так долго терпела жестокое отношение Джона… Терпела ненависть со стороны Мэри… Леонард порой на неё срывался. Она не понимала, за что её так ненавидят. Ведь они все живут как у Христа за пазухой благодаря Тамаре, а об неё только ноги вытирали.

Эмили всхлипнула.

Адам спросил:

– Она принимала какие-то лекарства?

– Да, что-то от давления. У неё всегда с собой были эти таблетки на крайний случай.

– А снотворное?

Мисс Нортон покачала головой:

– Она его решительно не признавала.

– Вы живёте отдельно?

– Да, у меня небольшой коттедж на севере Девона. Дом моей сестры на южном побережье.

– Как часто вы с ней виделись?

– Раз в месяц или два я приезжала погостить. Иногда реже. Порой Тамара навещала меня, но это случалось ещё реже…

– Мисс Нортон, вы могли бы рассказать немного о каждом члене семьи? – обратился к ней Карлсен.

Девушка кивнула и задумалась. Сделав глубокий вздох, сказала:

– Мне кажется, что в действительности я ничего не знаю об этих людях. Раньше полагала, что знаю. Поэтому я, наверное, должна рассказать вам о том, какими они мне виделись раньше.

– Это нам подойдёт, – заверил Карлсен.

– Ну, если так… Что ж. Коннор, старший сын, очень мягкий, очень добрый человек. Был отличником в школе, хорошо разбирается во всякой технике. Он, мне кажется, больше других был привязан к Тамаре… То есть, по крайней мере… У меня есть много фотографий племянников, Тамара присылала мне копии. На снимках Коннор часто рядом с матерью, и всегда на его лице счастливая улыбка. Я не сомневалась в том, что Коннор обожал Тамару.

Эмили сделала паузу.

– А в этой поездке я впервые услышала, что Коннор… ну… что он может быть грубым… Знаю, со стороны это звучит странно. Вы думаете, парню уже двадцать, разумеется, он может быть и грубым. Но вы не знали Коннора, а я знала его всю жизнь. Грубость и Коннор – полярные вещи, вот что я пытаюсь сказать.

– Вы испытали шок, я полагаю, – изобразил сочувствие Карлсен.

– Да, именно. И когда на корабле они с Тамарой о чём-то беседовали, он вдруг как вспылит, как взорвётся и как начнёт отчитывать её за то, что она лезет не в своё дело. Клянусь, я так испугалась! Ведь это был Коннор, понимаете, а не кто-то ещё! Я раньше и предположить не могла, что этот солнечный мальчик, мой любимый Коннор, может кричать, может быть жёстким, да ещё настолько.

– Вы знаете, что конкретно его так завело?

– О нет, я никогда не подслушиваю.

– Конечно, нет.

– Потом я долго анализировала, думала. Не могла не думать об этом, понимаете?

– Разумеется.

– И у меня сложилось впечатление, что это был не первый… ну, то есть далеко не первый случай такого поведения со стороны Коннора. Он кричал на Тамару, но не испытывал той неловкости, которую испытываешь, когда вдруг срываешься на любимого тобой человека.

– Понимаю, о чём вы, – произнёс Карлсен.

– И вот тогда я решила: наверное, Коннор вовсе не такой… или уже не такой, каким я его знала. Да… определённо…

Она повернулась к окну и некоторое время разглядывала сугробы снега. Карлсен не торопил её.

Затем она сказала:

– Иногда смотришь на ребёнка и думаешь, что знаешь, кто из него вырастет. Кажется, это ведь так очевидно. Понимаете, я всегда воспринимала Коннора как младшего брата. У нас разница всего в восемь лет, и раньше мы часто проводили время вместе. Мы придумывали игры, плавали в море, играли в сражения. Я полагаю, что хорошо его знала тогда.

Эмили Нортон слегка нахмурилась.

– Вот с Леонардом такого уже не было. Не знаю… Разница в возрасте с ним тоже не такая уж большая – двенадцать лет, но тут, скорее, дело не в этом, а в самом Леонарде. Он довольно замкнутый, и, пожалуй, всегда таким был. Очень увлекающаяся натура. Очень талантлив. С детства писал стихи, рассказы, рисовал картины. Полная противоположность Коннору. Коннор больше человек науки. У Леонарда душа художника. Неусидчивый, неорганизованный, вспыльчивый, забывчивый, недисциплинированный, капризный. Да, пожалуй, художник – то слово, которым бы я описала Леонарда.

Её нос пару раз шмыгнул.

– Мне случалось наблюдать, как Леонард грубо отвечал Тамаре. Я часто списывала это на возраст. Но в этой поездке, находясь с ними со всеми почти круглые сутки, я обнаружила для себя… как бы лучше выразиться… новую стадию в отношении Леонарда к матери. Леонард перестал с ней разговаривать. Он будто прошёл фазу грубых ответов Тамаре – ту, в которой сейчас пребывает его старший брат, и теперь он словно отрицает сам факт наличия матери. Вы меня понимаете?

Карлсен кивнул. В его взгляде промелькнула тревога.

Он вспомнил в тот момент собственную мать, которую не видел с девятилетнего возраста, и стал прикидывать причину, по которой стал бы игнорировать её напрочь.

Мисс Нортон продолжила:

– Леонард – очень сложный и запутанный человек для меня. О чём он думает, где витает… Кто он? Я не знаю…

Она покачала головой в раздумье, после чего повторила более уверенно:

– Нет, я не знаю, кто он.

– Понятно. А младшая мисс Робинсон?

– Мэри…

Эмили тяжело вздохнула.

– Мэри удочерили, когда ей было года четыре, кажется. Что ж… Это был замечательный ребёнок. Тихий, некапризный, к моменту, как она появилась в их доме, она уже умела читать и писать. Все думали, вундеркинд. Она всем нравилась. Ну или почти всем. Не могу сказать точно, что к ней испытывал Леонард. Коннор, тот помогал родителям: он мог погулять с Мэри или же отвести её в школу, делал с ней уроки… В общем, всячески проявлял инициативу.

– Быть может, Леонард ревновал к Мэри? – предположил Карлсен.

– Если и так, его невозможно было понять, – Эмили пожала плечами. – Мэри как-то быстро повзрослела. Знаете, она выросла и стала в определённом смысле напоминать Леонарда. То есть стала себе на уме. С виду она может показаться скромной. Но в этой поездке она открылась для меня с совершенно иной стороны…

– Вы говорите про её ссору с миссис Робинсон тем утром?

– О, это был сущий кошмар! Я поднялась в свой номер – он был рядом с номером Тамары – и услышала, как Мэри в припадке злости кричит на собственную мать. Клянусь, я думала, у Тамары разорвётся сердце! Что случилось с Мэри, гадала я? У меня всё внутри кипело. Я думала, что зайду туда и ударю. Понимаете? Ударю свою племянницу! Не было сил это терпеть!

Мисс Нортон сжала кулаки. Затем достала платок и высморкалась.

– Но я сдержалась. Я знала, что могла только усугубить всё своей выходкой, и пошла к себе в комнату. За стеной ещё какое-то время раздавались крики. Потом всё вроде бы поуспокоилось, голоса их стали тише, я начала приходить в себя и стала паковать вещи в чемодан, но через какое-то время всё началось заново. Господи, как кричала Мэри! Должно быть, это слышал весь отель! Клянусь, у меня в тот момент горели уши. Мне было так стыдно… да, именно стыдно! За Мэри, за всех, кто причинял боль моей сестре… И за себя, потому что я не могла ничего поделать.

Карлсен налил ей воды. Мисс Нортон поблагодарила и быстро осушила стакан.

– А когда Мэри уже надолго умолкла, я решила, что разговор кончился, но ошиблась. Я приоткрыла дверь – думала сходить поддержать Тамару, а она, несмотря ни на что, спокойно, с достоинством объясняла Мэри, как она позорит их семью своим поведением.

– Вам известно, из-за чего они поссорились?

Эмили покачала головой:

– Я уже говорила, что никогда не подслушиваю.

– Ах да!

– Но уверена, что причиной была какая-нибудь мелочь. Возможно, Тамара не дала Мэри карманных денег или что-то в таком духе.

Карлсен чуть наклонил голову, словно внимал своим сомнениям. Неужели мисс Нортон в самом деле никогда не подслушивала?

– Сейчас мне кажется, что им вообще не нужна была причина, чтобы накричать на Тамару, – сказала Эмили.

– Вот как?

– Да. По-моему, она их раздражала одним своим присутствием. Поведение детей мне трудно объяснить, но я знаю, что особенно выводило из себя Джона. То, что Тамара была успешной в делах. Он видел, с каким уважением и восхищением относились к Тамаре разные люди. И даже его знакомые! К нему такого уважения никто и никогда не испытывал. Я думаю, у него жуткие комплексы на этот счёт. Он всегда жил исключительно на её деньги, и все его друзья это знали, говорила мне Тамара. А теперь он эти деньги просто унаследует!

– Какого рода доход был у миссис Робинсон?

– Наш отец оставил ей свои акции, при нём они были вложены в иностранные компании. Когда он умер, его поверенные уговаривали Тамару оставить всё как есть, предвещая большую выгоду. Но Тамара решила всё переиграть. У неё было поразительное чутьё в бизнесе, это у неё от отца. Она велела продать акции, все до единой, а на вырученные деньги купить другие. И только представьте, что меньше чем через полгода те фирмы, в которые вкладывался отец, обанкротились и ликвидировались. А новые инвестиции вскорости начали приносить немалый доход. Тамара была во всём уникальна.

– Вам что-то причитается от доходов с этих акций?

– Тамара назначила мне щедрое содержание с них. Но я зарабатываю и сама. Работаю в салоне массажисткой.

– Что ж, понятно, – Карлсен тронул очки. – Скажите, а какие отношения у мистера Робинсона с его детьми?

Эмили шмыгнула носом.

– Ну… у них нормальные отношения. Обычные. Не знаю…

Карлсен надеялся услышать больше. Мисс Нортон шмыгала носом ещё около минуты, затем наконец сказала:

– Мне кажется, Джон почти равнодушен к сыновьям. Он никогда не водил их на спортивные занятия, не проводил с ними время в детстве, не учил играть в шахматы, ну, не занимался ими, в общем. От сестры я слышала, что Джон их только порол за какие-то шалости. И на этом отцовское внимание к ним заканчивалось.

Она помолчала ещё немного.

– Джон всегда хотел дочь. Тамара мне часто об этом говорила. Он повторял ей, что непременно будет ревновать её к сыну и потому не сможет его любить. Такова его натура. Он был глубоко разочарован, когда родились его собственные дети. Поэтому, как только в семье появились деньги – благодаря Тамаре, она дала согласие на удочерение. Джон был доволен и очень горд. С той поры он занимался только Мэри, оставив сыновей на попечение матери. А ведь мальчикам в воспитании необходим отец!

Вздох.

– Конечно, это не была вина Мэри. Разве можно винить в чём-то ребёнка? Мэри была ангелом. Мне казалось, что она даже похожа на Тамару внешне…

По щекам Эмили потекли слёзы.

– Но с годами всё поменялось. Всё. Как только Мэри стала подростком… девушкой… – Эмили смутилась и слегка покраснела. – Ну, вы понимаете…

– Вы имеете в виду месячные?

Эмили кивнула и ещё больше покраснела.

– Да. И ангел превратился в дьявола.

Адам Карлсен мягко спросил:

– Вы набожны, мисс Нортон?

Вопрос был неожиданным. Она задумалась.

– Вообще-то я хожу в церковь и делаю пожертвования… Но вы, наверное, говорите о ревностном исполнении разных обрядов?

Карлсен не ответил, чтобы не сбить направление мыслей девушки. В конце концов она сказала:

– Мне когда-то понравился рассказ о Лазаре из Вифании. Кажется, я вычитала его у евангелистов. Иисусу сказали, что Лазарь болен, и Иисус отправился к Лазарю, хотя уже знал, что Лазарь умер. И тогда Иисус стал плакать, а иудеи, ставшие свидетелями его слёз, сказали: «Смотри, как Он любил его».

На печальном лице Эмили вдруг появилась улыбка.

– Мне кажется, в этом рассказе какая-то наивысшая доброта, которая только доступна человеку.

Её красный нос в очередной раз шмыгнул.

– Я плачу сейчас, потому что я почти не плакала, пока была жива сестра. Теперь я буду плакать долго. Наверное, пока сестра не воскреснет.

Она тихо прошептала:

– Я буду ждать.

Глава 3

Повисла тишина.

Мисс Нортон вытерла слёзы и посмотрела прямым взглядом на норвежца.

– Я начинаю сходить с ума, верно?

Тот покачал головой:

– Вы просто любили вашу сестру всем своим большим сердцем.

Карлсен присел в кресло за столом.

– Мисс Нортон. Вы начали с того, что сообщили мне о ваших предчувствиях.

– Да…

– В этой поездке вам начало казаться, что вашей сестре грозит опасность.

– Верно.

– Вы можете сказать точно, было ли это чувство опасности с вами неразлучно или оно рождалось у вас в какие-то определённые моменты? Скажем, когда рядом с вами появлялся какой-то конкретный человек?

– Я поняла, что вы имеете в виду. Нет, я не назову вам такого человека. Но я думаю… да, я думаю, что это чувство рождалось во мне каждый раз, когда я находилась непосредственно рядом с сестрой.

Карлсен молча согласился с этой версией.

Он сказал:

– Вы не могли бы описать действия каждого на фуникулёре?

– Попытаюсь.

Пальцы мисс Нортон стали теребить платок.

– Мы сели в вагончик… Нет, пожалуй, я начну с автобуса. В автобусе я сделала Тамаре массаж шеи и плеч, чтобы ей стало получше и вообще чтобы как-то отвлечь её от тяжких мыслей после ссоры. Затем мы приехали, и Тамара – она выходила последней из автобуса – попросила Джона подать ей руку.

– А где были вы в тот момент? Вы помните?

Эмили удивилась.

– Я? Кажется, совсем рядом.

– Хорошо. Продолжайте.

– Джон помог Тамаре спуститься из автобуса, но затем быстро от неё отошёл.

– Она говорила ему что-нибудь?

– Кажется, она сказала, что нехорошо себя чувствует, но она могла и не говорить этого, потому как её скованные движения говорили сами за себя. Я поняла, что у неё было повышенное давление, а ещё с утра у неё отекли ноги, поэтому она не могла быстро передвигаться. Я помогла ей дойти до кабинки. Все уже были внутри. Мы сели и очень скоро двинулись вверх. Через какое-то время Тамаре надо было прилечь…

– Я прошу прощения. Тамара сама изъявила желание прилечь?

– Нет, просто я знаю, что в таком положении ей становится легче.

– А! Вот как? – Адам кинул быстрый взгляд на Каннингема, тот с лёту ухватил мысль.

– Да, в лежачем положении у неё боли становятся легче. На фуникулёре, когда мы уже ехали, я чувствовала, что у Тамары сильный дискомфорт в теле. Она понемногу поднимала то правую ногу, то левую, чтобы снять онемение. И где-то на середине пути она повернулась к Джону и спросила, долго ли ещё ехать. Он грубо ответил, что не знает и что мы все терпим, поэтому она тоже должна потерпеть. Тамара сказала, что у неё всё затекло. Я вслух обратила внимание на её бледность, и после моей поддержки Тамара заплакала. Сказала, что у неё всё болит, а на неё все только кричат! Ах!

Эмили разрыдалась. Карлсен налил ей ещё стакан воды.

Минут пять девушка успокаивалась. И только потом смогла продолжить:

– Я достала травяной ликёр из сумки. Тамара не то чтобы очень его любила, но всегда принимала в стрессовых ситуациях, особенно перед полётами, – она боялась летать. Крышка у бутылочки очень надёжная, это чтобы дети не смогли открыть. У меня не получилось открыть, и я передала бутылку Джону. Он тоже не смог. Тогда он попросил консервный нож у Коннора, Коннор его не нашёл и сказал, что откроет сам. В итоге, он открыл бутылку и передал её мне через Мэри и Джона. Я стала потихоньку, маленькими порциями поить Тамару.

– Вы часто поили её из рук?

– Ну, не очень часто. Но мне нравилось за ней ухаживать. Я привыкла поить, кормить с ложечки. В войну я занималась этим каждый день по многу-многу раз, когда работала в госпитале. Это придавало мне сил. Я ощущала, что делаю добро.

– Понимаю, – кивнул Адам. – Что было после того, как вы напоили вашу сестру?

– Тамара чувствовала себя разбитой, у неё текли слёзы. Она говорила о том, как ей больно. Ах! Я знакома с этим её состоянием, я видела её такой неоднократно. Она приезжала ко мне в моменты депрессий, отчаяния. И когда у Джона случались срывы.

– Срывы?

– Это периоды пьянства, когда до него в очередной раз доходит, что как человек, как мужчина он ничего не достиг. Тогда он вымещает свою злость на Тамаре, оскорбляет её, бьёт посуду в доме. В такие моменты она старалась уезжать ко мне. Не всегда у неё это получалось, потому как она занималась детьми и не могла их ни на кого другого оставить. А приглашать меня к себе в такие периоды она не хотела. Думаю, боялась, что Джон однажды прикончит и её, и меня.

– Мистер Робинсон когда-нибудь поднимал руку на свою жену?

– О! Тамара мне ничего такого не говорила.

– Понятно.

Мисс Нортон достала свежий платок и высморкалась.

– Итак, вы в фуникулёре…

– Да. Я обняла Тамару, говорила ей, что всё наладится, хотя, честно говоря, не верила ни единому собственному слову. Но я должна была ей это говорить!

– Разумеется, – согласился Карлсен.

– Потом, некоторое время спустя мы приехали…

Эмили вдруг замолчала. Будто не решаясь сказать о том, что было дальше.

– Вы стали выходить? – подсказал Карлсен.

– Не совсем. В общем… Я сказала Тамаре: «Пойдём?» – а она сидела и плакала. Тогда уже начали выходить другие. Я спросила: «Ты хочешь посидеть ещё?» – а Тамара прошептала: «Эмили, мне так больно, я хочу умереть». Я не знала, что мне делать. Я обняла её, но она никак не реагировала. Мне вдруг показалось, что я её раздражаю. И ещё… Нет, этого не буду говорить. В общем, я решила, что Тамаре лучше побыть немного наедине с собой. Так будет лучше, сказала я себе. О, сейчас бы я ни за что так не поступила! Но тогда, наверное, я просто растерялась. Я подумала, что оставлю Тамаре ликёр, там оставалось буквально на один глоток. Вначале хотела оставить бутылочку на сиденье, но в итоге почему-то решила дать ей в руки. Тамара взяла бутылку, но тут же с отсутствующим взглядом просто бросила её на пол. Я поняла, что мне действительно лучше пока уйти с глаз долой.

Адам Карлсен некоторое время переваривал услышанное. Параллельно Эмили Нортон сморкалась и успокаивалась.

– Мисс Нортон, я задам вопрос, который вам может очень не понравиться. Но не задать я его не могу. Сейчас, когда вашей сестры нет в живых, вам не кажется, что все эти болезни или хотя бы некоторые из них были всего лишь плодами её воображения?

Поначалу казалось, что Эмили Нортон была ожидаемо потрясена (и даже возмущена) вопросом. Но в какой-то момент её лицо смягчилось, словно она всё-таки допускала вероятность симуляции недомоганий.

Она опустила взгляд, пальцы перебирали скомканные платки.

Она сказала:

– В моих действиях, в моём отношении к сестре всегда была только забота.

– Вне всяких сомнений, – подтвердил Карлсен.

– И я всегда верила ей. Как можно не верить самому близкому тебе человеку?

Она сглотнула.

– И вот эта поездка. Я давно знала со слов Тамары о выходках Джона, о том, какой бывает Мэри. Хотя в её случае, повторюсь, я всё-таки списывала всё на возраст. Но в поездке поняла, что всё не так и всё гораздо хуже. Я начала замечать, как всё чаще проступает в этих людях открытая ненависть, зло. Когда ты слышишь об этом – это одно, но когда всё случается на твоих глазах…

Тяжёлый вздох.

– Я всё это говорю, чтобы как-то оправдаться. За то, что сейчас скажу. Дело вот в чём…

И она поведала об эпизоде, который произошёл с миссис Робинсон на островной лестнице, и о том, как этот эпизод трактовала Вероника Бёрч.

– После её слов я впервые задумалась над тем, что моя сестра может выдумывать. Я перенесла шок.

Кивая головой, Карлсен заметил:

– Это, несомненно, очень интересная подробность. Как вам кажется теперь, мисс Нортон, ваша сестра действительно разыграла своё падение? Или же…

– Я не знаю, не знаю, – резко вставила Эмили. – Дело в том, что я прокручивала этот эпизод в своей голове вновь и вновь. И даже там, на фуникулёре, продолжала об этом думать…

– И на фуникулёре вы вдруг почувствовали, что Тамаре совсем не плохо, по крайней мере, физически, – развил её мысль Адам.

– Ох, прости меня сестра, да! Именно так я и подумала! И поняла, что раздражаю её, потому что…

– Ничто не шло по её плану.

– Да! Именно так. О господи…

Эмили закусила губу. Затем взмолилась:

– И только поэтому, мистер Карлсен, только поэтому я оставила её одну! Потому как поняла, что ей ничто не угрожает и что лучше ей прийти в себя в тихом одиночестве!..

За дверью кладовой послышались всхлипывания.

Эмили Нортон, ничего не заметив, продолжала:

– Я должна была… должна была прислушаться к внутреннему голосу. Он говорил мне: Тамара в опасности, ей хотят причинить зло. И видите, что вышло.

Адам Карлсен внимательно рассматривал убитую горем девушку.

– Мисс Нортон, кто, по вашему мнению, вероятнее всего мог украсть у вас веронал, чтобы позже подсыпать его миссис Робинсон?

Эмили подняла на него опухшие глаза. Её взгляд, как в самом начале разговора, оказался пуст.

Она с трудом произнесла:

– Не знаю… не знаю… Кажется, что каждый кинул туда по щепотке яда.

Глава 4

Дверь в кладовую распахнулась. Месьё Фабьен рыдал. Жоржетта, в пенсне и с вязанием в руках, сказала:

– Если бы у меня была такая идиотка сестра, как эта бедная мышка, я бы её сама отравила. Какой смысл в её существовании? Антуан, заканчивай ныть! Я уже вся мокрая от твоих слёз. Нет, увольте! Если бы со мной так нянчились, как эта крошка с сестрой, я бы не вытерпела. Жизнь уберегла меня от сестёр и послала мне трёх самовлюблённых братьев, которым до меня, слава богу, дела не было.

Месьё Фабьен громко высморкался.

– А вы что скажете? – поинтересовался Карлсен у Каннингема.

Каннингем глядел на кресло, обитое рубчатым вельветом, в котором минутою ранее сидела мисс Нортон.

– Что скажу? Интуиция – вещь хорошая. Не раз меня выручала. Поэтому понимаю чувства, что описала сестра покойной. Жаль, конечно, что она так и не высказала свои подозрения раньше. Возможно, смерти удалось бы избежать. А вы что думаете?

– Что думаю я? – Адам по привычке стал расхаживать взад-вперёд по комнате. – Кто насыпал веронал в бутылку, мы пока не выяснили. Зато у нас появились другие факты. И некоторые из них противоречат друг другу. Наша задача – выяснить, какие факты являются правдой, а какие нет.

– Например?

– Так, так, сейчас… Например… Кое-что мы уже знаем о характере жертвы. Мы понимаем, что миссис Робинсон, скорее всего, симулировала недомогания, чтобы вызвать к себе жалость. Мы также теперь знаем, что миссис Робинсон была способна и на более радикальные методы. Например, падение с лестницы.

– А что, если её и вправду толкнули?

Это произнёс месьё Фабьен.

Жоржетта, качая головой, разразилась едкой тирадой:

– В мои годы были в моде такие дамочки. Их мужья весь день либо работали, либо курили сигары в клубах. Поэтому они лежали в своих будуарах, клали ладонь на голову и изнемогали от болезней, которых у них не было. И каждый день вызывали домой лечащего врача. Тот проводил тщательный осмотр тела и выдавал из своего чемоданчика очередной пузырёк с водой, называя это лекарством. Все были довольны. Дамочки получали внимание, врач получал деньги. Да, содержать жену раньше было куда расточительнее.

– Но в нашем случае есть одно несовпадение, – сказал Карлсен. – Мисс Нортон сообщила о том, что её сестра привыкла ложиться, когда её мучили боли. Допустим, миссис Робинсон просто симулировала. Но как объяснить тогда тот факт, что она лежала на полу уже через десять минут после того, как все вышли из фуникулёра и кабинка двинулась вниз? Вы ведь помните: водитель, загрузив чемоданы, сразу отправился наверх, и когда по пути кабинки встретились, он никого в другой кабинке не увидел. Почему миссис Робинсон лежала в тот момент на полу? Я всё-таки предпочитаю думать, что даже очень большая доза веронала не способна действовать так скоро. Прошло всего минут пятнадцать после того, как веронал попал в её организм. Поэтому, с учётом новой для нас информации, я думаю, что миссис Робинсон действительно стало плохо, и она по привычке легла. Сиденья в вагоне фуникулёра непригодны, чтобы лежать, поэтому ей пришлось лечь на пол. А это значит, что миссис Робинсон не симулировала боли. Ни дома, в Англии, ни в тот день на фуникулёре. Возможно, не все её болезни были реальными, но всё-таки миссис Робинсон была нездорова. А пока она лежала, веронал начал действовать. И Тамара Робинсон уже не встала и уснула навсегда.

Пол Каннингем, кивая, сказал:

– И мы спросим о лечащем враче миссис Робинсон у её мужа.

Некоторое время спустя он привёл Джона Робинсона.

Карлсен ожидал увидеть человека с жёстким взглядом и хроническим раздражением на лице. Но перед ним оказался совсем не такой человек.

Почти мёртвые глаза, тёмные круги под ними, впалые щёки, сутулость, седина. Мистер Робинсон сел, не обратив никакого внимания на внешний вид Карлсена.

Его голос был тихим:

– Мистер Каннингем попросил меня ответить на вопросы… Значит, это вы расследуете смерть моей жены?

– Верно, – ответил Карлсен. – Мистер Робинсон, примите мои глубочайшие соболезнования. Постараюсь не мучить вас и перейду сразу к делу. У нас есть причины полагать, что вашу жену отравили вероналом, подсыпанным ей на фуникулёре в бутылку с травяным ликёром.

Такое заявление привело Джона Робинсона в замешательство.

– Что за чушь? – сказал он.

– Вы считаете это невозможным?

– Ну конечно. Разве мог кто-то… Я не понимаю… – Джон не договорил.

– А от чего в таком случае могла скончаться ваша жена?

– Не знаю… Какое-то заболевание или… Ей всегда нездоровилось. Хотя я в это не верил.

– Не верили, что вашей жене плохо?

Мистер Робинсон набрал воздух в лёгкие, обдумывая ответ.

Выдохнув, сказал:

– Она слишком часто жаловалась на плохое самочувствие, но при этом крайне редко показывалась врачу. Послушайте. Это какое-то недоразумение. Не понимаю. Какой ещё веронал? Почему веронал? Почему бутылка с ликёром?

Карлсен подтолкнул пальцем очки и сказал как нечто само собой разумеющееся:

– Веронал, потому что он имелся в аптечке мисс Нортон и вдруг пропал; ликёр, потому что барбитал плохо растворим в воде, но хорошо растворим в спирте. Тот, кто насыпал порошок в ликёр, судя по всему, имел об этом представление.

– Но зачем? – продолжал недоумевать мистер Робинсон.

– Ваша жена употребляла спиртное? – продолжал Карлсен.

– Крайне редко. Но послушайте…

– Вот и ответ. Похоже, отравитель ждал подходящего случая.

Джон Робинсон покачал головой.

– Мистер Робинсон, извините за прямоту, но разве у вас не было повода желать смерти вашей жене?

Мрачный вдовец как будто постарел ещё сильнее. Он гневно бросил:

– Да что вы несёте! Как вы можете такое спрашивать?

– Надо полагать, это означает «нет».

– Довольно! Это вам Эмили подбросила идею насчёт веронала? Я вырву ей язык, чтобы не молола вздор.

Адам объяснил, что веронал обнаружили на бутылке.

Мистер Робинсон продолжал упорно твердить:

– Это полная чушь. Говорю вам!

– Тем не менее это так.

– В таком случае нужно дождаться результатов вскрытия.

– Совершенно с вами согласен. Но пока мы их ждём, вы не откажетесь рассказать мне немного о вашей семье?

– То есть вы считаете, что кто-то из моих детей отравил собственную мать? Вы с ума сошли!

Адам Карлсен ничего не ответил.

Мистер Робинсон поостыл – это заняло некоторое время – и произнёс уже тише:

– Вы что-то конкретное хотите знать?

– Пожалуй, краткого описания каждого члена семьи будет вполне достаточно. Предпочтительно, чтобы в описаниях присутствовала ваша точка зрения.

– Хорошо, – мужчина сделал долгий выдох. – У меня трое детей. Коннор старший, Леонард средний, Мэри младшая. Коннор – мягкий, добрый, сообразительный, открытый, совсем не умеет врать. Невероятно умный человек. Будь у него характер, смог бы многого добиться, но характер у него отсутствует, как тестикулы у женщины. Лёгкая добыча. Если когда-нибудь вдруг женится, из него непременно станут вить верёвки, а он будет с преданной нежностью подносить всё на задних лапках. Мне откровенно его жаль. Не представляю, какой будет его жизнь.

После короткой паузы мистер Робинсон сказал:

– Однажды я решил, что неплохо бы ему уйти на войну и погибнуть там. Мне и сейчас такой исход кажется наилучшим для него.

Карлсен поинтересовался:

– И вам не было бы его жалко?

– Наоборот. Мне больно на него смотреть и думать, что этот мир его непременно проглотит и будет жевать помаленьку. Жизнь его истерзает. На войне он был бы полезен. Он где угодно будет полезен, но война, по крайней мере, могла бы сжалиться над ним.

Он скривился.

– Леонард – замкнутый, порывистый, упёртый, как дуб, умеет врать и делает это не думая. Малюет какие-то картины, мне непонятные. Любит всякое барахло с блошиных рынков. Может запросто украсть что-то, если ему понравится вещь, которая не продаётся, или если у него не будет денег. Любит старые дома, собирает фотографии с ними. Людей не любит, как мне кажется. Двоечник. Вот, пожалуй, всё, что могу о нём сказать.

– Его вы не хотели бы на войну отправить?

– Слишком много чести. Нет, Леонард – пропащий. Ему никто не нужен, чтобы загубить себя.

Карлсен отнёсся к этой мысли с особым вниманием.

– Интересная точка зрения, – сказал он.

Джон Робинсон никак не прокомментировал.

– Про Мэри… Что вам сказать про Мэри? Неглупая, иногда бывает вспыльчивой, но только если её вывести из себя. Сама на рожон не полезет. Нормально учится, какие-то её подруги захаживают к нам. Обычная пятнадцатилетняя девчонка. Она – приёмная дочь. Пожалуй, всё. Устроит вас?

– Более чем. Благодарю, – сказал Карлсен. – А теперь, если несложно, расскажите, какие отношения были у ваших детей с их матерью?

