Софи Кинселла

Незваная гостья

Sophie Kinsella

PARTY CRASHER

Copyright © 2021 by Madhen Media Ltd

Фото автора © John Swannell

© Бугрова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается памяти Шэрон Пропсон

Глава 1

Я знаю, у меня получится, я знаю. Что бы там кто ни говорил. Это просто вопрос упорства.

– Эффи, послушай меня, ангел не будет держаться, – говорит моя старшая сестра Бин, подходя со стаканом глинтвейна. – Хоть ты тресни.

– Будет.

Я продолжаю наматывать бечевку вокруг любимого серебристого наконечника, не обращая внимания на иголки, колющие руки.

– Не будет. Брось! Он слишком тяжелый.

– Не брошу! – отвечаю я. – У нас всегда был ангел на макушке елки.

– А эта вдвое меньше обычной, – говорит Бин. – Или ты не заметила? Это не елка, а просто палка.

Я быстро окидываю взглядом деревце, стоящее, как обычно, в нише в холле. Разумеется, я заметила, что оно маленькое. Обычно у нас бывают огромные, пушистые экземпляры, а это какой-то доходяга. Но сейчас меня волнует другое.

– У меня получится.

Я эффектным движением затягиваю последний узел и отпускаю ветку – она ломается, и ангел с задранной юбкой и выставленными на обозрение панталонами пикирует вниз. Черт бы тебя побрал.

– А что, эффектный ракурс, – гогочет Бин. – Напишем ей на подштанниках «Счастливого Рождества»?

– Ладно. – Я отвязываю ангела и делаю шаг назад. – Укреплю ветку палочкой или еще как-нибудь.

– Просто найди другой наконечник! – в голосе Бин слышится веселье пополам с раздражением. – Эффи, почему ты всегда такая упертая?

– Я не упертая, а упорная.

– Не давай им спуску, Эффи! – вклинивается в разговор папа, проходя мимо со световой гирляндой. – Борись, упирайся и никогда не сдавайся!

У него блестят глаза, щеки порозовели, и я нежно улыбаюсь ему в ответ. Папа меня понимает. Такого стойкого человека, как он, еще поискать. Мама воспитывала его одна в крохотной квартирке в Лейтон-он-Си, и он ходил в школу, где приходилось выживать. Но он упорный – окончил колледж, а затем устроился в инвестиционную компанию. И теперь пожинает плоды: он на пенсии, отлично себя чувствует и всем в жизни доволен. Пасуя при первых трудностях, этого не добьешься.

Ну да, иногда его упорство переходит в иррациональное упрямство. Как, например, когда он категорически отказался сойти с дистанции во время десятикилометрового благотворительного забега, хотя хромал и, как выяснилось, порвал икроножную мышцу. Но, как он впоследствии заявил, свою лепту он внес, задачу выполнил и жить будет. Когда мы были маленькие, папа всегда говорил «Жить будешь!», что порой веселило, порой ободряло, а порой было совершенно неуместно. (Иногда не хочется слышать про то, что жить будешь. Хочется смотреть на расквашенную коленку и рыдать и чтобы кто-нибудь нежно приговаривал: «А кто это у нас такая храбрая девочка?»)

Папа, очевидно, приложился к глинтвейну до моего прихода – ну и что, имеет право. На носу Рождество, еще у него день рождения, а еще мы украшаем дом. Наряжать елку в папин день рождения – это наша традиция. Даже сейчас, когда все выросли, мы каждый год приезжаем в «Зеленые дубы», наш фамильный дом в Сассексе.

Когда папа исчезает на кухне, я подхожу к Бин и понижаю голос:

– А почему Мими в этом году купила такую маленькую елку?

– Не знаю, – после паузы говорит Бин. – Возможно, старается быть практичной? Мы же уже взрослые.

– Возможно, – говорю я, но такой ответ меня не устраивает.

Мими, наша мачеха, – натура художественная и творческая, с кучей причуд. Ей всегда нравилось украшать дом к Рождеству, ее принцип: чем больше, тем лучше. С чего вдруг она решила быть практичной? В следующем году я отправлюсь на рождественский шопинг вместе с ней и аккуратно напомню о том, что в «Зеленых дубах» всегда была большая елка и менять эту традицию не стоит, пусть даже Бин сейчас тридцать три, Гасу – тридцать один, а мне – двадцать шесть.

– Наконец-то! – прерывает мои мысли Бин, бросая взгляд на телефон.

– Что?

– Гас. Только что прислал видео. Говорит, еле успел.

Примерно месяц назад папа сказал, что в этом году подарков ему не нужно. Можно подумать, нас это остановит. Но если честно, то джемперов, запонок и прочего добра у него действительно много, поэтому мы решили быть креативными. Бин с Гасом смонтировали видео, которое Гас только что доделал, а я подготовила свой сюрприз и жду не дождусь возможности показать его папе.

– Думаю, Гас был слишком занят с Ромилли, – говорю я, подмигивая Бин, которая скалится в ответ.

Наш братец Гас недавно обзавелся потрясающей подружкой по имени Ромилли. Мы не удивлены, мы, разумеется, не удивлены, но… м-да. Дело в том, что это Гас. Он рассеянный. Расплывчатый. По-своему он красавчик и душка и классный программист. Но альфа-самцом его не назовешь. В то время как она – настоящий энерджайзер с идеальными волосами и в шикарных платьях на бретелях (я посмотрела ее фотки в Интернете).

– Хочу быстро глянуть видео, – говорит Бин. – Пойдем наверх.

Она первой идет по лестнице и добавляет:

– Ты упаковала папин подарок?

– Нет еще.

– Я привезла упаковочную бумагу и ленточку на случай, если тебе понадобится. И, кстати, заказала рождественскую корзинку для тети Джинни. Я потом скажу, сколько ты мне должна.

– Бин, ты – чудо, – признательно говорю я. Это действительно так. Она всегда думает на шаг вперед. У нее всегда все схвачено.

– И вот еще что. – Когда мы оказываемся на площадке, она запускает руку в сумку. – Давали три по цене двух.

Она вручает мне спрей с витамином D – я прикусываю губу, стараясь не рассмеяться. Бин превращается в маниакально одержимого сотрудника по безопасности и гигиене труда. В прошлом году она пичкала меня капсулами с рыбьим жиром, а до этого был зеленый чай матча.

– Бин, ну зачем ты покупаешь мне витамины! Спасибо, конечно, – запоздало говорю я.

Мы заходим в ее комнату, и я радостно осматриваюсь по сторонам. Сколько себя помню, здесь всегда было так – раскрашенная вручную мебель с Кроликом Питером появилась у нее в пять лет: две односпальные белые деревянные кровати, комод, платяной шкаф и туалетный столик. Все наше детство она собиралась обзавестись чем-нибудь покруче, но так и не смогла расстаться с Кроликом, так что он по-прежнему здесь. Для меня он так сильно ассоциируется с ней, что при виде Питера я всегда думаю про Бин.

– А ты не думала пригласить сегодня Доминика? – спрашивает она, открывая iPad, и меня окатывает теплом при звуке его имени.

– Нет, для «знакомства с семьей» еще слегка рановато. У нас было всего несколько свиданий.

– Но хороших?

– Да, хороших, – счастливо улыбаюсь я.

– Отлично. Итак, приступим…

Она ставит планшет на туалетный столик, и на экране появляются хитроумные заглавные титры – «Единственный и неповторимый… Тони Талбот!» Далее следует папина фотография из лейтоновской газеты, на ней ему одиннадцать лет, он выиграл конкурс по математике. Затем фотография с выпуска и свадебный снимок с нашей биологической мамой Элисон.

Я смотрю на ее миловидное лицо с большими глазами и, как всегда, глядя на ее фотографии, испытываю странное чувство отчужденности, а хотела бы ощущать больше связи. Мне было всего восемь месяцев, когда она умерла, и три года, когда папа женился на Мими. Это Мими баюкала меня, когда я болела, пекла пироги на кухне и всегда была рядом. Мими – моя мама. Бин и Гас – другое дело, у них есть смутные воспоминания об Элисон. А у меня есть только фамильное сходство, и его, прямо скажем, через край. Мы все пошли в нее – широколицые, скуластые, с широко расставленными глазами. У меня такой вид, точно я все время удивлена, а большие голубые глаза Бин всегда смотрят вопросительно. У Гаса, напротив, отсутствующий вид, точно он вообще ни на что не обращает внимания (и это на самом деле так).

На экране идет нарезка из старых домашних видео, и я наклоняюсь ближе к планшету. Вот папа держит на руках малышку Бин… а это семейный пикник… Папа строит замок из песка для карапуза Гаса… А эти кадры я уже видела: папа подходит к двери «Зеленых дубов» и театральным жестом открывает ее – в тот день дом стал нашим. Он часто говорит, что покупка такого дома – один из важнейших моментов его жизни. «Мальчонка из Лейтон-он-Си выбился в люди», как он выражается.

Потому что «Зеленые дубы» – это не просто старый дом. Он потрясающий. Он с характером. У него есть башенка! И витражное окно. Гости нередко называют его «эксцентричным» или «причудливым» или просто восклицают: «Ух ты!»

Да, конечно, встречаются и такие низкие, ничего не смыслящие душонки, которые называют его «уродливым», но их немного. Они слепы и заблуждаются. Когда я впервые услышала, как одна странная особа в деревенском магазине назвала «Зеленые дубы» «страхолюдством», я была потрясена до глубины души. Мое одиннадцатилетнее сердце закипело от негодования. Прежде я никогда не встречала архитектурных снобов, я даже не подозревала об их существовании. Я пламенно и безраздельно любила свой дом – все то, что высмеивала эта незнакомая, подлая тетка. Начиная от так называемой «уродливой кирпичной кладки» – она вовсе не уродливая – и заканчивая курганом. Это такой самопроизвольно возникший в саду крутой холм, прилегающий к стороне дома. Тетка посмеялась и над ним, а мне хотелось крикнуть: «На нем отлично разводить костры, вот так-то!»

Но вместо этого я пошла из магазина, бросив возмущенный взгляд на хозяйку, миссис Макадам. К ее чести, она выглядела слегка шокированной и крикнула мне вслед:

– Эффи, дорогая, ты хотела что-то купить?

Но я не стала возвращаться и до сих пор не знаю, кем была та язвительная тетка.

С тех пор я внимательно наблюдаю за тем, как люди реагируют на «Зеленые дубы». Порой они с разинутыми ртами отступают назад и обозревают его, ища, что бы такого позитивного сказать. Я не говорю, что это – проверка характера, хотя на самом деле это и есть проверка характера. Тех, у кого для «Зеленых дубов» не находится ни одного доброго слова, я считаю гнусными снобами и игнорирую.

– Эффи, смотри, это ты! – восклицает Бин, когда на экране идут новые кадры. Я, совсем малышка, ковыляю по лужайке, держась за руку восьмилетней Бин.

– Ничего страшного, Эффи, – весело говорит она, когда я падаю. – Давай еще раз!

Мими всегда говорит, что Бин научила меня ходить. И ездить на велосипеде. И заплетать волосы.

Мрачный год смерти Элисон обойден стороной, отмечаю про себя я. Это видео о счастливых временах. Что ж, почему нет? Не нужно напоминать папе о грустном. Он нашел счастье с Мими и своей жизнью доволен.

Слышится звонок – Бин на него не реагирует, а я настороженно поднимаю голову. Я жду рождественский подарок Мими. Я отдельно оговорила, что его нужно доставить сегодня, и не хочу, чтобы Мими ненароком его открыла.

– Бин, – говорю я, нажимая на паузу на экране планшета. – Сходишь со мной к воротам? Думаю, это доставили швейный стол для Мими, и я хочу пронести его тайком. Но он довольно большой.

– Конечно, – говорит Бин, закрывая видео. – Ну, как тебе?

– Потрясающе, – убежденно заявляю я. – Папе это очень понравится.

Мы спешим вниз по лестнице, а Мими накручивает гирлянду на перила. Она поднимает глаза и улыбается нам, но ее лицо кажется слегка напряженным. Возможно, ей нужно отдохнуть.

– Я к воротам, – поспешно говорю я. – Вероятно, доставка.

– Спасибо, Эффи, дорогая, – по-ирландски мягко и напевно произносит Мими.

На ней индийское платье с блочным принтом, а волосы перехвачены деревянной заколкой, раскрашенной вручную. Она ловко завязывает узлом красную бархатную ленту, и, само собой, ничего не падает. Как обычно.

Мы с Бин идем по гравийной дорожке к большим кованым воротам, а в воздухе уже сгущается зимний сумрак. Снаружи припаркован белый фургон, и бритоголовый парень держит картонную коробку.

– Это не то, – говорю я. – Слишком маленькое.

– Доставка для приходского священника, – говорит парень, когда мы открываем калитку. – Там никого нет. Можно у вас оставить?

– Конечно, – говорит Бин, протягивая руку и собираясь поставить закорючку на планшете доставщика, но я ее останавливаю.

– Погоди, не расписывайся. Я как-то расписалась за соседскую доставку, а внутри была стеклянная ваза, которая оказалась разбитой, и они не смогли оформить возврат, потому что подпись была моя, и они обвинили меня. – Я выдыхаюсь и замолкаю. – Сначала нужно проверить.

– Да все в порядке, – нетерпеливо говорит парень, и я напрягаюсь.

– Никогда не знаешь наверняка.

Я открываю коробку и достаю счет-фактуру.

– Скульптура «Йога», – читаю я. – Сборка включена. – Я с торжествующим видом смотрю на парня. – Получается, не все в порядке. Придется тебе ее собрать.

– Я ничего не собираю, – говорит парень, противно шмыгая носом.

– А придется, – замечаю я. – Так тут написано: «Сборка включена».

– Ну да, верно.

– Тогда собирай! – упорствую я. – Иначе мы не распишемся.

Парень злобно сверлит меня взглядом, потирает бритую голову, а затем говорит:

– Ну, ты и заноза в заднице. Тебе это уже говорили?

– Да, – отвечаю я, скрещивая руки. – Тысячу раз.

– Это верно, – кивает Бин, ухмыляясь. – Так что лучше собери. И что это за скульптура такая – «Йога»? – обращается она ко мне, а я пожимаю плечами.

– Схожу за инструментами, – говорит парень, теперь злобно глядя на нас обеих. – Но это полная хрень.

– Это называется гражданской сознательностью, – возражаю я.

Через минуту он возвращается с инструментами, и мы с любопытством наблюдаем за тем, как он, нетерпеливо фыркая, принимается скручивать железки в… Что же это такое? Вроде бы человек… нет, их двое, мужчина и женщина, и у них между собой такое взаимоприлегание… чем это они занимаются?

Стоп.

О боже. В желудке возникает спазм, я смотрю на Бин, которая выглядит остолбеневшей. Выходит, «Йога» – это на самом деле похабная секс-скульптура?

Дааа. Это так.

И я, скажу вам, в шоке. Эндрю и Джейн Мартин носят одинаковые стеганые жилеты. На празднике лета они выставляют георгины. Как они могли заказать это?

– А руку его куда клепать – ей на грудь или на задницу? – интересуется парень, глядя на нас. – В инструкции об этом не сказано.

– Ну, не знаю, – подаю голос я.

– О господи. – Бин отмирает, когда парень достает из коробки последнюю, самую выразительную часть мужского организма. – Нет! Не надо! Погоди секунду, – вопит она парню и затем, повернувшись ко мне, переходит на возбужденный шепот: – Мы не можем отнести это Мартинам. Я потом не смогу смотреть им в глаза.

– Я тоже.

– Мы этого не видели. Да, Эффи? Мы этого не видели.

– Договорились, – пылко соглашаюсь я. – Э, прости, – я поворачиваюсь к парню. – Планы слегка поменялись. Как насчет того, чтобы скрутить все обратно и сложить в коробку?

– Издеваешься, да? – потрясенно спрашивает парень.

– Извини, – смиренно говорю я. – Мы не знали, что там.

– Прости за беспокойство, – поспешно добавляет Бин. – И счастливого Рождества! – Она достает из кармана джинсов скомканную десятку, что слегка успокаивает парня.

– Ну и бардак тут у вас, – говорит он, шустро раскручивая все назад. – Сами не знаете, чего хотите. – Он с неодобрением смотрит на женскую фигуру. – По мне, так в этой позе надолго ее коленей не хватит. Тут подушка нужна, чтобы суставам мягче было.

Я смотрю на Бин и снова отвожу глаза.

– Хорошая мысль, – соглашаюсь я.

– Предусмотрительность превыше всего, – с дрожью в голосе добавляет Бин.

Парень кидает в коробку последнюю железку и, после того как Бин ставит закорючку на планшете, залезает к себе в фургон, а мы смотрим друг на друга.

– Коленей надолго не хватит, – говорит Бин, с трудом сдерживая себя.

– У Мартинов! – на грани истерики подхватываю я. – О господи, Бин, и как нам теперь с ними разговаривать?

Фургон наконец отъезжает, и мы обе заходимся в хохоте.

– Я заклею коробку скотчем, – говорит Бин. – Они даже не догадаются, что ее открывали.

Она нагибается, чтобы ее поднять, и тут я замечаю метрах в десяти поодаль фигуру, идущую в нашу сторону по деревенской дороге. Эту фигуру я узнаю из тысячи: темные волосы, сильный подбородок, широкая походка. Джо Марран. От одного его вида мой истерический смех прекращается. Сразу. Точно его никогда и не было.

– Что? – Бин замечает мое выражение лица и поворачивается. – Ох. Охохонюшки.

По мере его приближения сердце у меня начинает сжиматься. Это тиски питона. Я не могу дышать. Или могу? Да ну тебя, Эффи. Не дури. Конечно, ты можешь дышать. И не скончаешься на месте при виде бывшего бойфренда.

– Ты в порядке? – шепчет Бин.

– Конечно! – быстро говорю я.

– И правильно, – с сомнением в голосе произносит она. – Ну, тогда я отнесу коробку в дом, а вы тут… пообщайтесь.

Она исчезает в направлении двери, а я отступаю назад, к гравийной дорожке. На домашнюю территорию. Мне нужна опора и поддержка дома, «Зеленых дубов» и домочадцев.

– О, привет, – говорит Джо, подходя ближе. Его глаза непроницаемы. – Как дела?

– Хорошо. – Я небрежно пожимаю плечами. – А у тебя?

– Отлично.

Он упирается взглядом мне в шею – я инстинктивно берусь рукой за бусы и кляну себя. Вот что я творю? Нет бы его проигнорировать. Что? Извини? Когда-то я носила на шее что-то, имеющее для нас особое значение? Прости, не припоминаю.

– Славные бусы, – говорит он.

– Да, их Бин подарила, – небрежно отвечаю я. – Эта вещь особенная, сам понимаешь. Значимая. Я люблю их. Ношу не снимая.

Можно было бы ограничиться «их Бин подарила». Но я хочу обозначить свои позиции. И, судя по выражению лица Джо, мне это удается.

– Как дела на работе? – с чопорной вежливостью интересуется он.

– Хорошо, спасибо, – в тон ему отвечаю я. – Теперь в другом отделе, в основном занимаюсь организацией торговых мероприятий.

– Здорово.

– А ты? Все так же держишь курс на кардиохирургию?

Я намеренно выражаюсь обтекаемо, как будто не вполне уверена, на каком этапе своей медицинской карьеры он находится. Как будто это не я сидела с ним за учебниками до двух часов ночи.

– Таков план, – кивает он. – Попасть туда.

– Здорово.

Мы замолкаем. Джо привычно хмурит брови.

– А у тебя… – наконец начинает он, – есть кто-нибудь?

Этот вопрос – как соль на рану. Ему-то что за дело? С какой целью интересуется? Моя личная жизнь тебя, Джо Марран, не касается, хочу выпалить я. Но так я себя выдам. К тому же мне есть чем похвастаться.

– Ну да, вообще-то есть. – Я напускаю на себя мечтательный вид. – Он классный. Ну просто классный. Симпатичный, успешный, добрый, надежный… – многозначительно добавляю я.

– Хамф, что ли? – осторожно интересуется Джо, и я чувствую легкую досаду. Дался ему этот Хамф! Да, я три недели гуляла с Хамфри Пелэм-Тейлором. Это был акт мести Джо – да, это было мелко, и я об этом сожалею. Он что, действительно думает, что мы с Хамфом могли быть парой?

– Нет, не Хамф, – с нарочитым терпением говорю я. – Его зовут Доминик. Он инженер. Мы познакомились онлайн, и у нас все просто замечательно. Мы идеально подходим друг другу. Ну, сам знаешь, как это бывает.

– Здорово, – говорит Джо после долгой паузы. – Это… Я рад.

Но вид у него нерадостный. Даже слегка страдальческий. Но это не моя проблема, твердо говорю себе я. И вряд ли он вообще страдает. Когда-то я считала, что знаю Джо Маррана, но я ошибалась.

– А у тебя есть кто-нибудь? – вежливо спрашиваю я.

– Нет, – сразу же отвечает Джо. – У меня… нет.

Мы снова замолкаем – Джо сутулится и засовывает руки в карманы пальто.

Разговор не клеится. Я несколько раз вдыхаю полной грудью морозный зимний воздух, и на меня накатывает печаль. Той ужасной ночью два с половиной года назад я не просто потеряла любовь всей своей жизни. Я потеряла друга, с которым мы с пяти лет были не разлей вода. Джо вырос здесь, его мама по-прежнему работает директором деревенской школы. Мы были товарищами по играм. Потом стали подростками. Вместе учились в университете. Планировали начать совместную жизнь.

А теперь… что? С трудом смотрим друг другу в глаза.

– Что ж, – наконец говорит Джо, – счастливого Рождества.

– И тебе. Счастливого Рождества.

Он уходит – я смотрю ему вслед, а затем поворачиваюсь и ковыляю по дорожке обратно к дому, где у входа маячит Бин.

– Ты в порядке, Эффи? – обеспокоенно спрашивает она. – Сто́ит тебе увидеть Джо, и ты становишься такой… ершистой.

– В порядке, – говорю я. – Пойдем в дом.

Я никогда не рассказывала Бин о той ночи. О некоторых вещах просто невозможно говорить – саднит. На самом деле я стараюсь об этом не думать, и точка.

Нужно сосредоточиться на здесь и сейчас, говорю я себе. На всем хорошем. Наряжаем елку. Рождество не за горами. Вся семья в сборе в «Зеленых дубах».

На душе становится легче, я следую за Бин в дом и плотно закрываю дверь. Каждый год я жду этого дня, и никто мне его не испортит. Тем более Джо Марран.

Час спустя мое настроение по-прежнему на подъеме, что, возможно, как-то связано с двумя бокалами глинтвейна, которые я осушила. Мы закончили наряжать елку и все вместе на кухне смотрим видео, которое Бин и Гас сделали для папы. Я уютно устроилась в плетеном кресле в углу, в голове приятный туман, я смотрю на себя, четырехлетнюю, в цветастом платье со сборками, сшитом Мими. На экране летний день, я сижу на коврике на лужайке, разбираю матрешки и каждую осторожно показываю папе.

Я поворачиваюсь к отцу, желая понять, нравится ли ему, и он улыбается в ответ, поднимая бокал глинтвейна. Это типичный папин неотразимый жест. Моя лучшая подруга Тэми считает, что папе следовало стать актером, и я знаю, что она имеет в виду. Он видный и статный, и людей, естественно, тянет к нему.

– Эфелант, ты была прелестной малышкой, – с любовью говорит Бин.

Родные зовут меня Эффи, а еще «Эфелантом» – так я в детстве произносила слово «элефант», то есть слон. Полным именем, Юфимия, меня, слава богу, никто не называет – впрочем, и Бин никто не называет Беатрис, как и Гаса – Августом.

– Изрослась, куда все подевалось, – добавляет Гас, на что я реагирую рассеянным «ха-ха», не отрывая глаз от экрана. Я как завороженная смотрю на новенькие матрешки, которые только что достали из коробки. Они со мной до сих пор – пять расписанных вручную деревянных куколок, которые вкладываются друг в друга, с лучистыми нарисованными глазами, румяными щечками и безмятежными улыбками. Сейчас на них сколы и следы от фломастера, но все равно они – самый дорогой сувенир из моего детства.

У других детей были мишки, а у меня – мои матрешки. Я разбирала их, ставила в ряд, заставляла вести между собой «беседы» и разговаривала с ними сама. Иногда они представляли нашу семью: две побольше были за родителей, а три поменьше – за детей, и самой маленькой была я. Иногда они представляли меня в разных видах. Или я давала им имена школьных приятелей и разыгрывала ссоры дня. Но чаще всего они были просто своеобразными четками. Я почти машинально собирала и разбирала их, и этот привычный ритуал давал мне утешение. Я и сейчас это делаю. Они по сей день стоят возле моей кровати, и я иногда берусь за них, когда испытываю стресс.

– Ах, какое у тебя платьице, – говорит Бин, глядя в экран. – Хочу такое же!

– Ну так сшей, – говорит Мими. – У меня сохранилась выкройка. Была и во взрослом варианте.

– Правда? – Лицо Бин озаряется. – Я обязательно сошью себе такое.

И снова я восхищаюсь тем, как Бин переняла у Мими способность к творчеству. Они и шьют, и вяжут, и пекут. Они способны превратить пространство в нечто волшебное – тут бросят бархатную подушку, там поставят вазочку с овсяным печеньем. Бин занимается маркетингом и работает дома, у нее даже кабинет красивый – кругом висят растения и художественные плакаты.

Я покупаю подушки и овсяное печенье. Я даже пробовала повесить растения. Но так все равно не получается. Нет у меня этой жилки. Зато есть другие таланты. По крайней мере, я так думаю. (Быть упрямой занозой в заднице – это талант? Потому что это, похоже, у меня получается лучше всего.)

Наша кухня – яркий пример творческой натуры Мими, с теплотой думаю я, оглядываясь по сторонам. Это не просто кухня, а галерея. Произведение искусства. Каждый шкафчик – это уголок запутанного леса, нарисованного маркером и разраставшегося на протяжении лет. Все началось с крошечной мышки, которую Мими нарисовала, чтобы подбодрить меня, когда года в три я разбила себе коленку. Она изобразила в уголке шкафчика мышку, подмигнула мне и сказала:

– Не говори папе.

Я в восхищении смотрела на мышку, не в силах поверить, что Мими нарисовала нечто столь удивительное, и где – на мебели.

Несколько недель спустя Гас расстроился из-за чего-то, и она нарисовала ему забавного лягушонка. Потом из года в год она добавляла рисунок за рисунком, создавая замысловатые лесные картинки. Деревья появлялись в дни рождения, животные – на Рождество. Она разрешала нам вносить собственный небольшой вклад. Мы рисовали, затаив дыхание, чувствуя свою значимость. Бабочка… червячок… облако.

Дверцы шкафчиков уже довольно плотно зарисованы, но Мими и сейчас время от времени втискивает новые детали. В деревне про нашу кухню знают, и это первое, что хотят увидеть друзья, когда приходят к нам.

– Такой кухни ни у кого больше нет!

Я помню, как ахнула Тэми, впервые увидев ее – ей тогда было одиннадцать, – и я, распираемая гордостью, сразу же ответила:

– Ни у кого больше нет Мими.

Сейчас на экране кадры с папой на разных вечеринках, которых за все эти годы у нас было много, и меня охватывает ностальгия, когда я вижу папу, переодетого Санта-Клаусом, – тогда мне исполнилось восемь… Папа и Мими при полном параде танцуют на восемнадцатилетие Бин… Сколько их было – счастливых семейных праздников.

На экране появляется заключительный титр «С днем рождения, Тони Талбот!», и мы все бурно аплодируем.

– Вот это да! Дети!

Папа с улыбкой обводит взглядом кухню и, судя по всему, растроган до глубины души. Ему не чужда сентиментальность, и сейчас его глаза увлажняются.

– Я просто не знаю, что сказать. Это невероятный подарок. Бин, Гас, Эффи… Спасибо.

– Это не от меня, – поспешно говорю я. – Это от Бин и Гаса. А я сделала для тебя… это.

С внезапным смущением я вручаю ему свой подарок, завернутый в бумагу Бин. Затаив дыхание, я наблюдаю за тем, как он разворачивает большой альбом и читает название.

– «Мальчонка из Лейтон-он-Си». – Он вопросительно смотрит на меня, а затем начинает листать страницы. – О… боже мой.

Это что-то типа скрэпбука, посвященного Лейтон-он-Си времен папиного детства, со старыми фотографиями, открытками, картами и газетными вырезками. Работая над ним, я так вошла во вкус, что теперь могла бы написать диссертацию об этом городке.

– Зал игровых автоматов! – восклицает папа, перелистывая страницы. – «Роза и Корона»! Школа Святого Кристофера… как бежит время…

Наконец он поднимает глаза, на его лице – гамма чувств.

– Эффи, дорогая моя, это чудесно. Я так тронут.

– Это не художественное творение, – говорю я, внезапно осознавая, что я просто наклеила вырезки, тогда как у Бин, вероятно, получилось бы что-то супертворческое. Но Мими похлопывает меня по руке.

– Не стоит себя недооценивать, Эффи, дорогая. Это художественно. Это произведение искусства. Исполненное истории. Исполненное любви.

У нее тоже блестят глаза, и это удивительно. Я привыкла к сентиментальности папы, но Мими вообще-то не плакса. Однако сегодня она определенно выглядит слегка размякшей. Я вижу, как она дрожащей рукой берет бокал глинтвейна и смотрит на папу, а он бросает многозначительный взгляд в ответ.

Все это как-то странно. Что-то не так. Я только что обратила внимание на эти сигналы. Что происходит?

Потом до меня вдруг доходит. Они что-то затевают. Тогда понятно. Папа и Мими из тех родителей, которые шушукаются друг с другом, а потом выдают готовые заявления, начинать с расплывчатых намеков – это не их стиль. У них есть план, и они собираются посвятить нас в него, и для обоих это волнительно. Так, и что это? Они же не собираются усыновить ребенка? Это вряд ли. Нет. Конечно, нет. Но тогда что? Я вижу, как папа закрывает альбом, еще раз смотрит на Мими, а потом обращается к нам.

– Итак, дети. Мы вообще-то… – Он откашливается. – У нас есть новости.

Так я и знала!

Я делаю глоток глинтвейна и жду, пока Гас положит телефон и поднимет глаза. Следует долгая странная пауза, и я неуверенно смотрю на Мими. Она так стиснула руки, что побелели костяшки пальцев, и я впервые ощущаю легкое беспокойство. Что происходит?

Наносекундой позже мне приходит на ум самый очевидный и ужасающий ответ.

– С вами все в порядке? – в панике выпаливаю я, уже представляя себе приемную больницы, капельницы и добрых врачей со скорбным выражением на лицах.

– Да! – сразу говорит папа. – Дорогая, пожалуйста, не волнуйся, мы оба в порядке. Мы оба отлично себя чувствуем. Это не… то.

Я в замешательстве смотрю на брата и сестру, которые сидят оцепенев. У Бин встревоженный вид, Гас вперил хмурый взгляд себе в колени.

– Так вот, – тяжело выдыхает папа. – Нам нужно вам сказать, что… мы приняли решение.

Глава 2

Полтора года спустя

Опыт внетелесных переживаний у меня был три раза в жизни. Первый раз – когда родители сказали нам, что разводятся, бум, ни с того ни с сего и, насколько я могу судить, без уважительной причины.

Второй раз – когда папа объявил, что у него новая подружка по имени Криста, менеджер по продажам спортивной одежды, с которой он познакомился в баре.

А третий происходит прямо сейчас.

– Ты слышала? – доносится до меня встревоженный голос Бин. – Эффи? «Зеленые дубы» проданы.

– Да, – странно хриплым голосом отвечаю я. – Я тебя слышала.

Ощущение такое, что я парю высоко и смотрю вниз на саму себя. Я, в униформе официантки, прислонилась к передней стене дома номер 4 по Грейт-Гровнер-Плейс, Мейфэр, и, закрыв глаза, отворачиваюсь от яркого солнечного света.

Проданы. Проданы. «Зеленые дубы». Ушли на сторону.

Они уже год как были выставлены на продажу. Я почти поверила, что они вечно будут продаваться, надежно заныканные на онлайн-портале недвижимости Rightmove. И не уйдут на сторону.

– Эффи? Эфелант? Ты в порядке?

Голос Бин проникает в мои мысли, и я возвращаюсь к реальности. Я снова в своем теле. Стою на тротуаре, где мне вообще-то не место. Кейтеринг «Сальса Верде» не одобряет, когда обслуживающий персонал прерывается на телефонные разговоры. Или для похода в туалет. Вообще прерывается, с любыми целями.

– Да. Конечно! Конечно, я в порядке. – Я выпрямляю спину и резко выдыхаю. – Бог мой, это всего лишь дом. Ничего страшного.

– Это как посмотреть. Мы в нем выросли. Понятно, что это расстраивает.

Расстраивает? Кто сказал, что я расстроена?

– Бин, меня время поджимает, – быстро говорю я. – Я на работе. Дом продан, как ни крути. Пусть делают что хотят. Уверена, Криста уже подыскала себе в Португалии роскошную виллу со встроенным сейфом для своих побрякушек. Как, говоришь, она их называет – цацки?

Я сквозь эфир чувствую, как морщится Бин. Мы с ней по-разному смотрим на многие вещи – от бюстгальтеров на косточках до заварного крема, но прежде всего на тему Кристы. Бин считает ее милашкой. Ей бы быть дипломатом. Она ищет в Кристе хорошее. А я просто на нее смотрю.

Мой мозг автоматически вызывает образ папиной подружки: светлые волосы, белые зубы, искусственный загар, надоедливая такса. Когда мы только познакомились, я была поражена. Она оказалась такой молодой. Такой… другой. Я уже была сражена самим фактом того, что у папы есть подружка. А потом мы с ней познакомились.