Мистер Робинсон задумался и пару минут спустя заговорил вновь:

– Если я отвечу, что у них были здоровые отношения матери и детей, вас это, конечно, не устроит?

Карлсен покачал головой, добавив:

– В каждой семье своё понятие нормальности. Вы ведь это прекрасно понимаете.

– Тогда скажу так. Да, мы, бывает, ругаемся. Иногда кто-то с кем-то, иногда все вместе, если один захочет поддержать другого. Не назову это нормальным, сам я терпеть не могу ругани и всегда стараюсь избегать конфликтов. Но, к несчастью, в нашей семье кто-то всегда провоцирует кого-то. Если меня провоцируют, я могу вспылить.

– Из-за чего у вас происходят конфликты?

Ещё один тяжкий вздох. За ним последовало подробное разъяснение:

– В нашей семье есть два вида конфликтов. Первый – когда я, к примеру, узнаю, что Леонард снова плохо учится или что Леонард взял без спроса мою машину и катал какого-то дружка, такого же паршивца, как он сам, или что Леонард вместо того, чтобы выполнить какое-то поручение, опять весь день провозился за своей мазнёй. Это один вид провокации. Второй – когда моя жена лезла не в свои дела. Чаще всего в мои. Плохо в них разбираясь, она начинала учить, как мне следует жить, с кем общаться, куда девать деньги, что говорить, а о чём молчать. Иногда в такие ссоры вклинивался кто-то из сыновей и начинал защищать мать. Обычно это был Леонард. Ему ничего не стоит повысить голос и дойти до оскорблений.

– А вы доходите до оскорблений?

Джон Робинсон умолк и не смог подобрать ответа.

Карлсен кивнул.

– Значит, Леонард всегда принимал сторону матери?

– Да. Наверное, считал, что я несправедлив к ней. Но он сам, ещё ни в чём не разобравшись, кидался защищать её, требовал, чтобы я не повышал на неё голос.

– И как вы в таких случаях поступали?

– Уходил из дома.

– То есть насовсем?

– Нет, до утра. В паб или сигарный клуб. Леонард давно не ребёнок, физически я бы с ним не справился. Да и не в этом дело. Мне сложно понять такого человека, как Леонард. У него со мной свои счёты, если можно это так назвать. За то, что я наказываю его даже сейчас. Вероятно, он поэтому всегда без разбору встаёт на сторону матери, даже зная, что она не права. Чёрт его поймёт!

– Позвольте поинтересоваться, каким образом вы его наказываете?

– Не даю денег, хотя он может взять их у матери или украсть из моего бумажника. Запрещаю выходить из дома, запираю в комнате, тогда он вылезает через окно. Конфискую холсты, краски. У этого засранца всё равно находятся карандаши, пастель, тетради. Он плевать на меня хотел.

– А в детстве вы его наказывали?

– И одного, и другого, – сказал мистер Робинсон. – Я порол их вешалкой.

Из кладовой донесся едва различимый вскрик.

– А миссис Робинсон соглашалась с вашими методами воспитания?

– Когда как. Иногда ей казалось, что я не прав. Иногда поддерживала мою строгость.

– А Мэри когда-нибудь вставала на защиту матери?

Мистер Робинсон призадумался.

– Мне в лицо Мэри никогда не высказывалась на этот счёт. Я допускаю, что она могла поддержать Тамару за моей спиной.

– Миссис Робинсон вам когда-нибудь об этом говорила?

– Вообще-то… Может, и говорила, не помню. Она много раз говорила, что любит Мэри, как и всех наших детей. Тамара была доброй и любящей. Просто, понимаете, когда Тамара начинала что-то говорить, это было вроде бы по делу, по существу, но плавно перетекало в хитросплетения, подозрения, пересчёт старых обид. И тут я не выдерживал, начинал кричать на неё. Объяснял, требовал, чтобы она прекратила. Тамару невозможно было переделать. Главное, что она понимала, что не права, и всё равно раз за разом одно и то же. Это бесило страшно.

Мистер Робинсон отвернулся к окну. Всё его существо было раздражено от неприятных воспоминаний.

– Коннор, стало быть, тоже вставал на защиту миссис Робинсон? – спросил Карлсен.

Джон кивнул.

– Но не так отчаянно. Скорее, он мог, проходя мимо, сказать нечто вроде «Ну довольно вам ругаться, не надоело ещё?». Ему просто не нравился сам факт ссоры. Он не выяснял, кто прав, а кто виноват, ему, в сущности, было абсолютно всё равно. Коннор… Он вырос с каким-то инфантильным взглядом на жизнь. Он не понимает, из-за чего у мужа и жены могут возникнуть конфликты.

– Он когда-нибудь ссорился с миссис Робинсон?

– Ну, бывало раз или два. Хочу, чтобы вы поняли: Коннор – не человек с мозгом ребёнка. Он совершенно здоровый взрослый юноша. Просто у него чистейшая душа.

– Я понимаю, – заверил его Адам. – Но скажите, Коннор когда-нибудь повышал голос на свою мать?

Джон Робинсон вздохнул и посмотрел на норвежца исподлобья.

– Вам это Эмили наболтала, не так ли? Что ж. Скажу вам одно: вы просто представить себе не можете, каким человеком была моя супруга. Да, на корабле она заставила Коннора выйти из себя, а это, поверьте, дело трудное. Легче заставить Леонарда выучить уроки.

– Вам известно, из-за чего они поругались?

Мистер Робинсон покачал головой:

– Понятия не имею. Но вполне могу представить, как Тамара придумала какую-то очередную глупость и начала промывать ею мозги Коннора.

– После этого они помирились?

– По-моему, потом они просто не виделись, Коннор ушёл в свою каюту или ещё куда-то. А когда мы уже сходили на берег, казалось, что ничего и не было. У нас в семье так всегда. Когда буря заканчивается, все вновь общаются как ни в чём не бывало.

На этих словах лицо Карлсена немного вытянулось.

– В самом деле? – произнёс он озадаченно. – У меня сложилось совсем иное впечатление…

Джон перебил его, с равнодушием махнув рукой:

– Да, понимаю, о чём вы. Ваше впечатление вас не обманывает. Только вы должны понимать: мы общаемся после каждой ссоры как прежде, потому что у нас нет другого выхода.

Пол Каннингем, наблюдавший из угла, мог поклясться, что в ту секунду глаза Карлсена вдруг зардели таинственным пламенем.

– Это похоже на тяжёлую форму наркомании, – продолжил мистер Робинсон. – Тамара намеренно щекочет мне нервы, я взрываюсь, мы ругаемся, и оба знаем, что это пагубно для нас. Но стоит страстям затихнуть, как мы вспоминаем, за что полюбили друг друга много лет назад. Только с годами от этой зависимости в нас накопилось много побочного. Расшатанные нервы, злость, обида, усталость… и даже сожаление о зря прожитых годах…

Глава 5

Джон достал сигареты.

– Хотите?

Через минуту, когда трое мужчин курили, мистер Робинсон сказал:

– Мы оба устали от такой жизни. Но Тамара всё же пыталась сохранить брак. Мне кажется, это чисто женское видение жизни.

– Вы просили развод?

– Как-то в очередных ссорах – и, кажется, я был нетрезв – у меня выскальзывали слова о желании развестись. Потом, правда, всё как будто забывалось.

– Как будто, – повторил Карлсен.

– Ну… вы же понимаете, что на самом деле ни я, ни тем более Тамара этого не забыли.

– Да, женщины такого не забывают.

– Ей хотелось во что бы то ни стало не дать семье распасться. Но я не понимаю почему. Тамара была во многом умнее других женщин, хоть и сложной. Уж она могла понять спустя столько лет, что нам лучше развестись, потому что мы чужие люди. Иногда казалось, что она это прекрасно понимает, но ей будто нравилось играть со мной в какую-то игру. В какую-то идиотскую женскую игру, полную интриг и прочей мути.

Мистер Робинсон стряхнул пепел, облизал сухие губы.

– Возможно, она думала, что если отпустит меня, то лишится какой-то важной игрушки.

– Это очень мужское толкование проблемы, не так ли? – Карлсен затянулся и выпустил дым через ноздри.

Джон Робинсон спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что поведение женщины – единственная вещь, не поддающаяся изучению.

– А как бы вы объяснили?

– Поведение вашей жены? Мне, как человеку со стороны, кажется, что за всеми сложностями, которые сопровождали слова и действия миссис Робинсон, скрывалось чувство любви к вам. Возможно, она не могла до вас достучаться иначе.

Джону явно не нравилась тема. Он раздражённо поёрзал в кресле и спросил:

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Нет, вы только представьте!

– Разве не с моими сверстниками вы предпочитаете проводить время?

Мистер Робинсон щёлкнул языком.

– Опять Эмили наболтала?

– И всё-таки?

Мужчина почесал двухдневную щетину.

– Я общаюсь с теми, с кем мне интересно. Но я никогда ничего не рассказываю о том, что происходит в моей личной жизни. Никому. Я впервые обсуждаю это с кем-то… И ему двадцать, а на нём купальный халат.

– Здравый смысл вы не утратили. Кстати, о врачах. Вы сказали, что ваша жена часто болела, но не всегда обращалась к врачу. Вы считаете, что она симулировала боли?

– Я считаю, что она иногда симулировала. Для этого у неё было два повода. Во-первых, это было её оружием, которое она использовала во время ссоры, когда чувствовала, что проигрывает. Во-вторых, она разыгрывала, как правило, сердечные боли, если ей вдруг становилось скучно и она хотела, чтобы на неё обратили внимание.

– А какие боли, по-вашему, миссис Робинсон не симулировала?

– Вы неверно задаёте вопрос. У неё действительно отекали ноги, руки, давление могло подскочить вместе с пульсом. Тут понимаете, какое дело… Она могла порой симулировать и те болезни, которые у неё действительно имелись. Поэтому отличить настоящую боль от выдуманной могла только она или опытный специалист.

– Вам известно, какими препаратами она лечилась?

– По-моему, таблетки, чтобы понижать давление. Может, ещё что-то, но я больше ничего об этом не знаю.

И вдруг лицо мистера Робинсона резко покраснело от нахлынувшего гнева, он выговорил сквозь зубы:

– Глупая! Глупая женщина! Я сто раз ей это повторял! Из-за своего вранья она могла оказаться в опасном положении! Ей невдомёк, что однажды я бы не поверил в эти боли, когда ей могло стать плохо по-настоящему!

– Но, кажется, именно это произошло на фуникулёре?

Джон Робинсон свесил голову и промолчал.

Адам Карлсен спросил:

– Вы ведь ей не поверили?

Ответ звучал тихо:

– Нет.

– И сейчас, вспоминая тот день, всё ещё не верите, что ей нездоровилось?

– Я не знаю. Нужно дождаться вскрытия.

– Но ведь ей стало плохо ещё в автобусе.

Мистер Робинсон сильно ударил в подлокотник.

– Чёрт! – взорвался он. – Я не знаю! Нет, я не верю, что ей было плохо! Хотя ей должно было быть плохо! Когда я вернулся с завтрака за вещами, она допивала кофе! Как вы думаете, человек, страдающий от повышенного давления, будет пить кофе, если ему плохо? Нет! Она симулировала, как обычно! Да, бывало, что её мучили боли в дороге. И давление подскакивало, и этот чёртов ревматизм. В этот раз хоть Эмили была рядом, она массировала ей спину, шею, конечности, и мне не приходилось, слава богу, всем этим заниматься. Но в тот раз я бы всё равно не поверил ей!

Карлсен дал ему поостыть.

Минуты три спустя Джон Робинсон сказал:

– За день до смерти моя жена изобразила падение с лестницы. Перед этим мы поругались. Но тогда я ей отчего-то поверил. Я действительно думал, что кто-то столкнул её, что ей и в самом деле очень больно. Наверное, потому что чувствовал какую-то вину после ссоры. Я донёс её на руках до отеля, но в отеле… Короче, обман раскрылся быстро. У неё ничегошеньки не болело! Я это понял, как только мы оказались внутри. Понимаете?

Карлсен кивнул.

– Вот потому-то я и не обращал на неё внимания на фуникулёре. Я был зол на неё. За то, что она разыграла весь этот спектакль с падением.

– Вы уверены, что её никто не толкал?

– Я был там, наверху! Никого там не было. И негде было спрятаться поблизости.

– Могу я поинтересоваться, из-за чего вы поругались на острове?

Мистер Робинсон проглотил слюну.

– Это были очередные бредни моей жены. Она видела, как я помог мисс Веронике Бёрч подняться по лестнице. Собственно, я нёс мисс Бёрч на руках, потому что перед этим Мэри толкнула её и она подвернула ногу. Тамара медленно, но верно готовила сцену ревности. Мы находились в церкви. Она начала с того, как мы с ней счастливы, а затем как бы невзначай упомянула мисс Бёрч, одно за другим… В общем, как она умеет. Выставила в итоге меня последней сволочью. Ну я и сорвался. Она, полагаю, рассчитывала, что я поведу себя как-нибудь иначе. Скажу, что люблю её или что-нибудь подобное. Я иногда ей это говорил. Тогда бы она одержала победу в своей игре.

Он сделал паузу.

– Короче, я сорвался. Сильно взбесился. Наорал на неё прямо в церкви. Ей требовался крутой следующий шаг, что-то радикальное. Вот тогда-то и появилась лестница в её планах, полагаю.

Мистер Робинсон закурил.

Из-за приоткрытой двери в кладовку просачивался сигаретный дым. Заметив его, Карлсен поспешил спросить:

– Как часто ваша жена пила кофе?

– Крайне редко.

– Это могло как-то повлиять на её самочувствие? Гипертоникам ведь не советуют злоупотреблять кофеином.

Небольшая пауза предшествовала следующей реплике мистера Робинсона:

– Мне кажется, Тамара пила его, лишь когда чувствовала себя отлично. И ещё, по-моему, с помощью кофе она вроде как подчёркивала свою позицию, несомненно выигрышную. Вроде как да, я больна, но сейчас у меня всё хорошо, я крепко стою на ногах и могу позволить себе кофе.

– Понимаю. Некий психологический приём.

Мистер Робинсон кивнул.

– Как вы считаете, ваша дочь толкнула мисс Бёрч случайно?

– Думаю, что нет.

Следующий вопрос повис в воздухе.

Пожимая плечами, Джон сказал:

– По какой-то причине Мэри невзлюбила мисс Бёрч. Хотя до того толчка она видела её всего раз.

Он рассказал, как его семья познакомилась с известной писательницей, и добавил:

– Мэри в сущности ещё ребёнок. Мне в детстве тоже мог не понравиться кто-то из друзей родителей без всякой на то видимой причины. Так что…

Мистер Робинсон вновь пожал плечами.

– А мне кажется, – рассудительно произнёс Карлсен, – что мужские и женские пятнадцать лет очень разные.

– Возможно. Слушайте, при чём тут ещё и это? Мне кажется, я наболтал вам о своей жизни предостаточно, и столько лишнего…

Из кладовой послышался кашель.

– При том, мистер Робинсон, что я пытаюсь понять каждого в этой истории. К примеру, вашу дочь.

– Что именно насчёт неё?

– Вы слышали, как она ругалась с вашей супругой в день отъезда?

Джон тяжко вздохнул.

– Да, я как раз умывался. Я услышал, что с завтрака вернулась Тамара, а за ней влетела Мэри. Вода шумела, поэтому я не разобрал, что у них там стряслось. Они громко скандалили. Я быстро оделся и пошёл на завтрак.

– Значит, причина ссоры вам неизвестна?

Мистер Робинсон покрутил головой.

– Последнее, мистер Робинсон. Вы можете описать действия каждого на фуникулёре?

– Могу. Все вошли в кабинку, расселись… Вам расписать, кто где сидел?

– О, пожалуйста!

– Сверху сели американцы, перед ними мальчишки… Нет, кажется, мисс Бёрч, потом мальчишки. Потом Мэри, я, в самом низу – Тамара и Эмили.

– Почему вы сели отдельно?

Мистер Робинсон сдвинул брови.

– В каком смысле?

– Почему не сели с дочерью?

– Очевидно, потому, что я хотел сидеть отдельно.

– Но не потому, что чувствовали вину?

– Вину? За что? – удивился Джон.

– Например, за то, что не уладили конфликт между дочерью и женой.

– Я вам уже ответил, что не знаю, из-за чего произошёл конфликт.

– Ну допустим. Но не слышать, как Мэри весьма грубо общалась с матерью, вы ведь не могли, верно?

– Послушайте. Я на тот момент только проснулся. Я хотел спокойно позавтракать и выкурить сигарету. Мне было наплевать, что Мэри грубила Тамаре.

Он затянулся, перевёл дух.

Затем сказал:

– Наверное, вы правы. Я должен был запретить Мэри так обращаться с матерью. Но я был очень зол на Тамару. Потому ушёл и не стал её защищать. Вот такая я скотина! В автобусе Мэри сама подсела ко мне, поэтому мы ехали вместе, но не общались. А на фуникулёре она села первой, и я, должно быть, почувствовал вину перед Тамарой и потому сел отдельно… от всех. Понимаете, меня в тот момент достало всё это.

Карлсена ответ устроил.

– Что же происходило, когда фуникулёр был запущен?

– Какое-то время все ехали молча. Где-то на середине пути Тамара спросила, сколько нам оставалось ехать. Я вроде попросил её потерпеть.

Адам Карлсен слегка поморщил лоб.

– Она сказала, что ей тяжело, в общем, как обычно.

Вздох.

– Кажется, я не сдержался и вылил на неё своё раздражение. Она заплакала, сказала, что ей нехорошо, тогда Эмили достала ликёр и попыталась открыть, затем я пытался, но открыл всё-таки Коннор. Он передал бутылку обратно…

– Через вас и вашу дочь?

– Да, он передал Мэри, она – мне, я – Эмили. Эмили стала поить Тамару.

– Сколько выпила миссис Робинсон?

– Откуда мне знать?

– Вы сидели за ними, вам должно было быть видно.

Джон задумался. Потом нехотя произнёс:

– Она пила потихоньку, маленькими глотками. Там того ликёра – пятьдесят или семьдесят миллилитров. Я думаю, она выпила почти всё. Они с Эмили продолжали шептаться. Ну, в смысле, Тамара жаловалась, Эмили успокаивала. И так до самого конца. Мы приехали, все стали выходить. Я вышел, закурил и, не оборачиваясь, двинулся к отелю.

Мистер Робинсон раздавил сигарету о хрустальную пепельницу.

– Я ни разу не обернулся. Если б я только знал, что никогда больше не увижу Тамару живой!

Его лицо упало в ладони.

Часть V

Пассажиры фуникулёра

Продолжение

Глава 1

Мадам Фабьен въехала в комнату с сигаретой в зубах, подобно прибывшему локомотиву. За ней тянулись клубы дыма, из которых, кашляя и задыхаясь, вышел её сын.

– Тоже мне, страдалец! Твой отец, Антуан, был таким же неврастеником. Но ему повезло погибнуть на войне, в отличие от этого соплежуя.

Пол Каннингем сказал:

– Ловко вы насчёт спиртного. Ведь веронал растворим и в чае.

– Мне нужно было убедить его, что преступление имело место быть. Для этого я применил эту маленькую хитрость, – объяснил Карлсен.

– И намеренно разозлили его с первой же минуты.

– Следовало проверить, как легко он возбудим и до какой степени.

– Чтобы узнать, мог ли он в порыве ярости подбросить веронал в ликёр?

– И это тоже.

– И какие ваши выводы?

Адам Карлсен покачал головой.

– Пока рано об этом говорить, – сказал он. – Но вся эта история напоминает мне сказку о мальчике, который кричал о волке. Мальчик врал, и люди постепенно перестали ему верить. И когда волк действительно явился, мальчику никто не поверил.

И произнёс уже тише, рассудительнее:

– Вот и Тамаре Робинсон никто не поверил.

– Её сестра, – напомнил месьё Фабьен. – Сестра ей верила и была милосердна.

Взгляд Карлсена застыл на пепельнице.

– К сожалению, – сказал норвежец, – мисс Нортон – крайне пристрастный свидетель.

Жоржетта продолжала вязать и пыхтеть дымом.

– Эта Тамара была святой, – сказала она. – Надо же так любить! Иначе давно нашла бы себе настоящего мужика, а не возилась бы с этим нежным созданием. Видишь, Антуан, во что ты можешь превратиться, если не будешь слушать мать!

– Кого мы позовём теперь? – спросил Каннингем.

Карлсен оторвался от раздумий и сказал:

– Пожалуй, настал черёд старшего сына.

Коннор Робинсон предстал абсолютно бледным. Подозревая, что это не его обычное состояние, Карлсен налил ему стакан воды, выразил соболезнования и перешёл к делу.

– Мы расследуем смерть вашей матери, мистер Робинсон. Мы полагаем, что она скончалась от большой дозы веронала, подсыпанной ей в бутылочку с ликёром.

Нет, лицо Коннора тогда ещё не было до конца бледным – вот теперь оно побелело до максимума.

– Это показало… вскрытие? – спросил, запинаясь, Коннор.

– Результатов ещё нет, но мы нашли следы порошка на бутылочке.

Коннор сглотнул.

– Что вы хотите узнать?

– Я хочу узнать, кто добавил в ликёр веронал.

Голос Коннора звучал робко:

– Вы считаете, это сделал я?

– Для этого мне необходимо хоть какое-то основание.

– И вы надеетесь получить его от меня?

Карлсен внимательно посмотрел на Коннора Робинсона.

– Какой мотив для убийства матери мог быть у вас?

– Ну… никакого, пожалуй.

– Вам ни разу, ни на секунду не хотелось, чтобы она умерла?

– Что? Нет! Конечно, нет!

– И даже во время этой поездки?

– Конечно!

– Даже на корабле?

– Даже на корабле!

– Вы любили мать?

– Д-да…

– Я слишком давлю на вас?

– Что? Н-нет, нет, всё в порядке, спрашивайте.

Внезапно Карлсен чему-то удивился. В его взгляде мелькнул огонёк.

– Вам было известно о том, что у мисс Нортон пропал веронал?

Коннор покачал головой.

– А о том, что он у неё был?

Коннор утвердительно кивнул.

– Об этом, по-моему, все знали, – добавил он.

– А ваша мама принимала снотворное?

– Кажется, нет.

– Возможно, какие-то другие лекарства?

– Только давление сбивала чем-то.

– А как насчёт ревматизма? Как она с ним боролась?

– Ей делали массажи, втирали какие-то мази. Как-то раз ей делали уколы от онемений, лечили сосуды.

– И был результат?

– Да, после них ей стало лучше.

– Но потом боли возобновились?

– Верно. Боли стали хроническими.

– И её конечности стали неметь от долгих переездов?

– Именно так.

– Ваша мама часто нервничала?

– Боюсь, что да. Она переживала по любому поводу.

– Она как-то успокаивалась во время поездок?

– Ну… Она могла выпить ликёр, это единственное, что ей помогало расслабиться.

– Ваш брат дотрагивался до бутылки с ликёром?

– Вроде да… Погодите… Что?

Карлсен следил за его лицом. Коннор растерялся, его глаза налились испугом.

– Я не понял, о какой бутылке речь?

– О нет, вы прекрасно поняли. Вы взялись открывать травяной ликёр, и ваша рука, должно быть, случайно дёрнулась, какое-то количество пролилось вашему брату на штаны. Что он сказал в тот момент?

– Он сказал… что-то вроде «аккуратней».

– И при этом рукой отодвинул, возможно, резко оттолкнул от себя горлышко бутылки?

Коннор постарался успокоиться хотя бы внешне.

Он сдвинул брови, произнеся:

– Да нет, вроде ничего такого не было… Нет, точно не было.

– Вы уверены?

– Да, я уверен.

Карлсен покивал.

– Вы дружны с Леонардом?

– Ну да.

– «Ну да» в смысле дружны или в смысле здороваетесь и прощаетесь, как соседи?

Коннор сник.

– У нас почти нет общих интересов, если вы об этом, а так мы нормально общаемся, – подобрал он слова.

– А с сестрой вы общаетесь?

– Ну… С ней не очень общаемся.

– То есть даже не здороваетесь?

– Ну нет, здороваемся. У неё просто возраст колючий.

– Чем вы занимаетесь в жизни, мистер Робинсон?

– Учусь в Оксфорде.

– Какая специальность?

– Экономика и менеджмент.

– Вам нравится?

– Да, вполне.

– Вы сами выбирали факультет?

– Сам.

– А миссис Робинсон помогала вам в вашем выборе?

– Ну… Она советовала.

– Она осталась довольна вашим выбором?

– Да… почему вы спрашиваете?

– Простое любопытство. Вы не хотите об этом говорить?

– Нет, наоборот… то есть… спрашивайте, о чём хотите.

– Из-за чего вы поругались на корабле с вашей мамой?

Коннор потупил взгляд.

– Из-за какой-то ерунды, сложно вспомнить.

– Вы часто ругались?

– Что? Нет, вообще нет.

– Но тогда вы должны помнить, из-за чего случился конфликт.

Коннор, что-то взвешивая в уме, долго разглядывал пол. В какой-то момент он неуверенно посмотрел через плечо на Каннингема. Тот вдавился в стену и почти перестал дышать, чтобы, не дай бог, не спугнуть молодого Робинсона.

Коннор обратил молящий взгляд к Карлсену.

– На корабле была одна девушка, – начал он почти шёпотом.

– Понимаю, – отозвался Карлсен.

– Мы познакомились в баре. Она из Корнуолла. Очень милая.

– Она вам понравилась, – подсказал Карлсен.

– Ну, пожалуй… наверное, да.

– Вы хотели продолжить с ней общение.

– Наверное, хотел…

– Возможно, даже у себя на родине.

– Почему бы и нет?

– Куда она направлялась?

– В Италию, кататься на лыжах со своей семьёй.

– Вы обменялись адресами?

Коннор вздохнул.

– Ну… мы хотели обменяться… Но потом… Честно говоря, не знаю, зачем я это рассказываю…

– Ну как же! Вы хотите мне сказать, что вам понравилась девушка и вы надеялись продолжить с ней общение, но тут появилась ваша мама и начала вас жутко смущать.

Коннор испугано взглянул на Адама.

– Откуда вы это знаете?

Карлсен сделал неопределённый жест в воздухе и сказал:

– Просто я уже некоторое время как будто знаком с вашей мамой. Мне кажется, что я примерно понимаю, какой она была, какими могли быть её мысли. И как она в соответствии с ними себя вела, например, с вами.

Подумав, Коннор спросил:

– И какой она была в вашем представлении?

– Мне кажется, миссис Робинсон любила пикантные темы. И что ей доставляло некоторое удовольствие кидать пару неудобных фраз и наблюдать, как из сложившейся ситуации будут выпутываться люди.

Коннор в растерянности покачал головой.

– Не знаю, как вы это делаете, но вы попали в самую точку, – произнёс он, громко дыша. – Она начала расхваливать меня той девушке, как будто мне было десять лет. Я со стыда хотел кинуться за борт и утопиться. Потом, на следующий день я решил, что, возможно, ещё получится реабилитироваться перед девушкой, но оказалось, что её семья решила сойти с корабля раньше, чем планировалось. Она не оставила мне своего адреса или телефона. И не спросила моих. В общем… мне было это… Ну, сами понимаете… всё понятно.

– Да, с этим всё ясно, – подытожил Адам Карлсен.

Глава 2

– Пожалуйста, расскажите мне о вашей семье. Например, об отце.

Коннор пожал плечами:

– У него своё агентство, занимается связями с общественностью.

– Дело приносит доход?

– Кажется, нет. Точнее, совсем не приносит.

Карлсен кивнул.

– Что ещё вы можете о нём сказать?

Коннор закусил губу, раздумывая.

– Ну… Что конкретно вы хотите услышать?

– Скажем, какой он отец?

– Какой?

Карлсен развёл руками:

– Добрый, строгий, внимательный…

– А, это… Ну, он добрый. В общем, нормальный. В детстве, наверное, бывал строгим, но ведь так и положено. В смысле, у него двое сыновей, нужно же держать дисциплину.

– И, как по-вашему, он справлялся с этой задачей?

После недолгого молчания Коннор ответил:

– Думаю, да.

Повисла тишина.

– И всё? Больше ничего не добавите?

– Но… а что вы хотите услышать?

– Ну, например, о том, как вы затаили обиду глубоко в детстве, или, скажем, отец любил кого-то сильнее, а кого-то – например, вас – меньше. Может, он вас бил за что-то, как вы считали, незаслуженно, а ваша мама не вступилась за вас…

Глаза Коннора стали круглыми, как два шестипенсовика.

– Нет, нет! Ничего подобного! У нас была прекрасная семья.

– Была, – подчеркнул Карлсен. – Что же случилось?

– Случилось? Ну…

Коннор глубоко вздохнул.

– Наверное, все немного зачерствели. И подустали.

– Друг от друга?

– Пожалуй. Хотя нет, – словно опомнился Коннор, – мы и сейчас все хорошо ладим. Просто… поездка как будто вымотала нас всех в какой-то мере.

– Кто, на ваш взгляд, вымотался сильнее?

– Ну… Думаю, маме было тяжелее, чем остальным.

– Потому что она была комком нервов?

– Да, верно! Интересно, что вы именно это сказали. Комок голых нервов – так мы все говорим про маму иногда. Она всё воспринимала близко к сердцу, всего боялась.

– Например?

– Например… Ну, в путешествиях всегда было много нюансов, из-за которых ей приходилось нервничать. Таможня, утерянный багаж, переезды, шторм во время плавания. Самолёты вообще были для неё великим стрессом. Поэтому мы ради неё согласились на этот круизный лайнер.

– Да, я понимаю. Вы были поблизости, когда вашу маму столкнули с лестницы за день до её смерти?

– Нет. Отец говорил, что это случилось перед обедом. Кажется, я тогда гулял где-то в лесу.

– Вы не знаете, кто мог это сделать?

– Нет, боюсь, что нет…

– Ваш отец убеждён, что миссис Робинсон разыграла падение. А у вас какое мнение на этот счёт?

– Моё мнение… Ну… Честно говоря, не знаю. Может, мама и могла притвориться, что упала. С другой стороны, кто мог её толкнуть? Даже не представляю.

– Ну, например, тот, кто на следующий день отравил её вероналом.

Ноздри Коннора раздулись, как у лошади, мчащейся к финишу из последних сил.

Адам не стал его дожимать и сменил тему:

– Расскажите мне о вашем брате.

– Что именно?

Карлсен взмахнул рукой.

– Что угодно. Что хотите.

– Ему семнадцать… почти восемнадцать, учится в школе искусств.

– Что-нибудь ещё?

– Ну… Одна или даже две его картины выставлялись в местных галереях. Что ещё…

– Как вы думаете, ваш брат отдал бы за вас жизнь?

Коннор совсем опешил.

– Говорите первое, что пришло на ум! – скомандовал Карлсен.

– Д-да, думаю, отдал бы.

– А за вашу сестру?

– Думаю, да!

– За отца?

– Господи, что за вопросы…

– Говорите!

– Да, отдал бы.

– А за маму?

– Маму Леонард любил больше всех, – покачал головой Коннор. – Леонард вообще очень добрый. Бывает, что он кипит и раздражается, но у нас в семье все такие. И мама могла вспылить, и папа, и, в принципе, я могу…

– Ваш брат всегда был таким… легковоспламеняющимся?

Коннор наморщил лоб.

– Он всегда был сложным. Я бы так сказал.

– В чём его проблема, как вам кажется?

После некоторого раздумья Коннор ответил:

– Леонарду просто нужно пространство, воздух, чтобы дышать как ему хочется. Вот как я считаю.

– А ему кто-то мешает дышать?

– Ну, он творческий человек, к нему неприменимы любые рамки. Поэтому, если кто-то его в чём-то ограничивает, он может сорваться. К примеру, мне кажется, что в школе ему здорово не дают дышать.

– Миссис Робинсон его в чём-то ограничивала?

Коннор кивнул, пояснив:

– Леонард сложнее, чем обычный сложный человек, если так вообще можно выразиться. Его прежде всего ограничивает его собственная натура.

Адам Карлсен не сдержал удивления.

– Это как? – спросил он.

– Он скрытный. Не выносил, когда мама рассказывала о нём что-то другим людям.

– Что-то конкретное?

– Всё что угодно. Скажем, какую картину он написал или начал писать, это для него очень личное. В его отсутствие мама могла запросто войти в его комнату без разрешения и увидеть всё то, что Леонард от неё прятал. В этом для него и состоит нехватка воздуха – он хочет, чтобы про него никто ничего не знал. Ни малейшей детали!

Коннор обхватил себя руками, плотно прижав их к груди, словно пытаясь унять дрожь. Вряд ли он так откровенно высказывал свои мысли о брате перед кем-либо раньше.

– Ну вот так он устроен, я могу его понять. Хотя я считаю, что он слишком заморочен, но, повторюсь, это его право. С мамой, конечно, ему жизни не было и не могло быть. Он мечтал поскорее окончить школу, найти работу и переехать, не сообщив куда.

Он замолчал.

Карлсен осторожно предположил:

– Теперь ему некуда спешить и незачем переезжать?

Коннор отстранённо кивнул. И вдруг его лицо вновь побледнело и вытянулось.

– Но если вы думаете, что Леонард мог подсыпать маме веронал только ради того, чтобы она больше не рассказывала ничего про него…

– Я как раз так не думаю, – успокоил его Карлсен.

– А… Тогда что вы думаете?

– Прежде всего, мистер Робинсон, я думаю, что ваша мама вас всех очень любила.

Коннор вопросительно уставился.

– И… это всё?

– О нет, – Адам Карлсен улыбнулся. – Но я думаю, что в этом кроется ответ… разгадка… Я всё время возвращаюсь к этой мысли, каждый раз, когда представляю себе миссис Робинсон. Я вижу перед собой заботливую маму, которая тревожится за каждого члена своей семьи и готова за него умереть. Она такая, какая есть, у неё свои мечты, свои недостатки, свои характерные черты, свои маленькие радости, но, прежде всего, она создала семью, которую любит, и вне её не видит иного смысла жизни.

Карлсен снял очки, потёр их о борт халата и надел обратно.

– Да, в этом что-то есть, некая основа, фундамент… Не могу это объяснить, просто эта мысль не отпускает, не даёт покоя.

– Но вы… правда считаете, что Леонард не мог этого совершить?

– Этого я не говорил, – покачал головой Карлсен.

– Разве?..

– Как, по-вашему, чем вызвано у вашего брата такое стремление к скрытности?

Подумав, Коннор ответил:

– Знаете, мы ведь никогда не лезли друг к другу в жизнь. Мне кажется, я давно потерял какую-либо связь с Леонардом. Ну, то есть мы-то живём под одной крышей, когда возвращаемся с учёбы на Рождество или каникулы. Я хочу сказать, что понятия не имею, когда ему в голову пришла идея скрывать своё существование от остального мира.

Последняя фраза заинтересовала Карлсена.

Он сказал:

– Но перед этим вы говорили, что быть скрытным – его натура. А теперь предполагаете, что Леонарду могла прийти в голову идея скрываться от мира. Для чего?

Коннор растеряно глянул в окно.

– Быть может, он что-то натворил, что-то такое, из-за чего ему приходится теперь скрываться? – спросил Адам.

– О, нет-нет, уверен, что дело совсем не в этом!

– А в чём же?

– Он очень артистичен. Не в смысле, что он играет… Хотя, может, и… Гм… Не представляю, как выразить эту мысль… В общем, он артист, художник, человек искусства до мозга костей. Такое ощущение, что ему скучно в реальном мире, и поэтому ему нравится придумывать, нравится быть кем-то помимо себя.

– Некое альтер эго?

– Что-то вроде того. Мне сложно это понять, даже представить, как можно так жить.

– И никто в семье не понимает Леонарда?

– Мне кажется, что мама, возможно, понимала.

Он помолчал и добавил:

– В конце концов, она ведь тоже любила выдумывать всякое. Наверное, у Леонарда это от неё.

– Я бы даже сказал, от неё и из-за неё.

– Из-за неё?

– Ну да, – кивнул Адам. – В условиях жизни с матерью, которая любила всё рассказывать другим, у Леонарда попросту не могла не развиться потребность в утаивании.

– Да, верно.

– А если у него при этом ещё и натура артистическая, и альтер эго… Да, тут определённо жгучая смесь. Расскажите теперь о вашей сестре.

На некоторое время Коннор погрузился в мысли, потом заговорил:

– У Мэри своя жизнь, мы её не трогаем. Ей пятнадцать, и это как будто всё, что мне о ней известно.

– Но ведь для вас не секрет, что Мэри – приёмный ребёнок?

– Разумеется, нет.

– Так расскажите мне об этом.

– Но… вы же и так знаете.

– Вам было девять лет, когда удочерили Мэри. Что вы помните о том времени?

Коннор сделал глубокий вздох.

– В тот год, помню, началась война. Поэтому с Мэри у меня прочно засела ассоциация с войной. Глупость, конечно.

– Значит, пришла Мэри, а с ней – война?

Коннор нахмурился.

– Ну, это глупая мысль, я не должен был говорить этого. Мэри была очень тихим, спокойным ребёнком. Даже когда в Девоне над нами пролетел «Мессершмитт» и сбросил бомбу неподалёку, Мэри практически не испугалась. Она потом с интересом разглядывала бомбовую воронку на холме, когда мы выходили на прогулку.

– Дитя своего времени, – пробормотал Карлсен.

– Хорошо помню удивление родителей, когда война, можно сказать, началась у нас в Девоне, а не где-нибудь в Лондоне.

– Как они отреагировали на известия о войне?

– Они уже пережили одну войну, когда были детьми. Поэтому вторая, мне кажется, вызывала больше недоумение, нежели страха или чего-то ещё. Во всяком случае, нам троим родители не давали почувствовать страх. Они делали всё от них зависящее, чтобы мы были так же организованны, как и они.

– И у вас не возникало трудностей с этим?

Коннор ответил с долей гордости в голосе:

– Мы были отличной командой.

Затем он вздохнул и сказал:

– В то время маму не мучили никакие болезни. Так мне кажется. Было здорово.

– Миссис Робинсон была с вами во время войны?

– В основном да. Если она отправлялась на дежурство в местный госпиталь, её сменяла подруга либо тётя Эмили. У нас также была одна помощница по дому, иногда мы оставались с ней.

– А мистер Робинсон?

– Поначалу он вступил в отряд самообороны. Он рвался за границу, как и все, но ему долго отказывали. Тогда мы непонятно чего ждали. Вроде какие-то бомбы сбрасывались у нас, но ни Лондон, ни другие более близкие к континенту края ещё не бомбили. Папы не было дома каждую ночь. Это называлось «дежурство». Шли месяцы, война всё никак не разражалась. Но папа продолжал уходить с винтовкой каждую ночь. Потом винтовка исчезла. По-моему, тогда-то я впервые услышал, как родители ругались между собой.

– По какому поводу? – спросил Карлсен.

Коннор неловко ухмыльнулся.

– Ввиду того, что ничего не происходило, эти ночные дежурства постепенно превратились в лёгкие попойки. Отец стал возвращаться домой нетрезвым. Иногда его приводили какие-то более способные стоять на ногах члены отряда. Винтовку у него отобрали. Помню первое чувство стыда за отца. Ему ведь только немного за тридцать было.

– Леонард и Мэри также видели всё это?

Коннор кивнул.

– Но мне кажется, они ничего этого не понимали. А может, я ошибаюсь.

– Значит, с тех пор мистер Робинсон пристрастился к алкоголю?

– Пожалуй, да, – произнеся это, Коннор поёжился, словно ощутил сильный дискомфорт.

– И с той же поры миссис Робинсон стала нервничать, и в дальнейшем это отразилось на её здоровье?

– Похоже на то.

Коннор устало выдохнул.

– Мир так поменялся после войны. Мамино здоровье, друзья родителей, оставшиеся без крыши над головой и без средств к существованию…

– Но на доходах вашей семьи война не отразилась, насколько я понимаю.

– Слава богу, наш уцелевший дом и деньги – это то немногое, что осталось неизменным. Всё благодаря маме. Она как чувствовала, что будет война и поэтому следует вкладываться именно в американские предприятия. Если бы не мамино чутьё, не представляю, где бы мы сейчас были.

Коннор опустил голову.

Адам произнёс:

– Да, кажется, что время потекло быстрее после войны.

– Отец оказался без работы. Долго ничего не мог придумать. В Сити его не брали, там была сильная конкуренция. Потом где-то в пабе он познакомился с каким-то смышлёным студентом, тот помог ему открыть агентство. Отец создал рабочие места, и первое время ему помогали субсидии, выделенные по плану Маршалла. Так у него появилось много новых знакомых.

– И много врагов у миссис Робинсон, – вставил Карлсен.

– Ну, врагов это сильно сказано. Просто они ей не сильно нравились.

– Потому как все они нашего с вами возраста.

Коннор вновь почувствовал неловкость.

– Вначале её смущало не это, – сказал он, – а то, что папа не сделал нужных выводов, как она. Тот студент обвёл отца вокруг пальца, украл прилично из тех денег, что были вложены. Но тем не менее он продолжил связываться с подобными типами, считая их взгляды более свежими и прогрессивными. Прибыли от дела всё равно не было, отец стал чаще брать в долг у матери.

– Он отдавал долг хотя бы раз?

– Не думаю, – Коннор покачал головой, а затем добавил: – Но мама его и без денег любила.

Глава 3

– И всё-таки я хотел бы услышать от вас кое-что относительно Мэри, – сказал Адам Карлсен.

Коннор поднял на него глаза.

– Что именно?

– Она когда-нибудь ссорилась с мистером или миссис Робинсон?

– Ну, в последнее время бывало. Но я уже говорил про колючий возраст.

– Вам известны причины, по которым происходили стычки?

– Ну, какие могут быть у Мэри причины? У детей её возраста всегда найдётся из-за чего поспорить с родителями. Ей могли не дать карманных денег, могли заставить делать уроки, могли не пустить гулять с подругами. Вот из-за такого, я думаю.

– Вы считаете Мэри ребёнком?

Коннор сдвинул брови.

– Но она ведь ребёнок, – парировал он. – Разумеется.

– А когда ваши родители ругались между собой, Мэри принимала чью-то сторону, защищала кого-то из них?

– Точно нет. Мэри не лезла в их отношения.

Карлсен склонил голову набок.

– Вы так считаете?

– Это не просто моё мнение, так и было! – настоял Коннор.

– Допустим. А вы слышали её ссору с миссис Робинсон в отеле два дня назад?

– Да, слышал.

– Расскажите, как всё было.

– Ну… После завтрака я, немного прогулявшись, поднимался к себе мимо этажа родителей. Их дверь была приоткрыта, и я услышал, как мама читала нотации.

– А Мэри кричала в ответ?

– Нет, это я потом узнал от тёти Эмили, что Мэри кричала, причём так, что стены тряслись. Мне кажется, тётя преувеличивает, если честно, но я-то сам не слышал, поэтому не могу оспорить.

– Вы помните, что именно миссис Робинсон говорила Мэри?

– Помню. Это была фраза, которая меня зацепила. Кажется, «мой муж ни за что не свяжется с такой девицей, как ты его ни соблазняй».

– Довольно жёстко.

– Да. Но я до сих пор не понимаю, почему она говорила это Мэри.

Карлсен внимательно посмотрел на Коннора Робинсона.

– В самом деле не понимаете?

– Ну да, – Коннор удивился. – А вы понимаете?

Но Адам вместо ответа задал вопрос:

– Вам известно, что мистер Робинсон всегда мечтал о дочери?

Коннор сглотнул, облизал губы и сказал:

– Да. Мама говорила как-то об этом. В тот момент она была зла на отца, ей хотелось поплакаться. Но я не отношусь к желанию иметь дочь негативно. По-моему, в этом нет ничего такого. Не все отцы хотят сыновей.

– Согласен. Но вам не было обидно такое услышать?

– Вовсе нет, – довольно легко ответил Коннор.

– И вы, вероятно, не замечали каких-либо странностей в отношениях Мэри и мистера Робинсона?

– Странностей? Н-нет, ничего странного не замечал. Что вы имеете в виду?

– А вы попробуйте соединить фразу, брошенную Мэри её приёмной матерью, «мой муж ни за что не свяжется с такой девицей, как ты его ни соблазняй», и тот факт, что ваш отец всегда хотел дочь. Какие мысли вас посетят?

Коннор долго обдумывал ответ.

– Мне непонятен смысл маминых слов. При чём тут отец и почему Мэри должна была его соблазнять? Возможно, я что-то неправильно расслышал, а возможно, это была какая-то очередная мамина интрига, очень глупая, – сказал он, колеблясь. – Поэтому меня скорее больше удивила мамина жестокость, которая послышалась мне в её голосе. Она крайне редко позволяла себе быть… ну, такой… настолько жёсткой с кем-либо из нас. Для этого её должны были очень глубоко обидеть. Видно, Мэри натворила что-то ужасное.

– Но для вас совершенно не очевидно, что именно она натворила?

– Н-нет, – покачал головой Коннор, – боюсь, не очевидно. Даже предположить не могу. Как не могу понять смысл маминой фразы.

Лицо Карлсена – до сих пор оно выражало сомнение – наконец-то смягчилось. Адам кивнул сам себе.

– Похоже, это именно то, что я искал, – пробормотал он вслух.

– Что вы сказали? – не расслышал Коннор.

Карлсен махнул рукой.

– Так, просто мысли. Последнее, мистер Робинсон, вы можете описать события на фуникулёре?

– Попробую, – Коннор неуверенно прочистил горло. – Все вошли, расселись. Маме было нехорошо. Вероятно, она перенервничала после разговора с Мэри.

Карлсен нахмурился.

– Мы отправились наверх. Через некоторое время мама спросила, долго ли ещё ехать. Папа ответил, чтобы она потерпела. На это она сказала, что её вроде как укачало в автобусе и что всё онемело. Тётя Эмили заметила, что мама бледная, и достала ликёр. Она не смогла его открыть, у папы тоже не вышло, и в итоге открыл я. Затем…

– Вы пролили ликёр на вашего брата.

– Да. Я извинился и передал бутылку через Мэри и папу тёте Эмили, она поила маму из рук. Вскоре мы приехали, вышли из кабинки, прошли в отель, зарегистрировались, разбрелись по комнатам. И через пару часов мы услышали о том, что произошло.

Коннор Робинсон вздрогнул и побелел. Уголки его глаз были влажными.

Адам сказал:

– Благодарю вас, мистер Робинсон. Вы очень помогли.

– Интересно, как он назвал ссору разговором, – заметил Каннингем, когда дверь за Коннором закрылась. – Как будто у них в семье это обычный способ общения.

– И, как мы знаем, Коннор – единственный, кто не признавал конфликты. – Карлсен провёл пальцем по запотевшей части окна.

– Помяните моё слово – это он отравил свою мать, – прокряхтела Жоржетта.

Месьё Фабьен схватился за голову.

– Maman! Mais qu’est-ce que vous dites![23] Вы слышали, как дрожал голос у этого юноши? Он страдает! У него умерла мать!

– Нет, увольте. Антуан, если и ты так будешь сопли жевать, когда я буду наслаждаться хоменташем[24] с Иисусом во время Пурима, то лучше побереги моё здоровье. Мне за тебя там будет стыдно. Теперь что касается этого мальчика. Да, он кажется очень добрым. Но я даже через дверь чувствовала: он дрожит как лист, потому что скрывает убийство. Я всё сказала.

Адам Карлсен кивнул.

– Да, он скрывает очевидный факт. Он несомненно знает, кто отравил ликёр.

– О чём и речь, – бросила Жоржетта.

– Но скрывает ли он убийство, совершённое им самим, или всё-таки он кого-то защищает? – Карлсен погрузился в раздумья.

Пол Каннингем спросил:

– Что заставляет вас думать, что он знает личность убийцы?

Встряла Жоржетта:

– Поль, вы меня сколько знаете? Лет тридцать? Я хоть раз ошибалась?

– Ну, в ваших словах, мадам Фабьен, я нисколько не сомневаюсь, – уверил её Каннингем. – Но с мистером Карлсеном я знаком всего пару часов, потому мне интересно понять ход его мыслей.

– А, ну это другой разговор. Итак, молодой человек, объясните, с чего вы решили, что тот доходяга знает, кто убил его мать.

– У него на всё имеется довольно ясное и простое объяснение, – сказал Карлсен. – Его не удивляет чьё-то поведение, напротив, он во всём видит логику и решение. Но он так легко попался на моменте с бутылкой.

– Леонард трогал бутылку! – Каннингем потёр лоб. – Как вы догадались?

– Я не знал этого. Это был пробный вопрос, чтобы понять, насколько Коннор был искренен с нами. Он мог с ходу сказать, что не понял, о чём я его спрашиваю, но он старался быть максимально честным со мной, отвечал на всё с лёту и даже ответил на вопрос о Леонарде, а значит, он точно держал в уме какой-то конкретный факт, на котором не хотел проколоться.

Карлсен перевёл дыхание и добавил уже медленнее:

– И этот факт не касался Леонарда и того, что он оттолкнул бутылку. Нет. Тут что-то другое.

Каннингем спросил:

– Что, если вам потрясти Коннора ещё немного? Кажется, что он вот-вот расколется.

– Он ни за что не скажет правду. Он будет защищать до последнего каждого члена семьи.

Месьё Фабьен с тревогой произнёс:

– Значит, он видел, как кто-то из сидящих перед ним отравил ликёр? Бедный, бедный юноша! Какое это должно быть мучение!

Его мать, орудуя спицами, сказала:

– Антуан, иди в шкаф и поплачь там, не мешай разговаривать. Я вижу это следующим образом: нежное создание, которому посчастливилось жениться на Тамаре, пребывая в последней стадии перед тем, чтобы начать выбивать стёкла, добавляет порошок в бутылку и отдаёт её той бедной мышке. Всё, думает он, теперь некому будет пилить его. Никто не попросит его нести себя на руках. Свобода! Запомните: и в сорок, и в пятьдесят, и в шестьдесят люди начинают совершенно новую жизнь, делают её такой, какой хотели её иметь в двадцать, но в силу обстоятельств и неопытности у них ничего не вышло. Никогда не поздно пожить для себя.

– Maman, но он же мог просто развестись с ней!

– Такие люди, как он и как твой отец, эмоционально нестабильны. Если бы война не убила твоего отца, твой отец убил бы меня. Помяни моё слово.

Карлсен обратился к Каннингему:

– А вы что думаете? Кто, если не Леонард?

– Тяжело сказать, – ответил офицер секретной службы. – Впечатление от них абсолютно разное. Мисс Нортон очень мягкий, душевный человек. Да и причин убивать сестру у неё не было. Пожалуй, в моих глазах Джон Робинсон пока что больше всех подходит на роль убийцы.

Мадам Фабьен довольно осклабилась.

– Но мы ещё не беседовали с Мэри, – добавил Каннингем. – Из рассказов о ней я допускаю, что девочка могла запутаться в собственных мыслях и отравить миссис Робинсон.

Адам просиял.

– У меня такое же мнение относительно Мэри. Запуталась в собственных мыслях. Точнее не скажешь. Да, она, похоже, серьёзно запуталась.

– Пригласим её?

Карлсен покачал головой:

– Сперва я бы хотел послушать, что думает о ней Леонард.

Глава 4

Леонард Робинсон сел в кресло и закурил. В его облике было мрачное спокойствие, хотя в глазах притаилась тревога.

Адам спросил:

– Возможно, кто-то из вашей семьи уже рассказал вам, что мы здесь расследуем?

Леонард едва заметно покачал головой:

– Я ни с кем из них не общался уже два дня.

Он стряхнул пепел.

– Мистер Каннингем сообщил, вы считаете смерть моей мамы подозрительной. Что вы хотите от меня?

К нескончаемому удивлению Каннингема Карлсен повёл разговор с неожиданной стороны:

– Вы знакомы с мисс Вероникой Бёрч?

Леонард кивнул.

– Возможно, читали её книги?

– Возможно, одну-две. У меня плохая память на имена авторов. При чём тут она?

– Мисс Бёрч вам не говорила, что пишет книгу о вашей матери?

Леонард разглядывал Карлсена примерно минуту. Затем сказал:

– Она ничего такого не говорила, я и так понял, что ей интересна моя мать. Они познакомились в Любляне, и в тот же день Вероника поехала с нами в Блед. Моя мама была интересной женщиной и подругой, она часто знакомилась в поездках, женщинам было с ней не скучно. Однако после общения с Вероникой мне стало очевидно, в чём было дело. Вероника не из тех, кому интересно дамское общество.

Он сделал затяжку, выдул струю дыма. Адам внимательно за ним следил.

– Я всегда считал, что маму следовало бы увековечить. В картине или статуе. Думаю, в книге ей будет раздольнее всего.

– Что вы думаете о мисс Бёрч?

– Как о писательнице?

– Как о человеке, о женщине.

Леонард сделал паузу и облизал губы.

– Авантюрна. Любит мужчин. Хорошая кожа, волосы. Милая попка.

– Наверняка вы помните и цвет глаз мисс Бёрч…

– Серый.

– А что насчёт её моральной стороны? – спросил Карлсен.

Леонард затянулся и сказал:

– Цинична.

Он выдул дым, затянулся ещё раз и дал уже развёрнутый ответ:

– Её привлекает насилие, но ей опостылело его выдумывать. Ей требовалось нечто большее, хотелось реальности. Она стала искать. Отправилась в путешествие, не вполне понимая, что именно ищет и в какой форме. Она порочна по своей природе. В маме Вероника, как чуткий охотник в поисках добычи, моментально разглядела интересный объект. Ей захотелось поизучать, обнюхать, посмотреть, куда приведёт их общение.

Потом он посмотрел Карлсену прямо в глаза.

– Если в вас имеется даже малейшее зерно порока, оно обязательно прорастёт и вылезет на поверхность. Может вырасти небольшой отросток, но тогда внутри от посторонних глаз будут прятаться длиннющие корневища. А может, как в случае с Вероникой, вырасти большое высокое дерево со множеством самых изощрённых ответвлений. Если вы меня понимаете.

Карлсен кивнул.

– Вы сами порочный человек, мистер Робинсон?

– В моём омуте много того, за что можно зацепиться и захлебнуться, – тихим вкрадчивым голосом поделился Леонард.

– Буду иметь в виду. Скажите, в ком ещё из вашей семьи можно обнаружить такие зёрна?

– Ни в ком, – прозвучал ответ.

– В самом деле?

– Они даже не догадываются о существовании каких-то таких вещей.

– О которых вам известно довольно многое.

– Я далеко не всё испробовал. Мне нравится думать, что я живу и открываю для себя мир и познаю в нём себя. Надеюсь, открытий для меня там ещё много. Иначе… я перестану понимать, зачем живу.

Леонард помолчал и затем добавил:

– Но, конечно, я сам дьявол, если сравнивать с моей роднёй.

– А сейчас вы понимаете, зачем живёте?

– Определённо да.

– Намекните хотя бы, в каких пороках вас можно обличить?

Леонард совершенно нерадостно ухмыльнулся.

– Вы забавный.

Он зачесал пальцами волосы со лба. Его лицо оставалось холодным, когда он сказал:

– Я ворую солонки с перечницами из ресторанов. У меня в комнате целая коллекция. Большие, средние, длинные, короткие, в форме бочонков, ракет, шишек, яиц, в форме Эйфелевой башни. Эту потребность я не могу объяснить. Вы кажетесь умным, может, вам удастся?

Последовал прямой взгляд, за ним затяжка и струя дыма.

– Мне нравится то, что в обществе принято называть сексуальными извращениями. Это отличный способ постичь себя.

Ещё одна затяжка.

– Мама была одним из тех людей, чей образ жизни напрямую зависит от чужого мнения. В ней был порок, который взрос во мне, но в ней он подавлялся всю её жизнь в угоду нравственности.

– Иными словами, ваша мама была несчастна в браке?

– Она была счастлива в семье, но не в браке. Я думаю, она очень рано поняла, что совершила ошибку, выйдя замуж, но даже тогда уже не могла ничего с этим поделать. Они с отцом едва познакомились, как она уже забеременела Коннором.

Он сделал паузу.

– Её воспитывали строже, чем она нас. Почувствовать жизнь, посмотреть её ей не дали.

– Значит, не будет преувеличением сказать, что она пожертвовала собой ради семьи?

– Прежде всего, она бы многого достигла, если бы сосредоточила себя в чём-то. Скажем, в бизнесе или политике. Но брак замкнул её. Зерно, о котором я говорил, искало выхода. Оно выросло в неукротимую потребность искусственно создавать ситуации, сталкивать людей, и нередко – в сексуальном плане. Ей нравилось говорить о сексе, его не было в её жизни уже давно. Она была верна отцу, который давно её не хотел, потому что не мог. Представьте себе эти адские муки. Дошло до того, что, если где-то вдруг звучало слово «задница», мама сразу же за него хваталась. «Какой кошмар! Разве так можно? Нет, вы слышали?» Нормальный человек не станет заострять внимания. Но только не мама. Её это заводило. Её возбуждало находиться в обществе и произносить эти слова, развивая тему. «Задница! Ужас! Представляете? Нет, а если бы там про грудь ещё сказали? Ну это же вообще!»

Леонард затушил сигарету. Засучив рукава свитера, он откинулся назад и скрестил на груди руки.

– Маме не хотелось чесать языком, она хотела свободы. Воспитание ей не позволило быть свободной. Оставалось фантазировать, разыгрывать, находить других кандидатов, подбирать им роли и кидать их в омуты интриг. Эта история стара как мир.

– Кажется, из всей семьи только вы понимали вашу маму настолько глубоко, – сказал Карлсен.

– Не знаю, может, и так. А может, остальным просто стыдно о таком говорить. У нас в семье не принято обсуждать тему секса в любом виде. Это считается жуткой неловкостью. Отец никогда не рассказывал ни мне, ни Коннору о пестиках и тычинках. Каждый самостоятельно просвещался в меру собственной распущенности.

– Полагаю, вы далеко опередили вашего брата.

– Это, в конце концов, несложно было сделать. Коннор до сих пор девственник.

– Да, это проясняет кое-какие моменты, – Карлсен ткнул пальцем в очки. – Скажите, с кем из детей у миссис Робинсон были более доверительные отношения?

– Со своей стороны, она доверяла всем троим одинаково. С Мэри у неё могли быть какие-то девчачьи темы. С Коннором она часто решала деловые вопросы. Советовалась с ним по поводу акций, дискутировала о политике, обсуждала бытовые нюансы. Со мной… Мама чувствовала, что со мной она может быть более откровенной в темах. Иногда она с энтузиазмом делилась, как за ней пытался ухаживать какой-то банкир. Такие разговоры заряжали её энергетически. Особенно в периоды, когда с отцом у неё были нелады. Однажды…

Леонард ухмыльнулся.

– Однажды она пришла к тому банкиру по его приглашению, он оставил её в гостиной и вышел, а через пять минут вернулся мокрый, обмотанный полотенцем. Мама сказала, что его пузо свисало очень грустно, и весь его облик был нескончаемо жалок. Она тогда едва не рассмеялась и быстро ушла. Видишь, говорила она мне, я могла изменить отцу, но не делала этого. Думаю, ей хватало таких моментов, чтобы удовлетворить свой порок, при этом не прыгая в чужую постель.

Леонард чему-то удивился и тут же помрачнел. Он сказал:

– Мне было лет десять, когда мама решила поведать мне об отношениях мужчины и женщины. Ей взбрело в голову учить меня правильно целоваться. Мы сидели на диване и вели до странности непринуждённую беседу. Помню, я спросил: «Это больно?» Она ответила: «Это приятно», затем наклонилась ко мне и довольно долго целовала в губы.

Молодой человек равнодушно хмыкнул.

– Бедный Коннор! Он до сих пор целовал только помидоры. А я в десять лет уже целовался с женщиной.

Он добавил со всей серьёзностью:

– Мне кажется, этот эпизод хорошо демонстрирует границы маминой натуры.

А затем резко спросил:

– Почему вы так интересуетесь всем этим?

Карлсен сказал:

– Пытаемся найти ключ к смерти миссис Робинсон.

– Задавая подобные вопросы?

Карлсен пожал плечами:

– Никогда не знаешь, где кроется ответ на вопрос.

– А какой у вас вопрос?

Адам многозначительно произнёс:

– Кто виновен в смерти вашей матери?

Леонард мрачно на него посмотрел.

– По-вашему, мама умерла не от естественных причин?

– А вам её смерть кажется естественной?

Леонард слегка нахмурился и сказал:

– Вообще-то да. Мама обладала приличным набором болячек, так что…

– Вас не удивила её смерть?

– Скорее нет, чем да.

– Вам известно, что именно её беспокоило?

– Я никогда не вникал. Сердце, давление, отёчность, онемение – что-то периодически всплывало. Что-то из этого, должно быть, её прикончило.

– Вы что-нибудь слышали о том, как вашу маму толкнули на лестнице?

– Я слышал, как отец говорил об этом Коннору за ужином.

– Где вы были в момент, когда произошла трагедия?

– Комедия, вы хотели сказать? – Леонард с прохладцей ухмыльнулся. – После завтрака я ходил-бродил вдоль озера, взбирался на гору. Кажется, это место называется Малая Осойница.

– Вы, как и ваш отец, считаете, что миссис Робинсон никто не толкал?

– Разумеется, никто её не толкал. От этого эпизода за версту несёт фирменным маминым мелодраматизмом.

Адам спросил напрямик:

– Мистер Робинсон, вам жалко вашу маму?

Минуту подумав, Леонард ответил:

– Да. Мне жаль, что её судьба сложилась таким образом. Мне бы хотелось, чтобы она прожила другую жизнь, долгую, счастливую, без болезней и без страха быть осуждённой кем-то. Мне бы хотелось видеть её свободной от всего. В том числе от отца. Она могла бы быть счастливой, если бы осмелилась.

– Но, кажется, вы не сильно горюете об утрате.

Леонард ответил через короткую паузу:

– Я рад, что мама отмучилась. Мне было жалко её при жизни.