Я пыталась проникнуться к ней симпатией. Или, по крайней мере, быть вежливой. Я в самом деле пыталась. Но это невозможно. Поэтому я, скажем так… пошла другим путем.

– Ты видела их сегодняшнюю фотку?

Я не могу отказать себе в удовольствии позлословить, и Бин вздыхает.

– Я уже говорила тебе, что не смотрю.

– А ты посмотри! – говорю я. – Потрясающая фотка, на которой папа и Криста в ванне с пеной держат бокалы шампанского. Хештег «сексзашестьдесят». Правда прелесть? Потому что я ломала себе голову, есть ли у папы секс, и теперь я это знаю наверняка. И это хорошо. Иметь подтверждение. Но ведь Кристе слегка за сорок? Ей ведь тоже полагается хештег. И да, он определенно снова побывал в солярии.

– Я не смотрю, – спокойным, решительным тоном повторяет Бин. – Но я разговаривала с Кристой. Судя по всему, планируется вечеринка.

– Вечеринка?

– Прощальная. Задумана с размахом – смокинги, кейтеринг и все дела.

– Смокинги? – Я не верю своим ушам. – И чья это идея – Кристы? – Я думала, она собирается раскошелиться на виллу, а не на пафосную вечеринку. – И когда это будет?

– В этом вся фишка, – говорит Бин. – По-видимому, вопрос вентилируется уже какое-то время, только папа молчал, чтобы не сорвалось. Так что у них все на мази. Переезд запланирован на среду, а вечеринка будет в субботу.

– На среду? – Я чувствую внезапное опустошение. – Но это же… Это…

Скоро. Слишком скоро.

Я снова закрываю глаза – новости рикошетят сквозь меня, отдаются во мне болезненными ударами и уколами. Мозг снова переносит меня в тот день, когда наш мир изменился навсегда. Мы сидели на кухне счастливые и разморенные, пили глинтвейн и знать не знали о том, какой бомбой нас вот-вот накроет.

Разумеется, оглядываясь назад, я вижу, что приметы были. Стиснутые руки Мими. Влажные глаза отца. Осторожные взгляды, которые они бросали друг на друга. Даже елка-доходяга сейчас представляется чем-то символичным.

Но ведь при виде тщедушной елки вам автоматически не приходит на ум: Погодите… что-то елка маловата… родители как пить дать разводятся! Я вообще ничего не подозревала. Все говорят: «Вы должны были о чем-то догадываться». Но я, честное слово, ни о чем не догадывалась.

Даже сейчас порой после пробуждения я переживаю блаженные мгновения, как вдруг, уух, все вспоминаю. Мими и папа развелись. Папа встречается с Кристой. Мими живет в квартире в Хаммерсмите. Прежняя жизнь закончилась.

Далее, конечно же, в голову начинают лезть катастрофические подробности моей собственной жизни. Мало того что родители расстались и наша семья почти распалась. Я веду нескончаемую войну с Кристой. Я больше не общаюсь с папой. Четыре месяца назад меня уволили. Жизнь повернулась ко мне задом. Я словно в тумане. Иногда у меня такое ощущение, словно кто-то умер, только поминок и цветов не было.

И после Доминика, который оказался насквозь двуличным, настоящего бойфренда у меня нет. (На самом деле, если считать «лицом» каждую девку, с которой он тайком чпокался, его можно назвать пятиличным, и я поверить не могу, что подписала за него все рождественские открытки, потому что он сказал, что у меня красивый почерк. Дура я наивная, вот кто.)

– Понимаю, все происходит быстрыми темпами, – извиняющимся тоном говорит Бин, как будто это ее вина. – Не знаю, что будет с мебелью, думаю, ее поставят на хранение до лучших времен. В любом случае я свои вещи заберу. Папа с Кристой пока намерены снимать жилье. Криста сказала, что сегодня разошлет приглашения по электронной почте, и вот… я хотела тебя предупредить.

Все происходит настолько стремительно, думаю я, что дух захватывает. Развод. Подружка. Продажа дома. А теперь еще вечеринка. Я пытаюсь представить, что это будет за вечеринка в «Зеленых дубах» без Мими в роли хозяйки, и не могу.

– Я вряд ли пойду, – с ходу говорю я.

– Не пойдешь? – встревоженно спрашивает Бин.

– Настроения нет, – как можно небрежнее говорю я. – И, кажется, вечер субботы у меня занят. Что ж, хорошо тебе повеселиться. Передай всем привет от меня.

– Эффи!

– Что? – говорю я, изображая непонимание.

– Я считаю, что тебе следует пойти. Это будет последняя вечеринка в «Зеленых дубах». Мы все там будем. Это наша возможность попрощаться с домом… почувствовать себя семьей…

– Это больше не наш дом, – без обиняков говорю я. – Криста все испортила своей «стильной» покраской. И мы больше не семья.

– Нет, семья! – потрясенно возражает Бин. – Конечно, мы семья! Как ты можешь такое говорить!

– Ладно, как скажешь.

Я мрачно смотрю себе под ноги. Что бы там Бин ни говорила, но это правда. Наша семья уничтожена. Разбилась вдребезги. И никому не под силу собрать нас вместе.

– Когда ты в последний раз разговаривала с папой?

– Не помню, – лгу я. – Он занят, я занята…

– Но ты с ним поговорила как следует? – обеспокоенно спрашивает Бин. – Вы во всем разобрались, после того…

После того вечера, когда я наорала на Кристу и в ярости выскочила из дома – это имеется в виду. Только она слишком тактична, чтобы так формулировать.

– Конечно, – снова лгу я, потому что не хочу, чтобы Бин огорчалась из-за наших с папой отношений.

– Я не могу до него дозвониться, – говорит она. – Все время отвечает Криста.

– Ага.

Я стараюсь, чтобы в моем голосе звучало как можно меньше заинтересованности, потому что единственный способ справиться с ситуацией с папой – это отстраниться от нее. Особенно это касается Бин, которая имеет манеру вносить разлад в мою душу именно тогда, когда я считаю, что все улеглось.

– Эффи, приходи на вечеринку, – снова подступает с уговорами она. – Не думай о Кристе. Подумай о нас.

Сестра такая рассудительная. Она способна взглянуть на ситуацию чужими глазами. В ее лексиконе выражения типа «с другой стороны», «твои доводы действительно веские» и «я понимаю, чем ты руководствуешься». Пожалуй, мне следует попробовать быть рассудительной, как она, в приступе самокритики думаю я. Или, по крайней мере, попробовать высказаться рассудительно.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и говорю:

– Я понимаю, чем ты руководствуешься, Бин. Твои доводы действительно веские. Я подумаю об этом.

– Вот и хорошо, – в голосе Бин слышится облегчение. – Потому что иначе «Зеленые дубы» исчезнут навсегда, и будет слишком поздно.

«Зеленые дубы» исчезнут навсегда.

Ладно, сейчас я не в состоянии обдумать эту мысль. Разговор пора заканчивать.

– Бин, мне пора, – говорю я. – Потому что я на работе. Временно тружусь на ответственном посту официантки. Потом поговорим. Пока.

Когда я пробираюсь обратно в огромную мраморную кухню, в ней стоит гул голосов обслуживающего персонала. Флорист выгружает цветы, повсюду большие ведра со льдом, парень, которого называют хаус-менеджером обсуждает сервировку с Дамианом, владельцем «Сальса Верде».

Организовывать такой большой шикарный ланч – это все равно что ставить спектакль, и я, наблюдая за работой поваров, чувствую себя более оптимистично. Мне просто нужно работать и состоять при деле. Да. Это и есть ответ.

Когда я лишилась работы по организации мероприятий, это было большое потрясение. (И дело не в том, что я косячила. Но даже если так, то, по крайней мере, косячила не я одна, потому что турнули весь отдел.) Но я изо всех сил стараюсь быть позитивной. Каждый день я нахожу новые вакансии, а работа официанткой поддерживает меня в финансовом плане. Никогда не знаешь, какой вариант выстрелит. Может быть, «Сальса Верде» станет моим спасательным кругом, думаю я, оглядываясь по сторонам. Может быть, так я снова вернусь к организации мероприятий. Кто знает, что может случиться?

Поток моих мыслей останавливается, когда я замечаю, что флорист, приятного вида седовласая дама, явно зашла в тупик. Заметив мой взгляд, она тут же говорит:

– Будь добра, помоги, а? Перенеси это в холл, пожалуйста. – Она мотает головой в сторону огромной композиции из белых роз на металлической подставке. – Мне нужно спасать пионы, а это загромождает место.

– Конечно, – говорю я и берусь за подставку.

– И зачем тебе это? – говорит Эллиот, один из поваров, когда я волоку композицию мимо него, и я ухмыляюсь в ответ. Он высокий и загорелый, с голубыми глазами и спортивной фигурой. Мы уже немного болтали раньше, и я на глаз прикинула его бицепсы.

– Я знаю, что ты любишь белые розы, – с кокетливой улыбкой отвечаю я.

Может, достать ему один цветок или это будет слишком?

Да. Слишком. А еще – кража.

– Эй, ты в порядке? – чуть тише спрашивает он. – Я видел тебя на улице, и ты казалась напряженной.

У него такое открытое лицо, такая искренняя озабоченность в глазах, что я сразу проникаюсь к нему доверием. Слегка.

– О, я в порядке, спасибо. Я только что узнала, что наш семейный дом продан. Мои родители расстались полтора года назад, – поясняю я, потому что у него непонимающий вид. – То есть я пережила это. Очевидно. Но тем не менее.

– Понимаю, – сочувственно кивает он. – Обидно.

– Да, – киваю в ответ я, испытывая признательность за понимание. – Вот именно! Обидно. Вопрос – почему? Потому что все это случилось как снег на голову. У нас была счастливая семья, понимаешь? Все говорили: «Вау! Посмотрите на Талботов! Вот счастливые люди! В чем их секрет?» И вдруг мои родители заявляют: «Знаете что, детки, мы расстаемся». Оказывается, в этом был их секрет. И я до сих пор… ну, ты знаешь. Не понимаю, – тише договариваю я.

– Ясно. Это… – Эллиот, похоже, сбит в толку. – Хотя хорошо, что они дождались, пока вы выросли, верно?

Все так говорят. И на это бессмысленно возражать. Какой смысл говорить: Ну как вы не понимаете? Сейчас я оглядываюсь на свое детство и задаюсь вопросом, а вдруг все это было ненастоящим?

– Ты прав! – Откуда-то вдруг у меня появляется бодрый тон. – Нет худа без добра. А твои родители все еще вместе?

– Да вообще-то.

– Здорово, – радостно улыбаюсь я. – Действительно здорово. Трогательно. Но все может закончиться, – добавляю я, потому что лучше ему быть начеку.

– Верно. – Эллиот мнется. – Я имею в виду, что у них, кажется, все прочно…

– У них все кажется прочным, – торжествующе говорю я, потому что он сам ухватил суть проблемы. – Именно! У них все кажется прочным. И вдруг – бабах! Они разъезжаются, и у папы новая подружка по имени Криста. На случай если такое случится, я рядом.

Заранее сочувствуя, я похлопываю его по руке.

– Спасибо, – говорит Эллиот несколько странным голосом. – Я учту.

– Нет проблем. – Я снова одариваю его самой теплой улыбкой. – Пойду отнесу цветы.

Транспортируя цветочную композицию вверх по лестнице в холл, я ощущаю внутри легкое тепло. Он славный! И, кажется, проявляет интерес. Приглашу-ка я его выпить. Как бы невзначай. Но в то же время обозначу свои намерения. Какую формулировку используют в объявлениях о знакомстве? Для приятного времяпрепровождения и более.

О, привет, Эллиот, я тут подумала, может, сходим в паб для приятного времяпрепровождения и более?

Нет. Вообще не катит.

В любом случае, когда я возвращаюсь на кухню, сразу становится ясно, что момент не тот. Запарка больше обычного, и уровень стресса за время моего отсутствия стал на порядок выше. Дамиан ругается с хаус-менеджером, а Эллиот пытается вставлять комментарии, одновременно выдавливая сливки на шоколадный десерт. Я восхищаюсь его мужеством. Дамиан даже в хорошем настроении внушает трепет, чего уж говорить, когда он в ярости. (Рассказывают, что один повар спрятался в холодильнике, лишь бы не столкнуться с Дамианом, хотя это, конечно, неправда.)

– Эй, ты! – рявкает другой повар, стоящий у огромной кастрюли с гороховым супом. – Помешай-ка минутку.

Он передает мне деревянную ложку и присоединяется к дискуссии.

Я нервно смотрю на бледно-зеленую жидкость. Суп – выше моей компетенции. Надеюсь, я не накосячу. Хотя как можно испортить суп помешиванием? Никак. Конечно, я справлюсь.

Я кругами вожу ложкой, и тут пищит телефон. Я неловко вытаскиваю его из кармана, а другой рукой продолжаю мешать. Это сообщение от Мими – как только я вижу ее имя, у меня в ушах сразу звучит ее певучий ирландский акцент. Я открываю сообщение и читаю:

Дорогая, я только что узнала о доме. Это должно было случиться. Я надеюсь, ты в порядке. У тебя нежное сердечко, Эфелант, и я думаю о тебе. Сегодня во время уборки нашла эту фотографию – помнишь тот день?

Скоро увидимся, моя дорогая.

Целую, Мими.

Я нажимаю на прикрепленное фото, и тут же на меня обрушиваются воспоминания. Это мой шестой день рождения, и Мими превратила весь дом в цирк. В огромной гостиной со сводчатым потолком она поставила шатер, надула миллион воздушных шаров и даже научилась жонглировать.

На фото я в балетной пачке стою на старой лошадке-качалке. Хвостики у меня на голове растрепались, и я выгляжу самой счастливой шестилеткой в мире. Папа и Мими стоят по обе стороны от меня, держат за руки и улыбаются друг другу. Двое любящих родителей.

Я сглатываю ком в горле и увеличиваю масштаб, по очереди вглядываясь в их молодые оживленные лица, точно я детектив, ищущий улики. Лицо Мими, обращенное к папе, сияет улыбкой. Он так же нежно улыбается ей. Я смотрю на снимок, и живот будто сводит тисками. Что пошло не так? Они были счастливы, они были…

– Эй!

Чей-то голос врывается в мои мысли. Громкий, сердитый. Я вскидываю голову, вижу, что на меня надвигается Дамиан, и сердце уходит в пятки. Нет. Не-ет. Вот фигня. Я бросаю телефон на рабочий стол и принимаюсь энергично мешать суп, надеясь, что его «Эй!» было адресовано кому-то другому, но он внезапно оказывается в шаге от меня и буровит сердитым взглядом.

– Ты, как тебя там. Что с лицом? У тебя лихорадка?

В замешательстве я подношу руку к лицу. Оно мокрое. Почему оно мокрое?

– Погоди-ка. – Он подходит ближе, в ужасе глядя на меня. – Ты ревешь?

– Нет! – Я поспешно вытираю лицо и изображаю бодрую улыбку. – Господи, нет! Конечно, нет!

– Хорошо, – его голос звучит зловеще вежливо. – Потому что если ты…

– Нет! – с излишней горячностью говорю я, и в этот самый момент огромная капля шлепается на зеленую поверхность супа. От ужаса в животе возникает спазм. Откуда она взялась?

– Ты ревешь! – взрывается он. – В этом долбаном супе твои долбаные слезы!

– Нет! – отчаянно говорю я, и тут еще одна слеза шмякается в кастрюлю. – Я в порядке!

У меня вырывается всхлип, и, к моему ужасу, в суп отправляется очередная огромная капля.

О боже, кто бы мог подумать, что все это – из моих глаз?

Дрожа, я поднимаю голову, наталкиваюсь на взгляд Дамиана, и тут меня начинает колотить по полной программе. Судя по наступившей тишине, все на кухне смотрят на нас.

– Вон! – вырывается у него. – Вон! Чтобы духу твоего здесь не было!

– Вон? – с запинкой переспрашиваю я.

– Слезы в долбаном супе. – Он с отвращением мотает головой. – Убирайся!

Я сглатываю несколько раз, прикидывая, существует ли способ исправить ситуацию, и прихожу к мысли, что его нет.

– За работу! – неожиданно орет Дамиан остальным, и на кухне снова начинается лихорадочная активность.

Я в легкой прострации снимаю фартук и направляюсь к двери, а все старательно избегают моего взгляда.

– Пока, – бормочу я. – Всем пока.

Проходя мимо Эллиота, я хочу затормозить, но сейчас я слишком потрясена, чтобы беззаботным тоном озвучить приглашение.

– Пока, – говорю я, обращаясь к полу.

– Погоди минутку, Эффи, – низким голосом говорит он. – Я сейчас.

Пока он моет и вытирает руки, а потом подходит ко мне, в моей душе разгорается пламя надежды. Вдруг он пригласит меня на свидание, мы полюбим друг друга и это будет наша прелестная история о том, как все начиналось…

– Да? – говорю я, когда он подходит.

– Просто я хотел спросить тебя кое о чем, пока ты не ушла, – говорит он тише. – Ты с кем-нибудь встречаешься?

О боже! Это происходит!

– Нет, – как можно небрежнее говорю я. – Нет, я ни с кем не встречаюсь.

– А надо бы. – Он окидывает меня сочувственным взглядом. – Потому что мне кажется, что на самом деле ты еще не пережила развод своих родителей.

Глава 3

Когда я прихожу домой, в душе по-прежнему саднит. Я пережила развод родителей. Конечно, пережила. Можно ведь «пережить» и по-прежнему обсуждать это, разве нет?

И я не ревела. Теперь, оглядываясь назад, я в этом уверена. Мои глаза слезились из-за супа. Все дело в нем.

Я с мрачным видом толкаю дверь в квартиру и обнаруживаю Тэми сидящей на полу перед ноутбуком – косы падают ей на плечи.

– Привет, – говорит она, поднимая глаза. – Почему ты дома?

– Закончили раньше, – говорю я, не желая вдаваться в подробности. (На самом деле все не так плохо, как я думала. В агентстве довольно спокойно отреагировали на то, что Дамиан меня выставил за дверь. Говорят, с ним такое постоянно случается, и меня неделю не будут направлять к нему. Затем они поставили меня на десять корпоративных ланчей.)

– Тогда ладно, – ведется на мои слова Тэми. – Я зашла на Rightmove. Здесь сказано «Продан». Выглядит изумительно, – добавляет она.

Ранее я отправила Тэми эсэмэс о том, что «Зеленые дубы» проданы. Недвижимость – ее конек, поэтому я знала, что ей будет интересно. Кроме того, она провела много времени в нашем доме во время школьных каникул, так что для нее это еще и личный вопрос.

– «Посетители этой викторианской готической усадьбы на краю прелестной деревеньки Натворт в Западном Сассексе будут поражены грандиозностью ее импозантного входа», – читает она. – Да! Верно! Помню, когда я в первый раз осталась у тебя, я подумала: «Ё-моё, и это здесь живет Эффи?» «Арочные окна с каменными средниками великолепно пропускают свет». И холод, – добавляет она. – Тут следует уточнить: «Благодаря окнам по дому гуляют сквозняки, от которых немеет задница. А еще они пропускают воду. И это реальные плюсы, которые вы непременно оцените по достоинству».

Я невольно смеюсь – я знаю, что она старается меня подбодрить, – и она мне подмигивает. Мы с Тэми подружились в школе благодаря танцам – обе занимались в студии джаз-модерна. Я жила дома, а она – в пансионе, потому что ее родителям, банковским служащим, приходилось очень много работать. Когда ей было два года, они переехали из Нигерии во Францию, а через несколько лет перебрались в Лондон. Теперь Тэми тоже работает в банке. В ответ на слова о том, что это, наверное, сложно, она улыбается и говорит: «Да, но именно это мне нравится».

– Как дела на работе? – спрашиваю я, надеясь сменить тему, но она продолжает читать:

– «Дом расположен среди причудливых садов и угодий, гармонирующих с его нетрадиционной архитектурой».

– «Причудливый» значит «странный», – говорю я, прищурившись. – А «нетрадиционный» означает «уродливый».

– Нет, это не так! Ты знаешь, Эффи, что я безумно люблю «Зеленые дубы», но нужно признать, что этот дом не такой, как все. Он особенный, – тактично добавляет она. – «Просторный холл ведет в большой, обшитый панелями зал с диванчиком-подоконником», – читает она, и какое-то время мы обе молчим, потому что, будучи школьницами, мы жили на этом подоконнике.

Мы задергивали древние, плотные шторы, и получалась такая затхлая пещера, в которой мы читали журналы и пробовали краситься. Став старше, мы распивали там водку-миньон и говорили о мальчиках. Когда у Тэми умерла бабушка, мы, обнявшись и ничего не говоря, полдня просидели в нашем собственном пространстве.

Я сажусь на пол рядом с Тэми и смотрю, как она прокручивает фотографии, сопровождая их забавными комментариями. Но когда она доходит до снимка кухни, где все чисто и блестит, включая шкафы, ее палец замирает, и мы обе молчим. Даже у Тэми пропадает желание шутить. То, что сделала Криста, называется бессмысленным и беспощадным варварством. Она уничтожила нечто прекрасное и уникальное – лес Мими.

А люди еще удивляются, почему это я с ней враждую.

На кухне звенит таймер, и Тэми поднимается.

– Нужно помешать жаркое, – говорит она. – Чай будешь? Тебе явно не помешает.

– Да, пожалуйста, – благодарно говорю я. – Денек выдался не из легких.

И дело не только в том, что «Зеленые дубы» проданы, и даже не в том, что меня выставили с кухни… а в целом. Все это спрессовалось в моем мозгу.

Хотите верьте, хотите нет, но я пыталась дать Кристе шанс. Честно-честно. В тот день, когда мы впервые встретились с ней в «Зеленых дубах», я была настроена позитивно.

Да, мне странно было наблюдать за тем, как незнакомая гламурная особа в джинсах и на высоких каблуках командует на кухне Мими. Проводит наманикюренной рукой по папиной спине. Называет его «Тоун», по-девчачьи жмется к нему на диване и ржет над только им двоим понятной шуткой, явно связанной с сексом. Но я не была «настроена против нее с самого начала», как, похоже, все думают.

Потом Бин сказала, что нам следовало бы сначала встретиться на нейтральной территории, и, пожалуй, была права.

Видеть на месте Мими другую женщину само по себе было тяжело. Как правило, мать остается в семейном доме, но, как неустанно повторяла Мими, это был папин дом задолго до того, как она появилась на сцене. Поэтому Мими настояла на том, чтобы съехать, и после этого, казалось, не прошло и пяти минут, как въехала Криста.

Это всегда непросто. Но положа руку на сердце я была готова терпеть и даже отчасти полюбить Кристу. Тревожный звоночек прозвучал, когда мы встретились в третий раз. В тот день у нас с папой впервые случилась серьезная размолвка.

К тому моменту наши отношения уже немного испортились. Какое-то время после объявления о разводе я не могла толком разговаривать ни с папой, ни с Мими, потому что на языке у меня вертелось лишь «Почему?», «Как вы могли?» или «Вы совершили ужасную ошибку!», а Бин сказала, что это ничего не даст. (И не поддержала мой скоропалительный план свести папу и Мими вместе, воссоздав атмосферу их первого свидания и заманив их на него.)

Так что все было тяжело. И все мы были слегка расстроены тем, как изменился папа. Он явно пытался соответствовать Кристе – купил новую одежду (скверные джинсы), и сделал себе искусственный загар (он это отрицал, но результат был налицо), и ящиками покупал шампанское. Судя по всему, они с Кристой не пили ничего, кроме шампанского, которое прежде появлялось в доме по особым случаям.

Они постоянно устраивали себе роскошные мини-путешествия и размещали свои фотографии в халатах в свежесозданной папиной страничке в соцсетях. И говорили о покупке виллы в Португалии, в которой папа никогда прежде не бывал. Все это были идеи Кристы. А на «четырехмесячник» знакомства он купил ей кулон с бриллиантом, и она постоянно говорила о нем, хвасталась и привлекала внимание. Зацените камушек! Смотрите, как играет на свету!

Как будто появился совершенно новый, другой папа. Но, по крайней мере, я все еще разговаривала с ним. Я все еще чувствовала, что он на моей стороне. До того дня.

Я приехала в «Зеленые дубы» на ланч – только я. Папа разговаривал по телефону, а я забрела в гостиную и увидела Кристу, фотографирующую бюро. Затем она тихо пробормотала в телефон «бюро, шесть ящиков, золотые ручки», точно диктовала. Я была так поражена, что мгновение не могла пошевелиться, а затем на цыпочках удалилась.

Я попыталась отнестись к ней непредвзято и весь ланч придумывала невинное объяснение ее действиям. Но не смогла. Поэтому я сказала папе, что хочу поговорить в кабинете о «семейном деле», а потом все ему высказала.

Разговор вышел не просто плохой, а ужасный. Я точно не помню, что именно он говорил, но хорошо помню его гнев, оборонительный тон, слова о том, что я не вправе шпионить и должна принять, что теперь он с Кристой, должна радоваться за него, не придумывать проблем и не упоминать об этом Гасу или Бин, потому что иначе это настроит их против Кристы.

Я помню, как смотрела на него во все глаза, и лицо у меня подергивалось. Я была настолько потрясена тем, что он принял сторону Кристы, а не мою, что с трудом что-то выдавила из себя в ответ и тотчас ушла.

Гасу и Бин я ничего не рассказала о том дне. Я сдержала обещание, данное папе. Но обещания не начинать вражду с Кристой я не давала, верно?

Поэтому я объявила ей войну.

Первый удар я нанесла Кристе в день рождения, когда ей исполнилось «сорок один без морщин», как она сообщила нам тысячу раз, и папа по этому случаю собрал нас всех на тот ужасный ланч.

Хотелось ли нам «праздновать» Кристин день рождения? Нет. Мы ее настоящая семья? Нет. Видела ли она в этом всего лишь возможность вытащить весь дорогой фарфор, нанять кейтеринг, откупорить шампанское и понтануться? Да.

Но Бин сказала, что мы должны постараться, а мне не следует язвительно кавычить слово «праздновать», если мы искренне порадуемся за Кристу, возможно, это будет началом к сближению.

Иногда мне хочется махнуть рукой на Бин.

Поэтому я вручила Кристе презент, завернутый в подарочную бумагу, – золотистую фоторамку. В нее была вставлена золотисто-глянцевая фотография самой Кристы. С двумя «пузырьками», как в комиксах. В одном значилось «Зацените камушек!», а в другом – «О, бабло!».

Ладно, «О, бабло!», наверное, было перебором. Но я просто не могла удержаться.

Я была готова с пеной у рта доказывать, что презент самого невинного и шутливого свойства, но до этого даже не дошло. Криста несколько секунд с застывшим лицом смотрела на рамку, затем сказала «Супер!» и сунула ее в сумку прежде, чем кто-либо успел увидеть.

А затем она облила меня коктейлем. По официальной версии, бокал она опрокинула случайно. Но мы обе знаем, что это не было случайностью. Она вылила «Кир Роял» на мое новое кремовое платье и тотчас изобразила раскаяние, схватила своего пса Бэмби и принялась гладить его по башке, приговаривая: «Что мамочка наделала, Бэмби! Глупая мамочка пролила вкусняшку на бедняжку Эффи!»

В тот день мы с ней негласно объявили друг другу войну. Какое-то время мы вели довольно активные боевые действия, в основном обмениваясь пассивно-агрессивными имейлами, двусмысленными комплиментами в соцсетях и оскорблениями, замаскированными под любезности.

Подначивать ее и ждать ответной реакции было даже забавно. Это была своего рода игра. Я по-прежнему ходила на семейные сборища, молча топорщила щетину и с опаской следила за Кристой, но по-настоящему придраться было не к чему. До одного вечера два месяца назад. Мы втроем прибыли в «Зеленые дубы» на ужин – нас привез Гас, – и я была в довольно хорошем настроении. Пока папа не сказал с порога, избегая смотреть нам в глаза: «Да, кстати, Криста перекрасила кухню. Но не волнуйтесь, сначала я сделал фотографии на память».

Только и всего. Я до сих пор не могу в это поверить. Что он, прежде всего, позволил ей это сделать. И что сообщил нам об этом так, походя. Что он не понимал, каким потрясением это будет для всех нас.

Гас, войдя и увидев свежеокрашенные белые шкафы, только ахнул. У Бин на лице появилось опрокинутое выражение. А мне казалось, что меня контузило. Помню, я стояла и чувствовала себя так, точно все мое детство стерли.

Хуже всего было то, что Криста своим святотатством гордилась. Она трещала про то, что краска называется «Уимборнские белила» и сейчас кухня выглядит гораздо свежее. К тому моменту я была расстроена до такой степени, что едва могла говорить, но при слове «свежее» меня прорвало:

– Я думаю, и «Мона Лиза» будет выглядеть свежее, если ее подновить краской для фасадных работ. Может, предложишь свои услуги Лувру?

Что не было воспринято на ура.

Гас и Бин, судя по всему, через несколько минут справились с потрясением и взяли себя в руки. Они налили себе вина и принялись разговаривать. Но я не могла. Я была слишком травмирована. Слишком удручена. Я принялась объяснять, насколько я расстроена, и постепенно распалялась все больше и больше… и наконец заорала на Кристу:

– Знаешь что? С тобой в одном доме нам слишком тесно, Криста, поэтому мы уходим. Ясно? Мы уходим. Навсегда.

Потом наступил очень неловкий момент, потому что я предполагала, что Бин и Гас последуют за мной, а они этого не сделали. Они остались сидеть на диване, а я с пылающими щеками и тяжело дыша решительным шагом направилась в холл, готовая «дать пять» сестре и брату – которые, само собой, проявят солидарность со мной, – и обнаружила, что никого нет. Сбитая с толку, я снова сунула голову в гостиную и сказала:

– Ну, вы идете?

– Эффи… – страдальческим тоном произнесла Бин, не двигаясь с дивана, а Гас просто принял отсутствующий вид.

Тогда мне пришлось совершить второй исход с высоко поднятой головой, и, клянусь, я слышала, как Криста хихикнула.

Я была в ярости. Я почти решила для себя не прощать их обоих. Потом Бин сказала, что она разрывалась на части, но инстинктивно чувствовала, что если мы все уйдем, то семья развалится навсегда, и попыталась стать мостиком.

– Ты и в самом деле мостик, – огрызнулась я, – потому что позволила Кристе себя растоптать!

Она приняла обиженный вид, и я пожалела о своих словах.

Тогда я взялась за Гаса. Он якобы не понял, что ему следовало пройти на выход, и сказал в следующий раз предупредить его сообщением.

Семейка бесхребетников.

С того вечера я почти не общаюсь с папой. И больше не бывала в «Зеленых дубах». Я прекратила пикироваться с Кристой, а она – со мной, но это не значит, что я спокойна. Война перешла в подковерную фазу. Я все время настороже и ожидаю очередной бомбы.

Тэми снова садится рядом, протягивает мне кружку чая и опять вглядывается в обезличенную перекрашенную кухню. Ей тоже нравилось творение Мими, и как-то на Пасху она даже пририсовала своего цыпленка.

– Сука, – лаконично говорит она.

– Ага. И, представь себе, она организует отвальную вечеринку, – угрюмо добавляю я. – Показушное мероприятие, чтобы все попрощались с «Зелеными дубами», а она порхала бы туда-сюда в роли пчелиной матки.

– И в чем ты пойдешь?

– А я не пойду, – без обиняков говорю я. – Это вечеринка Кристы.

– Ну и что, – возражает Тэми. – Плевать на нее! Попрощайся с домом, повидайся с друзьями и семьей, напейся… На твоем месте я бы разоделась в пух и прах и показала бы этой твари.

Судя по мечтательному выражению в глазах у Тэми, она уже мысленно прикидывает, что можно было бы заказать на люксовой ритейл-платформе Net-a-Porter.

В этот момент у меня гудит телефон – это пришло сообщение от Бин:

Только что получила приглашение. По имейл, от Кристы. А тебе уже пришло?

Я захожу на электронную почту – от Кристы ничего нового, поэтому я отправляю в ответ:

Не-а.

Через мгновение она пишет снова:

Значит, еще придет. Я перешлю свое. Будет весело! Тебе правда стоит пойти.

– Это Бин, – говорю я Тэми, которая наблюдает за мной. – Она считает, что мне стоит пойти.

– Она права, – твердо говорит Тэми. – Выпей и съешь все, что можно, и оттянись по полной программе.

В этот момент на телефон приходит имейл от Бин, и я со сдержанным интересом открываю вложение. Это шикарное приглашение в виртуальном конверте и с карточкой, написанной витиеватым рукописным шрифтом.

– Как претенциозно, – сразу говорю я. – Можно подумать, речь идет о королевской свадьбе.

– «Мисс Криста Коулман и мистер Энтони Талбот от души приглашают вас на прощальную вечеринку в «Зеленых дубах». Шампанское и коктейли, с 18:30 до 21:00», – читает поверх моего плеча Тэми. – Шампанское и коктейли. Соображаешь? Будет где разгуляться!

– Тут еще одна карточка, – говорю я, щелкая по вложению. – Семейный ужин с 21:00 и допоздна.

– Две вечеринки! – восклицает Тэми. – Еще лучше!

– «Семейный ужин» звучит тухло, – морщусь я. – Я что, обязана на него остаться?

– Семейный ужин – для избранного круга лиц, – возражает Тэми. – Это vip-мероприятие. Она подаст по меньшей мере пять блюд.

Тэми права. Это будет такое супер-пупер гастрономическое шоу, что сейчас мне уже хочется его увидеть.