– Понимаю. Интересно, что у вашего отца такое же мнение относительно Коннора. Как вы думаете, будь ваша мама живой, у неё была бы ещё возможность обрести свободу?

Леонард покачал головой.

– Маму было не переделать, – сказал он. – Она бы страдала до конца своих дней. Какой бы бронёй ни обросла.

После недолгого молчания Карлсен спросил:

– Ваша мама могла бы покончить с собой?

Этот вопрос оставался без ответа добрых пять минут. Леонард Робинсон тщательно взвешивал мысли.

– Однозначно я не могу ответить. Возможно, если бы отец растоптал маму морально с неистовой силой, то, может быть, она бы сдуру и наглоталась каких-то таблеток.

– Ага. Мистер Робинсон, я правильно понимаю, что только ваш отец мог довести вашу маму до суицидального состояния?

– В этом у меня никаких сомнений. Ни я, ни Коннор, ни тем более Мэри не были способны обидеть маму по-настоящему. Она могла разыграть обиду на нас в результате какой-то очередной ссоры, но не более. Ранить её всерьёз был способен только отец.

– Да, – кивал Карлсен, – я так и думал.

– Погодите. Так вы полагаете, что мама покончила с собой?

– Но ведь мы не можем этого исключать, верно?

Леонард нахмурился.

– Чтобы такое произошло, требовался повод, – сказал он с сомнением. – Я, по крайней мере, не слышал, чтобы отец и мать ругались до того, как… ну…

– А как же ссора на фуникулёре? – подкинул Адам.

– Ссора? Да какая же это ссора! Это было их обычным общением. Погавкали и разошлись.

Карлсен приподнял брови.

– Интересная трактовка событий, – сказал он. – Вы не могли бы в подробностях рассказать о том, что происходило на фуникулёре, пока вы поднимались?

Леонард мрачно разглядывал перед собой стол.

– Ничего, собственно, там не происходило. Мама с папой перекинулись парой фраз. Она давила на жалость, он бесился, всё как всегда. Больше и нечего рассказывать.

– А бутылка ликёра?

– Ну, была она, и что?

– Расскажите мне про неё.

– Что конкретно? – недоумевал Леонард. – Обычный травяной ликёр.

– Что за ликёр, откуда он взялся, кто его открыл? – подсказывал Карлсен.

– Ликёр на травах для мамы, чтобы успокоить её. Эмили достала его из своей сумки. Крышку открыл Коннор.

– Почему Коннор?

– У Эмили не вышло, у отца тоже. У них и не могло ничего выйти, нож-то был у Коннора, а руками ту крышку без брызг крови не открыть, вот поэтому…

– Стоп, – перебил Адам Карлсен. – У Коннора был консервный нож?

Леонард наморщил лоб и сказал:

– Это противоречит местным законам?

– Вовсе нет. Просто… Расскажите об этом моменте более подробно.

– О консервном ноже?

– Именно.

Леонард призадумался, потирая пальцем бровь.

Он сказал:

– У отца не получалось открыть бутылку, и он попросил Коннора передать ему консервный нож. Тот порылся в рюкзаке, ничего не нашёл и сказал, что попробует так открыть. Мэри передала ликёр, после чего Коннор обнаружил нож в боковом кармане рюкзака. С его помощью он отколупал крышку…

– Простите. Коннор не сообщил вслух, что нашёл консервный нож? – спросил Карлсен.

– Нет, не сообщил, – Леонард ответил медленно, не сводя озадаченного взгляда с норвежца.

– А то, что вы увидели в его руках консервный нож, он заметил?

– Не думаю. Я мельком взглянул. Разве это важно?

– Вовсе нет. Что было дальше?

– Коннор открыл ликёр и немного пролил его мне на штаны. Он извинился, потом передал бутылку вперёд.

– Вы, должно быть, рассердились из-за пролитой жидкости?

– Ну, в общем, да, было неприятно. Меня взбесило, как вообще Коннор умудрился пролить на меня ликёр. Иногда он бывает очень неловок.

– Вы вспылили, что-то сказали ему, возможно, оттолкнули бутылку от себя?

– Да, кажется, я сказал «аккуратнее» или что-то в таком духе.

– И оттолкнули от себя бутылку?

– Возможно оттолкнул, не помню, – пожал плечами Леонард.

– Значит, ваш брат просто забыл, что положил нож в боковой карман рюкзака?

– Да. Я же говорю, он бывает неловок, рассеян. Такой уж он, Коннор.

– Понятно, понятно. Вот, значит, как…

Глава 5

Карлсен прошёлся к окну. Вой за стеклом периодически срывался на свист. Из-за поднятой ветром снежной бури не было видно ни трасс, ни гор, вообще ничего.

Обращаясь к окну, Карлсен спросил:

– Мистер Робинсон, вы слышали, как утром того трагического дня ругались ваша мама и ваша сестра?

– Вроде как слышал, – ответил Леонард и тяжело вздохнул. – Я поднимался к себе, чтобы собрать вещи, и по дороге услышал, как в номере родителей кричала Мэри.

– Возможно, вы остановились послушать?

Леонард покачал головой, его лицо было как никогда безэмоциональным.

– На кой чёрт мне это слушать? Мне этой ругани и дома хватает.

– Но, возможно, вы помните, что именно кричала Мэри?

– Точно нет. Я ненавижу эти стычки, которые мама сама же провоцировала. Худшая актриса всех времён.

– Ваша мама кричала в ответ?

– Нет, её голос звучал тише.

– Я правильно понимаю, что вы не представляете, из-за чего возник конфликт?

– Вы правильно понимаете. Я уверен, что это была обычная ссора, коими богат каждый день из жизни семьи Робинсон.

– Скажите, вам никогда не казались странными отношения вашего отца и вашей сестры?

Леонард ответил коротко:

– Нет.

– А что про их отношения вы можете сказать?

– Что отец любит Мэри больше, чем Коннора, и гораздо больше, чем меня. Больше нечего добавить.

– Как вы думаете, почему ваш отец проявляет больше участия в воспитании дочери, нежели в воспитании сыновей?

– Здесь ничего сложного. Отец хотел дочь, потому что считал, что будет ревновать маму к сыну.

– То есть двадцать лет назад ваш отец был так сильно влюблён в вашу маму?

– Полагаю, что так. Мама и папа были слишком молоды и неопытны. Быстро поженились, быстро появился Коннор, они опомниться не успели. Уже потом они смогли разглядеть недостатки друг друга. Но было поздно. Об этом я уже говорил вам.

– А сейчас изменилось ли как-то отношение мистера Робинсона к дочери и сыновьям?

– Не думаю. Он по-прежнему предпочитает интересоваться делами Мэри и обходить стороной нас с Коннором.

– Почему, как вы считаете?

Пол Каннингем задумчиво покачал головой. Ему казался странным этот подросток, рассуждавший о жизни глубокомысленнее и серьёзнее иного взрослого. Но тут он перевёл взгляд на Адама – этот двадцатилетний студент тоже был странно умнее, чем ему полагалось по возрасту. «Времена меняются, и новые поколения не похожи на предыдущие», – заключил офицер и опять устремил взор на младшего Робинсона.

Леонард достал из пачки сигарету, закурил. Выдув облако дыма, сказал:

– Отец не реализовался. Ему, мне кажется, недостаёт признания, ему хочется, чтобы им восхищались. Хотя восхищаться, честно говоря, нечем. Вершин он никаких не покорил и даже просто в каких-то добрых делах замечен не был. У Коннора, хоть он и вырос бесхарактерным, ясный ум и трезвый взгляд на вещи. Я вырос дико сложным. Короче, никого из нас двоих отец не смог убедить в том, что он чего-то достиг. Мы волей-неволей стали ещё больше его раздражать. А Мэри… в общем, на неё так или иначе можно влиять. Она похожа на мину, одно неверное движение или слово – и она может взорваться. Но Мэри ещё очень юная и не видит, что в действительности она очень податлива.

– При этом Мэри всего на пару лет младше вас, – заметил Карлсен.

– Верно. Вот ведь как бывает. Мы дико разные. И по развитию, и по характеру. Я в пятнадцать уже видел всех насквозь.

Леонард сделал затяжку.

Потом сказал:

– Ну а в глазах Мэри отец без труда создал себе выгодный образ. Она его боготворит. Он взамен не скупится, покупает ей одежду и всякое прочее. Он для неё – первоклассный папа. Но, разумеется, для него Мэри – это признание лишь внутри семьи, а ему ведь требуется признание общества. Тут он тоже схитрил вроде как. Обзавёлся молодыми дружками, которые его периодически нахваливают, поют ему в уши, какой он замечательный. Разумеется, отец оплачивает их счета.

Секунду-другую лицо Леонарда выражало брезгливость. Он произнёс:

– Это так грустно, если вникать. Ведь кто отец в действительности – взрослый мужик, который втайне покупает средство от выпадения волос и втирает его по ночам в непонятно чем забитую голову, а живёт при этом на деньги жены. У меня, кроме жалости и отвращения, это ничего не вызывает.

Карлсен выдержал некоторую паузу, после чего поинтересовался:

– Будет верным сказать, что Джон Робинсон в определённой мере живёт напоказ?

– Только если в определённой мере. Он не хвастун, но ему важно, чтобы его мнение обязательно было услышано и принято во внимание.

Из кладовки послышалось чавканье.

Леонард, не обратив на это внимания, продолжил:

– У них с мамой имелся общий недостаток – они много выбалтывали о своих жизнях чужим людям. Причины на это у них были разные, но результат один. Они всегда плохо ориентировались в людях. Мама делилась абсолютно всем со всеми без разбору. Так она устанавливала контакт, считая, что очаровывает людей своими историями. При этом, толком не разобравшись, хороший перед ней человек или дерьмо. Ей хотелось, чтобы о ней шептались – «Как она чудесна! Какая умница во всём! А семья у неё какая чудесная!» Хотя в последнее время из-за того, что отец пил и скандалил с ней и красивой сказки об идеальной семье ну никак не выходило, мама уже в новых условиях предпочитала, чтобы ею восхищались и одновременно жалели: «Бедная Тамара! Муж пьёт, дети выросли и так холодны с ней, а она всё на себе тащит! Бедняжка! Какая сильная, какая уникальная женщина! Ох-ах!»

В этот момент Леонард фыркнул, с его губ слетела слюна.

– Ну, и отец туда же. Он терпеть не может мою живопись, но если надо будет где-то, он не побрезгует и скажет, что один из его сыновей рисует и даже выставляется в таких-то галереях. Вот здесь это напоказ. Ему порой требуется, чтобы и про него сказали: «А старик Джон-то молодец! Даже дети у него талантливы! Только погляди, везде поспел!» Меня сейчас стошнит.

Леонард плюнул в пепельницу. И потом добавил:

– У папы это больше потребность дотянуться и встать в один ряд с уважаемыми джентльменами. У мамы – потребность быть в центре и затмить других женщин. Чувствуете разницу?

Карлсен кивнул в ответ.

– Кто, по-вашему, из них преуспел в этом больше? – спросил он.

– Я уже говорил, мама бы горы свернула, если бы не сдерживала себя. А у отца – комплексы из-за нереализованности. Иными словами, у них у обоих серьёзные препятствия на пути.

Взгляд Леонарда упёрся в потолок.

– Но мама, мне кажется, всё же успешнее. Была.

– Да, это немаловажное уточнение, – Карлсен ткнул пальцем в очки. – Как мне видится, препятствия у вашего отца были не только в виде комплексов, но и в лице вашей мамы. Он всегда пребывал чуточку в её тени. Хотя она предпочитала делать вид, что всё наоборот. Верно?

Леонард мрачно кивнул.

Карлсен продолжил рассуждать:

– И на этом тщеславном фоне – назовём его так – у вас развилась острая потребность в сокрытии своей личной жизни. Я правильно мыслю?

– Правильно, но это не вся правда. Я нахожу, что быть в тени, оставаться неизученным – не столько приобретённое, сколько заложенное во мне. Какой-то ген, доставшийся мне от далёких предков, которые предпочитали обществу затворничество. Знаете, вроде белка, который влияет на многоплодную беременность и передаётся генетически через одно-два поколения. И вот такая ирония судьбы со мной приключилась – родился я у очень болтливых родителей.

Леонард долго затягивался и выдыхал дым. Затем он запустил пальцы в волосы, сказав:

– Всё-таки я не пойму, чего вы добиваетесь, расспрашивая меня о моих и чужих странностях. Или вы надеетесь услышать некую причину, по которой мама могла наглотаться таблеток, так, что ли?

– Может, и так, – ответил Карлсен.

– В таком случае время вы потратили зря. И своё, и моё.

Леонард затушил сигарету.

Карлсен покачал головой.

– Я так не думаю, – сказал он. – Вы какое направление в живописи предпочитаете?

– Ташизм[25], – бросил Леонард.

– Ну разумеется. Самое абстрактное из абстрактного, – Карлсен сделал жест в воздухе. – Любите, когда много пятен и ничего непонятно. Очень на вас похоже.

– Это психологическая импровизация. Только это психология бессознательной активности тела.

– Вот видите, у нас с вами общее увлечение. Я как раз увлекаюсь психологией, рисую с её помощью портреты людей.

– Выставляетесь где-нибудь? – сыронизировал Леонард.

– Боюсь, это всего лишь скромное хобби. Но хотите верьте, хотите нет, а ваши ответы мне очень помогли. Кажется, я начинаю понимать, о чём в действительности мог думать каждый из членов вашей семьи в кабинке фуникулёра.

Леонард нахмурился, скрестив на груди руки.

– Расскажите мне о вашей технике, если нетрудно, – попросил Адам.

Леонард вздохнул – ему надоел этот разговор – и ответил:

– Наношу слой краски, размываю его скипидаром. Затем очень быстро, без единой мысли, накладываю пятна, линии и остальное.

– Значит, при работе вы используете исключительно ваши эмоции.

– Начнёшь думать – вся работа насмарку. Ташизм подразумевает полное отключение сознания. Некоторые предпочитают выпивать перед началом работы.

– А вы? Как-то отключаетесь?

– Я использую гнев, он затмевает мысли не хуже алкоголя.

– Стало быть, конфликты в семье для вас – хорошая подпитка сил для творчества?

– Может, и так.

– А людей вы рисуете?

– В основном их и рисую.

– Из семьи уже кого-нибудь изображали?

Леонард покачал головой.

– Как бы вы изобразили вашу маму?

Леонард зачесал волосы, зевнул. Нехотя сказал:

– Красный фон, как занавес в театре. Знаете, такой тяжёлый монументальный бархат, впитавший в себя влагу и запахи. Скипидар исказил его в агонии. На нём чёрные крупные мазки, словно идёт война, затем голубые, тоньше и реже, немного желтоватых, белого совсем чуть-чуть, тут и там, можно где-то кляксу белую влепить, но потом замазать почти полностью…

– Это миссис Робинсон последних лет?

– Да, пожалуй.

Карлсен довольно кивнул.

– А какой бы она предстала в вашем исполнении, скажем, десять лет назад?

Леонард с минуту помолчал. На его губах вдруг промелькнула улыбка.

– Белый фон, – не торопясь начал он, – и всего несколько капель бледно-жёлтого и зелёного. Я бы немного потряс холст, чтобы капли растеклись, спутались, словно лимон с листиком нарезали тонкими полосками. Милый весенний дождик…

Адам Карлсен слегка нахмурился.

– Вы остро чувствуете перемены, мистер Робинсон. Скажите, вы бы так же по-разному изобразили вашу тётю Эмили, если бы рисовали её сейчас и несколько лет назад?

Леонард задумался.

– Нет, – сказал он спустя некоторое время. – Эмили всегда в одной поре. Как хвойное дерево.

– Перед вами холст. Что бы вы сейчас изобразили?

– Пожалуй… Я выберу серый фон, скипидар сделает его мрачнее и интереснее, будто небо в серых тучах. Буду добавлять помаленьку чёрный, фиолетовый – неяркий, белый, возможно, жёлтого совсем немного…

Юноша закрыл глаза и, подумав ещё немного, сказал:

– Хочется добавить красного, но тогда…

Он замолчал, качая головой.

– Тогда это уже не будет портрет вашей тёти, – подсказал Карлсен.

– Верно.

– Но эмоции вам велят добавить туда красный.

– В точку, – Леонард кивнул. – Вот поэтому я не рисую знакомых, а только лишь выдуманных людей. Тех, кого ты знаешь, тебе захочется непременно переделать на холсте, и тогда это не будет иметь ничего общего с реальностью. Теряется смысл.

– Мистер Робинсон, вам известно, что мисс Нортон принимает веронал?

Леонард помрачнел.

– Да.

– А о том, что он у неё пропал?

– В каком смысле – пропал?

– Его у неё украли.

– Это она вам сказала?

– Да.

Леонард пожал плечами:

– А зачем она вам об этом сказала?

И тут же добавил:

– Так вы полагаете, мама взяла у неё веронал, чтобы покончить с собой?

– Либо веронал украла миссис Робинсон, либо это сделал кто-то другой, – пояснил Карлсен.

– Для чего? – Леонард продолжал недоумевать.

– Мистер Робинсон, дело в том, что в день смерти вашей мамы веронал нашёлся. Его обнаружили на той самой бутылочке с ликёром, из которой пила миссис Робинсон.

Леонард выглядел потрясённым. Его переполняла целая гамма эмоций, но главным образом гнев.

Карлсен, не щадя его чувств, добавил:

– Если не миссис Робинсон себя отравила, это сделал кто-то другой. Кто-то, кто трогал бутылку после того, как ваш брат её открыл.

Леонард резко встал.

– И ты сообщаешь мне об этом, только когда уже выудил из меня всю необходимую информацию?

Тут он с силой смахнул со стола хрустальную пепельницу, та пролетела до самой стены и разбилась вдребезги.

– Ты чёртово дерьмо! – объявил Леонард в лицо Адаму. – Ты пожалеешь, что на свет родился!

Он плюнул перед собой на пол, а затем исчез из кабинета со скоростью урагана.

Часть VI

Пассажиры фуникулёра

Оставшиеся

Глава 1

Дверь кладовки распахнулась, и Карлсен с Каннингемом увидели, что Фабьены доедали сандвичи.

Месьё Фабьен восхищался:

– Maman, c’est très savoureux![26]

– Свинья на твоём багете, Антуан, ещё позавчера бегала. Мадам Пуанкаре знает толк в фермерстве. Хотите?

Жоржетта достала из ниоткуда ещё два завёрнутых в бумагу сандвича.

Карлсен и Каннингем покачали головами.

– Как хотите.

Сандвичи мгновенно испарились в одеждах.

– А вы быстро соображаете, – сказал Пол Каннингем, обращаясь к Адаму, задумчиво разглядывавшему осколки. – Сообщить об убийстве в самом конце, когда все вопросы заданы…

– Я тут ни при чём, Леонард сам подкинул мне эту идею, – прокомментировал Карлсен. – Он сказал, что ни с кем не общался уже два дня, значит, и ничего не знал о найденном вами порошке. Мисс Нортон, мистер Робинсон и его старший сын рассказали, что Леонард взрывоопасен. Я спросил у Коннора, отдал бы Леонард жизнь за свою семью, и Коннор ответил положительно. А Коннор, – подчеркнул Карлсен, – всегда говорит правду. Кроме тех случаев, когда он врёт, разумеется, но эти случаи мне все очевидны, потому что Коннор совсем не умеет врать.

– Я, пожалуй, ещё съем, – Жоржетта полезла за новым сандвичем. – Завтрак в поезде был отвратительным.

Карлсен продолжил:

– А раз Леонард обязательно заступится за семью в случае опасности, я решил начать разговор с Вероники Бёрч, сделав вид, что интересуюсь подробностями её книги, а не подозреваю кого-то из семьи в убийстве.

– Всё-таки я настаиваю, чтобы вы попробовали, – мадам Фабьен шелестела бумагой. – Тут наверняка вы таких ветчин не найдёте.

Карлсену по-прежнему не хотелось есть. Каннингему пришлось взять у Жоржетты свёрток.

– Ну а с этим молодым жеребчиком мне всё понятно, – прокряхтела Жоржетта с набитым ртом. – Это типичный сексуальный маньяк. Помяните моё слово, когда его имя будет во всех газетах в разделе криминальных сводок.

– Maman! Mais qu’est-ce que vous dites![27]

– Тут никаких сомнений. Он уже в десять целовался с матерью. Она, конечно, тоже хороша. Но, Антуан, ты ведь до сих пор холост, не так ли? Наверное, и мне стоило тебя хорошенько подучить, прежде чем выкидывать из гнезда…

– Maman!..

– Но ещё не поздно. Ну-ка, наклонись ко мне! Наклонись, я сказала! Что ты как рыба в ведре! М-да… Это позор! Нужно было раньше тобой заняться. Я раньше была хоть куда. Моряки бы подтвердили, но они уже все наверняка на рыбий корм пошли. Антуан, я тебе пришлю дочку мадам Колет. Ей за сорок, но она в разводе, а тебе нужно с чего-то начинать. Надеюсь, твой флагшток ещё функционирует.

Жоржетта наконец проглотила остаток своего сандвича и утёрла рот краем шали.

– Теперь об этом бесстыжем мальчике. Разумеется, это он отравил свою мать, причём бессознательно. Знаю я эти психологические импровизации. Их проводят в разных сектах, забыла, как они называются, там обучают служить и убивать. Его мозги давно уже поплыли, так что он не различает свои занятия живописью и реальную жизнь. Его тело ему не принадлежит, им всецело управляет его бог, чьё имя – Порок. Поль, вам дать соус к ветчине?

Каннингем вежливо отказался.

Карлсен категорично покачал головой, заявив:

– Но это не вяжется с теми фактами, которыми мы располагаем.

– С какими ещё фактами?

– Например, из маленького эксперимента с Коннором мы выяснили, что не Леонард насыпал веронал в бутылку.

Жоржетта долго и пристально на него смотрела, а потом спросила:

– Вы точно не хотите ветчины?

– Точно.

– Ну как знаете, – Жоржетта махнула рукой. – Только прошу не удивляться, когда вы всё-таки поймёте, что я была права.

– Насчёт ветчины?

– Я про убийцу вам толкую, юноша. Мальчик убил свою мать. А знаете почему?

Все внимательно воззрились на мадам Фабьен.

Она произнесла:

– Потому что, став мужчиной, он не смог смириться с тем, что его мать после поцелуя с ним не бросила мужа. Им управляет гнев, и когда мальчик входит в своё бессознательное состояние, он не соображает, что его иллюзорный любовный треугольник происходит между ним и его собственными родителями. Ещё Софокл об этом писал. Так-то!

– Maman, Софокл не о том писал…

– Я сказала ТАК-ТО, Антуан!

Месьё Фабьен сник.

Каннингем и Карлсен переглянулись, и Карлсен сказал:

– Я учту эту мысль в дальнейшем. А теперь давайте пригласим Мэри.

На поиски Мэри ушло некоторое время.

Каннингем обнаружил её в баре. Она читала книгу, скрывшись от всех за высокой спинкой кресла.

Войдя в кабинет, Мэри всего раз взглянула на Адама. Но она то ли не заметила на нём халата и очков для плавания, то ли ей вообще ни до чего не было дела.

Карлсен выразил ей свои соболезнования. Никакой реакции не последовало.

– Неприятно вас об этом спрашивать, мисс Робинсон, но, может быть, вам известно или вы догадываетесь, от чего умерла ваша мама?

Мэри просто ответила:

– Мне неизвестно.

– Вас, должно быть, потрясла её смерть?

– Да нет, не сказала бы.

– Значит, вы полагали, что такое может случиться?

– Да нет, не полагала. Хотя, может быть, полагала.

– Но если всё-таки предположить, от чего, по-вашему, вероятнее всего скончалась ваша мама?

Она пожала костлявыми плечами и сказала:

– Сердце, наверное.

Все ответы звучали безучастно, холодно.

– Когда вы в последний раз разговаривали с вашим отцом?

– За завтраком.

– А позже он вас не искал?

– Не знаю, может быть. Я в баре целый день сидела, никого не видела.

– Какую книгу вы читали?

Мэри достала из сумочки небольшую книжку в сафьяновом переплёте, раскрыла и показала Адаму титульный лист.

На нём было написано:

«Молодая мачеха», Шарлотта Янг.

Карлсен довольно мрачно спросил:

– Вам по душе строгая викторианская мораль?

– Да нет, просто подруга рекомендовала, – голос Мэри звучал всё так же равнодушно.

– Чем вы увлекаетесь?

– Ничем особенным.

– Как проводите свободное от учёбы время?

– Читаю, гуляю с подругами, хожу с ними в кино, кафе.

– А с молодыми людьми вы общаетесь?

– Только на занятиях.

– До того, как произошла эта трагедия, вам нравилась ваша поездка?

Мэри немного подумала и сказала:

– Сидеть дома было бы тоже скучно, но, с другой стороны, я бы лучше осталась дома одна.

– Почему?

– Никто бы не доставал.

– Вы говорите о ком-то конкретно?

– Ну да. О маме.

– Она причиняла вам беспокойство?

Девушка несколько оживилась.

– И не только мне. Она всех доставала. Уверена, что все бы предпочли остаться дома, а она бы пускай отправилась путешествовать на своём корабле и учила бы там всех, как правильно жить.

На последних словах Мэри раздражённо дёрнула плечом.

– Мисс Робинсон, значит, вы не в курсе, что вашу маму отравили?

Поколебавшись, Мэри ответила:

– Нет.

– Про веронал вы что-нибудь слышали?

– Есть такое средство от бессонницы.

– Вы знаете, кто пользуется им среди членов вашей семьи?

– В нашей семье вроде никто, а так – тётя Эмили.

Карлсен окинул её задумчивым взглядом и сказал:

– Извините, я предполагал, что мисс Нортон также входит в круг семьи.

Девушка покачала головой:

– В её мечтах, возможно.

По её лицу вдруг пробежала нервная судорога.

Карлсен продолжил:

– Вы слышали о том, что у мисс Нортон пропал веронал?

– Нет, не слышала.

– Что ж, тогда я первым сообщу вам, что вашу маму отравили вероналом, украденным из аптечки вашей тёти.

Мэри серьёзно посмотрела на него и спросила:

– И кто это сделал?

– В этом мы и разбираемся.

Мэри опустила взгляд.

– Понятно.

– Могу я попросить вас рассказать немного о ваших отношениях с матерью?

Не поднимая глаз, Мэри сказала:

– Можете. Что именно я должна рассказать?

– Вы любили вашу маму?

Возникла пауза. Девушка сидела настолько неподвижно, что было трудно предположить у неё хоть какую-то работу мысли.

Наконец она ответила, ровно, без интонаций:

– Да, я любила свою маму.

– Вы ладили?

– Ну, в общем да.

– Ругались?

– Ну… бывало.

– Расскажите, из-за чего вы поругались два дня назад в отеле «Сорока»?

Снова молчание. На этот раз Мэри явно раздумывала.

– Она лезла не в своё дело, – прозвучал ответ.

– Могу я спросить, в какое именно?

Мэри подскочила с места.

– Я ничего не знаю ни про какой веронал! Могу я уйти?

– Конечно, можете, Мэри, никто вас не держит и ни в чём не обвиняет, – сообщил ей Карлсен.

Мэри, уже не так импульсивно, двинулась к выходу.

– Вас оповестят, когда приедет югославская полиция для ареста, – добавил Адам.

Мэри обернулась.

– Для какого ареста?

Карлсен, хмурясь, сказал:

– Если мы с мистером Каннингемом не предоставим отчёта о проделанной работе, боюсь, всю вашу семью поместят в камеру, пока не выяснится, кто из вас подсыпал порошок вашей маме.

В глазах девушки отразился испуг.

– Кто-то из нас? Почему из нас?

– Веронал добавили в ликёр, который ваша мама пила на фуникулёре. Бутылку трогали вы, ваши братья, ваш отец и ваша тётя.

– Ой… А это… обязательно? Насчёт камеры? – Мэри обращалась к офицеру секретной службы.

– У местной полиции суровый нрав. Мы здесь бессильны. – Пол Каннингем покачал головой.

– Я не хочу в камеру, – сказала Мэри, вдруг забыв о своём равнодушии к внешнему миру. – Я ничего не знаю. Я не крала веронал, клянусь! И маму я не убивала… Что мне нужно делать?

– Присядьте, – Каннингем приобнял её и проводил до кресла.

Глава 2

– Хотите воды?

– Да, можно.

Каннингем налил из графина.

Когда Мэри успокоилась, Адам повторил вопрос:

– Мисс Робинсон, из-за чего вы поссорились с вашей мамой?

Девушка – теперь она вновь сидела тихо, как зверёк в своей норке, – пыталась подобрать слова:

– Там так вышло… в общем… всё это началось непонятно когда.

– Что именно? – спросил Карлсен.

– Ну… Очередной этот мамин приход… Типа припадка. Она вроде нормальная с тобой, всё вроде хорошо, а потом – непонятно что случилось, а ты уже враг для неё.

– Так произошло и в то утро?

– Да.

– Расскажите подробнее. Где всё началось, в комнате миссис Робинсон?

– Нет, я спустилась в столовую на завтрак, а она уже там с тётей. Вроде всё нормально, но чувствую, мама заведённая какая-то.

– Она что-то вам говорила?

– Наоборот. Она в основном молчала. А это бывало, только когда она дулась на кого-то.

– Как думаете, на кого?

– Да опять с отцом поругалась. А когда она с кем-то ругалась, у неё потом все в немилости были.

– А из-за чего она поругалась с отцом?

– Днём раньше она притворилась, что её кто-то толкнул на лестнице. Отец вначале поверил ей, но потом понял, что она его обманула. Тогда он разозлился. После этого она на него обиделась.

– Вы были рядом, когда произошёл инцидент с лестницей?

Ответ Мэри прозвучал крайне неуверенно:

– Не то чтобы рядом… Я каталась на коньках вокруг острова и вдруг услышала крик…

– Что вы подумали в тот миг?

– Что что-то случилось, кому-то плохо или ещё что… в общем, было непонятно.

– Вы испугались?

– Не то чтобы…

– Что вы сделали?

– Я проехалась вдоль острова, стала смотреть по сторонам. И вскоре увидела лежащую маму, над ней столпились другие.

– Кто другие?

– Папа, тётя Эмили и та рыжая американка.

– Мисс Бёрч?

Мэри молча кивнула.

Карлсен спросил:

– Вам известно, кто она?

– Какая-то писательница.

– Всё верно. Она пишет детективы. Вам нравится этот жанр?

– Нет. Это скучно.

Адам удовлетворённо закивал:

– Вижу, вы разбираетесь в литературе. Вам по душе нечто более глубокое, высокоморальное, вроде «Молодой мачехи», верно?

Мэри долго смотрела в одну точку, по всей видимости не понимая, что нужно ответить.

Наконец она сказала:

– Да, наверное.

Карлсен поправил очки и спросил:

– Мисс Робинсон, вы сами догадались, что ваша мама лишь притворилась, что упала, или вам кто-то об этом сказал?

– Ну… – Мэри нахмурила лоб. – Позже, после обеда, мы пошли гулять с отцом, и тогда он всё мне рассказал, как было.

– А до этого, скажем, во время обеда, вы думали об этом происшествии?

– По-моему, да.