– Она подаст лобстера, – говорю я, вглядываясь в витиеватый шрифт. – Нет, жареного лебедя.

– Страуса во фритюре, фаршированного жареным лебедем.

– И с «камушком» на шее.

Мы уже обе хихикаем, и когда на телефоне высвечивается звонок от Бин, я все еще улыбаюсь.

– Привет.

– Ну что, посмотрела? – в присущей ей нетерпеливо-обеспокоенной манере интересуется она. – Ты пойдешь?

– Не знаю, – говорю я. – Может быть. Звучит довольно солидно. По части напитков, по крайней мере.

– О да, Криста размахнулась. Она приглашает уйму народа. Из деревни, своих друзей и папиных… – Бин делает паузу и затем осторожно продолжает: – Она пригласила Марранов. Но я не знаю, придут ли они в полном составе.

Она имеет в виду, я не знаю, придет ли Джо. Я ненадолго закрываю глаза. Отлично. Джо Марран. До кучи.

– Ладно, я подумаю.

– Приходи, пожалуйста! – Телефонную линию буквально распирает от энтузиазма Бин. – Без тебя все будет не так, Эффи. Ты ведь хочешь взглянуть на дом, правда? И что-то свое забрать? В понедельник прибудут грузчики и перевезут все мои вещи ко мне, и ты могла бы сделать то же самое. Я заберу все свои старые книжки. И старую мебель.

– С Кроликом Питером? – Я смеюсь от удивления. – Куда ты ее поставишь?

Коттедж Бин полностью меблирован, в частности, в нем есть нормальная кровать суперкоролевского размера.

– Я освободила лишнюю комнату, – торжествующе говорит Бин. – Гости будут размещаться в Кролике Питере, а кто будет смеяться – пожалуйста, на выход.

– Никто не будет смеяться! – ласково говорю я. – Я сама с радостью погощу у Кролика Питера.

Повисает пауза, затем я с неохотой добавляю:

– А ты что наденешь?

– Значит, ты пойдешь! – восклицает Бин.

– Посмотрим, – уклончиво говорю я.

Возможно, я не настолько упряма, как мне кажется. Возможно, мне хочется поднять бокал за «Зеленые дубы». Возможно, мы помиримся с папой.

Другими словами, если я не пойду, помирюсь ли я с ним вообще когда-нибудь?

Я смотрю электронную почту – вдруг письмо от Кристы уже пришло, но ничего нет.

– Но вообще-то я до сих пор не получила приглашения на эту тусовку, – говорю я, и Бин снова смеется.

– Ты же знаешь Кристу. Она настолько технически безграмотна, что, наверное, отправляет каждое письмо по отдельности. О, Эфелант, я так рада, что ты пойдешь.

– Посмотрим.

– Ладно, посмотрим. Пусть так. Но дай мне знать, когда приглашение придет.

Сестра отключается, а я снова обновляю почту. От Кристы по-прежнему ничего. Можно предположить, что все семейные приглашения она должна была отправить вместе. Но мое она, вероятно, отложила на потом. Да что это я, в самом деле? Разумеется, она отложила его на потом. Она хочет поставить мне на вид. Ну, как ей угодно. Пусть ставит на вид. Мне плевать.

Но, как выясняется, не настолько плевать, потому что за последний час я обновила почту, пожалуй, сотню раз. Куда запропастилось это гребаное приглашение? Ей хорошо известно, как меня накрутить. Она в курсе, что мы с Бин общаемся. Думает, я не раскусила ее игру?

– Наберись терпения, – советует Тэми, которая сидит на диване в шапочке для душа и источает сильный запах кокосовой маски для волос. – А пока займись волосами. – Она указывает себе на голову. – У меня есть еще один пакетик этой штуки. Она классная.

Но я слишком возбуждена, чтобы наносить маску для волос, я больше не в силах ждать. Я подтягиваю к себе ноутбук и принимаюсь писать письмо.

– Что ты делаешь? – прищурившись, спрашивает Тэми.

– Разоблачаю блеф Кристы, – коротко отвечаю я. – Не может же она вечно играть со мной в игры.

Я строчу сообщение, мои пальцы быстро и решительно порхают над клавиатурой.

Привет, Криста.

Твой последний пост в Инсте просто бомба!! Как камушек? Надеюсь, с ним все в порядке. Будешь ли ты дома вечером в субботу? Я хочу заскочить за вещами, но если тебя не будет, могу заехать в другое время.

Эффи.

Я нажимаю «Отправить» и жду ее реакции. У Кристы всегда телефон при себе, в чехольчике на поясе со стекляшками, поэтому я знаю, что скоро она увидит мое письмо. И точно, через несколько минут приходит ответ.

Привет, Эффи!

Давненько от тебя ничего не было! Мы с твоим папой уже стали думать, что тебя вовсе нет и детей только двое. Шутка!!!

В субботу вечером мы дома, но у нас будет небольшая тусовка. Приходи, повеселимся! Поскольку ты сказала, что твоей ноги в этом доме больше не будет и меня ты видеть не желаешь, я не стала посылать тебе приглашение, но, если ты хочешь прийти, то мы, конечно, будем тебе ужасно рады. Форма одежды парадная, напитки с 18:30.

Криста

Я дважды перечитываю письмо, и, по мере того как его смысл проникает в мое сознание, мое потрясение становится все сильнее. Она не откладывала приглашение на потом – меня вообще не собирались приглашать. В наш семейный дом. На нашу семейную вечеринку, куда были приглашены все подряд. Меня не было в списке.

Это была бомба от Кристы после недель затишья. Она ждала возможности сбросить ее, и я как наяву представляю себе ее торжествующую улыбку на розовых напомаженных губах.

Щеки у меня пылают. Голова идет кругом. Я даже мысли не допускала, что меня могут не пригласить и, по сути, лишат последней возможности попрощаться с нашим семейным домом.

– Ну что, пришло письмо? – спрашивает Тэми, и я поднимаю глаза, стараясь казаться веселой.

– Официально не приглашена, – выдаю я и вижу, как она меняется в лице.

– Не приглашена? Ты шутишь! – Она вырывает у меня ноутбук и внимательно смотрит в экран. – Погоди, ты же приглашена.

– Но ведь это не совсем приглашение, так? Меня не было в списке. Криста «разрешает» мне прийти на вечеринку. А это уже другое дело. По сути это электронное письмо скорее тянет на антиприглашение.

– Невероятно, – выдыхает Тэми. – Это же твой дом!

– Больше нет.

– Погоди, но… твой папа. – У нее округляются глаза. – Он считает это нормальным? Не может быть!

– Не уверена, – говорю я, пытаясь изобразить на губах улыбку. – Полагаю, да. Знаешь, мы с ним почти не разговариваем. Так что, должно быть, это… и его желание тоже.

Я замолкаю. Ощущение такое, будто где-то захлопнулась дверь. Я даже не знала, что она была открытой, но сейчас она определенно закрылась.

– Это возмутительно! – восклицает Тэми. – Сколько ты прожила в том доме? И сколько фигурирует на сцене Криста? Что касается твоего отца… – Она недоуменно осекается, и какое-то время мы обе молчим.

– Ну ладно, – наконец произношу я дрожащим голосом. – Дай-ка сюда.

Негнущимися руками я беру ноутбук и нажимаю «Ответить».

– Что ты задумала? – спрашивает Тэми.

– Собираюсь отклонить любезное антиприглашение Кристы.

– Нет, – она качает головой. – Пока не надо. Переспи с этой мыслью.

Я никогда не понимала, что означает «переспать с мыслью». Ворочаться всю ночь с боку на бок, размышлять над проблемой, а утром выполнить то, что собиралась сделать накануне, только с двенадцатичасовой задержкой? И это что, хорошая идея?

– Не о чем тут думать, – говорю я и принимаюсь быстро печатать.

Дорогая Криста!

Какое заманчивое приглашение!!!

Мне посчастливилось мельком увидеть другое, которое ты отправила Бин, и оно, помнится, выглядело слегка иначе. Как мило с твоей стороны приготовить для всех разные приглашения. Суперперсонализированные!

К сожалению, я вынуждена отклонить твое любезное предложение. Я вспомнила, что тем вечером я буду занята. Я пока еще толком не знаю, чем именно.

Ты, должно быть, предвкушаешь возможность показать наш дом всей деревне!!! Очень надеюсь на то, что показ пройдет хорошо, и еще раз спасибо, что включила меня в почтовую рассылку.

С наилучшими пожеланиями.

Эффи.

Без долгих раздумий, а точнее, вообще без раздумий – в голове у меня странно пусто – я нажимаю «Отправить» и поднимаюсь с пола.

– Ты куда? – спрашивает Тэми. – Эффи, ты в порядке?

– В порядке, – говорю я. – Я к Мими.

Глава 4

Наша семья распалась, и это факт.

Я шагаю по улице в направлении квартиры Мими, и в моей голове проносятся быстрые, яростные и грустные мысли. Бин с ее миротворческой программой может говорить что угодно, но вы только на нас посмотрите. Когда-то мы были самой сплоченной семьей, вместе обедали, выезжали на пикники, ходили в кино… Теперь мы больше не собираемся. Я несколько недель не видела папу. Гас ушел в свободное плавание. Даже Бин притихла. А теперь вот это.

Я с тягостным чувством мысленно обращаюсь к тому моменту, когда начался наш разрыв с папой. Потому что это была не моя вина, действительно не моя. На следующий день после исхода из «Зеленых дубов» я позвонила ему. Но не дозвонилась и оставила сообщение. Я предложила пообедать или что-то вроде того.

И принялась ждать. Прошел день. Два дня. Три. Я все планировала, что скажу ему, когда мы будем это обсуждать. Я даже набросала своеобразный сценарий. Я извинюсь за эмоциональную реакцию. За то, что наорала на Кристу. Но затем объясню, что «посвежевшей» кухни мы с сестрой и братом не разглядели, зато увидели, что наше детство было стерто. Я объясню, что рядом с Кристой я постоянно ощущаю дискомфорт. Что все это сложнее, чем ему может представляться…

Но мы так ничего и не обсудили. На четвертый день папа прислал имейл, и я с бешено колотящимся сердцем открыла его – такого обескураживающего послания мне получать не доводилось. Папа сообщал, что моя корреспонденция до сих пор приходит в «Зеленые дубы» и, наверное, ее следует переадресовать.

Корреспонденция? Корреспонденция?

Ни слова о том вечере. Ни слова о Кристе. Ни слова о том, что имеет значение.

Моя обида взмыла до небывалых высот. Некоторое время я подумывала не реагировать вообще. Но потом решила ответить кратко и достойно: Сожалею, что моя корреспонденция причиняет беспокойство, приношу свои извинения, я немедленно ее переадресую. И с тех пор мы общаемся в таком духе. Кратко. По сути. Официально. В следующем письме папа известил меня о кончине какого-то дальнего родственника, о котором я никогда не слышала. Я выразила свои соболезнования, как будто обращалась к королевской семье. Неделю спустя он уведомил меня о том, что отправляет старые школьные рефераты, обнаруженные при уборке, а я на это ответила, что беспокоиться не стоит. И это все наше общение за два месяца.

Ощущение такое, что вместе с одеждой и искусственным загаром изменился он сам. Все то, что интересовало его прежде, перестало иметь значение. А я до боли скучаю по своему старому папе. Скучаю по его советам, когда в квартире что-то случается. По шуточному обмену новостями в мессенджере. По тем временам, когда я отправляла ему из ресторана снимок винной карты и спрашивала: «Что нам заказать?» – а он в ответ шутил: «Второе в рейтинге дешевизны, конечно», а потом давал настоящую подсказку.

Газетные статьи и телешоу об отчужденных отношениях в семье всегда были для меня дикостью. Я задавалась вопросом, как такое вообще возможно. А теперь это происходит со мной. И когда я задумываюсь об этом, я ощущаю какой-то головокружительный ужас.

Я не могу заставить себя рассказать Бин о том, насколько все плохо. Это просто слишком ужасно. К тому же она такая чувствительная, что испытает стресс и, вероятно, решит, что это каким-то образом ее вина. На самом деле есть только один человек, который, как я считаю, мог бы помочь. Это Мими, которая, когда мы росли, терпеливо разрешала все наши слезливые споры, выясняла, кто прав, кто виноват, и разбиралась со жгучими обидами. Если кто-нибудь может выслушать, дать совет и аккуратно провести переговоры, так это она.

Но именно ее, разумеется, я не могу попросить об этом.

Мими я застаю в саду, где она подрезает свой единственный розовый куст. Она недавно вернулась из Франции и загорела. Вообще в последнее время она много разъезжает: совершает туры выходного дня и арт-путешествия и целый месяц провела в Южной Африке, где посещала винодельни.

– Дорогая! Я тебя не услышала!

При виде меня ее лицо озаряется, она подходит и обнимает меня. В моих планах – начать со светской беседы, после чего перейти к основной теме, но затем я понимаю, что так не получится.

– Так вот, будет вечеринка, – говорю я.

– Да, я слышала о вечеринке, – нейтральным тоном отвечает Мими, продолжая обрезать куст.

– Просто чтобы ты знала, я не пойду, – говорю я с легким вызовом.

Может быть, мы с Мими проведем субботний вечер вместе, вдруг думается мне. Может быть, я приглашу ее на ужин. Да. Мы устроим свою маленькую вечеринку.

– Не пойдешь?

Она, похоже, искренне удивлена, и я думаю о том, как бы так объяснить, не вдаваясь в детали.

– Не хочется. И вообще не бери в голову, – быстро добавляю я. – Как у тебя дела? – Я наконец-то добралась до светской беседы, с которой планировала начать. – Ты очень хорошо выглядишь. И сад выглядит мило!

– Спасибо, моя дорогая. Потихоньку до всего доберемся. Вот думаю посадить сливу.

– Рассыпчатый сливовник!

– Именно.

Мы с Мими всегда вместе готовили рассыпчатый сливовник. Это была наша фишка. Мы собирали сливы, уворачиваясь от ос, а потом резали их, споря о том, сколько мускатного ореха нужно натереть, а затем к нам забредал Гас, его глаза загорались, и он спрашивал:

– Это что, у нас пирожок намечается?

Мими обрезает еще несколько веток, а затем, словно угадывая ход моих мыслей, спрашивает:

– Ты в последнее время говорила с Гасом? Он кажется очень озабоченным.

– Мы сто лет не общались, – отвечаю я, испытывая облегчение оттого, что можно поговорить о ком-то другом. – В сообщениях он вечно ерунду пишет, а когда мы в последний раз разговаривали, он выглядел очень взволнованным.

Мими неопределенно хмыкает, а затем легко добавляет, как бы меняя тему:

– А Ромилли будет на вечеринке?

Ха. Это ее секретный код. Мими не будет говорить гадости о Ромилли, потому что это не ее стиль. Но ясно, что она думает так же, как и мы с Бин: Гас в стрессе из-за своей кошмарной подружки.

Мы все понимаем, почему Гас запал на Ромилли. Она очень привлекательная и деятельная, и девочки у нее просто прелесть – Молли и Грейси. На первый взгляд кажется, что у нее полный комплект. Только при ближайшем рассмотрении выясняется, что в комплекте… фрик, одержимый манией контроля и успеваемостью дочерей и беззастенчиво использующий Гаса в качестве извозчика / шеф-повара / репетитора по математике. (Это мое собственное мнение.)

По-моему, Гас уже сообразил, что к чему. Он понимает, что Ромилли ему не подходит, понимает, что несчастлив, просто еще не дошел до того, чтобы что-нибудь предпринять. У меня такое ощущение, что «бросить Ромилли», вероятно, значится в списке дел на его письменном столе, но он поставил на него чашку кофе.

– Я об этом не слышала, – говорю я. – Но я уверена, что она там будет.

– Хм-м. А что Бин? – мягко добавляет Мими. – У нее есть… кто-нибудь?

Мое сердце сразу скукоживается. Потому что если личную жизнь Гаса можно назвать неоптимальной, то у Бин…

Мне до сих пор больно при воспоминании об этом, хотя прошел уже год. История самая грустная и простая. Хэл, которого мы все любили, попросил Бин стать его женой. Он сделал предложение по всей форме, в парке, и мы все были так взволнованы… Бин была так счастлива… Но три дня спустя он передумал и покончил со всем разом. Не только с помолвкой, но и с отношениями вообще.

Они собирались выбирать кольцо. На самом деле Бин направлялась в ювелирный магазин, где они должны были встретиться. О господи. Это было ужасно. Ужасно. У меня была самая счастливая сестра в мире, а потом – самая разнесчастная. Милая, добрая, чуткая, щедрая Бин. Это просто неправильно. Это не должно было случиться с ней.

И да, я понимаю, что Хэл не виноват. Он совершенно честно сказал Бин о том, что увлекся, а потом понял, что просто не готов, и так отчаянно раскаивался в том, что облажался. Он был вынужден сделать то, что сделал, но…

Боже, любовь – это такое дерьмо. Это дерьмо.