– И какие в тот момент у вас были мысли?

– Какие мысли?

– Вы уже догадывались, что ваша мама просто разыграла ту сцену, или вы нисколько не сомневались в её словах?

С минуту девушка смотрела на Карлсена.

– Кажется, – с сомнением произнесла она, – тогда я ещё была уверена, что маму кто-то толкнул.

Адам Карлсен был доволен.

– Но вернёмся в то утро, – сказал он. – Итак, вы завтракаете, рядом ваша мама…

– Она стала цепляться ко мне. Я не то говорю, не так смотрю, не люблю людей вокруг себя, и всё в таком духе.

– Почему вы, по её мнению, не любите людей?

– Это из-за той писательницы всё. Я в неё врезалась, когда каталась на льду, она упала и подвернула ногу. А мама, как оказалось, видела это, она наблюдала сверху.

Мэри взяла стакан и сделала ещё глоток воды. Затем сказала:

– У мамы вечно так: если всё хорошо, она тебе слова плохого не скажет, а если её обидеть, она вспомнит всё, что можно использовать против тебя и остальных.

– Значит, когда ваш отец раскусил её обман с падением, он с ней повздорил. А ваша мама вылила свою обиду уже на вас следующим утром, верно?

– Да, именно так, – подтвердила Мэри.

– Скажите, а на мисс Нортон она ни за что не сердилась за завтраком?

– Вроде как нет. Ну а чего на тётю сердиться? Она у нас святая. Это остальные всегда перед мамой виноваты.

– Понимаю. Как дальше проходил завтрак?

– К нам подсела эта писательница и стала рассказывать что-то про путешествия там, про всякие интересные места. Всё было нормально, но потом она зачем-то прицепилась ко мне с вопросами всякими.

– Какими именно?

– Ну, понравился ли мне замок на горе.

– Что вы ответили?

– Ответила, что понравился. Или не понравился. В общем, не помню, что я ответила. Какая вообще разница. Мне на тот замок вообще плевать было. Как я должна была вежливо ей это объяснить? А она ещё прицепилась насчёт того, что с замка такие виды открываются. Тут мама вклинилась. Отвечай, отвечай, Мэри, когда к тебе обращаются! Я не выдержала, встала и ушла. Сказала, что пойду собирать вещи. Ну, вот тогда и началось…

– Что началось?

– Да ругань эта. Мама догнала меня наверху и сказала, что, раз я смею себя так вести, она пересмотрит свои милостивые взгляды ко мне и по возвращении домой перестанет давать мне деньги.

За дверью кладовки послышалась возня.

– И что вы ответили? – спросил Карлсен.

– Что деньги мне даст отец, когда я попрошу, а она сказала, что это её деньги, а не его, ему она тоже не даст. И она ушла к себе в номер. Я хотела взорваться прямо в коридоре.

Девушка стала пунцовой от гнева. Карлсен подлил ей в стакан воды из графина. Мэри выпила немного и через какое-то время пришла в себя.

– Потом я пошла к ней и сказала, чтобы она не смела меня так позорить. Я уже не ребёнок, сказала я ей. Она вообще ничего не услышала из того, что я ей говорила. Она нечуткий человек! Она не умеет слушать! Она способна только поучать!

Мэри снова начала распаляться:

– Она так надменно на меня смотрела. Демонстрировала, что она – пуп земли, что без неё мы все обеднеем и умрём…

И тут Мэри действительно взорвалась:

– Да пускай пропадут эти её деньги вместе с ней! Пускай она только всех перестанет донимать!

Мэри расплакалась. Карлсен забрал у неё стакан и поставил на стол.

Когда она успокоилась, Карлсен спросил:

– Мисс Робинсон, а почему вы толкнули мисс Бёрч на льду?

Помолчав какое-то время, Мэри, уже тише, произнесла:

– Просто она мне не понравилась, вот и всё.

– Вы всегда так обращаетесь с людьми, которые вам не нравятся?

– Не всегда, некоторых я травлю вероналами всякими. Да нет, шучу. Просто я была отчего-то злая. Вся эта поездка действовала мне на нервы. Эта писательница просто под руку попалась.

– Значит, вы не можете сказать, отчего так невзлюбили её?

– Н-нет, – покачала головой Мэри, вытирая лицо.

– Что ж, понятно.

Карлсен присел на край стола.

– Несколько человек слышали, как в то утро вы ругались с мамой.

– Ну и что? – к Мэри вернулось раздражение. – Мне всё равно.

– И, возможно, некоторые свидетели этой ссоры могли неверно её истолковать.

– Да мне всё равно!

– Я только хочу прояснить пару моментов, если вы не против.

Мэри пожала плечами:

– Ну, давайте.

– Мистер и миссис Палмер, гостившие с вами в отеле, проходили мимо и слышали кое-что из ваших слов. Из них миссис Палмер предположила, что вы можете проявлять интерес к вашему приёмному отцу…

– И что? – перебила Мэри. – Это не её собачье дело!

– Разумеется. И не моё тоже, – Карлсен прямо взглянул на девушку.

– Тогда зачем вы лезете?

– Понимаете, какое дело, если местная полиция прознает о том, что вы испытываете некие чувства к вашему отцу, то непременно посчитает сей факт убедительным мотивом для убийства.

– Что? – Мэри напряглась с новой силой.

– Подумайте сами. Вы привязаны к отцу, а ваш отец не скрывает, что из всех своих детей он больше всего любит вас. Вы не отрицаете, что знали о веронале у вашей тёти. У вас была возможность его украсть. Так же у вас была возможность подсыпать веронал в травяной ликёр, когда Коннор передал вам бутылку на фуникулёре.

– Вы что, с ума сошли? Да я бы никогда… никогда!

Девушка метала испуганный взгляд с Карлсена на Каннингема.

Карлсен подтолкнул очки и добавил:

– Пятнадцать лет – это возраст, когда мы запутаны сами в себе больше всего.

– Умоляю, послушайте!..

– Добавьте сюда «Молодую мачеху», что в вашей сумочке, и у полиции не останется никаких сомнений в том, о чём были ваши мысли последних дней.

– Всё не так! Не так!

Мэри вскочила на ноги.

– Слушайте, я не знаю, какие у меня чувства к отцу. Он мне не родной, поэтому я думала, что в этом нет ничего такого. Ну, в смысле, что если я буду как-то иначе его любить… Не так, как дочь любит отца. Он всё равно ничего этого не знает. Только не говорите ему!

Карлсен кивнул:

– Мы ничего не скажем.

Девушка принялась ходить по комнате, обхватив себя за плечи. Её бил озноб.

– Кэти, моя подруга из школы, как-то сказала, что ей нравится мой отец. Сказала, что он очень статный и красивый. Я этого никогда не замечала, он мой отец всё-таки.

Мэри повернулась к мужчинам и произнесла жалобно:

– Это чувство к нему… Я не уверена, что я вообще чувствую к нему, ну, что-то такое… Но, возможно, со стороны так кажется, что я что-то к нему испытываю. А на самом деле… не знаю…

Карлсен осторожно спросил:

– Вы делились с мамой тем, что вашей подруге нравится ваш папа?

Девушка, потирая плечи, сказала:

– Да, кажется. Мама часто расспрашивала, о чём я болтала на встречах с подругами.

– И вы ей рассказывали?

– Не всегда, но иногда что-то рассказывала. Да, я сейчас вспомнила. Я говорила ей о том, что Кэти нравится наш папа. Мне было смешно от этой мысли, поэтому я и поделилась этим с мамой.

– Чтобы по-доброму посмеяться над Кэти?

– Да, всё так.

– А Кэти – та самая подруга, которая рекомендовала вам «Молодую мачеху»?

– Д-да, кажется.

Адам кивнул своим мыслям.

– Только прошу вас, – взмолилась Мэри, – скажите этим Палмерам, чтобы они ничего не говорили полиции из того, что слышали! Я ведь правда не убивала маму… честное слово…

Карлсен слез со стола, заявив:

– С полицией буду говорить я.

Он сделал знак Каннингему, тот подошёл и приобнял девушку.

– Спасибо, Мэри, на этом всё.

Уже в дверях Мэри обернулась. Её нос и щёки покраснели от слёз.

– Не волнуйтесь, всё будет в порядке, – сказал Адам Карлсен.

Глава 3

– Ну, тут всё понятно. Это она отравила мать. Чего гадать. Поль, вы согласны?

Пол Каннингем улыбнулся.

Фабьены пили вино. Они обнаружили припрятанную месьё Фабьеном бутылку и штопор, а у Жоржетты нашлись дорожные стаканчики.

Выкатившись из кладовки, Жоржетта повторила:

– Поль, так вы согласны?

Каннингем ответил:

– Не могу быть на сто процентов уверенным.

– Выпейте, это вас убедит.

Он покачал головой и сказал:

– Очень странные чувства вызывает эта малышка.

– Ну-ка, опишите, – потребовала мадам Фабьен, – я вам растолкую.

Каннингем присел на подлокотник кресла и задумчиво произнёс:

– Такое ощущение, что у Мэри мозг ребёнка.

– Она и есть ребёнок, – Жоржетта сопроводила слова резким жестом.

– Да, но всё-таки. Я хочу сказать, она не вполне понимает, что случилось. Как будто ей сказали, что мама отправилась в далёкое путешествие и не скоро вернётся.

На это отозвался Карлсен:

– Дети проще реагируют на смерть близких. Я лишился родителей в неполные десять. Не помню, чтобы я бился в истерике.

– А кроме того, – вставила мадам Фабьен, – эта детка не любила свою мать. У меня с моей были похожие отношения. Не понимали друг друга напрочь. Бывало, мы за одних и тех же молодых людей бились.

Она фыркнула и прошипела:

– Эта сатана в юбке прожила до девяноста пяти лет и до последних дней пила мою кровь. Антуан, налей мне ещё!

Каннингем спросил норвежца:

– Что вы думаете обо всей этой истории, насчёт Мэри и её отца?

– О, тут, как оказалось всё предельно просто, – ответил ему Адам. – Но это-то и усложняет всё дело.

Карлсен опустил взгляд в пол, брови его хмурились, и во всём его облике чувствовалась напряжённая работа мысли.

Мадам Фабьен достала из недр одежд ещё один стакан.

– Антуан, плесни-ка сюда, не могу смотреть, как мучается этот болезненный мальчик. Ему стоит выпить.

– Я в порядке, – Карлсен поднял голову и взглянул на Каннингема. – Не будем попросту терять время, пора пригласить нашего главного свидетеля.

Жоржетта поперхнулась напитком от сказанного.

– Что значит «главного»? По-вашему, какая-то машинистка, умеющая врать на бумаге, важнее, чем муж и дети?

– Просто кажется, что никто в эти дни так не интересовался Тамарой Робинсон, как мисс Бёрч, – высказал своё мнение молодой человек.

Мадам Фабьен скорчила гримасу, с которой и отправилась в очередной раз в кладовую.

Вероника Бёрч сидела перед Карлсеном всего через несколько минут. Казалось, она давно поняла, что происходит сегодня в отеле «Мамонт».

Её глаза горели. Они внимательно следили за Адамом, который так же без зазрения совести в тот момент изучал молодую женщину, расположившуюся в кресле.

Наконец она произнесла:

– Вы тоже находите это забавным?

Карлсен чуть нахмурился и сказал:

– Прежде всего я бы хотел поблагодарить вас, мисс Бёрч…

– Ай, бросьте и задавайте уже ваши вопросы.

– Что ж, вот оно как, – Карлсен довольно кивнул.

– Я могла вас раньше где-то видеть?

– Ну…

– Хотя с моей фантазией я уже по двадцать раз всех видела.

Вероника махнула рукой.

– Ну? Что тут уже обо мне наговорили?

В ответ Карлсен улыбнулся и спросил:

– Кто именно?

– Нет, мне действительно интересно. Вы ведь уже в курсе, да, что я сама втянула себя в это убийство?

– А вы полагаете, что это было убийство?

– Я прекрасно знаю, как и вы, что это было убийство, – уверенно заявила мисс Бёрч.

– В таком случае я рад, что нет необходимости убеждать вас в этом.

– А что, кто-то сомневается?

– Ещё как. Людям, скажем прямо, нечасто выпадает в жизни случай быть свидетелем убийства. Но для вас, как для человека, чьё сознание уже много лет варится во всём этом, тут, разумеется, ничего необычного.

– Если это не убийство, то что?

Карлсен парировал:

– Сами ответьте.

Вероника с удовольствием так и поступила. Она почти пропела:

– Тамара болела всем на свете. Давление, сердце, ревматизм, сосуды, онемение и, кажется, щитовидная железа. Что бы выбрать?

– Полагаю, тут требуется грамотный специалист.

– Ах, в точку! – Вероника рассмеялась.

– Знаете, мне всегда была интересна одна вещь. Когда писатели придумывают всякого рода изощрённые пути к смерти, они консультируются с врачами, чтобы всё было достоверно, или позволяют себе какие-то вольности, которых в реальной жизни не может быть?

– Зависит от качеств писателя, – сказала мисс Бёрч. – Мне, как одному из самых продаваемых авторов нашего времени, и в голову не приходило обращаться к врачу за информацией. Чем фантастичней убийство, тем оно жаренее.

– Да, верно. Но будучи знакомым с кое-какими вашими работами, я прихожу к выводу, что на этот раз вы решили круто поменять тактику.

– В этом вы правы, я действительно заморочилась. Надоело писать сказки. Впервые захотелось чего-то, пускай простого, но жизненного.

– А что может быть жизненнее, чем семейные дрязги, – вставил Карлсен.

– Как я рада, что вам не нужно этого объяснять.

– Скажите, миссис Робинсон оправдала ваши ожидания как жертва?

– Более чем. Я и не надеялась, что Тамара будет настолько хорошей жертвой. Честно говоря, думала, всё будет куда скучнее.

– Полагали, что убийства может не случиться?

– Да, и очень переживала по этому поводу. В какой-то момент даже показалось, что накал спадает, и я начала волноваться, что мой материал станет пресным, но… Случилось то, что должно было случиться.

Карлсен удовлетворённо покивал:

– Если бы все отвечали столь же прямо, не юля, как вы, мы бы распутали это преступление в два счёта.

Вероника облизала губы.

– Так, значит, вы и есть мой сыщик? – сказала она.

Адам вопросительно на неё посмотрел.

Вероника достала из сумки стопку листков с отпечатанным на машинке текстом.

– Лица, диалоги, монологи, действия и даже мимолётные взгляды – абсолютно всё, написанное здесь, взято из последних нескольких дней моей жизни, начиная с момента, как я пересекла границу Югославии. Если вы знакомы с моими книгами, то знаете, как я люблю подробности. Только на этот раз я их не выдумала.

– От вас ничего не ускользает, это правда.

– И учтите, я даже не приукрасила ни одного слова, ни одного жеста. Изменила только имена. Я хотела реальности, и я её получила. Она вся здесь. Хотите почитать?

– Быть первым, кто читает неопубликованную рукопись Вероники Бёрч…

– Да бросьте, это всего лишь черновик. И, разумеется, если это как-то поможет вашему расследованию, я буду только счастлива. Ведь вы в свою очередь поможете дописать мою книгу.

Передавая пачку листов, она не скрыла усмешки. Карлсен взял рукопись.

– Дайте угадаю, – сказал он. – Вы никак не ожидали, что ваш сыщик предстанет перед читателями в купальном халате.

Вероника покачала огненной гривой.

– Извините, не смогла сдержаться. Но если вы на меня произвели такое сильное впечатление, значит, непременно хорошо впишетесь в мой текст. Если вы не возражаете…

Карлсен пробежался взглядом по первой странице.

– Надеюсь, вы подберёте моему герою удачное имя.

– Я как раз раздумывала над этим. Рупрехт. Не возражаете быть немцем? Кажется, вам пойдёт.

Карлсен притворно вздохнул.

– Мы ведь не выбираем своей судьбы. Пусть будет Рупрехт, – сказал он. – Вам требуется моя помощь в завершении книги, из чего я делаю вывод, что с личностью убийцы вы ещё не определились, так?

И вдруг перед ним предстало другое, несколько растерянное, выражение лица молодой женщины. Она задумчиво произнесла:

– Вот тут магия реальности для меня и кончается. Дело в том, что я знаю, кто убил Тамару. И это лишает меня всякого удовольствия продолжать писать эту историю.

К удивлению Каннингема, наблюдавшего из своего угла, Карлсена слова Вероники как будто ничем не поразили.

Норвежец лишь сделал свой привычный жест, подтолкнув очки на переносице, и ровным тоном сказал:

– Вы следили за бутылкой, как только она вынырнула из сумки мисс Нортон…

Вероника Бёрч молча кивнула.

– Потому как знали, что у мисс Нортон пропал веронал…

Девушка кивнула во второй раз.

– Видели, чья рука насыпала веронал в ликёр…

Третий кивок.

– И понимали, что, если Тамара выпьет этот ликёр, она умрёт.

Кивка не последовало, лишь жёсткий взгляд серых глаз.

– Я уже говорила: произошло то, что должно было. Я не лезу в чужие дела. Моё дело писать книги.

– Да, понимаю.

Внимание Адама привлекли осколки пепельницы. Их грани фокусировали солнечные лучи и отбрасывали причудливые блики на лицо писательницы.

– Вы хотели реальности, и вы её получили. Местной полиции вы, разумеется, ничего не сказали.

– Нет, – коротко ответила Вероника.

– А какой помощи вы ждёте от меня?

Вероника вздохнула и посмотрела в окно.

– Вот какое дело. Я решила окунуться во всё это с конкретной целью – написать книгу, в которой не будет ни одной выдуманной детали. Это была бы победа для меня как писателя, который пятнадцать лет катает пустую ахинею. Случай свёл меня с семьёй, в которой оказалась потенциальная жертва. Как, по-вашему, могла я упустить такой шанс?

– Это было бы кощунство с вашей стороны по отношению к своему ремеслу, – согласился Карлсен.

Ирония в его голосе была слишком явной.

Мисс Бёрч скучающим тоном сказала:

– Поймите, её бы всё равно убили, рано или поздно. Ну, предупредила бы я Тамару, чтобы она не пила из той бутылки. Это ведь всё равно бы её не спасло. Если у кого-то сдали нервы и он был уже не в силах терпеть, этот кто-то повторил бы свою попытку убийства когда-нибудь, когда меня уже не было бы рядом. Я смотрю на вещи просто. Да, я ужасный человек. На таких, как я, не женятся.

Она улыбнулась и через пару секунд опять задумалась, её брови чуть сдвинулись.

– Это мой первый подобный опыт, и я понятия не имела, чем он кончится. Да, я получила труп и даже убийцу, но…

Вероника посмотрела в потолок и совсем нерадостно произнесла:

– Но как только до меня дошла новость о кончине миссис Робинсон, я испытала такое разочарование… Как будто после ложки вкуснейшего десерта дали попробовать совершенно несолёную кашу. Кураж резко оборвался. Со мной такое было, когда я пресытилась кокаином. Увлечение было коротким, я поняла, что это не моё. С этой книгой то же самое, пропало всякое желание её заканчивать, потому как всё оказалось настолько банальным…

– И вы решили вернуться к изощрённым убийствам с гипнозами и несуществующими ядами, где вашему гению раздольно и интересно.

Мисс Бёрч кивнула.

– Да, вчера я даже начала прикидывать новый сюжет… Но сегодня, после того как мисс Нортон сказала, что её допрашивал молодой иностранец в купальном костюме, я вдруг почувствовала, что, наверное, всё-таки смогу дать своему пресному роману второй шанс.

– Я правильно понимаю, вы хотите, чтобы я показал вам путь, по которому ваш сыщик в купальнике сможет выявить отравителя?

– Думаю, да.

– Что ж, – Карлсен почесал затылок. – Иными словами, хотите поиграть со мной в кошки-мышки?

– Не обижайтесь, но вы похожи на того, кто захотел бы сыграть в нечто подобное, – Вероника провела рукой по волосам.

Адам Карлсен с твёрдостью заявил:

– Вы не ошиблись. Я тот самый. Рупрехт в игре.

Глава 4

Вероника достала пудреницу и поглядела в зеркальце.

Пол Каннингем подошёл к Карлсену и отвёл в дальний угол.

– По закону мы обязаны сообщить это полиции, – сказал он негромко. – Я как офицер должен сделать это прямо сейчас.

– И лишите мир нового бестселлера, а меня – чести первым назвать убийцу. Вы можете потерпеть до завтра?

– Э-э… могу, конечно. Вам правда хочется продолжать? А если до завтра вы…

– Нет-нет, никаких если, – настаивал Адам. – Понимаете, я точно знаю, что она видела.

– Как? – Каннингем не верил своим ушам.

– В этом никаких сомнений. Но, понимаете, то, что она видела, не совсем то, чем оно является.

– В каком смысле?

– Она думает, что видела убийство, но это не вполне так. Во всяком случае, с точки зрения здравого смысла.

– Но… что тогда она видела?

Карлсен прошептал, качая головой:

– Нечто другое.

Каннингем нахмурился.

– Я вас совсем не понимаю, молодой человек.

– Сейчас главное, чтобы я сам себя понимал.

– Ну у вас же с этим никаких проблем, надеюсь?

– Не вполне так.

– Значит, вы всё-таки нормальный? – улыбнулся Каннингем.

– Я бы так не радовался. Потому что есть как минимум три вещи, которые никак не вяжутся с остальными фактами. Но одно я могу сказать точно: мисс Бёрч видела то, что хотела увидеть, но никак не то, что произошло на самом деле.

Офицер секретной службы отступил, предпочтя не спорить.

Карлсен обратился к Веронике:

– Если вы не возражаете, я прочту рукопись прямо сейчас. Чтобы понять, есть ли у меня к вам вопросы.

– Дерзайте, – сказала девушка, обратив взгляд на Каннингема. – Я всегда верю в своего сыщика, не буду отступать от принципов и теперь. В этом залог успеха книги.

– Только в этом? – просиял Каннингем.

– Есть ещё пара уловок. Одна из них – крепкий кофе. Кстати, могу я попросить чашку?

– Да, разумеется.

Пол Каннингем прошёл к кладовой и постучал.

– Месьё Фабьен, вы не заняты?

Дверь распахнулась. Открывшееся зрелище привело Веронику в восторг, она едва сдержала смех:

– Да тут целое казино! Прямо как во времена сухого закона.

Фабьены курили, пили вино и играли в карты.

– Книга определённо заиграет новыми тонами.

Каннингем обратился к месьё Фабьену:

– Мисс Бёрч хотелось бы кофе.

– А! Разумеется, сейчас!

Хозяин отеля, выдавив себя из кладовки, поспешно пересёк кабинет и скрылся в холле.

– И мне захвати! – крикнула мадам Фабьен.

Она уже катила себя к Веронике Бёрч, на её груди подрагивала неоконченная партия в покер, а в зубах крошилась сигарета.

– Местный климат просто чудесен. Там, откуда я, вечно засушливое лето либо снега полные подвалы. Вы едите свинину?

– Благодарю, в другой раз, – любезно отозвалась Вероника.

– И правильно. Честно говоря, этот последний сандвич странно пахнет. Никак мадам Пуанкаре подсунула старый кусок. Видимо, мстит так за несвежую зелень – я давала ей осенью. Подумать только, сколько ж эта ведьма обиду вынашивала. Ну и ну! Как подло с её стороны! Вы согласны?

Каннингем представил их друг другу и объяснил, почему Фабьены сидели в засаде. После этого Жоржетта сочла нужным сказать:

– То, что вы позволили умереть той женщине, не значит, что вы плохая. Я предпочитаю думать, что некоторым людям смерть идёт на пользу.

– Надо же, и я того же мнения, – отозвалась мисс Бёрч.

– Особенно таким, как эта Тамара. О ней тут много чего было сказано. Комок нервов, нереализованная, забитая, вечная жертва, нервомотка, интриганка, актриса… Вы правильно сделали, что промолчали. Её нужно было избавить от самой себя. И другим вы пользу принесли. Хотите вина? Держите, это чистый стакан. Чин-чин! Чтобы всё у нас было славно! Ну? Так кто из них? Разумеется, Мэри?

Вероника улыбнулась и сказала:

– Эту тайну раскроет мистер Карлсен.

– Ну что ж, я не настаиваю. Ещё вина?

– Благодарю, – девушка покачала головой.

Наступила пауза, во время которой женщины обратили внимание на Карлсена. Юноша сидел в кресле, повернувшись к окну, и читал рукопись.

Жоржетта прошептала:

– Вот ведь упёртый баран! Ему бы возглавить Францию. Ориоль[28] явно не справляется. Вон сколько колоний взбунтовалось уже. Этот, хоть и бледный как смерть, но мозговитый. Чувствую, ему свою сообразительность девать некуда. А трудящихся успокаивать надо. Вот он бы нашёл к ним подход. Уверена! А то, что на смерть похож, так Франция уже не раз в лицо смерти заглядывала.

Когда вернулся месьё Фабьен, мисс Бёрч играла в покер с его матерью. Вошедший следом швейцар Матей держал поднос с пятью чашками кофе и щётку для ковра.

– И тогда я расквасила этой жабе её наглую рожу! Представляете? – давилась от смеха Жоржетта. – А это мой сын Антуан. Не женат, кстати. Антуан, это Вероника. Молчи, она тебе не по зубам. Но, кстати, у Антуана свой отель. Так что деньги в семью носить будет. Что вы, милочка, вообще о мужчинах думаете?

Вероника со всей открытостью ответила:

– То же, что и о новом пальто, – через сезон захочется сменить.

– Такого, как Антуан, не захочется. Он не против измен. Можете принаряжаться, сколько душе угодно, зная, что дома вас всегда ожидает старый любимый халат.

Мисс Бёрч подняла на месьё Фабьена взгляд, полный сочувствия, поблагодарила за кофе и вернулась к игре.

Матей, собрав осколки пепельницы, удалился.

– Как хотите, я в чужие дела не лезу, – Жоржетта бегло глянула в карты. – Вы вообще замужем были?

Вероника покачала головой:

– Бог миловал.

– Я так и подумала. В вас есть необузданность. Я в ваши годы… впрочем, это неважно. Кажется, младший мальчишка из Робинсонов заинтересовался вами.

Вероника изобразила удивление:

– Вот как?

– Ой! Вы, милочка, сейчас как одна из девственниц этой вашей Картленд, не замечающая очевидного.

– Хотелось бы, только Барбара Картленд[29] – британка.

– Разве? Тогда откуда у неё эти страсти в голове? Я всегда считала британцев зажатыми. Поль, вы душка, к вам это не относится. Так что вы думаете о младшем Робинсоне?

– Высок, темноволос, челюсть вся из углов. Герой миссис Картленд, – с ухмылкой отделалась Вероника.

– И ведь ему ещё нет восемнадцати, а рассуждает так, словно уже вкусил сполна.

– Да, – согласилась молодая женщина, – Леонард смышлён не по годам.

– А развращён-то как, пресвятая Дева Мария! Каким был мой Антуан в семнадцать? Носил шорты на подтяжках и издевался над червями в огороде. А этот мальчик, Робинсон, похож на дикого зверя, у которого год жизни идёт за два. Чего не скажешь о его старшем брате. Впрочем, какое мне до этого дело? Ваш ход!

Через полчаса Матей вернулся за пустыми чашками. Карлсен по-прежнему сидел у окна с текстом. За журнальным столиком разыгрывался очередной роббер в бридж: Жоржетта и Каннингем против Вероники и месьё Фабьена. Игра шла живо, не смолкал голос Жоржетты, вино кончилось, и Матея отправили за новой бутылкой.

– Три бубны. И, разумеется, немцы захаживали ко мне каждые два дня. Знали, что пампушка Жоржи – так они меня ласково называли – приготовит еду хоть из старого башмака. Они расцеловывали меня и даже не догадывались, что я им понемногу добавляла крысиную отраву. Вскоре весь их полк слёг и помер. А они ж начальству не докладывали, что к еврейской бабушке ходят на вкуснейший в их жизни обед, поэтому в отчётах я не фигурировала.

– Пас, – проблеял месьё Фабьен.

– Четыре бубны, – решительно бросила Вероника.

– Антуан как-то отрубал голову курице. Помнишь, Антуан? Ты тогда обмочился в свои шорты. Странно, что некоторые могут убивать без лишних нервов, как я, например, а кто-то и свинью зарезать не способен. Вы когда-нибудь убивали? – поинтересовалась Жоржетта.

– Кажется, дубль, – объявил Каннингем.

– Да, соседскую собаку, она лаяла и мешала мне заниматься уроками, – ответила мисс Бёрч. – Я отравила её миску с водой. Кстати, тоже крысиным ядом.

Жоржетта разразилась смехом:

– Незаменимая вещь, никогда не подводит!

Месьё Фабьен – он стал болваном[30] – поднялся и прошёл к окну, пытаясь совладать с краской смущения на лице. Он первым обнаружил, что Карлсен уже покончил с чтением и сидел теперь с абсолютно пустым взглядом.

Месьё Фабьен негромко его спросил:

– Ну что? Вы нашли, что хотели?

Адам деревянно кивнул и сказал:

– Вроде бы всё есть, но как будто чего-то опять не хватает. Одной детали, без которой всё рушится. Не могу понять…

Галдёж за журнальным столиком усилился.

– И ещё… что-то показалось мне весьма странным… Я вроде даже споткнулся мысленно об эту вещь, когда читал. Но в каком месте это было? Нет, в этом шуме невозможно сосредоточиться.

Карлсен поднялся, завязал потуже пояс на халате, поправил очки.

– Мне требуется тишина, месьё Фабьен. Пожалуйста, не говорите пока никому, что я исчез.

Часть VII

Бассейн

Глава 1

Бассейн оказался целиком в распоряжении норвежца. В помещении было тепло, за панорамными окнами свистела пурга и виднелись пики соседних гор.

Карлсен погрузился в воду, прижавшись спиной к стенке бассейна. Очки для зрения сменили плавательные. Карлсен принялся понемногу глотать воздух, упаковывая его в горло. Четвёртая попытка показалась ему удачной. Нажав на секундомере кнопку, он ушёл с головой под воду.

Перед ним выстилалась приятная взору мозаичная плитка голубых и синих тонов.

Карлсен думал: «…до чего всё просто… все мне ясны, все как на ладони… тут не то что я, тут и дилетант бы справился… почему тогда всё так нелогично?..»

Он вынырнул – что-то отвлекло и нарушило его концентрацию – и взглянул на секундомер. Всего три минуты. Он мигом обнаружил причину своей неудачи. Чуть поодаль на шезлонг усаживалась мисс Нортон; вероятно, её двигавшийся силуэт и отвлёк норвежца.

Эмили достала из мешковатой сумки книгу, но, как только её глаза заприметили Карлсена, лицо девушки вытянулось от удивления.

– Ой, я не знала, что здесь кто-то есть. Прошу прощения! Я не помешала?

– Нисколько, – сказал Карлсен.

– Вы так долго были под водой.

– Я практикую апноэ. Помогает упорядочить мысли.

– О, понимаю! Что ж, удачи!

Мисс Нортон неловко прижалась к спинке лежака и открыла книгу.

Карлсен проглотил воздух, засёк время и погрузился под воду.