– Не думаю, – говорю я, глядя на засохший лист. – Она об этом не упоминала.

– Хм-м, – снова в своей тактичной манере говорит Мими. – А ты, дорогая? Есть на примете кто-нибудь… интересный?

– Нет, – говорю я резче, чем собиралась. – Никого.

– Говорят, на вечеринке будут Марраны, – небрежно роняет Мими, срезая розу.

– Ага, – еще резче говорю я. – Я тоже слышала.

– Джо превратился в настоящую знаменитость, да? – Ее, похоже, забавляет этот факт. – Хотя его мама говорит, что его это напрягает. Мы пили кофе на днях. Она сказала, он ушел из соцсетей. Судя по всему, после появления на телевидении его берут штурмом. Осаждают! Знаешь, видео выложено в Интернете.

– Не сомневаюсь, – после паузы говорю я.

– Ты его видела?

– Нет, – говорю я, глядя в небо. – Не думаю.

Это, само собой, вранье, но не говорить же мне, в самом деле: разумеется, видела, как и все одинокие особи женского пола – половина из них предложила себя ему в жены, а другая – отправила экспресс-почтой свои трусики.

Мими явно смекает, что я не хочу говорить о Джо. Она защелкивает секатор и с улыбкой хлопает меня по руке.

– Пойдем-ка пить чай.

Зайдя на кухню, я останавливаюсь как вкопанная и с изумлением смотрю на шкаф. В уголке дверцы – маленькая картинка, сделанная маркером. Дерево и птичка. Просто и безумно красиво.

– Ты по-прежнему рисуешь! – восклицаю я.

– Да, – улыбается Мими. – Немножко. Нравится?

Мгновение я не в силах ответить.

– Да, – наконец выдавливаю я. – Очень.

– Вот, начало опять положено, – прищурившись, говорит Мими. – Ужинать будешь?

– Да, спасибо. – Я перевожу дыхание. – И вот что, Мими, давай сходим куда-нибудь в субботу вечером. Только мы с тобой. В ресторан или еще куда-нибудь?

– А как же вечеринка? – спрашивает Мими, включая чайник, и меня охватывает досада. Она что, не слушала?

– Я не пойду. Я лучше буду с тобой!

Мими тихо выдыхает и поворачивается ко мне лицом.

– Эффи, дорогая, в субботу вечером я занята. У меня… – она запинается, – у меня свидание.

Несколько жутких секунд у меня внутри все переворачивается. Свидание? У мамы? Свидание?

– Понятно, – говорю я сдавленным голосом. – Это… Ну, ты знаешь. Здорово!

Голова вдруг разом наполняется всякими непрошеными образами. Мими в ресторане чокается шампанским со сладким лисоподобным типом в галстуке, который жаждет «приятного времяпрепровождения и более».

Фу. Нет. Стоп. Это выше моих сил.

– И я считаю, что тебе стоит пойти на вечеринку, – безжалостно продолжает Мими и нежно дотрагивается до моего плеча. – Дорогая, ты что-то недоговариваешь?

Я замолкаю, пытаясь придумать, что ответить.

– Просто все сложно, – наконец говорю я. – Ну, ты понимаешь. С Кристой. И с папой. И со всем.

При имени Кристы Мими чуть-чуть передергивает. Она никогда не говорит о Кристе, но, когда она в первый раз увидела ее фотографию, я заметила, что лицо у нее слегка опрокинутое.

– Ну конечно, сложно, – в итоге говорит она. – Но ты любишь «Зеленые дубы». Это твой шанс попрощаться с домом. И там непременно есть вещи, которые ты хотела бы забрать.

– А вот и нет, – почти торжествующе говорю я. – Из своей комнаты я все вывезла, или ты забыла?

Пожалуй, мне давным-давно следовало бы все вывезти. Но мы с Бин – и Гас, если уж на то пошло – никогда, строго говоря, не «выезжали». До развода мы всегда приезжали на выходные, так что был смысл держать кое-какие вещи в «Зеленых дубах». Бин даже на какое-то время въехала обратно, когда в ее коттедже был ремонт, у нее по-прежнему в «Зеленых дубах» куча барахла, и кажется, что она все еще живет там.

Но это не мой случай. Я уже там не живу. Месяц назад я сгоряча обратилась в службу перевозки, чтобы они упаковали в коробки все, кроме мебели, и поставили под замок.

– А как же мебель? – настаивает Мими. – И книги?

– Нет, больше мне ничего не нужно. В любом случае все это отправится на хранение и может подождать.

Чайник закипает, но ни одна из нас не двигается.

– Я по-прежнему думаю, что тебе стоит пойти на вечеринку, – серьезно говорит Мими. – Я в этом убеждена, Эффи.

– Ну, я уже отказалась, – беспечным, почти легкомысленным голосом говорю я. – Так что поезд ушел. Ничего не поделаешь.

Больше мы не говорим о вечеринке. Мими кормит меня ужином, мы смотрим телевизор, и, когда обнимаемся напоследок, я действительно в полном порядке.

Дома я какое-то время отмокаю в горячей ванне, а потом готовлюсь спать. И вот когда я в последний раз проверяю телефон, начинают приходить сообщения от Бин.

Мими говорит, что ты ОТКАЗАЛАСЬ?

Эфелант, ты понимаешь, что это наш последний шанс увидеть «Зеленые дубы»?

Не игнорируй меня. Я знаю, что ты там.

Ладно, хорошо, ты не хочешь говорить. Ну так вот что я думаю. Я думаю, тебе следует написать Кристе и сказать, что ты все-таки придешь на вечеринку. Тебе не нужно с ней разговаривать. Ты можешь игнорировать ее весь вечер. Держись возле меня и Гаса.

Если хочешь, я сама напишу. Мне нетрудно.

Может, мне поговорить с папой?

Поговори со мной!!

Я не отвечаю на ее сообщения. Вместо этого я отключаю телефон, ложусь в кровать, зарываюсь под одеяло и зажмуриваю глаза. Плевать на то, что говорит Бин. Или Мими. Моя решимость крепнет с каждой минутой.

Мне не нужно идти на претенциозную бессмысленную вечеринку или в последний раз смотреть на «Зеленые дубы». Там нет абсолютно ничего такого, что я хотела или желала бы, или к чему испытывала бы малейший интерес. Ничего.

Я уже засыпаю, в полудреме прокручивая в голове свои позиции. Да что я вообще могу забрать из «Зеленых дубов»? Конкретно. Ничего! Мозг лениво обегает комнаты первого этажа, как бы проверяя их. Холл… гостиная… столовая… кабинет… затем второй этаж… лестничная площадка…

И тут я резко сажусь, сердце сильно колотится, ладонь прижата ко рту.

О боже. Боже мой. Мои матрешки!

Глава 5

Мне нужны мои матрешки. Это не вопрос «хочу», они мне нужны. Если закрыть глаза, я могу отчетливо представить их, почувствовать их слабый древесный, домашний запах. У одной на голове трещинка – это Гас швырнул в меня матрешкой в пылу драки. У другой, прямо посреди передника в цветочек, – пятно от синего фломастера. А есть такая, у которой пятно от воды – это я попыталась использовать ее голову в качестве чашки. Все любимые, все заветные. При мысли о том, что я никогда больше не прикоснусь к ним, не почувствую в руках, не увижу их знакомых лиц, в желудке возникает панический спазм.

Но сейчас они в «Зеленых дубах», спрятаны в дымоходе кладовой, куда я сама сунула их полгода назад.

Ирония в том, что сделано это было для того, чтобы с ними ничего не случилось. Чтобы они были в целости и сохранности. К нам сюда, в квартиру, залезли воры. К счастью, кукол не тронули – забрали лишь немного налички, – но я перепугалась и решила, что моим дорогим матрешкам будет безопаснее в «Зеленых дубах», чем в нашем районе Хакни.

Но оставлять их на виду, чтобы Криста наложила на них лапы, мне тоже не хотелось. Она уже функционировала в режиме «очистки помещения» и «освежения» и могла запросто определить матрешек в мусорное ведро. Поэтому я спрятала их в надежном месте, о котором было известно только мне.

В глубине души я планировала когда-нибудь забрать их. Казалось, у меня на это уйма времени. Я не предполагала, что перестану бывать в «Зеленых дубах». Или что дом будет продан в такой спешке. Или что я буду «антиприглашена» на последнее семейное мероприятие в нем.

Я предполагаю, что все вещи из дома будут определены на хранение, но сотрудники службы переезда едва ли полезут в дымоход. Матрешки останутся там. Новые хозяева затеют ремонт, потому что так бывает всегда. Я прямо представляю, как дородный подрядчик сунет руку в дымоход и вытащит их. Что это тут у нас? Старые куклы. В мусор их, Берт.

При этой мысли я холодею от ужаса. С того вечера, когда я резко села в кровати, а это было пять дней назад, я толком не сплю. Я должна их забрать.

Именно поэтому сегодня вечером я иду на вечеринку. Но не в качестве гостьи. У меня все спланировано. Я зайду в разгар веселья, проберусь в кладовую, достану матрешек и уйду. Зашла, вышла, ушла. На все про все десять минут максимум, и самое главное: 1. Не попасться никому на глаза и 2. Стопроцентно не попасться на глаза Кристе.

– Кроссовки скрипят? – спрашиваю я, переступая на нашем грязно-зеленом кухонном линолеуме с носка на пятку, точно на занятиях боди-балетом. – Звук есть?

Тэми поднимает голову от телефона и тупо смотрит мне на ноги.

– Кроссовки?

– Я должна двигаться бесшумно. Нельзя допустить, чтобы меня поймали в скрипящих кроссовках. Это принципиальный момент, – добавляю я, поскольку она не реагирует. – Знаешь, ты могла бы мне помочь.

– Хорошо, Эффи, помедленнее. – Тэми поднимает руку. – Ты вся на нервах. Дай-ка я скажу напрямик. Ты собираешься проникнуть на вечеринку собственного отца. На которую ты вообще-то приглашена.

– Антиприглашена, – возражаю я. – Как тебе отлично известно.

Я растягиваю подколенное сухожилие, потому что у меня есть смутное ощущение, что в этой операции будет задействована вся моя физическая сноровка. Переправляться по канату мне вряд ли потребуется, но… сами знаете. Возможно, придется лезть через окно.

Я одеваюсь во все черное. Не в шикарное вечернее, а как в «Миссия невыполнима», в духе квеста. Черные легинсы, топ, кроссовки и черные кожаные перчатки без пальцев. Плюс черная шапка-бини, хотя на дворе июнь. Я испытываю легкое гипервозбуждение, некоторую нервозность и что-то вроде куража, мол, если этот номер удастся, то можете считать меня Джеймсом Бондом.

Тэми смотрит на меня и кусает губу.

– Слушай, Эффи, ты могла бы просто пойти на вечеринку.

– Но тогда мне придется «пойти на вечеринку», – возражаю я, корча гримасу. – Придется просить приглашение у Кристы… и улыбаться ей… Это будет омерзительно.

– А если попросить Бин забрать матрешек?

– Это мысль. Но я не хочу просить ее об услуге.

Я отвожу глаза, потому что Бин – это довольно деликатная тема. Она по-прежнему считает, что я должна пойти на вечеринку. На самом деле мы даже поругались из-за этого. (Поругаться с Бин – сложная задача, поскольку она все время отступает и извиняется, даже когда выдвигает убийственные доводы, – но мы были очень близки к этому.) Сто́ит мне обмолвиться, что я сегодня вечером буду в окрестностях «Зеленых дубов», она снова примется убеждать меня прийти на вечеринку. А я почувствую себя виноватой. Я хочу взять матрешек и уйти.

– Хотя бы захвати с собой платье, – говорит Тэми, глядя на меня. – А вдруг ты передумаешь и захочешь присоединиться к веселью. Придешь – а там такая вкуснятина, и скажешь себе: «Черт, надо было просто пойти на вечеринку!»

– Не скажу.

– А вдруг там окажется тот, с кем тебе захочется поговорить?

– Этого не будет.

– А вдруг тебя застукают?

– Хватит! – протестую я. – От тебя слишком много негатива! Меня никогда не застукают. Я знаю «Зеленые дубы» как свои пять пальцев. Все потайные ходы, чердаки, люки, укромные места…

Я прямо вижу себя: таинственный силуэт бочком проникает в кладовку. Точным движением хватает матрешек. Спускается по водосточной трубе и, сделав кувырок вперед на лужайке, устремляется сквозь тьму в безопасное место.

– Подельница нужна? – спрашивает Тэми, и я мотаю головой.

– Спасибо, но я предпочитаю действовать в одиночку.

– Если потребуюсь, то я к твоим услугам. Я триангулирую твое местоположение и, если что, организую спасательный вертолет.

– Я дам тебе знать, – ухмыляюсь я.

– А если увидишь Джо?

Вопрос Тэми застает меня врасплох, и я пребываю в нерешительности. Потому что эта мысль тоже приходила мне в голову. Само собой. Тысячу раз.

– Исключено, – говорю я. – Так что все в порядке.

– Хм, – скептично произносит Тэми. – Когда вы виделись в последний раз?

– В позапрошлое Рождество. Он шел мимо наших ворот. Мы поболтали. Это пройденный этап.

Я выхожу из кухни, прежде чем Тэми полезет с расспросами, опускаюсь на диван и делаю вид, что проверяю телефон. Но сейчас я думаю о Джо. И о том вечере, четыре года назад, когда я вернулась из Штатов и все полетело в тартарары.

Наша школьная любовь всегда была темой для сомнений. Мы оба задавались вопросом: а вдруг все правы и мы слишком молоды? Поэтому когда у меня на работе запустили программу обмена с Сан-Франциско, это показалось прекрасной возможностью проверить чувства. Мы полгода проведем вдали друг от друга, будем изредка обмениваться сообщениями. Мы сможем встречаться с другими людьми, исследовать жизнь друг без друга. А потом, когда я вернусь…

Мы никогда не говорили этого вслух, но оба знали это. Мы выдержим.

Вечером накануне отлета в Штаты мы пошли в шикарный ресторан, который был нам не по карману, и Джо достал крохотную коробочку, завернутую в подарочную бумагу. При виде ее я задергалась, потому что его финансовое положение оставляло желать много лучшего.

– Знаю, ты не из тех девушек, которые любят «большие бриллианты», – начал он, и я почувствовала внезапную тревогу, думая: О боже, он что, взял кредит, чтобы купить какой-то дурацкий камушек?

– Я не из таких, – поспешно сказала я. – Вообще. И, знаешь, его всегда можно сдать обратно. – Я кивнула на коробочку. – Если захочешь вернуть, я не против. Сделаем вид, что этого не было.

Джо расхохотался – и, разумеется, мне следовало бы сообразить, что он гораздо умнее.

– Поэтому я пошел другим путем, – продолжил он, лучисто улыбаясь. – И могу с гордостью сказать, что я купил тебе… – он торжественно протянул мне коробочку, – самый маленький бриллиант в мире. Это товарный знак.

Я тоже засмеялась – отчасти от облегчения – и принялась разворачивать бумагу.

– Самый маленький бриллиант в мире – еще куда ни шло, – сказала я, доставая из упаковки коробочку. – Надеюсь, внутри не окажется «довольно маленький».

– На самом деле он виден лишь вооруженным глазом, – невозмутимо ответил Джо. – К счастью, я захватил с собой микроскоп, когда покупал его. Тебе придется поверить мне на слово, что он существует.

Джо всегда умел меня рассмешить. И довести до слез. Потому что, когда я открыла коробочку и увидела серебряную подвеску в форме свечки с крохотным бриллиантиком вместо пламени, мои глаза затуманились.

– Это я, – сказал он. – Буду гореть ровным светом все время, пока ты будешь далеко.

Я подняла взгляд: его глаза тоже блестели, но тем не менее он улыбался, потому что мы уже поклялись, что сегодня вечером будем настроены исключительно оптимистично.

– Ты должен развлекаться, – сказала я. – С… ну, сам знаешь. С другими девушками.

– Ты тоже.

– Что, развлекаться с девушками?

– Если хочешь. – В его глазах мелькнул огонек. – А что, классная идея. Пришли мне фотки.

– Серьезно, Джо, – сказала я. – Это наш шанс… – Я осеклась. – Узнать.

– Я уже знаю, – тихо сказал он. – Но да. Понял. И обещаю развлекаться.

Мне понравился Сан-Франциско, правда. Я не хандрила и не кисла. Я много работала, загорела, сменила стрижку и ходила на свидания с американцами. Они были милые. Вежливые. Забавные. Но они в подметки не годились Джо. Они не могли с ним соперничать. И с каждым свиданием я все сильнее убеждалась в этом.

Мы с Джо намеренно свели письменное общение к минимуму, но иногда, поздно вечером, я посылала ему фотографию подвески-свечки, которая теперь висела у меня на шее на серебряной цепочке. И иногда на телефон мне приходила фотография свечи, горящей у него на письменном столе. И я знала.