Примерно через три с половиной минуты он заметил, что силуэт отделился от шезлонга и направился к воде. Он вновь прервался и вынырнул.

Эмили Нортон присела рядом.

– Ещё раз простите, что мешаю вам…

– Ничего страшного.

– Вы знаете, после нашего с вами разговора я много думала, – Эмили вздохнула. – И пришла к выводу, что, вероятно, я была не права. Я решила, что должна непременно поделиться этим с вами.

Карлсен снял очки.

– О чём вы?

– О том, что наговорила. Мне кажется, я очень несправедлива к семье моей сестры. Можно сказать, я оклеветала людей.

– Ну, никогда не поздно что-либо исправить, – заметил Карлсен.

– Вы так думаете?

– Я всегда говорю, что думаю.

Мисс Нортон обняла руками колени, прижав их к груди, и сказала:

– Вот и я так всю жизнь поступаю – говорю, что думаю, но думаю-то я не всегда верно. Точнее, мне теперь кажется, что я часто рассуждаю неправильно. А может, и всегда… В общем, я пришла к выводу, что неправильно доверять каждому возникающему у тебя ощущению. Я ведь всегда всему верю: тому, что мне говорят, тому, что показывают. Знаете, в последние дни после общения с мисс Бёрч и особенно после нашего с вами разговора мне всё больше кажется, что я – абсолютнейшая дура.

– Это не так, – покачал головой Адам.

– Прошу, не жалейте меня. Я очень хочу научиться разбираться в людях, хотя бы немного.

– Для этого необходимо обладать минимальной долей цинизма и всегда допускать, что человек перед вами – неважно, племянник это или ваша любимая сестра – может оказаться совсем не тем, за кого вы его принимали.

– Да, понимаю, о чём вы.

– Мисс Нортон, что заставляет вас думать, что вы на кого-то клевещете?

– Мне просто пришла в голову мысль, что я ведь толком и не знаю, что такое семейная жизнь. Я живу одна и со стороны… то есть… я хочу сказать, что в теории знаю, что представляет собой семья, но на практике семьи ведь совершенно разные. И ссоры, и конфликты у всех разные, и любовь может проявляться по-разному, и только члены семьи могут правильно всё понимать…

Щёки Эмили покрыл румянец.

Она почувствовала это и сказала:

– Здесь очень жарко!

– Мисс Нортон, вам кажется, что вы неправильно что-то истолковали? Какие-то слова или какое-то действие?

Эмили Нортон долго разглядывала метель за окном, прежде чем ответить:

– Я думаю, что никто не виноват в том, что произошло.

– Это интересно, – с вниманием отозвался Карлсен.

– Я имею в виду, что даже если кто-то и совершил это, то им руководило очень естественное чувство.

– Что значит «естественное»?

– Которое могло родиться только в данной конкретной семье.

Карлсен сдвинул брови.

– Мисс Нортон, мы ведь сейчас про убийство с вами говорим, не так ли?

– Да, но не всегда же убийство происходит из злых побуждений? Ведь бывает же так, что человек совершает такой поступок по велению души?

– Мисс Нортон?

– Да, я всё ещё неясно выражаюсь. Я хочу сказать, что человеком может руководить не зло, а сострадание. Может же такое быть?

Карлсен задумчиво произнёс:

– По отношению к тяжелобольным – возможно.

– Я об этом и говорю! – с жаром воскликнула Эмили. Краснота продолжала расползаться по её лицу и шее. – Чем больше я думаю о том, что не знаю и не могу знать, какими были истинные отношения внутри семьи Робинсон, тем больше понимаю, какой на самом деле была моя сестра. Она была замечательным человеком, но в ней было столько всего другого… Сложного… Того, что мешало ей жить. И другим тоже.

– Смерть облегчила её страдания, вы это хотите сказать?

Эмили Нортон кивнула, выражение тревоги резко сошло с её лица, оно выглядело теперь как обычно – добрым и трогательным.

Эмили сказала:

– У нашего отца была последняя стадия онкологии. Он ослеп и практически не разговаривал. Каждый день был для него тяжким испытанием. В здравии это был жёсткий, строгий человек с викторианской закалкой. Но мы его очень любили. Так было заведено – любить тирана-отца. Годами позже, после его смерти, когда я выросла, Тамара призналась мне, что самостоятельно приняла решение помочь ему справиться с болью. Она усыпила его, как собаку. Я раньше и представить не могла, что доброта может существовать в виде убийства. Но именно Тамара открыла для меня чувство сострадания. Я поняла, что, если рядом мучается живое существо, ему нужно помочь, ведь в эту минуту ты сильнее, чем оно. Страдающий не может принять такое решение, он слаб, он измотан, он плохо понимает. Но ты, если у тебя есть сердце, должен набраться храбрости и сделать это.

В глазах девушки заблестели слёзы.

– Мисс Нортон, вы защищаете кого-то вполне конкретного? – спросил Карлсен.

Она покачала головой и сказала:

– Я уже говорила, что не знаю, кто из них это сделал. Но я думаю, что Тамара очень правильно воспитала всех своих детей. Пускай они кажутся такими разными и порой бессердечными. Но сейчас я верю, что ими никогда не руководило зло. Я знаю, что мои племянники – самые лучшие, самые преданные…

Глава 2

Эмили Нортон испарилась.

Карлсен размышлял над услышанным ещё четверть часа, прежде чем снова упаковал воздух в горло и ушёл с головой под воду. Четыре минуты спустя чья-то тень пролетела прямо над его головой и окунулась в воду. От Карлсена неторопливо удалялась женская фигура, облачённая в купальник насыщенного цвета бордо, выгодно подчёркивающий бледность изящных и стройных конечностей. Каштановые волосы струились в отблесках водяной поверхности.

Она оттолкнулась от противоположной стенки и теперь двигалась в сторону Адама. Она плыла без очков с открытыми глазами и улыбалась норвежцу, будто морская сирена. Её забавляла возникшая вдруг ассоциация с ботаником, который стыдится пригласить девушку на танец.

Вероника добралась до бортика и выскочила на поверхность. Карлсен последовал за ней.

– Что-нибудь раскопали в моей писанине? – спросила она.

– Несколько моментов показались мне интересными.

– Всего несколько?

– Остальное мне было известно.

– И что вас заинтересовало больше всего?

– То, как достоверно вам удалось записать эту историю.

Вероника Бёрч вылезла из воды, взяла полотенце, обернула им волосы.

– А ответы на свои вопросы вы получили?

Адам покачал головой.

Мисс Бёрч сделала вид, что это её нисколько не огорчило. Она бросила полотенце на пол и устроилась на шезлонге. Затем взяла со столика большой конверт.

– Возможно, здесь найдётся кое-что для вашего внимания.

Карлсен вылез из воды и вытер руки.

– Что это?

– Я делала снимки, как только приехала в Югославию. Можно сказать, это иллюстрации к моей книге.

Вероника достала фотокарточки.

– Вчера я их разглядывала и обнаружила одну деталь, которую раньше не видела. Взгляните на этот снимок.

Карлсен надел очки для зрения и присел рядом.

На фотографии была пустая улочка, покрытая снегом. По бокам – дома в три этажа. Снимок сделан ближе к вечеру. Ничего примечательного. Карлсен догадался, что объектив Вероники, должно быть, привлекла чугунная вывеска вся в ажурных завитках, торчавшая на переднем плане над лавкой сапожника. Но что за деталь он искал?

Карлсен принялся внимательно изучать надписи. Все они были на словенском языке, ничего странного в них молодой человек не находил.

И вдруг его внимание привлекло лицо мужчины за стеклом, тот стоял и общался с сапожником у витрины. Лицо было совсем небольшим в масштабах фотографии – его можно было заметить, только если внимательно разглядывать снимок – но весьма примечательным: мордоворот да и только. Такое могло принадлежать бандиту, грабителю или любой другой разбойного вида личности.

Слегка хмурясь, Карлсен указал на недобрый лик в окне и вопросительно взглянул на Веронику.

– В точку, – кивнула мисс Бёрч. – Я уж думала, вы не заметите. Я сделала это фото в свой первый день в Любляне. Мне понравилась улочка и эта вывеска, но я не видела, что в объектив попадают люди. Потом я прошла полквартала, зашла в кондитерскую, а когда вышла, то увидела этого мужчину через дорогу. Он явно ждал меня. Вид его, как вы сами убедились, был устрашающим. Я ускорила шаг, он кинулся за мной. К счастью, я очень быстро поймала такси, так что осталась цела и невредима. Следующим утром я вновь убегала от него.

– С этого, кажется, начинается ваша книга.

– Да. Поначалу я решила, что меня хотят украсть в какое-нибудь подпольное рабство или ещё что, я слышала, в восточной Европе такое случается. Но потом поняла, что у меня всего-навсего хотят отнять камеру. У меня новая японская модель, весьма дорогая игрушка. Разумеется, отдавать я её не собиралась.

– По крайней мере, без боя.

Девушка улыбнулась и сказала:

– Остальное вы знаете. Я столкнулась с Коннором в аптеке, затем с Эмили в антикварной лавке…

– Всё верно, – кивнул Адам, – только вы никак не объяснили в своей книге, что же всё-таки делал Коннор в аптеке.

– У него болел зуб.

– По его словам – да, но что об этом думаете вы?

– А что – я? Я лишь наблюдатель, который записывает.

– И все свои мысли держит в секрете, – Карлсен досадливо покачал головой.

– Мои мысли только помешают. Если я с ними влезу в повествование, то в книге будет много лишнего жира.

– Это правда. Вы любите чистое мясо с кровью.

Мисс Бёрч улыбнулась.

– Так или иначе, вот вам подсказка.

Она показала ещё один снимок, на нём была удачно поймана в кадр стайка голубей, взмывшая над мощёной набережной с противоположной стороны реки.

– Обратите внимание на задний план.

Сбоку стояли и о чём-то беседовали два человека. На фотографии они были мелкими, как муравьи, и даже немного размытыми, но их личности угадывались с ходу.

Карлсен прокомментировал:

– Вот так неожиданность!

Это были Коннор Робинсон и тот самый тип, преследовавший Веронику.

– И о чём они могли разговаривать?

– Я сама ничего не понимаю, – сказала мисс Бёрч. – Непохоже, чтобы они конфликтовали.

– Непохоже.

– Скорее, кажется, что Коннор спрашивает у него дорогу.

Нахмурившись, Адам Карлсен произнёс:

– Или они о чём-то договариваются.

– Наркотики? – предположила Вероника.

– По-вашему, Коннор может принимать наркотики?

– Либо он в самом деле чист душой, как говорит о нём его семейство, либо там всё гораздо сложнее. Признаться, я в полном недоумении.

Молодая женщина покачала головой:

– Спустя примерно четверть часа, как я сделала этот снимок, тот бугай объявился на мосту и погнал меня в аптеку, где я встретила Коннора.

– Вот, значит, как?

– Разумеется, я понимаю, что история с больным зубом – вымысел. Что он пытался купить на самом деле? Что-то наркотическое? А вдруг веронал?

– Это лишено смысла, – вставил Карлсен. – Веронал был украден ещё на корабле. Так зачем же его покупать после кражи?

– Затем, что не Коннор его украл.

– Интересная версия. Значит, намерение убить Тамару Робинсон было не у одного, а у двух человек?

– Если помните, Леонард мне открыто заявил, что хотел бы убить свою мать.

– Да, но заявить – ещё не значит исполнить. И, кроме того, Леонард не мог убить. Это не вяжется и с психологией его брата.

– Вы в этом уверены?

Карлсен задумался. Был ли он уверен в чём-то теперь, после этого снимка, сделанного у реки?

– Вы обещали делиться ходом своих мыслей, – напомнила ему Вероника. – Книга ещё не окончена.

Карлсен (с ужасной неохотой) поведал о том, что произошло на допросе Коннора и какие выводы он сделал, после чего добавил:

– Но это не единственное, что не даёт мне покоя. Есть несколько вещей, которым я не могу подобрать объяснения. А когда я не могу объяснить что-то, связанное с делом, то начинаю сомневаться во всём остальном.

– Так, вы опять говорите загадками. Меня это не устраивает.

– Мисс Бёрч, для начала я хотел бы отделить зёрна от плевел здесь, – юноша коснулся пальцем виска. – Только тогда Рупрехт сможет внятно объяснить вам ход своих мыслей. Я обещал, что сделаю это, и я это сделаю. Но пока…

– Тогда не тратьте зря времени, хватайтесь за свои сорняки, – Вероника поднялась.

– Я могу на время оставить у себя снимки?

– Дерзайте, – мисс Бёрч махнула рукой, не оборачиваясь.

Карлсен занял её место на шезлонге и принялся рассматривать стопку фотографий. Утка. Ещё утка. И ещё. Или это одна и та же? Здания, улочки, снег, машины, люди. Гостиничное лобби. Мисс Бёрч в зеркале своего номера… голая с камерой в руках. Что ж… вполне, вполне. Утренний вид из окна. Кондитерская. Утка, утка, утка. Мисс Нортон на мосту Драконов. Утка. Река. Утка. Рынок. Мисс Нортон… Вскоре пошли и другие лица. Коннор Робинсон на террасе отеля (он явно не подозревал, что его снимают). Джон Робинсон на коньках. Остров. Церковный шпиль. В далёком силуэте угадывалась мрачная Мэри.

На одном снимке Карлсен задержался дольше всего. На нём была женщина в полупрофиль, снятая немного сверху и, очевидно, тайком (об этом говорили ветки по краям кадра). Миссис Робинсон. Карлсен внимательно её разглядывал. Красивая женщина с большими спокойными, как бы подёрнутыми дымкой глазами. Глаза были умными и мечтательными, волосы – светлыми, как у его матери. Мисс Бёрч очень точно описала в своём тексте внешность миссис Робинсон. Вероятно, фотография сделана перед тем самым падением…

У него за плечом кто-то стоял. Даже понимая это, Карлсен, едва повернув голову, вздрогнул.

Глава 3

– Нервная у вас работа.

– Вы так тихо подкрались.

Леонард шлёпнулся на соседний шезлонг, сцепил за головой руки. Некоторое время он насвистывал мелодию. А потом ни с того ни с сего спросил:

– Ну? Как идёт дело?

– Оно не идёт. Стоит на месте.

– Я думал, вы уже всех допросили.

– А я думал, вы не хотели меня больше видеть.

Леонард ухмыльнулся.

– И сейчас не хочу.

Он помолчал, затем сказал:

– Кто вы такой? Зачем вы встряли в это дело? Какие у вас побуждения терзать мою семью? Я не имею понятия.

Карлсен подтолкнул пальцем очки.

– Я вас хорошо понимаю, мистер Робинсон…

– Леонард. Боже, ты ведь не старше моего брата, а ведёшь себя, будто ты ископаемое из прошлого века!

– То же самое я могу сказать про тебя. Только тебе семнадцать.

– Почти восемнадцать! У меня хорошая школа – моя мать. Пожил бы с ней, тоже хватал бы жизнь на лету, лишь бы поскорее свалить из дома.

– У меня матери с девяти лет не было. И отца, кстати, тоже.

– Вот в чём твой секрет, парень! Тебя наверняка гложет какое-нибудь чувство вины, и ты, чтобы во всём этом разобраться, стал много читать и вдруг – бац! – ты уже такой умный, что уже на службе Его Величества.

Карлсен кивнул:

– Согласен, банально, аж зубы сводит. Другое дело ты. Но, кажется, я тоже знаю, в чём твой секрет.

– Да неужели?

– Я почти уверен, что тебя гложет страх. Страх оказаться посредственностью.

Леонард обратил к нему взгляд и хотел что-то сказать, но молча отвернулся.

– Возможно, поэтому ты не хочешь, чтобы люди знали о тебе самые обычные вещи. Потому тебя раздражала мама, делившаяся о тебе со всем миром. Ты готов существовать только по своим правилам, войти в историю, но не как обычное существо, а как тот, с кем не будет ассоциироваться ничего банального. Словно ты пытаешься оживить одну из своих картин, сделать из неё реальность.

Адам сделал паузу и добавил:

– Возможно, ты боишься стать копией своего отца, стать обычным, несостоявшимся в делах пьяницей.

Брови Робинсона взметнулись на холодном лице. Он продолжал молчать.

– Знаешь, у меня всё куда тривиальнее. Если тебя действительно интересует моя справка из «Кто есть кто», я поделюсь. Родился в Телеваге, рыбацкой деревне в Норвегии. Мне было девять, когда страну оккупировали фашисты и меня эвакуировали в Шотландию. О родителях я с той поры не слышал. Почти десять лет прожил в приёмной семье. Учусь в Роданфорде на историка. Пожалуй, и всё. Что касается этого дела… Мистер Каннингем…

– Хорош, приятель! Мне совершенно плевать на тебя, – Леонард встал и прошёлся до окна. – Не ты, так кто-нибудь другой встрял бы.

Минуту или две он рисовал на запотевшей части стекла. Когда он убрал руку, Карлсен увидел дерево с голыми ветвями.

Адам тронул очки и спросил:

– Вероятно, ты хотел поплавать?

– Нет.

Леонард достал из кармана скомканный шарик бумаги и запустил его в норвежца. Тот успел поймать, резко вскочив на ноги. Фотографии посыпались на пол.

Адам развернул листок.

В углу красовался логотип отеля «Сорока». Посередине чернилами было нацарапано (довольно криво):

«Хочу избавиться от тебя. По духу ты чужой и чуждый мне человек.

Надо было развестись с тобой, ещё тогда, когда ты Джеймса Уинтерса изгоняла.

Весь день думаю о том, почему я терпел тебя рядом столько лет?!

А пишу тебе не потому, что боюсь сказать это в лицо. Ха-ха.

А для того, чтобы не передумать, как я всю жизнь делал, оберегая твоё здоровье от припадков. Теперь они мне до лампочки.

Ты за двадцать лет так и не поумнела».

Карлсен оторвал взгляд от бумаги и спросил:

– Кто такой Джеймс Уинтерс?

– Сопляк, что помогал отцу с его делом, а потом обчистил его. Короче, я нашёл это среди маминых вещей. Бьюсь об заклад, отец нацарапал это ночью перед отъездом из «Сороки». Должно быть, нехило надрался.

Молодой человек обернулся:

– Ты был прав. Мама покончила с собой. Отец её добил. Внешне она могла казаться стойкой, но я отлично её знаю. Он довёл её до нужной кондиции. Внутри неё ничего не осталось – всё выела обида на отца. Так что будь добр, приятель, сгинь!

С отстранённым видом Карлсен отложил письмо.

– Ты согласен теперь бросить это дело? Ау! Я с кем говорю? – Леонард щёлкнул пальцами.

Карлсен очнулся от размышлений, его проницательные глаза устремились на фотографии.

– Прости, я задумался.

– О чём?

– О сорняках.

Леонард вскипел:

– При чём тут сорняки?

– Сам не пойму.

– Ты больной! – Леонард запустил пятерню в волосы.

– Почему вы бросили мисс Нортон?

– Что? Когда это?

– В Любляне. Ваши родители отправились на экскурсию в пещеры, а вы с братом должны были сопровождать вашу тётю в городе. Почему вы её бросили?

Леонард пожал плечами:

– Не помню. Хотя нет, помню. Все порядочно устали друг от друга. Я, по крайней мере, уж точно. Слишком много времени мы тёрлись вместе на чёртовом корабле.

– А куда вы с Коннором ушли?

– Куда ушёл Коннор, я понятия не имею. Я откололся от них при первой возможности и двинул куда глаза глядят. Слушай, зачем ты опять всё это начинаешь? Ты вынуждаешь меня быть грубым. Что тебе осталось неясным в этом письме?

Адам, покачивая головой, произнёс:

– Я бы мог поверить в самоубийство миссис Робинсон, и то с большой натяжкой, только веронал был украден ещё на корабле…

– Да будь ты проклят со своим кораблём!

Леонард схватил с пола фотографии, с яростью сжал их в кулаке.

– Догадываюсь, что ещё тебе начирикала эта рыжая пташка, следившая за нами! Погляди, сколько нащёлкала!

Он швырнул снимки в бассейн, они накрыли водную поверхность, как стая чаек.

– Дрянь! Кровопийца! Беспощадная, без малейшего намёка на порядочность! Ради своей книжки что угодно наплетёт, лишь бы червь внутри насытился. Ей не по силам простые отношения внутри семьи. Она – разрушитель, вандал, порочащий своим змеиным языком то, что люди создают годами!

Лицо Леонарда исказилось в гримасе ненависти, а кулаки сжались в желании вмазать очкарику промеж глаз.

Он рыкнул:

– У тебя в руках все доказательства. Пропади теперь к чёрту!

Ураган по имени Леонард Робинсон рассеялся с тем же эффектом, что и смерч, разбившийся о скалы.

Странно, но в мозгу Карлсена по-прежнему перемешивались зёрна и плевела – важное и неважное, существенное и случайное. С мыслями об этом он ещё раз взглянул на письмо Джона Робинсона своей жене. Да, в нём чувствовался гнев. И отчаяние. И усталость. И запредельная доля алкоголя. И до всего этого мистера Робинсона довела жизнь с Тамарой Робинсон, в девичестве Нортон.

Однако было ли письмо уникальным? Писал ли раньше Джон Робинсон нечто подобное своей жене? И какова была истинная реакция Тамары на его слова? Вот в чём вопрос.

Глава 4

Карлсен выудил снимки и разложил их сохнуть вдоль радиатора. У него выдался хороший перерыв. Теперь он вновь надел плавательные очки, собрал воздух в горле, включил секундомер и ушёл с головой под воду.

И неважно, сколько с того момента прошло минут, ведь голос миссис Палмер был способен достать вас на любой глубине и порушить нирвану даже самого глубоко погружённого йога. От гула и вибраций этого голоса неумолимо нарастало ощущение физического дискомфорта. И Карлсен, едва на поверхность всплыла его голова, погрузился в бурный каскад слов и фраз, лившихся непонятно в чьём направлении.

– …Вот тогда-то я и сказала им – в присутствии старшей горничной, старшего менеджера, Ричарда и, разумеется, директора отеля – да, я собрала их всех в моём номере и сказала, что в таком случае о чаевых не может быть и речи. Иначе что получается? Я плачу за простыни – об их качестве я расскажу отдельно, – на которых обнаруживаю раздавленного жука. Мне совершенно неважно, я ли раздавила его, когда садилась на кровать, или же мой муж, или же вообще горничная, когда решила передохнуть. Да, я допускаю, что горничные могут отдыхать в наших номерах. На ум сразу приходит моя подруга миссис Ридли, она однажды выпроводила одну такую особу из своего номера за ухо – бедняжка, видите ли, прилегла и уснула! Вот уж нонсенс!

Карлсен перевёл дух и попытался увидеть жертву миссис Палмер. Увидев, понял, что победа вряд ли останется за нападающей. В лучшем случае кончится ничьей. Однако Палмер продолжала:

– Нет, спасибо! Так вот. Чего я точно не пожелала бы добровольно, так это находить того же жука в той же позе, только с другой стороны! А со мной произошло именно это! Только представьте: горничная, вместо того, чтобы сменить простыню, просто повернула её на сто восемьдесят градусов и понадеялась, что я этого не замечу. Тут она просчиталась. Как только я вошла в номер, то первым делом проверила простыни. И что вы думаете? Жук, который был впечатан снизу, теперь лежал у меня под подушкой. Так я вывела эту подлую – а иначе ведь не скажешь! – девицу на чистую воду. Вот!

Софи Палмер гордо издала победный клич, поставив тем самым точку в своей триумфальной речи.

– Моя хорошая, вы явно никогда не мочились себе на ноги, чтобы вылечить грибок, – отвечала ей мадам Фабьен. – Какие уж там простыни, когда ты сидишь в соседской выгребной яме несколько суток подряд, прячась от фашистов. Вот, попробуйте, эта свинья ещё позавчера носилась и визжала от радости.

Повернув голову подобно перископу подводной лодки, Карлсен увидел следующее: мадам Фабьен и миссис Палмер растянулись на шезлонгах, между ними был круглый столик, мадам Фабьен держала сандвич, её инвалидное кресло стояло рядом, миссис Палмер раскладывала пасьянс.

– Вы говорите – выгребная яма. Но вспомните, кто вас из этой ямы выгребал? Да, пускай мы сидим у себя в Америке далеко от войн и кажемся вам беззаботными и вообще – излишне улыбчивыми, но знаете, то, что творим мы, женщины Америки, на самом деле тяжкий труд. Со стороны кажется, что мы только и делаем, что носим модные стрижки и костюмы и у нас идеальные жизни с идеальными домами и лужайками, но знаете, сколько требуется сил для поддержания этого красивого фасада?

– Не знаю, милочка, мой муж был самым настоящим эгоистом. Он, я уверена, помер на войне специально, только бы не возвращаться ко мне и не перевозить меня из той дыры, где я прожила бо́льшую часть жизни, – закурив, ответствовала Жоржетта. – Благо Антуан мне на туалеты теперь зарабатывает, но куда мне их выгуливать? В теплицу? В избу к этой старой метёлке Бриджит? Нет уж!

Миссис Палмер безотрывно колдовала над картами и продолжала делиться словами, переполнявшими её мозг:

– Вот и я – имею наряды, чтобы выйти, но так ли часто я выхожу, как следовало бы? Это большой вопрос. Моя подруга миссис Шеффилд куда угодно меняет наряд – к дантисту, в булочную, на коктейль-вечеринку. Но что касается меня, то я, можно сказать, не успеваю насладиться всем тем, что имею, в должной мере. Знаю, вы хотели бы уличить меня в чём-то таком, ну, назовём это глупостью, но нет, я и не подумаю жаловаться. Даже если сломаю руки и ноги, всё равно я сделаю так, что подругам будет не в чем меня упрекнуть. Жаловаться? Это не про меня. Пироги у меня отменные, и замечу, что все это прекрасно знают, что бы Молли Хендерсон там ни говорила. Её слова о моём пироге в прошлый День благодарения просто верх наглой клеветы! Кроме того, в моём доме всегда пахнет цветами, Ричард всегда сыт и доволен, а улыбка на его лице всегда искренняя, а не какая-то, знаете, ну, такая, фальшивая. Вот как у мужа моей приятельницы Зои Фишер (хотя у него на самом деле зубные протезы не вполне удачно подобраны, потому кажется, что он как-то неестественно улыбается). Вот если бы мой Ричард стал президентом – а я уверена, что он неплохо бы смотрелся в Белом доме, во всяком случае, не хуже Трумэна уж точно, пиджаки и очки ему всегда шли, – так вот, помяните моё слово, я была бы идеальной первой леди, потому как задавала бы хороший тон всей стране – как-никак я собаку на этом съела, – и тогда бы молодые девушки (ну и те, что постарше) смотрели на меня и брали с меня пример. Но это тяжкий-тяжкий труд. Да, поддерживать мир нисколько не легче, чем его строить.

Жоржетта всё это слушала и снисходительно качала головой:

– Нет, вы точно не мочились на грибок. А меж тем моча – лучшее средство от всех болячек. Я так множество раз спасала жизнь Антуану. То пальцы прищемит, то медуза его ужалит. Сам он и в двенадцать мог заявиться со двора в мокрых шортах, но в момент, когда это действительно требовалось, у него ничего не выходило. Благо я на эту команду натренирована с детства. Только знайте, милочка, что не все американки разделяют ваши взгляды. Я, разумеется, говорю о мисс Бёрч. Сама мысль о браке доставляет ей те же ощущения, что и вагон третьего класса, пахнущий носками школьников и летящий в пропасть.

– Ну нет, нет, мисс Бёрч – совершенно другое дело! Её никак нельзя сравнивать с кем-то. Да, возможно, кое- какие наши взгляды – на брак, например, – в чём-то разнятся, но знаете что, мы с ней обе лишены предрассудков и обе считаем, что в мире хватит места для всех мнений. Мисс Бёрч вообще удивительная. Мне до сих пор не верится: такая молодая, а известна и независима, как сама Америка!

– Пф-ф… Как будто до неё никого не было. Вспомните юных лётчиц, танцовщиц, суфражисток. А Клеопатра, в двадцать один навербовавшая себе войско? А Мата Хари? А с деньгами мадемуазель Бёрч я бы и сейчас привлекала мальчишек… – Мадам Фабьен поперхнулась, откашлялась. – Хотя в её возрасте я другим брала. Я была полна энергии, выживала с сыном у разбитого корыта, а если и этого вам недостаточно, чтобы мной восхищаться, то решающим аргументом всегда была и будет моя великолепная грудь. Взгляните…

Адам Карлсен поспешил уйти под воду, где пробыл около пары минут. После всплытия он услышал:

– …да, похоже на снимки мисс Бёрч. Интересно, что они здесь делают?

– Вероятно, у неё тут выставка.

– Они мокрые. Видимо, сушатся… Ой!

– Что там?

– Нет-нет, ничего…

– Да на вас лица нет.

– Просто тут… мисс Бёрч… голая… – миссис Палмер задёргала руками и вернулась к пасьянсу.

– Так и знала. Бесстыжая девка, – от возбуждения Жоржетта порозовела. – Так бесцеремонно демонстрировать свои прелести. И куда только катится ваша Америка?

Карлсен предпринял последнюю попытку погружения, но и она оказалась тщетной. Норвежца хватило на три с половиной минуты.

Треск сорок не смолкал:

– …То, что творилось у вас в Лудёне[31], к примеру! Бесстыдство матери-настоятельницы привело к тому, что идейно неугодного человека просто сожгли на костре…

– Да одного взгляда на вашу Мэй Уэст[32] будет достаточно, чтобы понять, какие идеалы у этой нынешней вашей Америки…

– Потому Америка и стала великой – она принимала свежие идеи, а не избавлялась от инакомыслящих…

– Думаю, коренные жители Америки начистили бы вам физиономию в знак несогласия…

– Да, мы долго шли к идеальному миру, и, разумеется, ещё не всё гладко, как хотелось бы, но мы уже добились так многого…

– Нельзя построить счастье на чьих-то трупах…

– Всё, довольно! – Карлсен выпрыгнул из воды.

Женщины замерли.

– Я больше этого не вынесу!

– Чего? – хором спросили дамы.

Карлсен взмахнул рукой, обводя дам и пространство, занимаемое ими:

– Этого!

Он надел халат, собрал фотографии, бубня раздражённо:

– Тут быстрее лето наступит, чем тишина.

На женских лицах царило недоумение.

Первой не стерпела Жоржетта, она прокомментировала:

– Мой муж был точно таким же неврастеником.

Адам поменял очки, сунул ноги в пляжные шлёпанцы и окинул женщин мрачным взглядом.

– Как вообще вас угораздило оказаться вдвоём в одном помещении?!

Миссис Палмер – она демонстративно продолжила раскладывать пасьянс – деликатно, но строго заметила:

– Мистер Карлсен, может, кто-то и дал вам официальное разрешение шпионить тут за людьми, сидя под водой, но меж тем люди у воды обсуждают серьёзные вопросы.

– Такие, как раздавленные жуки и монахини, жившие триста лет назад?