Это была моя идея воссоединиться в ночь летнего солнцестояния в доме на дереве в «Зеленых дубах», где на протяжении многих лет мы зависали столько раз. Я прилетела накануне, но сказала, чтобы Джо не встречал меня в аэропорту. Аэропорты – места стрессовые и функциональные, совсем не такие, как в фильмах. Когда вы встречаетесь, все на вас пялятся, всегда есть сумка с барахлом, которая мешает, а потом нужно добираться на метро. Все это мне было не по душе. Я предпочла, чтобы наше знаменательное воссоединение состоялось в доме на дереве в «Зеленых дубах» под ночным небом. Родным я ничего не сказала, просто села на поезд до Натворта, обогнула дома и вышла в поле. Эта встреча планировалась как наша глубоко личная и тайная.

Я далеко не сразу поняла, что он не придет. Ожидание было глупым и убийственно долгим. Я пришла рано, нервничала, но предвкушала, надела новое нижнее белье, новое платье и крошечную подвеску-свечу. Я принесла вино, свечи-таблетки, коврик, музыку и даже торт. Поначалу я не волновалась. Я отпила вина и радостно предалась ожиданию.

Через полчаса я отправила ему фотографию подвески-свечи, но ответа не последовало. Тогда я отправила сообщение еще раз – оно тоже осталось без ответа, и тут я забеспокоилась. Наплевав на сдержанность, я отправила ему целую обойму шутливых эсэмэс, вопрошая, помнит ли он, какое сегодня число? Про нашу договоренность? Про все, о чем мы говорили? И, наконец, чуть более отчаянно: все ли с ним в порядке???

Тогда я запаниковала. Я сидела на дереве почти час. Джо вообще-то не из тех, кто опаздывает. В голову лезла всякая жуть. Он погиб. Он направлялся сюда с букетом цветов, и его сбила машина. Или его похитили. Или, как самый крайний вариант, его придавило шкафом.

Только этим я могу оправдаться за то, что сделала дальше, а именно направилась в дом его матери. О боже. Меня до сих пор тошнит при воспоминании об этом. Как я, пошатываясь, почти задыхаясь от волнения и со слезами на глазах шла по дорожке к дому Изобел Марран, а потом отчаянно давила на кнопку звонка.

Не знаю, на что я надеялась. На радостную, душесогревающую сцену, в ходе которой выяснилось бы, что Джо опоздал, снимая с дерева котенка.

По факту дверь мне открыла Изобел в махровом халате. Она была в ванной. Ну и стыдоба.

– Эффи! – воскликнула она. – Ты вернулась!

Но я была слишком на взводе, чтобы улыбнуться в ответ.

Я вывалила ей свои опасения, и ее удивление сменилось тревогой. Она тут же достала телефон, отправила сообщение, и через несколько секунд пришел ответ.

Выражение ее лица подтвердило мрачные и немыслимые подозрения, которые исподволь зрели во мне все это время. Вид у нее был смущенный. Обеспокоенный. Сконфуженный. И, что хуже всего, сочувствующий.

– Эффи… с ним все в порядке, – мягко произнесла она, ее лицо скривилось, точно известие о том, что сын на самом деле не погиб и не придавлен шкафом, далось ей с трудом.

– Хорошо, – сказала я, чувствуя тошноту. – Хорошо. Извините. Я… я поняла.

Я еще в полной мере не осознала чудовищность происшедшего, но мне нужно было уйти. Ноги сами понесли меня вон… но потом я на мгновение затормозила.

– Пожалуйста, не говорите никому, – хриплым голосом взмолилась я. – Моим родным. Мими. Бин. Они не знают, что я здесь. Прошу вас, Изобел.

Слезы текли у меня по лицу, и Изобел выглядела почти такой же расстроенной, как я.

– Ему нужно поговорить с тобой, – пробормотала она. – Я не знаю, что… Я не понимаю, что… Эффи, зайди. Давай я напою тебя чаем.

Но я лишь молча покачала головой и попятилась. Мне хотелось забиться в темный угол и там переварить кошмар, который происходил.

Хуже всего было то, что вопреки всему у меня еще теплилась надежда. Добил меня телефонный звонок, раздавшийся через полчаса. Звонил Джо. Он извинялся. Он раз сто сказал, что сожалеет. Раз сто повторил, что обошелся со мной скверно. И раз сто добавил, что ему нет оправдания.

Чего он не сказал, так это почему. Каждый раз, когда я спрашивала почему, он просто говорил, что сожалеет. Я не смогла пробить эту глухую, несокрушимую стену извинений. Но извинения меня не устраивали.

На смену отчаянию пришла ярость, и я потребовала встречи – Как минимум в этом ты не вправе мне отказать, – и потому на следующий день у нас состоялось удручающее объяснение за кофе. Но это было похоже на допрос свидетеля в зале суда. Я не могла понять, что стало с моим теплым, остроумным, любящим Джо.

Глухим голосом он поведал, что новых отношений не завязал, но считает, что испытания не выдержал. Он запаниковал. Он не хотел причинить мне боль, хотя осознает, что причинил. Он не один, а шесть тысяч раз сказал: «Я даже себе, Эффи, не могу это объяснить», – уткнувшись взглядом в дальнюю стену.

Можно привести парня в кафе, но заставить его открыть душу – невозможно. Мы двигались по замкнутому кругу, и в конце концов я, усталая и побежденная, сдалась.

– Тогда хорошо, что ты подарил мне самый маленький бриллиант в мире, – сказала я, давая прощальный залп. – Будет не так обидно выбросить его в мусорное ведро.

Это был ребяческий выпад, и Джо явно дернулся, но мне было плевать. На самом деле это было приятно.

Вот почему на следующее Рождество, когда я была совершенно уверена, что наткнусь на Джо, я совершила еще один ребяческий выпад, от которого он должен был дернуться. Я подцепила нашего местного аристократа Хамфа Пелэм-Тейлора.

Хамф живет в восьми километрах от Натворта и шикарен по всем статьям. Генеалогическое древо, клетчатые рубашки, старушка-няня, которая по-прежнему живет в доме, и все в таком духе. В школе он все время бегал за мной – я, само собой, интереса не проявляла, – но сейчас это был шанс отомстить Джо.

Я в том смысле, что это сработало. Когда я появилась на рождественской службе в эффектной шляпе из искусственного меха и под ручку с Хамфом, у Джо чуть челюсть не отпала. А когда я громко воскликнула: «Хамф, дорогой, с тобой не соскучишься!» – Джо, оглядываясь на нас, чуть шею себе не свернул. (Честно говоря, еще много кто чуть шею себе не свернул. В том числе Бин.)

На этом мои достижения закончились. Одна почти отпавшая челюсть и одна почти свернутая шея, а дальше – тишина в эфире. Джо свалил до подачи глинтвейна. Мы даже парой слов не перебросились.

И ради этого мне пришлось терпеть визгливый голос Хамфа, его ужасные поцелуи и внушающие опасения воззрения на жизнь. («Я к тому, Эффи, что женский мозг меньше, это научный факт».) На День подарков наши пути разошлись. Мы пробыли вместе три недели, и этого мне было за глаза.

Мы не переспали, о чем я частенько напоминаю себе. Я нашла в Интернете перечень – 10 отговорок, чтобы не заниматься сексом, – и методично прошла по всем позициям, начиная с «Что-то голова болит» и заканчивая «Не могу, когда твой пес на меня смотрит». Но мы были парой, и уже этого хватало.

Конечно, сейчас я об этом сожалею. Это была безответственная выходка. Но о чем только я не сожалею – к примеру, я верила, что когда-нибудь у нас с Джо будут внуки.

Звук покашливания выводит меня из задумчивости – я поднимаю глаза и вижу Тэми, которая наблюдает за мной.

– Говоришь, Джо – пройденный этап? – произносит она. – Видела бы ты сейчас свое лицо. Ты даже не заметила, как я вошла. И не притворяйся, что ты не о нем думала.

Тэми не в курсе всей истории о том, что произошло с Джо, но она знает, что у меня до сих пор саднит. (И от того, что он практически каждый день фигурирует на сайте «Дейли Мейл», мне не легче.)

– Он ведь расстался со своей девушкой, да? – добавляет она, словно читая мои мысли. – Это было в «Мейл». Как же ее звали?

– Точно не знаю, – уклончиво говорю я, словно не в моей памяти отпечаталась подробная информация о ней. Люси-Энн. Редактор телевидения. Очень хорошенькая, с распущенными каштановыми волосами. На фотографии, снятой в Гайд-парке, они стояли под ручку.

– Нет, все-таки, – терпеливо говорит Тэми, – а вдруг ты его увидишь? На этот случай тебе нужен геймплан.

– Не нужен, – возражаю я. – Потому что я его не увижу. Я пробуду в доме от силы минут десять и не буду приближаться к гостям. Я проберусь с черного хода, через кустарник…

– Кто-нибудь тебя засечет, – упорствует Тэми, и я мотаю головой.

– Кусты подходят почти вплотную к кухонной двери. Помнишь, как мы раньше играли там в прятки? Я зайду оттуда, метнусь вверх по лестнице…

– А на кухне никого не будет? Служащих кейтеринга или еще кого-нибудь?

– Они там будут, но не все время. Я спрячусь в кустах и улучу момент.

– Хм, – скептически произносит Тэми, и тут ее лицо меняется. – Эй, а как же дом на дереве?

– А никак. – Я пожимаю плечами. – Отойдет новым владельцам.

– Черт, – сокрушенно качает головой Тэми. – То есть это правильно, но черт возьми. Когда-то мы жили в нем.

Несмотря на все, что произошло тогда, дом на дереве по-прежнему мне дорог. Он двухэтажный, с веревочной лестницей и даже с трапецией. Летними ночами мы, постелив одеяла, ложились на деревянные доски и смотрели на звезды. Мечтали, слушали музыку, строили планы на жизнь.

А потом нам разбивали сердца. Или, возможно, так произошло только со мной.

– Да ерунда, – отрывисто говорю я. – Это всего лишь дом на дереве.

– Эффи. – Тэми, вдруг посерьезнев, смотрит мне прямо в глаза. – Послушай, ты уверена? – Она проводит рукой по моему черному облачению.

– Конечно. – Я выпячиваю подбородок. – Что за вопросы?

– Это же твое прощание с «Зелеными дубами». – В ее взгляде тоска. – Даже я любила тот дом, а ведь я не жила в нем. Ты должна попрощаться как следует, а не шмыгнуть подобно тени.

– Попрощаться с чем? – Я не в состоянии сдержать резкость в голосе. – Дом уже не тот… и наша семья уже не та…

– Пусть так, – не сдается она. – Пока ты там, тебе нужно улучить момент. Побыть с ним. Прочувствовать его. – Она прижимает руку к сердцу. – А не то потом ты можешь пожалеть, что промчалась впопыхах, понимаешь?

Ее взгляд устремлен мне прямо в глаза – моя самая старая и самая мудрая подруга глядит на меня с беспокойством, и я внутренне вздрагиваю, потому что она подбирается к моей самой сокровенной части. К самой крошечной матрешке. Которой по-прежнему, спустя столько времени, обидно и больно.

Я знаю, что в ее словах есть смысл. Но правда вот в чем: я не хочу «прочувствовать его». Я устала от «чувствований». Мне нужно быстро, со щелчком, спрятаться во внешних защитных оболочках. Кукла за куклой. Оболочка за оболочкой. Щелк, щелк, на замок, на замок. И безопасно внутри.

– Да ерунда. – Я почти на глаза натягиваю бини. – Это всего лишь дом. Думаю, у меня все будет в порядке.

Глава 6

Ну, положим, не в порядке. Совсем не в порядке. Все идет не так, как мне представлялось.

А представлялось так: бесшумная, как ягуар, я под прикрытием кустарника по-лисьи подкрадусь к дому, метнусь через кухню и за три минуты окажусь наверху. А еще через пять – снова внизу. Все пройдет чики-пуки.

А на деле: я сижу за розовым кустом в палисаднике, вдыхая запах мокрой земли и листьев и наблюдая за тем, как разодетые гости подходят к вышибале, который отмечает их в списке. К вышибале. Криста наняла вышибалу. Надо же так выпендриться! Такое я даже вообразить не могла. Все совсем не так, как я себе представляла. А другого геймплана у меня нет.

Я не паникую, по крайней мере, пока. Но чувствую себя слегка на взводе. И все еще посылаю проклятия на голову того, кто вырубил весь кустарник и на корню поломал мой план.

А как хорошо все начиналось. Никем не замеченная, я приехала в Натворт на поезде, обогнула деревню окольной дорогой и воспользовалась проулком, предназначенным для тракторов. Да, я планировала заступить на чужую территорию, но это касалось только сельхозугодий, принадлежавших нашему соседу Джону Стэнтону. Он старичок и добряк, и я инстинктивно чувствовала, что возражать он не будет. Иногда такие вещи о ближних знаешь на подсознательном уровне.

Перелезая через ограду, я слегка порвала легинсы о колючую проволоку, но заморачиваться не стала. Я резво шагала краем соседского поля, лавируя среди коровьих лепешек, и наконец достигла границы нашей земли, откуда уже просматривалась башенка «Зеленых дубов». Я перелезла через ограду на наше поле и машинально бросила взгляд в сторону дома на дереве.

И тут я испытала щемящее чувство. Мне ужасно захотелось снова очутиться там. Лечь на гладкие деревянные доски, неотрывно смотреть на небо сквозь открытые окна и просто… вспоминать.

Но я предпочла его игнорировать. Если прислушиваться к каждому щемящему чувству, далеко в этой жизни не продвинешься.

Поэтому я, пригнувшись и игнорируя любопытствующие взгляды овец, двинулась вдоль ограды к тисовой изгороди, откуда начинается сад. К этому моменту я уже была в тонусе. Полна энергии. Готова стремительно и легко, как в детстве, продраться сквозь кусты.

И тут, подняв голову над тисовой изгородью, я испытала шок. Кусты вырубили. Вырубили! Задняя часть «Зеленых дубов» была выставлена на обозрение, перед ней разбили патио, на котором стояла блестящая костровая чаша. Выглядело все это голо, неуютно и просто… неправильно.

Меня охватило такое отчаяние, что на глазах выступили слезы. В детстве я обожала играть в этих кустах и нежно любила их древесные, торфяные, лиственные объятия. Они были как добрые, древние члены семьи, готовые дать укрытие при первой необходимости. А сейчас их жестоко вырезали… Кто? Папа? Криста?

И более насущное: где мне теперь, скажите на милость, прятаться? Не в новом же пустынном патио, в самом деле?

Дальше пошло еще хуже. Когда я схоронилась за буковым деревом, из кухни вышли двое. По виду – работники кейтеринга. Один бросил пару пустых бутылок в пластиковую ванночку, другой закурил и привалился к стене. И тут до меня со всей ясностью дошло, что патио использовалось как служебная зона. Они постоянно будут курсировать взад-вперед и засекут меня на раз-два.

Я влипла. По самые уши.

Несколько минут я просто напряженно соображала. С того места, где я стояла, в западной стороне дома просматривалось белое полотнище. Это, вероятно, шатер или навес над столовой. Там проходит вечеринка. И туда мне путь закрыт.

Поэтому я пробралась в сад с другой стороны дома, замирая всякий раз при появлении очередного кейтериста и стараясь слиться с листвой, едва дыша и прикидывая: может, в окошко влезть? Но я уже понимала, что это безнадежная затея. В восточной стороне окон почти нет. Это глухая стена, сплошной замшелый камень и кладовки, которыми никто не пользуется.

Продвигаясь вперед медленно, бесшумно и припадая к земле, я наконец достигла подъездной дорожки. И тут меня ждал удар по нервам, потому что там были гости. Настоящие гости. Люди, которых я знала, хрустя гравием, двигались к дому, держа в руках небольшие презенты или букеты. Вдалеке виднелся распорядитель в сигнальном жилете, направлявший машины на парковку в поле. Все было гораздо более официально, чем мне представлялось. Более организованно.

Короткими перебежками и запыхавшись, я переместилась от живой изгороди из граба к декоративной скамье, а оттуда ползком добралась до бордюра из роз, примерно в пяти метрах от дома, где с той поры и обретаюсь. Прячусь за розовым кустом и стараюсь придумать план.

Отсюда слышен гул голосов и грохот музыки, звучащей в стереосистеме. Иногда долетают взрывы смеха. Судя по всему, народ чудесно проводит время на чудесной вечеринке Кристы.

Между тем ноги у меня начинают затекать, и я, осторожно меняя позу, цепляюсь за шип и морщусь. Две дамы в блестящих платьях движутся по дорожке к входу. Я их не узнаю, наверное, это подружки Кристы. Они называют себя вышибале – он сверяется со списком, затем что-то бормочет в гарнитуру – у него есть гарнитура – и наконец впускает их.

Кем, я вас спрашиваю, Криста себя воображает? Викторией Бекхэм?

Я негодующе смотрю на вышибалу с планшетом – у него широкие плечи и твердый взгляд. Не будь его, я бы запросто промышгнула в дом вместе с гостями.