– Мистер Карлсен, вы ещё слишком молоды, а кроме того – и я уже об этом говорила и оказалась права, как всегда, – вы мужчина, и вам не понять женских проблем…

– Зато я отлично понимаю женские уловки. Вы, миссис Палмер, только что скинули в колоду две пары карт, которые не являются парами, но вам непременно хочется, чтобы пасьянс сошёлся, и потому спокойно берёте и нарушаете правила, лишь бы картинка была идеальной, как ваш пирог и вся ваша жизнь. А вы, мадам Фабьен, измываетесь над сыном, изображая недвижного инвалида, и предлагаете миссис Палмер отведать сандвич с протухшей ветчиной, потому что насмехаетесь над ней и всеми её убеждениями! Сколько же в ней лишнего дерьма, подумали вы, ещё одна диарея не будет лишней!

Подхватив с пола секундомер, Карлсен вышел из помещения.

Женщины застыли как статуи, глядя на воду перед собой, и не решались взглянуть друг на друга.

– Я… просто перепутала карты, вот и всё…

– А я и забыла, что сандвич уже того…

Часть VIII

Вечером

Глава 1

Джон Робинсон сидел в баре. Компанию ему составлял мистер Палмер, куривший трубку и взиравший на него с сочувствием.

– Вам надо сменить обстановку, – в раздумье произнёс Палмер.

Робинсон вливал в себя очередную порцию виски.

– На Карибских островах есть одно место. Семейный дом, пальмы, лазурное море. Вы не можете винить себя вечно.

Джон Робинсон покачал головой:

– Я и не виню себя. Я вообще никого не виню.

– Что ж… Я всё равно напишу название отеля. Поверьте, это то, что вам сейчас необходимо.

Ричард Палмер потянулся за салфеткой и принялся царапать карандашом заветное название.

Робинсон, обернувшись, досадно выдавил:

– А, чёрт!

К нему направлялся Карлсен.

– Чего вам ещё?.. – буркнул Джон.

Он заметил мятый лист бумаги с логотипом «Сороки» в руках норвежца и нахмурился.

– Откуда у вас это?

– Будем считать, сорока на хвосте принесла. Скажите, когда вы это написали?

– Чёрт… – Джон Робинсон тяжело вздохнул и подпёр голову. – Вечером. В баре «Сороки».

– Накануне отъезда?

Кивок.

– А утром передали жене?

– Нет. Она спустилась в бар, искала меня, звала спать. Тогда я отдал ей это.

– Как она отреагировала?

– Не знаю, не смотрел на неё. Я увидел такси и сразу вышел на улицу, чтобы куда-нибудь уехать. Спросил у таксиста, где ближайший бар. Он указал мне за спину, на тот, из которого я вышел. А всё остальное, сказал, в этот час закрыто. Пришлось погулять неподалёку, потому что ещё одной сцены я бы не выдержал.

Вздох.

– Тьма была жуткая. Слава богу, снег не шёл.

Карлсен спросил:

– А когда вернулись, вы больше не обсуждали это?

Джон Робинсон покачал головой:

– Тамара уже спала.

Он встал со стула.

– Ты думаешь, что я убил свою жену?

Потом ухмыльнулся и добавил:

– Возможно, так и было.

Он скрылся из бара.

Мистер Палмер сказал Карлсену:

– Этот джентльмен не мог отравить супругу, поверьте женатому человеку.

– Вы полагаете?

– Тут полагать нечего, точно вам говорю. Если бы мы травили своих половинок лишь за то, что они могут нас раздражать, в мире не осталось бы людей. Уж я бы точно стал вдовцом ещё много лет назад.

Палмер тихо рассмеялся.

– Быть мужем иногда нелегко, молодой человек. Мистер Робинсон справлялся со своей задачей как мог. Да, и в нелёгкие моменты спасался выпивкой. Но поверьте, на большее, чем это, – он указал курительной трубкой на письмо, – мистер Робинсон не был способен.

Карлсен заметил:

– Иногда слова могут ранить не меньше лезвия.

Палмер сдвинул брови и сделал затяжку.

Карлсен, тронув очки, сказал:

– Вообще-то я предположил, что после этого письма у миссис Робинсон могла возникнуть мысль о суициде.

– Вот вы о чём. Исключено, – Ричард Палмер категорично покачал головой. – Она не выглядела раненой, поверьте.

Карлсен вопросительно на него взглянул.

– Я застал миссис Робинсон в баре, когда вернулся с прогулки перед сном, – объяснил Палмер. – У неё в руках был этот листок бумаги. Мы поздоровались, и я, соблюдая приличия, спросил, всё ли в порядке. Она поделилась тем, что случилось, показала мне письмо, рассчитывая, как я полагаю, на моё сочувствие. Но я не имею привычки лезть в чужие дела, поэтому в знак поддержки предложил проводить её до номера. Заявляю с полной уверенностью: у миссис Робинсон не было состояния человека, раздумывающего о суициде.

– А какое у неё было состояние?

– Ну, она была расстроена, но несильно. На самом деле, думаю, она просто хотела, чтобы её пожалели. Любое доброе слово помогло бы ей тогда.

– Вы считаете?

– Так и было. Мы поднялись, по дороге обсудили погоду, ну, знаете, общие фразы, а когда желали друг другу приятных снов, она уже была в полном порядке, даже улыбалась, словно и не было в тот момент никакого письма в её руке.

Мистер Палмер помолчал, делая затяжку.

– Поэтому уверен, что о суициде не может быть и речи. Тамара Робинсон была сильной женщиной, способной исцелить саму себя. Редкое качество. В войсках нам приходилось воспитывать такую бодрость духа. А тут человек сам на глазах возрождается, словно феникс.

Адам Карлсен задумался над этими словами. Что-то такое его зацепило, но он никак не мог понять, что именно… Нужно подумать.

Палмер с ухмылкой добавил:

– Из миссис Робинсон вышел бы прекрасный командир полка! Хотите выпить?

Карлсен отказался и поплёлся в сторону лифта.

– Вот вы где! – Из лифта вышел Каннингем. – Я вас везде ищу.

– Кажется, вы – единственный, кто не нашёл меня. Вы точно в разведке служили?

Пол Каннингем развёл руками:

– Теряю форму.

– Подскажите, в каком номере остановился Коннор?

– Робинсоны занимают второй этаж. Вы что-то узнали?

– Надеюсь узнать прямо сейчас.

– Не возражаете, если я…

– Вовсе нет.

По коридору второго этажа катилось громкое эхо. Леонард Робинсон молотил кулаком в дверь.

– Что вы делаете? – спросил Каннингем.

– Коннор не открывает. Я стучу уже минут двадцать.

– Вы уверены, что он там?

Леонард кинул на него недобрый взгляд и продолжил стучать.

– Коннор! Коннор! Открой!

У Адама возникло тревожное чувство.

– Какой же я идиот… Нужно скорее… – его голос растворился вместе с ним.

Через минуту он вернулся, и с ним месьё Фабьен и швейцар Матей с ключами. Когда отперли дверь, мужчины толпой ввалились в номер.

Коннор лежал без сознания на кровати.

– Mon Dieu!

– Коннор!

Леонард потряс его за плечи.

– Коннор!.. Он жив?

Каннингем проверил пульс.

– Жив. Пульс слабый.

Месьё Фабьен закричал:

– Врача! Vite! Hitro! Hitro![33]

Матей понёсся прочь из комнаты.

– Mais qu’est-ce que c’est? Regarde![34]

На тумбочке лежала записка. Месьё Фабьен хотел прочесть, но письменный английский был ему неподвластен. Бумагу из его рук выхватил Леонард.

– Я убил маму. Простите меня.

Он схватился за голову.

– Чёрт! Я знал, что он это сделает!

– Знали, что он готовил убийство? – в замешательстве спросил Каннингем.

– Нет, что он с собой это сделает!

Леонард, источая ненависть, глядел на Адама.

– Я же говорил – не суйся сюда! Видишь, чем это кончилось?!

– Ещё ничего не кончилось, – сказал офицер секретной службы. – Вы должны взять себя в руки.

На полу валялся пузырёк, пустой, без крышки. Карлсен поднял его, на этикетке – имя мисс Нортон. Каннингем смочил палец, собрал со дна остатки порошка, попробовал на вкус. Его лоб рассекли морщины.

– Веронал.

– По-другому и быть не могло, – произнёс Карлсен.

У Каннингема вытянулось лицо.

– Вы знали, что веронал у него?

– Разумеется. Но я понятия не имел, как он им распорядится.

– Постойте…

Прибежали Матей и медики.

– Расступитесь!

В ход пошли зонд, графин с водой, таз, лекарства.

– Вам лучше подождать за дверью, – сказал старший медработник.

Месьё Фабьен вывел всех из комнаты.

– Я должен быть там! – возразил Леонард.

– Мистер Каннингем, – сказал Карлсен, – пожалуйста, побудьте с Леонардом. Месьё Фабьен, возможно, вам придётся везти мистера Робинсона в больницу…

– Я велел вызвать «Скорую помощь», но, если что, шофёр уже наготове!

– Хорошо. Скажите, где мне поблизости найти такси?

– Нигде. Вам куда-то нужно?

– В Любляну.

– Туда вас может отвезти Матей.

– А если Матей понадобится здесь?

По коридору торопливо шёл Ник, менеджер с ресепшен.

– «Скорая» уже едет, сэр.

– Ох, слава богу! Матей, возьми мою машину и отвези мистера Карлсена, куда он скажет.

Глава 2

Старый «Фиат» въезжал в город, когда сумерки уже окрасили ранний вечер.

– Ты знаешь это место?

Адам показал фотографию. Матей притормозил и стал разглядывать чёрно-белое изображение сапожной лавки.

– Похоже на самый центр. Жаль, нет названия улицы. С названием было бы проще.

Он подержал снимок ещё и добавил:

– А! Кажется, это кондитерская, я там часто бывал после школы, – он ткнул на заведение вдалеке. – Если так, то через пятнадцать минут будем там.

Вскоре он припарковал машину у тротуара. Узкие улицы оказались завалены снегом.

– Туда проще пешком.

Витрина кондитерской нашлась на углу через несколько кварталов.

– Ну, точно, она! – радостно возвестил Матей. – Нам прямо.

В сотне ярдов была та самая сапожная мастерская. Внутри горел свет. Сапожник – мужчина лет пятидесяти пяти с сигаретой в зубах – ковырялся шилом в подошве ботинка.

– А обувь ты взял? – с удивлением спросил Матей.

– Нет, но я взял деньги, – ответил Карлсен.

Матей рассмеялся.

– Вот чудак! Здесь не торгуют обувью, только ремонтируют.

– Но, может, здесь торгуют чем-то другим?

Адам открыл дверь, зазвенел колокольчик.

Сапожник поглядел поверх очков на двоих вошедших, затем опустил взгляд обратно.

– Naročil ne sprejemamo do konca meseca.

– Он говорит, что не принимает заказы до конца месяца.

– Скажи, что у нас срочный заказ.

Матей перевёл. Мужчина стоял на своём.

– Расстегни пальто, пусть он увидит форму отеля. Скажи, что я важный клиент и пришёл сюда после разговора с другим мужчиной, который понимает английский.

Матей перевёл в точности каждое слово. Наконец какой-то интерес всё же проснулся в глазах сапожника. Он встал – ростом он оказался на полголовы выше Карлсена – и подошёл к иностранцу вплотную, долго рассматривая его лицо. Через минуту взгляд мужчины потеплел, он присел на корточки и принялся изучать обувь молодого человека. Карлсен про себя выдохнул – на нём ведь были его лучшие ботинки именитого бренда. Сапожника это должно было подкупить. Тот потрогал обувь, что-то измерил с помощью пальцев и, качая головой, произнёс несколько слов.

– Он говорит, что управится за полчаса. Тебя это устраивает?

– Более чем.

Матей объяснился с мастером, после чего тот встал и указал на примерочную, скрытую шторкой.

– Он просит снять обувь там.

Карлсен послушно зашёл за плотную ткань, висевшую в глубине помещения, словно нарочно спрятанную от любопытных глаз с улицы. Внутри к стене напротив было прикреплено зеркало в человеческий рост. Над головой одиноко свисала лампочка. Молодой человек опустился на табурет в углу и незамедлительно принялся расшнуровывать ботинки.

Раздался голос сапожника. Матей перевёл цену за работу (на его памяти, это была совсем уж немыслимая сумма за починку обуви), добавив:

– Он просит положить деньги в ботинок.

Карлсен всё выполнил. Мужчина забрал обувь и вернулся на своё место за стойкой. И вновь обратился к Матею.

– Он просит постучать четыре раза в зеркало, – не спадало удивление в голосе Матея.

«И выпрыгнет кролик в шляпе». На миг Карлсен почувствовал себя Алисой в Стране чудес.

Четыре стука были проделаны со всей ответственностью – не слишком громкие, но и не тихие. По шкале самого норвежца вышли они идеальными. Если это код – а чем ещё это могло быть? – адресат непременно его услышит. За зеркалом несколько секунд спустя кто-то зашаркал. Теперь Карлсен заметил щель между полом и зеркалом. Это была дверь. Замаскированная, но, на взгляд юноши, не слишком профессионально (всё-таки зеркала для обуви не вешают, а ставят под углом внизу у пола). Нет, чем-то грандиозным, вроде тайного убежища фашистов, здесь и не пахло. Что каралось законом в этой стране? Он вспомнил, как открылась дверь в кладовую, где ютились Фабьены, и как мисс Бёрч подметила сходство с подпольным казино.

Пока Адам думал, зеркало после короткого щелчка отъехало назад. В неярком свете лампочки из темноты показалось женское лицо. Ничего примечательного в нём не было (разумеется, кроме факта, что оно явилось не через обычную дверь). Женщине было за пятьдесят, волосы мышиного цвета были собраны сзади в пучок. С некоторой неловкостью она окинула взглядом Адама, а потом отошла в сторону, давая ему пройти.

Зеркало неслышно встало на своё место за спиной Карлсена. Петли регулярно смазывают, подумал он. Впереди горела лампочка, до неё было шагов двадцать. Поворот налево, и ещё одна дверь, на этот раз обычная. Хозяйка толкнула её и впустила Карлсена в небольшую комнату без окон.

«Определённо, мы уже не в мастерской…»

Свет здесь был приглушённый и больше скрывал, чем показывал. Но даже в полутьме здесь ощущалась чистота. На полу лежал ковёр, на нём – столик с напитками, у стены – диван. Из комнаты вели ещё два коридора, их отделяли полупрозрачные красные занавески. Плавал сигаретный дым вперемешку с цветочными запахами. Женщина приняла пальто у Карлсена и указала на диван. Затем включила проигрыватель. Раздался треск пластинки, полилась музыка…

Карлсена стала томно обволакивать атмосфера. Со снимков, развешанных по стенам, на него глядели молодые девушки. Фотограф (должно быть, садист!) из одежд оставил на них только золотые цепочки (нацепленные порой совсем уж диковинно!). А позы! Некоторые казались до такой степени неудобными… Вероятнее всего, девушки были танцовщицами или как минимум цирковыми артистками. В противном случае так изогнуться у них вряд ли бы вышло.

Перед Карлсеном возник бокал шампанского. Из вежливости Карлсен взял его в руку. Хозяйка глядела на него странным, подозрительным взглядом. Карлсен, заметив это, сделал глоток (обычное шампанское) и улыбнулся. Вот теперь женщина была довольна (она, видимо, решила поначалу, что он шпион или представитель власти?).

Она хлопнула в ладоши. Качнулась одна из шторок, за красными тканями замелькали силуэты. Три наяды одна за другой прошмыгнули в комнату, словно выскочили из мира чьих-то грёз. В глаза они не смотрели. Их стройные фигурки облекали нежные кружева. Понятна теперь цена – такое бельё стоило недёшево.

Женщина, что впустила норвежца, тихо спросила:

– Номер один, два или три?

Адам Карлсен глотнул из бокала.

Номер два и номер три были чуть постарше первого номера, в языке тела у каждой из двоих угадывался больший опыт. Они кокетливо кидали кроткие взгляды и слегка улыбались гостю. Номер один выглядела скованно, у неё были светлые кожа и волосы и красивое пухлое личико с большими глазами, похожими на озёра, до краёв полные невинности. Вдобавок – аккуратная маленькая грудь, хрупкая талия и соблазнительно изогнутая линия бёдер. Любой мужчина, особенно из тех, что постарше, почти наверняка выбрал бы её.

Карлсен отпил ещё и сказал:

– Номер три.

Он предпочёл самую старшую. Похоже, никто из девушек не удивился. Видно же – юнец в поисках опыта.

Остальные девы упорхнули туда же, откуда явились.

Отобранная барышня повела Карлсена за другую занавесь. От неё тянулся шлейф сладкого фруктового аромата – что-то между черешней и клубникой. Комнату, в которой они оказались, озаряли только свечи. Кровать – большой матрас на полу в самом центре – была устлана льняными простынями, по периметру лежали подушки с изображением цветов и райских птиц. Вероятно, всё это было украдено из какого-то дворца, брошенного в войну. Рядом стояло ведёрко со льдом и откупоренной бутылкой шампанского.

Девушка жестом пригласила присесть рядом с ней.

Карлсен достал сигареты.

– Курите? – спросил он.

Она покачала головой.

Он закурил. Нервы давали о себе знать. Карлсен старался делать вид властный и расслабленный одновременно, какой, должно быть, имели падишахи перед своими одалисками.

– Вы говорите по-английски?

Снова отрицательный ответ. Девушка опять похлопала по кровати. Адам сделал затяжку и присел.

– Мне неловко вас об этом спрашивать, но… быть может, вы мне подскажете, заходил ли к вам на днях этот человек?

Карлсен достал из кармана брюк сложенную пополам фотокарточку. Снимок Коннора Робинсона.

Выражение любовной истомы резко сошло с лица девушки, появилось другое, жёсткое и рассерженное. Она что-то крикнула. Послышались знакомые шаги по коридору. В этот раз они спешили.

– Нет, нет, нет, вы не так меня поняли! Я не из полиции… Я вам заплачу…

Адам продемонстрировал всю наличность из заднего кармана. Глаза девушки номер три засияли самым беззастенчивым алчным блеском. Карлсен спрятал деньги, как только на порог вступила хозяйка.

Номер три без единой эмоции что-то сказала. Женщина кивнула и моментально скрылась.

– Угости сигаретой, – сказала девушка на вполне понятном английском.

Задымив, она сообщила:

– Я ей сказала, что ты хочешь двоих. Приготовься раскошелиться.

Карлсен нахмурился.

– Но я не хочу двоих.

– Теперь уже поздно.

Она затянулась.

Пришла хозяйка и привела номер один. И, прежде чем позволить девушке войти в комнату, тихо назвала сумму. Карлсен отсчитал из заднего кармана. Женщина проверила деньги, кивнула и велела номеру один заходить. Бледное создание опустилось рядом с Карлсеном с другой стороны.

Как только шаги удалились на безопасное расстояние, номер три обратилась к Адаму:

– Она не говорит по-английски. Просто покажи ей снимок и дай денег. Мне можешь меньше, я не в обиде. Она работала с Теей прошлую неделю, у меня были каникулы. Навещала маму. Эта мышка – новенькая, хотя уже успела поотбивать клиентов. На прошлой неделе брали только её. Так что…

Карлсен показал фотографию Коннора. Номер три объяснила номеру один, чего он хочет. Другой рукой норвежец достал деньги.

Номер три взяла свою долю.

– Остальное дай ей.

Номер один, не задавая вопросов, положила вознаграждение в бюстгальтер и всё теми же полными невинности озерцами глаз посмотрела на снимок. Карлсен чуть наклонился к девушке, и его ноздрей коснулся знакомый запах. Где-то он его встречал… А, так это же духи с вербеной местного производителя, такими же пользовалась миссис Робинсон!

Номер один наконец решительно покачала головой.

– Вы уверены? – спросил её Адам.

В ответ прозвучал какой-то лепет.

– Этого парня точно не было. Такого кудряша, говорит, упомнила бы, – номер три курила, таращась в одну точку в стене. – У тебя осталось двадцать минут. Я ещё неплохо пою. Хочешь послушать?

Глава 3

Через две минуты Карлсен вернулся из зазеркалья. Сапожник вручил «готовые» ботинки.

– Ну? Как дела? – поинтересовался Матей, только они оказались на улице. – Это то, чего ты хотел?

У Адама с трудом подбирались слова для ответа:

– Боюсь… в общем… я совершенно сбит с толку.

Матей свистнул.

– Вот оно как. Не беда. Война-то смогла кончиться, и это уладится, вот увидишь.

Карлсену пришлось согласиться. Война и впрямь кончилась.

Они шли по снегу вдоль улочки, уже подходили к кондитерской, когда Матей бодро заметил:

– Ещё открыто. Не возражаешь, если я по-быстрому загляну?

Адам кивнул.

Он был в самом деле сбит с толку. При чём тут сапожная лавка? Да ни при чём! Тогда откуда она взялась? Со снимка. Со снимка Вероники Бёрч. От неё он узнал, что Коннор разговаривал с мордоворотом. От неё узнал про мордоворота. А при чём тут этот тип вообще и какое он может иметь отношение к смерти миссис Робинсон? Вот именно – тут никакой связи. И духи эти, с ароматом вербены. Он же их на самом деле никогда прежде не встречал, он узнал о них из рукописи мисс Бёрч. Все эти факты подобно красным селёдкам[35] залетели к Адаму в голову будто по команде, словно бы наяву писался детективный роман, а им, Рупрехтом, кто-то управлял и отвлекал от основной проблемы. Рупрехт зашёл в тупик. Рупрехт…

Мимо прошёл тот самый мордоворот. Они сцепились взглядами. Верзиле хватило доли секунды, чтобы нахмуриться и заподозрить худого норвежца невесть в чём. Карлсен не мог отвести от него глаз. Вот он, живой, в чёрной одежде, руки в карманах. Идёт в сторону сапожной мастерской. Стоило его догнать? Для чего? Чтобы узнать, о чём они с Коннором беседовали! Адам Карлсен было пустился вслед, но тут же осёкся: в карманах не осталось денег. Навряд ли ему что-то расскажут за спасибо.

Незнакомец первым оторвал взгляд – он уже подходил к своему логову. Мало ли что с этим типом не так, наверняка подумал он. Вот над ним зазвенел колокольчик, теперь он уже скрылся внутри лжемастерской.

Из кондитерской выскочил Матей с улыбкой до ушей. В его руках источали запахи корицы и ванили два золотистых куска яблочного пирога.

– Держи. Это всегда помогает.

Пирог, невероятно сладкий и вкусный, почти таял во рту. Карлсен поблагодарил.

– Мама всегда говорила: из любой ситуации есть как минимум два выхода. Когда я не могу что-то долго решить, то всегда покупаю себе этот пирог. Мне кажется, он и есть один из двух выходов.

– А что на самом деле имела в виду твоя мама?

Матей пожал плечами:

– А кто её знает. Я никогда не справлялся со сложными задачами, потому даже не берусь рассуждать на эту тему. Мне по душе моя версия. Вот он, мой ответ всем трудностям!

Он рассмеялся и впился зубами в пирог.

Карлсен смотрел на него, пока жевал. Внезапно его челюсти замерли. Он как будто совершенно по-новому увидел Матея.

– Чтоб меня…

– О да, я же говорил! – просиял Матей. – У них ещё осталось, я могу взять, если хочешь.

– Сколько тебе лет, Матей?

– Двадцать, – ответил югослав. – А тебе?

– И мне двадцать.

– Понятно. Ну так что, брать ещё?

– Так в этом всё дело?..

Карлсен только что схватил ускользавшую так долго деталь, мысли засуетились, забегали по извилинам, головоломка начала складываться легко и просто. Вырвался глубокий вздох. Медные глаза вспыхнули.

– Мне нужна аптека. Далеко отсюда до Трёхмостовья?

– Совсем рядом, пешком минут семь.

– Нам нужно спешить! Надеюсь, что она ещё там…

В вопросах топографии и времени Матей был необычайно точен. Как он и обещал, через семь минут перед ними высилась церковь францисканцев. Карлсен сориентировался, пробежал за угол, оказавшись на узкой мощёной улочке, покрытой льдом, и к глубочайшему облегчению обнаружил свет в аптечной витрине. А внутри была всё та же гордо взиравшая на мир вокруг себя женщина. Карлсен, запыхавшийся, поприветствовал её самыми радостными возгласами. В ответ она слегка приподняла брови.

– Вы меня помните? Да, конечно, вы же всё ещё не говорите по-английски… Матей, пожалуйста, спроси у неё вот что…

В вопросе, который Матей перевёл без особых трудностей, он не усмотрел ничего необычного, впрочем, как и в ответе, который дала дама за прилавком. Он лишь не вполне понимал, почему Карлсен так интересовался этим. Но вот – опять этот блеск за толстыми линзами. Норвежец был чем-то озарён, ошеломлён, озадачен.

Он поблагодарил женщину. Молодые люди вышли на вечерний мороз.

– Если поторопимся и не попадём под снегопад, то через час уже будем в отеле, – пообещал Матей.

Это были все слова, сказанные между ними по пути в отель. Карлсену долго не верилось в свою находку, но иных объяснений он не видел. Все слова и поступки обрели смысл только сейчас.

Но как проверить, правда ли это?

К ужину в «Мамонте» Карлсен прибыл с десятиминутным опозданием. Гости отеля звякали приборами, из-под рук пианиста во фраке нежно лилась мелодия Коула Портера. Месьё Фабьен спасал положение как мог: лично принимал заказы, подливал напитки за счёт заведения и поддерживал любую беседу. Разумеется, трещали в основном миссис Палмер и мадам Фабьен, ставшие вдруг лучшими подругами. Вероника Бёрч и Эмили Нортон подбадривали мистера Робинсона, его младший сын с дочерью сидели напротив, но ничего не ели. Пол Каннингем ужинал в одиночестве. Он позвал норвежца за свой стол и сообщил новости:

– С Коннором порядок. Но медикам пришлось потрудиться. Сейчас он в больнице. Представляю, какая была бы трагедия! Если бы не Леонард, боюсь, мы бы не успели.

Карлсен налил себе воды и сделал несколько глотков.

– Где вы были?

– В тупике.

Принесли еду.

– Вы ещё там? – Каннингем уставил в Карлсена добрые выцветшие глаза.

Карлсен неопределённо покачал головой:

– Мне нужно время, сэр. Чтобы разобраться.

– Боюсь, его-то у нас немного, – Каннингем отпил из бокала с вином и глянул в окно, было видно только их отражения. – Впереди лишь ночь.

– Только она мне и понадобится.

– В таком случае, я с нетерпением жду завтрашнего утра.

Они продолжили есть молча, пока к ним не подлетел месьё Фабьен.

– Скажите мне, что этот юноша с вероналом не убивал мать! – умолял он.

– Присаживайтесь, старина, – пригласил его Каннингем. – Вам необходимо успокоить нервы. Мистер Карлсен нам всё расскажет.

– Вот как?

– Но только завтра.

– А-а…

– А пока присядьте. Выпейте вина.

– Пожалуй, я буду мартини.

Официант принёс ему стакан с напитком.

Их разговор быстро перешёл на другие темы. Месьё Фабьен выразил глубокое сожаление, что его друг Поль так ни разу и не встал на лыжи в его отеле. Но завтра обещают чудесную погоду – сплошное солнце и никакого снегопада с ветром.

Затем Пол Каннингем обратился к Карлсену:

– Мадам Фабьен говорит, вы уже начали свои тренировки в бассейне.

Карлсен хмуро кивнул. Его мысли в ту секунду были явно не связаны с апноэ.

– Как вы смотрите на то, чтобы я поделился с вами своими навыками? – предложил Каннингем.

Кончилась очередная композиция, музыкант взял перерыв, и на переднем плане оказались звуки столовых приборов и зычный голос Жоржетты, угощавшей всех красочным рассказом:

– …женщины в моём роду всегда стойко переносили невзгоды, даже когда были наложницами в коленах Израилевых…

Её прервал резкий звон разбившегося стекла. Вилки с ножами замерли. В обрушившейся тишине все разом посмотрели на Карлсена.

– Извините, – громко сказал он, вставая, стараясь не наступить на осколки стакана, – но я бы хотел потренироваться один. Месьё Фабьен, до которого часа работает бассейн?

– Обычно до одиннадцати…

– Чудесно. Вы не могли бы сделать для меня исключение и позволить мне потренироваться в двенадцать?

– В полночь? – удивился месьё Фабьен.

– Я хочу быть уверенным, что меня точно никто и ничто не отвлечёт, – жёстко заявил Карлсен. – Я хочу продержаться под водой восемь минут, но это возможно только в полном уединении.

Пол Каннингем сказал:

– Это очень долго. Вам раньше это удавалось?

– Нет. Мой предел – шесть с половиной.

Тогда офицер секретной службы резко возразил:

– Вы не можете тренироваться в одиночестве. Это опасно. Можно запросто захлебнуться и потерять сознание.

– Ну и что?

– Как – ну и что? Вы можете погибнуть! Из-за такой глупости…

Но Карлсен упрямо настаивал:

– Я хочу попробовать свои силы. Месьё Фабьен не станет возражать?

Хозяин отеля не возражал – он пил третий мартини. Слишком много стресса за эти дни, слишком…

У выхода из столовой юношу подловила Жоржетта, преградив ему путь коляской.

– Я вспомнила. Это бессознательное состояние, о котором я говорила, в котором совершают эти зверские убийства и вообще. Оно называется tabula rasa, когда мозг чист как белый лист, и в него можно закладывать любые цели и действия. Я читала, что таким образом нацисты гипнотизировали своих солдат…

– Это очень интересно, мадам Фабьен, но я хотел бы подготовиться к тренировке.

– Да пожалуйста, я только хотела сказать…

– Мистер Карлсен!

К ним подошла Вероника.

– Вы были в городе?

Карлсен ответил кивком.

– Что-нибудь выяснили? Я бы хотела сейчас поработать за печатной машинкой, поэтому спрашиваю…

– Кое-что я действительно выяснил, – ответил молодой человек. – Тот разбойник, что гнался за вами, на самом деле сводник. Вы случайно сняли его на камеру, и, разумеется, это ему не понравилось. Возможно, его фото имеется в архивах полиции. Потому он и пытался отобрать у вас плёнку.

– Вот оно что. Сводник, значит. Ну что ж, – мисс Бёрч вздохнула. – Хорошего вам вечера.

В своём номере Пол Каннингем, укутанный в халат, сидел в кресле с сигаретой в руке и читал книгу – мемуары одного из своих бывших коллег. Кое-где там и про него было – эпизод с засадой под водой. Имена не назывались, но Каннингем отлично помнил то дело. Кончилось оно неважно – пойманный преступник и один погибший офицер. Тот запутался в снаряжении и случайно сделал вдох. Моментальная потеря сознания как раз в тот момент, когда остальные повыскакивали из воды… Он был слишком молод и слишком неопытен для той операции…

Каннингем закрыл книгу, докурил. На часах было без четверти двенадцать. Он вытер уголки рта. Нет. Исключено. Парень умён, но свои физические возможности переоценивает больше, чем Айседора Дункан свои танцы. В юности Каннингему довелось видеть её представление, он был в зале, выполняя одно из заданий секретной службы.

Его ноги нырнули в тапочки. В его намерениях было пойти и проследить за Карлсеном, как вдруг у входной двери раздался шорох. В щель просунули листок бумаги.

Каннингем вернул на нос очки и поднял бумажку.

В ней аккуратный почерк сообщал следующее:

«Если мои предположения верны, то через четверть часа (или около того) меня попытаются убить. Прошу вас об одолжении, сэр: немедленно пойдите и спрячьтесь в бассейне за одним из шезлонгов, я уже подготовил освещение – гореть будет только тусклая лампа у самого входа. Вас не увидят. Как только меня начнут топить, попытайтесь спасти меня, если вас не затруднит.

Если я окажусь не прав и никто не придёт меня топить, что ж, тогда вы во мне здорово ошиблись, сэр. Заранее сожалею. Заранее благодарю.

Ваш А. К.»

Пол Каннингем диву дался: и как можно было не понять, для чего понадобился разбитый стакан! Чтобы привлечь внимание!

– Теряю хватку, – его лицо озарила улыбка.

Воспользовавшись лестницей, он спустился в мягких тапочках на нижний этаж и, прошмыгнув через холл, оказался у входа в бассейн. Мужчина осмотрелся, скорее прислушался – матовый шарик лампы, висевший на стене, лишь скудно подсвечивал царивший мрак. Затем, пробравшись со всей осторожностью, чтобы ничего не зацепить, через помещение, нырнул за один из лежаков. Освещение квелой лампы до этого места уже не доставало. Каннингем слился с тишиной и тьмой.

Карлсен явился ровно в полночь. Издалека он почему-то напомнил Каннингему привидение, выпорхнувшее из другого измерения. Юноша молча скинул халат, положил на столик очки для зрения и натянул те, что для плавания. Последний штрих – купальная шапочка. Адам Карлсен приготовился. Прихватив из кармана халата секундомер, он неспешно вошёл в воду. Тренировке предшествовала небольшая разминка. Когда наконец тело было пробуждено и разогрето нужным образом, Карлсен принялся заглатывать воздух. В итоге его устроила третья попытка, он включил секундомер и скрылся под водой. Отсчёт начался. Каннингему казалось, что прошла вечность, хотя к тому моменту не прошло и минуты. Тишину разбавлял плеск покачивавшейся воды, чьё гулкое эхо, отражаясь от стен, заполняло помещение, создавая некую многослойность звуков.

Каннингем считал про себя время. Сейчас минуло минуты три, пошла четвёртая.

Произойдёт ли что-то?

Ситуация, подумал офицер, очень походила на его былые, опасные времена на службе и одновременно на детскую игру. «Заранее сожалею». Карлсен допускал, что может дать маху.

Горькая мысль была не вовремя. Каннингем продолжал сосредоточенно считать и следить. Четыре с половиной.

Да. Детская игра в прятки. В комнате с выключенным светом. Один спрятался в воде, другой за шезлонгом, а третий… Чёрт побери!

Пол Каннингем сглотнул сухим горлом. Он может поклясться, что на противоположной стороне за колонной кто-то есть. Кто-то стоял и наблюдал за ним. Как?.. Но никто не мог войти сюда после него незамеченным… Значит, убийца вошёл сюда раньше? Карлсен просчитался? Как же глупо, как… Вот так сорвать всю операцию! Почему этот самоуверенный кретин не сказал спрятаться раньше! Что теперь делать?

Он потерял счёт времени. Должно быть, уже минут пять с половиной прошло. Предел Адама – шесть с половиной. Через минуту он либо вынырнет, либо попробует продержаться. Но человек за колонной не посмеет выпрыгнуть теперь! Он дождётся, пока все уйдут, и не выдаст себя. Взять и резко включить свет? Этим ничего не докажешь. Гость мог оказаться тут случайно – скажет, гулял и решил заглянуть. Что такого…

Мысли оборвались мгновенно. Чей-то неясный силуэт неслышно пролетел через помещение. Человек был либо босой, либо в мягких тапочках. От него не доносилось ни звука, словно это была тень. И эта тень спешила, надеясь сделать своё дело очень быстро. Значит, за колонной никого нет? Показалось? Сколько времени оставалось?

Кто это был?

Тень пронеслась к воде, встала на колени, поднесла к лицу секундомер – шесть с половиной.

Карлсен ещё держался.

И чьи-то руки нырнули в воду и уверенно стали в ней шарить. Как только они упёрлись в голову норвежца, мгновенно скользнули к его шее, схватили и начали душить.

Парнишка нисколько не просчитался, чёрт его подери!

У Каннингема отлегло от сердца, и он выскочил из своего укрытия, совершив ловкий захват сзади за туловище, мигом оторвал смертоносные пальцы от шеи Карлсена. Преступник сопротивлялся как мог, но сил в Каннингеме оказалось не меньше, чем в тот день, когда он видел Айседору Дункан живой и пляшущей. Он повалил человека на живот, заломив ему руки за спину.

Вынырнула наконец голова Карлсена, издав мучительный протяжный вдох.

– Вы в порядке? – бросил Каннингем.

Карлсен, откашливаясь, с трудом смог произнести:

– Раз… кхм… я вас слы… кхм… кхм… слышу, значит… беспокоиться… кхм… не о чём…

В помещении зажёгся основной свет – Матей стоял у колонны с выключателем.

– Ах, Матей, за колонной были вы! – Каннингем засмеялся. – А я думал, что пошло прахом наше дело!

– Я попросил Матея подстраховать вас… на всякий случай, – уже нормально выговаривал Карлсен. – Но вы… в блестящей форме, сэр!

Он перевёл взгляд на человека, которому в спину впивалось колено Каннингема. И, откашлявшись ещё раз, сказал:

– Так и знал…

Глава 4

Утром светило солнце, как и обещал заботливый хозяин горы месьё Фабьен. Впереди – долгожданный спуск на лыжах. Но прежде Полу Каннингему вместе с остальными предстояло выслушать Карлсена.

Молодой человек взял слово во время завтрака.

– Миссис Робинсон, уверен, была прекрасным человеком. Но у неё имелась слабость – вникать в чужие дела, мягко говоря. Во время бесед со мной её родственники поведали о трудностях, возникавших в семье. А её сестра вдобавок однажды заметила, что длительная поездка в чужую страну способна обнажить недостатки человека.

В этом семейном путешествии случилось, мне кажется, всё и сразу: миссис Робинсон, оказавшись в новых обстоятельствах и потакая собственным слабостям, лезла в дела других больше, чем следовало, а члены семьи отвечали на её поведение раздражением, криками и даже нервными срывами.

В один из дней накал достиг предела, результатом которого стала смерть миссис Робинсон. Кто-то возразит: могут ли семейные перепалки вылиться в убийство? Я бы ответил – могут, при определённых обстоятельствах. И, расследуя эти обстоятельства, я скоро пришёл к выводу, что дело оказывается весьма простым.

Я представлю вам факты.

Самый лёгкий вопрос: кто украл веронал?

Очевидно, что Коннор. На фуникулёре мистер Робинсон попросил у него консервный нож, Коннор ответил, что ножа у него нет, и настоял, чтобы ему передали бутылку. Как только бутылка оказалась у него, консервный нож вдруг нашёлся. Почему Коннор соврал про нож? Разумеется, чтобы самому открыть бутылку. Он знал, что веронал хорошо растворяется в алкоголе и что Тамара Робинсон пила спиртное крайне редко. Упустить возможность он не мог. Теперь он проделывает ещё один трюк – проливает немного ликёра на сидящего рядом брата, чтобы тот, будучи раздражённым, вытирая брюки, случайно не заметил, как Коннор добавляет веронал в бутылку.

Далее. Зачем Коннор украл снотворное?

Мисс Нортон сообщила, что веронал пропал у неё на корабле. Значит, ответ следует искать там же.

На круизном лайнере Коннор знакомится с девушкой, но первое свидание оборачивается для него позором – рядом возникает мама и парой фраз делает ситуацию катастрофически неловкой. Я сразу представил, что я сделал бы на месте скромного и неуверенного в себе человека: пошёл бы в каюту тёти и взял у неё снотворное, чтобы затем подсыпать маме и предотвратить неловкий инцидент на втором свидании. Но второго свидания не случилось. Девушка, не оставив никаких контактов, покинула корабль раньше запланированной даты. Это был, несомненно, удар для Коннора, человека, чья самооценка была и без того на нуле.

Но зачем он решил воспользоваться вероналом на фуникулёре? Вероятно, встретил кого-то ещё, с кем не хотел знакомить свою маму?

Карлсен покачал головой:

– Думаю, дело несколько в другом. В Любляне к нему подошёл человек, сводник, с приглашением посетить сапожную лавку, скрывающую в своих тайных комнатах нелегальное заведение. И я убеждён, что Коннор, до сих пор пребывавший в эмоциональном возбуждении и стрессе, решил таким случаем воспользоваться. Где ещё набираться опытности и уверенности в общении с женщинами, как не в борделе? Тем более такому человеку, как Коннор, чьи отец и брат никогда не считали важным помочь ему в этом вопросе.

Однако оставалась всё та же проблема – пристальное внимание миссис Робинсон к своему окружению. Коннор понимал, что, узнай мама о его похождениях, о них узнают все. Для слабой психики Коннора это было бы очередным унижением. А Тамара Робинсон, как мы знаем, была крайне наблюдательна. Она вполне могла узнать или понять по каким-то мелочам, что её сын посещал женщину определённого типа. Нет, её необходимо было усыпить как минимум на несколько часов. И возникшая бутылочка с ликёром показалась Коннору подходящим случаем. Мисс Бёрч со своего места видела, как Коннор добавил порошок в напиток своей матери, и решила, что на её глазах происходит убийство.

Миссис Робинсон вскоре скончалась. И Коннор, придя к выводу, что он, не рассчитав дозу, случайно убил маму, не выдержал и принял остаток веронала, попросив у всех прощения.

Адам Карлсен сделал паузу.

– Я уверен, что Коннор Робинсон – именно такой, каким мы все его знаем. Патологически добрый и светлый человек с открытой душой и чрезмерной скромностью. Я точно могу заявить, что у него никогда не было намерения убивать свою маму. И главное тому доказательство я получил ещё до знакомства с ним. Дело в том, что несколько дней назад в Любляне я зашёл в аптеку, чтобы купить аспирин. Передо мной зашёл молодой человек, впоследствии оказавшийся англичанином по имени Коннор Робинсон. И вот какое дело: он пытался купить люминал – соль снотворного действия. С собой у него был рецепт, но я уверен, что он его подделал. В этом же была уверена и аптекарь, потому, разумеется, наотрез отказывалась продавать препарат.

Люминал – это снотворное средство, созданное как более безопасный заменитель веронала. Но зачем Коннору покупать слабое средство, если у него уже имелся на руках веронал? Ответ очень прост: он боялся навредить своей маме. Но так как люминал ему не продали, ему пришлось воспользоваться вероналом.

Тем не менее миссис Робинсон умерла после того, как выпила ликёр. Значит, веронал всё-таки убил её?

Какие ещё могли быть варианты?

Я стал рассматривать версию о том, что миссис Робинсон… гм… умерла от горя. «Умереть от горя» – такую фразу часто встречаешь в романах или чьих-то рассказах. Но, друзья мои, Тамара Робинсон не испытывала никакого горя. Даже после письма от её мужа, написанного в тяжёлом и оскорбительном тоне. Мистер Палмер подтвердил, что она очень быстро пришла в себя. Даже после ссоры с дочкой. Нет. Миссис Робинсон была в своём обычном настроении. В настроении, чтобы, например, устроить спектакль по дороге в отель «Мамонт».

Я уже говорил, что эта история непроизвольно напоминает мне сказку о мальчике, вравшем, что к деревне подошёл волк.

Но что, если в этот раз миссис Робинсон в самом деле чувствовала себя плохо? Может, мы напрасно считаем её выдумщицей, способной ставить гениальные мизансцены вроде падения с лестницы в расчёте вызвать у мужа чувство вины? Я не сомневаюсь, что падение действительно было лишь частью игры Тамары Робинсон. Но почему тогда она легла на пол, как только все вышли из фуникулёра? Ответ только один – ей действительно было плохо.

А почему ей стало плохо и притом так скоро? А может, я что-то пропускаю? Мы так сосредоточились на веронале, а меж тем и Леонард, и Мэри, и мистер Робинсон, и мисс Нортон могли подсыпать в ликёр что-то ещё. Какой-то яд, какой-то наркотик, который бы подействовал почти мгновенно. Например, известно, что тот же люминал усиливает действие другого барбитала, и в сочетании с ним веронал уж точно мог бы стать причиной смерти миссис Робинсон. Кто из членов семьи мог знать такие подробности? Разумеется, мисс Нортон, в прошлом – медсестра. Но вот какое дело: миссис Робинсон стало нехорошо ещё в автобусе. Тогда, может, психосоматика? Миссис Робинсон могла перенервничать после ссоры с Мэри…

Мэри-то точно перенервничала. Полагаю, для неё та ссора стала настоящим испытанием. Чувства к отцу, в которых она сама толком не могла разобраться, были для пятнадцатилетней девушки серьёзной драмой.

Но для Тамары это были очередные незначительные интриги, её хобби. Ведь она сама подбросила идею Мэри, что в Джона Робинсона можно влюбиться, обсуждая с ней её школьную подругу Кэти. «Возьми и покажи, что Джон любит тебя, а не её» – что-то вроде того.

Нет уж, эпизод в отеле никак не повлиял бы на состояние её здоровья. Возможно, ненадолго подпортил бы настроение, но не больше.

Кроме того, нам известно, что миссис Робинсон незадолго до отправления автобуса выпила целую чашку кофе. Непохоже на действия человека, страдающего от повышенного давления и которому могло стать плохо после ссоры, правда? Это доказывает, что после ухода Мэри из номера Тамара чувствовала себя хорошо. Даже лучше – мистер Робинсон сообщил, что его жена пила кофе лишь в тех случаях, когда чувствовала себя отлично и ощущала себя в некоем выигрыше. В своём роде это был для неё психологический приём, как распитая бутылка шампанского по случаю выигрыша на скачках.

Этот эпизод мне показался крайне интересным.

Что такого выиграла миссис Робинсон? И у кого?

Я долго ломал над этим голову. И в процессе понял, что я пропустил одну деталь. Чашка кофе. Последнее, что она пила перед тем, как сесть в автобус. А что, если кто-то отравил ей кофе? Отравил чем-то, что начало медленно действовать в автобусе, а затем всё сильнее на фуникулёре…

Тогда я снова вернулся к Мэри. Юное существо, запутавшееся в своих мыслях и чувствах. Она кипит, готова вот-вот взорваться. И тут она видит, как её ненавистная мать заказывает кофе в номер. У неё, ослеплённой яростью, рождается мысль о том, чтобы незаметно отравить напиток, как только его принесут.

Эта версия казалась весьма неплохой с психологической точки зрения, но я спрашивал себя, какими возможностями располагала дочка миссис Робинсон? Мэри не человек, который что-то планирует, который чудом может достать откуда-то яд, чтобы потом, улучив момент, воспользоваться им. Мэри – юная и во многом наивная девушка. Максимум, что она могла натворить, так это схватить с полки духи или, скажем, какую-нибудь краску для шляпок и вылить её в кофе. Духи бы не сильно навредили, а краска убила бы на месте. А хитроумных ядов в номере не имелось, каждый из членов семьи мне говорил, что Тамара Робинсон не принимала каких-то серьёзных лекарств, кроме простых таблеток от давления.

Нет, Мэри ничего не добавляла в кофе, потому что не смогла бы найти что-нибудь подходящее.

И всё-таки кофе… Этот психологический приём миссис Робинсон. Я и не думал отказываться от этой мысли, я знал, что она важна, потому как психологически Тамара Робинсон была очень интересно организована. Что же означал её кофе? Почему он не выходил из моих размышлений?

Внезапно вчера, разговаривая со швейцаром Матеем, я вспомнил… вспомнил деталь, о которую мысленно споткнулся, когда читал рукопись мисс Бёрч. Понимаете, у меня прекрасная память. Я помню каждое слово, сказанное каждым из вас во время наших бесед. Но вот я читаю текст мисс Вероники Бёрч, и что-то не сходится. Какая-то пустячная мелочь, которая не относится и не может ни при каких обстоятельствах относиться к этому делу, к миссис Робинсон, к её семье, вообще к чему-либо. Но мелочь эта присутствует, и я обратил на неё внимание.

В рукописи миссис Палмер сообщает мисс Бёрч, что её подруга миссис Патридж нагадала ей вторичную дисменорею – недуг, которым и в самом деле обзавелась миссис Палмер некоторое время спустя. Но когда миссис Палмер помянула свою подругу миссис Патридж в разговоре со мной, то сказала, что та нагадала ей язву. Вы понимаете, в чём состоит диссонанс? Миссис Палмер – женщина эффекта, у неё всегда лучшие пироги, лучшие места для отдыха и лучшие болезни. Так почему же она так эффектно бросает мисс Бёрч мучительную вторичную дисменорею, а мне подкидывает слабенькую язву?

Это не вяжется с психологией такой женщины, как Софи Палмер. Она не стала бы прятать столь впечатляющую подробность просто так. Тут что-то кроется.

Сперва я вроде бы нашёл этому объяснение. Я подумал, что, возможно, у миссис Палмер всё-таки есть границы и что ей просто было бы неловко делиться с двадцатилетним мужчиной проблемами интимного свойства. Мисс Бёрч – женщина, другое дело. Но затем я вспомнил, что миссис Палмер приходила на ресепшен, чтобы рассказать троим мужчинам, включая двадцатилетнего Матея, о своей диарее. Она американка, и ей не стыдно за свой организм, возвестила она тогда. Значит, по идее, она бы ни за что не упустила возможности поделиться и со мной своими гордыми болячками. Но она не стала этого делать.

Тогда я принялся перебирать каждое слово из нашего с ней разговора. И обнаружил, что ещё в самом начале беседы сообщил ей, что моя основная специальность – биология. Я сказал это, чтобы она снизошла до меня и согласилась помочь в вопросах психологии, в которых я, согласно моему же признанию, плохо разбираюсь.

Мог ли тот факт, что я являюсь биологом, повлиять на выбор болезни, о которой она решила мне сообщить?

Я поспешил в аптеку, где поинтересовался у фармацевта, чем обычно лечат вторичную дисменорею. Она назвала несколько способов, один из которых подходил к моей гипотезе по всем параметрам. При вторичной дисменорее, сказала она, иногда в качестве обезболивающего прописывают в гомеопатических дозах аконитин, а это яд нервно-паралитического действия. Не будучи дипломированным биологом, я всё же знаю, что аконитин получают из растения под названием борец. И миссис Палмер это знала. И решила, что раз я разбираюсь в растениях, то, вполне возможно, знаю о ядах, добываемых из них, и о том, что эти яды лечат. В конце концов, она ведь «разоблачила» меня, как начинающего секретного агента, проходящего стажировку в горах Югославии. Такой точно разбирается в ядах.

Я назвался биологом, чтобы купить внимание миссис Палмер, а оказалось, что приобрёл таким образом единственную улику, открывшую мне совершенно новый взгляд на это дело…

– Погодите, – встряла Жоржетта, не вытерпев, – вы хотите сказать…

И она тут же смолкла, впервые за долгое время не в состоянии закончить мысль.

Карлсен кивнул.

– Мэри выскакивает из номера родителей, оставляя дверь открытой. Миссис Робинсон видит идущую по коридору миссис Палмер и сообщает, что хотела бы обсудить с ней один крайне волнующий её вопрос. Когда тема разговора становится ясна, миссис Палмер говорит, что только отнесёт вещи из химчистки в номер и тотчас вернётся. В номере она берёт пузырёк с лекарством, содержащим аконитин, возвращается и при удобном случае добавляет значительную дозу лекарства в кофе Тамары.

Дальнейшее поведение миссис Робинсон становится теперь понятным. Минут через сорок после попадания в организм яд начал действовать. Постепенно у миссис Робинсон стали отниматься конечности. Ей было сложно передвигаться от автобуса к фуникулёру, ей становилось сложнее поворачивать голову и поднимать руки, и под конец она уже не могла удержать бутылку в руке. А когда она не смогла встать и попыталась об этом сказать, то обнаружила, что не может говорить. Всё, что ей удалось – упасть на пол. В таком состоянии, не двигаясь, одна, в диком страхе, не понимая ничего, она пролежала самые долгие минуты своей жизни, пока яд не остановил её сердце.

Карлсен замолчал, хмурый взгляд его впился в одну точку в полу.

Только сейчас присутствующим открылась бездна, настоящая бездна мучений, которые на самом деле испытала миссис Робинсон перед смертью. Ведь никто из них даже не догадывался. Она плакала, просила помощи, говорила – кричала о своей боли!

Но их всех она только раздражала.

Мэри разрыдалась. Джон Робинсон крепко обнял её.

По щекам мисс Нортон лились слёзы, ей резко стало не хватать воздуха.

Вероника Бёрч, потрясённая, спросила:

– Зачем миссис Палмер понадобилось убивать Тамару?

Карлсен тронул ворот рубашки, неожиданно ставший ему тесным.

– Вечером накануне отъезда из отеля «Сорока» миссис Робинсон спустилась в бар, чтобы позвать мужа спать. Мистер Робинсон протянул ей письмо, увидел такси на улице и вышел в надежде уехать куда-нибудь. Но как мистер Робинсон из гостиницы мог увидеть такси в кромешной мгле? Только если бы горели фары. Значит, такси либо готовилось отъезжать, либо только приехало. Водитель не сказал, что ждёт другого пассажира, значит, он только что кого-то привёз. Миссис Робинсон, находясь в трезвом сознании, прекрасно понимала, что на такси приехал мистер Палмер, хоть сам он и сказал ей, что лишь выходил прогуляться перед сном. Миссис Робинсон стало интересно, куда же он ездил в такой час. Они заговорили, стали подниматься наверх, и вдруг миссис Робинсон расцвела, начала улыбаться. Что такого она для себя открыла? Ну конечно! От Палмера пахло духами, теми, что с ароматом вербены, которые так не любила миссис Палмер. Ричард Палмер ездил к другой женщине! Понимаете, какое непаханое поле для интриг и всего прочего только что открылось для миссис Робинсон?

Муж протрезвеет и, возможно, не вспомнит ни про какое письмо, потому, не став его дожидаться, Тамара уснула в хорошем настроении, думая, как же ей завтра поступить.

И когда на следующий день она увидела в коридоре миссис Палмер, то пригласила её к себе на чашку кофе. Можно по-разному представить себе их разговор, но мы точно знаем пару фраз, сказанных Тамарой Робинсон: «…чтобы какая-то пигалица вешалась на моего мужа… какой позор…» и «…мой муж ни за что не свяжется с такой девицей, как ты его ни соблазняй…». Мисс Бёрч и Коннор оба решили, что Тамара беседует с Мэри. Мисс Бёрч думала, что понимала, к чему были эти слова, а вот Коннор не находил в услышанном никакого смысла. Но сейчас-то нам с вами очевидно: Тамара Робинсон, предположив, что мистер Палмер ездил в бордель, выражала его жене своё сочувствие, попутно замечая – и весьма колко! – что её собственный муж, который до этого прилюдно её оскорблял, так бы не поступил.

Карлсен вдруг усмехнулся:

– Мне кажется, нельзя быть женщиной в большей степени, чем миссис Робинсон. Это как отдельный вид искусства.

Он помолчал и сказал:

– Но миссис Палмер – женщина несколько другого склада. Её не волнуют интриги, а волнует лишь то, как выглядит со стороны её жизнь. Идеальный дом, идеальная лужайка перед домом, идеальный забор, идеальный пирог, идеальный отпуск в идеальном отеле с идеальными простынями. Она живёт в мире таких же идеальных подруг. Но что будет, если эти подруги прознают, что её муж ездил в бордель? Будет катастрофа. Что там война в сравнении с этим несмываемым пятном на безукоризненной жизни четы Палмер!

Вся проблема в том, что миссис Робинсон общалась с мисс Бёрч, женщиной, чьи книги читают миллионы американок. Если мисс Бёрч хоть где-то проболтается о Ричарде Палмере, миссис Палмер лишится смысла существования.

По этой причине Тамару Робинсон пришлось убить. Аконитин был идеальным выбором, потому как при вскрытии его практически невозможно обнаружить, только если знать, что убийца использовал именно этот яд. На миссис Палмер никто бы не подумал.

И, кстати, вчера она попыталась утопить меня по той же причине, по которой отравила миссис Робинсон. Она увидела фотографию сапожной лавки и знакомое лицо в ней, и испугалась, но притворилась, что её шокировал снимок обнажённой мисс Бёрч. И всё-таки скрыть переживания ей не удалось: она дважды допустила ошибку в пасьянсе, потому как не переставала думать о снимке. Миссис Палмер поняла, что я мог напасть на след борделя и выяснить, что там побывал её муж. Меня срочно нужно было заставить замолчать. Я сам предоставил ей удобную возможность. Безусловно, моя смерть выглядела бы как несчастный случай на тренировке.

– Значит, она знала о борделе, о том, где он находится и как выглядел сводник? – спросил Каннингем.

– Ну да. Миссис Палмер следила за мужем, но закрывала глаза на его гуляния. Для неё было главным другое – то, какой видят её жизнь со стороны так называемые подруги.

Каннингем глубоко вздохнул.

– Помните, я говорил о напряжении, в котором пребывал мистер Палмер во время нашей беседы? – добавил Карлсен. – Вчера я сообразил, что причиной его переживаний стала дверь в кладовку, за которой перешёптывались месьё и мадам Фабьен. На двери висело зеркало, и потому эта дверь невольно напоминала ему ту, что он видел в сапожной мастерской. Мистер Палмер, что называется, был начеку. А вдруг мы не только смерть расследуем, но и пытаемся накрыть подпольную организацию? Мистер Палмер, военный, человек чести, предпочёл бы не быть впутанным во что-то такое.

Он смолк.

Ещё некоторое время в столовой сохранялась тишина, её пронзали всхлипы женщин и месьё Фабьена.

Вскоре семья Робинсон покинула помещение. С Карлсеном остались Каннингем, Фабьены и Вероника Бёрч.

– Спасибо вам, мистер Карлсен, – в тоне офицера секретной службы слышалось неприкрытое восхищение.

– Пустяки. Я получил удовольствие.

Юноша перевёл взгляд на писательницу. Та по-деловому, будто партнёру по бизнесу, сообщила:

– Я подобрала фамилию Рупрехту – Талион. Так звали собаку, которую я отравила. Её способности находить любую вещь – меня в том числе – иногда поражали. Я подумала, в Рупрехте её дух словно возродился. Вы не против?

Карлсен покачал головой, задумчиво обронив:

– «Талион» означает «возмездие».

С губ Вероники слетел смешок:

– Вот уж точно – судьба глумится! Талион вернулся ко мне в виде вас, и где? В югославской аптеке! Я знала, что видела вас раньше! Но хочу, чтобы и вы знали, – её торжествующе-резкий тон сменился на внезапно романтический. – Где-то глубоко – очень-очень глубоко, разумеется, – во мне всегда жило чувство, что за бессердечие когда-нибудь мне ещё аукнется.

– С трудом верится, – улыбаясь, заметил Каннингем.

– Но ведь я до конца не верила, что Коннор убийца.

– В самом деле?

– Да. Очевидно, произошла какая-то ошибка, всё думала я. Даже стала уверять себя, что сама себе всё там нафантазировала. Как раз такие нелепости и случаются в моих книгах, где всё по-человечески нелогично, зато жестоко и зрелищно. Да, кстати, Эмили согласилась поехать со мной в кругосветное путешествие. Мы обе надеемся, что, повидав мир, она обретёт хотя бы малейшую толику цинизма.

– Но не забывайте и сами при этом учиться состраданию, – мягко сказал Карлсен. – И когда в следующий раз вы увидите, как кого-то убивают, попытайтесь проявить свои новые навыки.

Девушка мечтательно вздохнула:

– Я попытаюсь.

– Стерва! – устала держать в себе эмоции Жоржетта. Она морщилась от презрения к едва не обретённой приятельнице. – «Поддерживать мир нисколько не легче, чем его строить…» Тьфу! Подумать только, а я ещё угощала эту выдру своим сандвичем!

Notes

1

Паспорт! (словен.)

2

Американский (словен.).

3

У доктора не югославская фамилия (словен.).

4

Да, да! (словен.)

5

Мы не торгуем пуговицами (словен.).

6

Это дуб! (словен.)

7

Полиция? Здесь? Нет! Никакой полиции! Зачем? (словен.)

8

Район Венеции.

9

Имеется в виду Огородная Мадонна – одна из достопримечательностей Каннареджо.

10

Классическое пальто с капюшоном, дафлкот. В Великобритании дафлкот также называют термином monty coat – по прозвищу британского фельдмаршала Бернарда Монтгомери, часто носившего такое пальто.

11

Программа помощи Европе после Второй мировой войны. Выдвинута в 1947 году государственным секретарём США Джорджем К. Маршаллом и вступила в действие в апреле 1948 года.

12

Невеста должна молчать! (словен.)

13

Бедной мамой (фр.).

14

О мой боже (фр.).

15

Мой друг (фр.).

16

Ну да, господи! (фр.)

17

Моя дорогая мама (фр.).

18

Вид пшеницы.

19

Подводное плавание (фридайвинг) с задержкой дыхания.

20

Мама! Но что вы здесь делаете? (фр.)

21

Нет, нет… (фр.)

22

Пчелиный яд.

23

Мама! Но что вы такое говорите! (фр.)

24

Традиционное для еврейской кухни печенье с маком в форме треугольника, выпекаемое накануне Пурима и потребляемое в период этого праздника.

25

Течение в западноевропейском абстракционизме 1940–1960-х годов. Представляет собой живопись пятнами, которые не воссоздают образов реальности, а выражают бессознательную активность художника.

26

Мама, это очень вкусно! (фр.)

27

Мама! Но что вы говорите! (фр.)

28

Венсан Ориоль (1884–1966) – французский политический деятель, президент Франции в 1947–1954 гг.

29

Дама Мэри Барбара Гамильтон Картленд (1901–2000) – популярная английская писательница, автор любовных романов.

30

Болван в карточных играх – игрок, картами которого распоряжается другой. Болваном в бридже становится партнёр разыгрывающего, когда открывается карта первого хода.

31

Лудён – коммуна на западе Франции. В XVII веке город прославился судебным процессом, в результате которого католический священник Урбен Грандье был обвинён в сношениях с демоном Асмодеем и предан сожжению.

32

Мэй Уэст (Мэри Джейн Уэст) (1893–1980) – американская актриса, певица, драматург, сценарист, секс-символ.

33

Быстро! (фр., словен.)

34

Но что это? Взгляните! (фр.)

35

Приём красной селёдки в художественном произведении означает ведение героев по ложному следу. Красная селёдка – это метафорическое название заведомо тупиковой улики, которую намеренно фабрикуют, чтобы сбить следствие.

Content

Тони Бранто
Смерть на фуникулере

Часть I Любляна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть II Блед

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть III Отель «Мамонт»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть IV Пассажиры фуникулёра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть V Пассажиры фуникулёра Продолжение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть VI Пассажиры фуникулёра Оставшиеся

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть VII Бассейн

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть VIII Вечером

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Notes