Как бы его отвлечь?

В боевике на этот случай у меня была бы ручная граната, которую нужно незаметно подкинуть. Следует взрыв, вышибала выхватывает оружие и бросается вперед, а когда оборачивается, я уже скрываюсь внутри. Отсюда понятно, что мне нужна ручная граната. Но только без взрыва. Пожалуй, мне следует воззвать к высшей силе.

Господи, прошу тебя, пошли мне что-то вроде ручной гранаты…

И тут же в поле моего зрения появляется полная противоположность ручной гранате. Мягчайшее, нежнейшее, самое невзрывоопасное существо в мире – Бин.

Она не в праздничном наряде – в джинсах, футболке и уггах – и, пыхтя от усилий, тащит что-то каменное и явно тяжелое. Когда она бросает ношу на землю и вытирает лоб, я понимаю, что это птичья купальня из огороженного сада. Бин достает из кармана телефон, тычет в него, и мгновение спустя у меня гудит сообщение. Твою ж мать, это она мне пишет!

Я нервно дергаюсь и смотрю на Бин сквозь переплетение розовых стеблей – вдруг она услышала недвусмысленное гудение моего телефона. Но гомон вечеринки, очевидно, заглушает звуки. Теперь нужно решить, отвечать ли ей.

Зачем я ей вообще понадобилась? У нее же сейчас в планах супер-пупер-вечеринка, вот и шла бы туда!

Но вдруг это какая-то сплетня или важная новость? Нет, игнорировать нельзя. С отчасти сюрреалистичным чувством я нажимаю на сообщение и читаю:

Привет, Эффи. Я в «Зеленых дубах». Просто знай, что я хочу забрать птичью купальню. Жаль, что тебя тут нет. Тебе взять что-нибудь из сада? Горшок или еще что? Типа терракотового с травами? Вдруг однажды пригодится. Чмок.

Часть меня считает, что лучше промолчать. Но с другой стороны, не хочется, чтобы Бин переживала из-за того, что я не забрала паршивый терракотовый горшок и до конца своих дней буду об этом жалеть. Поэтому я быстро набираю в ответ:

Не, пасибки, у меня горшков навалом. Веселись. Чмоки.

– Добрый вечер! – слышится веселый гулкий голос, и сквозь заросли роз я вижу, как по дорожке к дому идут Мартины – приходской священник с супругой. Они приветствуют Бин – она подскакивает и жутко краснеет, а я в своем укрытии ухмыляюсь. После инцидента со скульптурой «Йога» смотреть в глаза Мартинам мы не в состоянии.

В прошлом году они пригласили к себе пропустить по стаканчику, и мы с Бин украдкой высматривали ее повсюду, но никаких следов не нашли. Даже в комнате Джейн, где причесывались. Поэтому мы сошлись на том, что у них есть тайная секс-комната, и заржали как ненормальные, а когда к нам подошла Джейн в милом платье в цветочек и весело спросила: «А в чем хохма?» – мы вообще чуть не сдохли от хохота.

– Привет! – говорит теперь Бин слегка взволнованным голосом и показывает на джинсы и угги: – Не обращайте внимания, я еще не переоделась для вечера.

– Ты всегда прекрасно выглядишь, – любезно говорит Джейн, целуя ее. – Эффи приедет?

– Не думаю, – после паузы отвечает Бин. – У нее не получилось. Но все остальные будут.

– Важный вечер для всех вас, – замечает Эндрю, оглядываясь по сторонам. – Вы столько здесь прожили. Тяжело прощаться с таким домом.

– Да, – говорит Бин, чьи щеки розовеют еще больше. – Довольно тяжело. Но… вместе с тем, я вам скажу, это хорошо. Во многих отношениях.

Следует небольшая пауза – судя по всему, никто не знает, что сказать. Мартины – люди тактичные, не из тех, кто занимает чью-то сторону, злословит или говорит «Что подружка твоего отца сотворила с вашей прекрасной кухней?», как сказала Ирэн из паба.

– Ну, еще увидимся! – говорит Джейн. – Боже мой, швейцар! – добавляет она, подмигивая вышибале. – Как солидно!

Мартины называют себя вышибале и проходят в дом, а я продолжаю наблюдать за Бин. По логике дела, ей бы спешить на вечеринку, но она, похоже, не торопится. Лицо у нее кривится, словно от беспокойной мысли, затем она откидывает волосы со лба и снова принимается стучать по экрану. Мгновение спустя у меня гудит телефон.

Ты в порядке?? Не хандришь, сидя в одиночестве в квартире, нет? Мими сказала, ты хотела с ней поужинать, но она не смогла. Знаю, она надеялась, ты передумаешь насчет сегодняшнего вечера. Надеюсь, ты окей. Чмоки-чмоки.

Читать ее слова и трогательно, и обидно. Вот, значит, как все меня воспринимают? Как трагическую одинокую фигуру? Я не хандрю, сидя в одиночестве в квартире. Я сижу за розовым кустом. Я почти готова донести этот факт до Бин. Но тут у меня возникает идея получше. Я быстро набираю новое сообщение.

Вообще-то у меня свидание. Так что не переживай.

Я нажимаю «Отправить» и вдогонку делаю досыл:

Можешь сказать об этом на вечеринке. Кристе. Или Джо, если его увидишь. Скажи им, что у меня свидание.

Из-за куста я вижу лицо Бин. Она так искренне радуется этой новости, что я испытываю новый прилив сестринской любви. Бин что-то торопливо набирает, и через мгновение я читаю:

Свидание! Это потрясающе. Ты не говорила. А поподробнее?

Поподробнее. Ну давай, Эффи, выкладывай подробности. Я начинаю печатать, не коря себя за вранье, потому что все это я делаю с единственной целью – чтобы сестра была спокойна. Она будет с большей охотой оттягиваться на вечеринке, зная, что у меня классное свидание.

Да просто бомба! Познакомились сегодня, на мероприятии, где я была официанткой. Он заказал лимонный сорбет, и все закрутилось. Он спортсмен-олимпиец.

Я нажимаю «Отправить», а сама думаю, не слишком ли я загнула со «спортсменом-олимпийцем»? Реакция Бин подтверждает мои опасения.

ЧТО?? В каком спорте?

Упс, в олимпийских видах спорта я ни бум-бум. Прыжки? Метание? Лучше спустить на тормозах.

Он больше не выступает. Теперь бизнесмен. И филантроп.

Я собираюсь добавить подробности о его яхте, но тут Бин восклицает: «Джо!» – и я роняю телефон, после чего принимаюсь шарить в кустах.

О боже. Он здесь.

То есть я знала, что он может прийти. Вероятно. Но никак не ожидала…

Ладно, Эффи, дыши. Дыши. Все в порядке. Он меня не видит. Он не будет смотреть в эту сторону. И в каком-то смысле интересно понаблюдать за ним вот так, нейтрально, издалека, теперь, когда он стал знаменитостью.

Когда он появляется в поле зрения, я против своей воли принимаюсь жадно разглядывать его сквозь розовые стебли. Волосы чуть длиннее, чем при нашей последней встрече. Глаза кажутся чуть более усталыми. Но улыбка такая же интригующая.

У Джо всегда была особенная улыбка. Она не просто выражала радость, в ней таилась насмешка, и мудрость, и печальное удивление перед жизнью.

Хотя сегодня он выглядит более насмешливым и менее удивленным. Темные волосы зачесаны назад, а лицо кажется худее, отчего скулы выступают резче. Нужно отдать ему должное, смокинг сидит на нем очень элегантно.

Вот он целует Бин в щеку, и по какому-то странному эффекту я ощущаю покалывание в щеке.

– Привет, Бин, – низким, знакомым голосом произносит он, и я, сама того не желая, внезапно вспоминаю, как мы с ним лежали на траве, когда нам было лет по семнадцать, и солнце бликовало у нас на лицах, и казалось, что так будет всегда.

Воспоминания все прибывают, и я не знаю, что хуже – вспоминать о том, что пошло не так, или о том, что пошло как надо. Тем вечером, на дискотеке старших классов, мы впервые познали друг друга. Блаженное опьянение того первого, волшебного лета. Казалось, все так, как должно быть.

Только сейчас, когда я попробовала заниматься этим с другими парнями, до меня дошло, насколько естественно нам было вместе. Секс дался легко. Я не морщилась, не говорила «Ой! Извини…», не изображала сексуальных звуков для заполнения вакуума. Я никогда не лгала и не притворялась. Врать Джо – с какой стати?

Мы всему учились вместе. Как быть студентами. Как пережить похмелье. И названия костей тоже осваивали вдвоем. Джо готовился к экзамену, но для меня это тоже было важно, поэтому я помогала ему с учебой. Как-то я обклеила его комнату листочками с латинскими словами, и еще долго над его кроватью висела «Tibia – большая берцовая кость».

Потом мы оказались в реальном мире, где нас ждали новые испытания. Работа. Коллеги. Найти квартиру на задворках Лондона. Соорудить кровать из коробок. Какое-то время я уговаривала Джо каждые выходные кататься на лодке по Темзе. Гребцы из нас были хреновые, зато веселья – на полную катушку.

Нам не приходилось объясняться. Мы знали, что на одной стороне. Да, у нас случались стрессы и ссоры, но ссорились мы как на уроках английского языка в школе. Корректно. Никогда не переходя на личности и не гадко.

И как бы хорошо мы ни знали друг друга, всегда присутствовала магия. Загадка. Мы могли лежать в постели, молча глядя друг на друга, не говоря ни слова. В глазах Джо никогда не было скуки. С ним никогда не было скучно.

И вот что я узнала, побывав в сфере знакомств: со многими мужчинами бывает скучно. А если мужчина не скучный, если с ним очень весело и интересно, значит, помимо тебя, у него есть еще четыре подружки, о которых он умалчивает…

Я привычно вздыхаю и щурю глаза, желая избавиться от наваждения.

– Значит, конец эпохи, – обращается Джо к Бин серьезным, сочувствующим голосом, который полюбился всей нации. – И как ты себя ощущаешь?

– Отлично! – радостно говорит Бин. – Я хочу сказать, все к лучшему. Вот так.

– Это верно. – Джо несколько раз кивает с задумчивым видом. – Я всегда любил это место, – добавляет он. – Я столько раз бывал тут в детстве. Помнишь наши посиделки у костра на кургане?

Мы с Бин машинально переводим взгляд на травяной холм, возвышающийся на восточной стороне дома.

– Да, классно было, – после паузы говорит Бин.

– И дом на дереве. – Он качает головой, вспоминая. – По-моему, одно лето мы проводили на дереве каждый божий день. Оно было как второй дом.

Я слушаю и соплю от негодования. Дом на дереве! Да как он смеет вот так, походя, вспоминать о нем! Он что, совсем бесчувственный?

Пожалуй, так и есть. Точно. Я совершила ошибку, влюбившись в бесчувственного мужчину. Теперь все встало на свои места.

– Как же нам повезло, что мы выросли здесь. – На лице Бин застывает улыбка, и я даже со своего места вижу, что ее глаза сияют.

Джо, похоже, с ней согласен, потому что добавляет:

– Но все к лучшему.

– Точно. Все к лучшему! – еще более радостно говорит Бин. – Нужно двигаться дальше.

– Конечно, – с неожиданной добротой в голосе отзывается Джо. И как бы невзначай добавляет: – А Эффи здесь?

– Нет, она не смогла прийти. – Бин делает паузу и торопливо продолжает: – Вообще-то у нее свидание. Со спортсменом-олимпийцем. Она принесла ему лимонный сорбет, и у них все закрутилось.

– Со спортсменом-олимпийцем? – Джо выглядит удивленным. – Надо же!

Да, думаю я, сидя за розовым кустом. Вот так-то. Скушай, Джо.

– Он теперь филантроп, – взволнованно добавляет Бин. – Бизнесмен и филантроп.

Вот так бы и расцеловала ее.

– Да он просто находка, – говорит Джо неожиданно пресекшимся голосом. Или мне это показалось?

– Ну ладненько, мне пора бежать. – Бин бросает обеспокоенный взгляд на часы. – Я опаздываю. Ты же будешь на семейном ужине?

– Похоже на то. – Джо приподнимает брови. – Хотя не уверен, что мне там место.

– Да ну, ты же практически член семьи, – неопределенно выражается Бин, при этом на ее щеках проступает румянец. – Поэтому, я полагаю, Криста решила… – Она неловко умолкает.

Ей не хочется договаривать: Криста пригласила тебя, потому что ты теперь знаменитость. Но это чистая правда. Криста бесстыжая. Она будет хвастаться тем, что с ним накоротке. И Джо, судя по кривой улыбке, это прекрасно понимает.

– Очень любезно со стороны Кристы, – вежливо говорит он. – Так внимательно.

– Да. Ну, – Бин торопливо проводит рукой по волосам, – мне действительно пора бежать. Увидимся!.. Я в списке, – обращается она к вышибале, подходя к дому. – Бин Талбот.

– А это что? – вышибала указывает мясистым пальцем на птичью купальню, с которой Бин по-прежнему не расстается. – Подарок семье?

– Нет, – терпеливо говорит Бин. – Я и есть семья. Это птичья купальня.

Вышибала, судя по его виду, впервые слышит о таком предмете и мгновение недоуменно таращит глаза. Потом он с подозрением осматривает купальню, переводит взгляд на Джо, внимательно смотрит на него, и тут его физиономия разом проясняется.

– Погодите. Вы же тот доктор. Из телика.

– Да, – после паузы сознается Джо. – Это я.

– Моя девушка от вас без ума! – Вышибала вдруг разом оживляется. – Просто без ума! Она поменяла контрамарку Гарри Стайлса на вашу. А для нее это, я скажу, решение, потому что она любит Гарри Стайлса. Я, типа, говорю: «Малышка, а ты уверена?» – а она, такая: «Доктор горяч».

Он глядит на Джо, словно ожидая соответствующей реакции, и я сильно закусываю губу, потому что иначе лопну от смеха.

– Что ж, – говорит Джо, – спасибо. Это… честь. Но должен сказать, что у меня зарок не подмазываться с контрамарками к женщинам, чьи бойфренды способны уложить меня одним ударом.

– Я сейчас ей напишу. – Вышибала уже не слушает и строчит сообщение. – Знаю, это против правил, но можно селфи?

Он хватает Джо и радостно скалится в экран телефона, в то время как Джо смотрит прямо перед собой – не то чтобы игнорирует его, но и улыбку из себя не выдавливает. Затем слышится телефонный рингтон, и Джо с явным облегчением говорит:

– Извините, но мне нужно ответить.

Он отходит в сторону, чтобы принять звонок, Бин исчезает в доме, и на какое-то время воцаряется тишина. Я снова осторожно меняю позу, потому что мышцы на ноге начинают затекать. Ситуация становится абсурдной. Что мне делать? Как проникнуть в дом? Ручная граната сохраняет актуальность. Или требуется совершенно иной план, с поправкой на то, что его у меня нет.

Гости между тем мало-помалу прибывают. Целое семейство при полном параде подошло к входу и было допущено внутрь. Я понятия не имею, кто они такие – должно быть, это знакомые Кристы. Вот появился Кеннет из гольф-клуба – он в клетчатом галстуке-бабочке и, приняв вышибалу за гостя, начинает вежливо прощупывать почву: «Уверен, мы прежде встречались…» – но вышибала вносит ясность и направляет его в дом.

Джо, все еще разговаривая по телефону, проходит мимо, и я напрягаюсь.

– Мама, привет, – говорит он. – Я пропустил звонок? Да, я здесь. А, понятно. Ну, не переживай, я еще не заходил, я дождусь тебя. – На мгновение он замолкает, слушая. – Нет, не говори ерунды. Мы зайдем вместе. Увидимся через десять минут.

Он отходит к дому и принимается что-то читать в телефоне. Ждать маму – это так галантно с его стороны, с неохотой признаю я про себя. Но вообще-то они всегда были близки. Отец Джо умер, когда он был маленьким, а сестра Рэйчел старше его на одиннадцать лет. Когда она уехала в университет, Джо с мамой остались вдвоем. В младшей школе Джо немного дразнили, потому что его мама была директрисой, но он воспринимал это спокойно, точно все это было не важно. Он твердо знал, чего хочет от жизни. Он видел картину в целом задолго до всех нас, остальных.

Должно быть, сейчас она очень им гордится, с легкой горечью думаю я. Вся страна обожает ее драгоценного талантливого сынишку. От вышибал до премьер-министра. Все до единого обожают Джо. Кроме меня.

Возможно, хороший хирург должен быть отчасти жестоким. Возможно, именно поэтому он так скверно обошелся со мной и просто ушел. Не знаю. Как я ни любила его, но мне так и не удалось узнать его по-настоящему. Я так и не добралась до его самой маленькой матрешки. Эту часть себя он всегда держал под замком.

К примеру, когда он поступил в Королевский колледж Лондона, чтобы изучать медицину, все страшно удивились. Не знаю, как я представляла себе его жизненные устремления. Я знала, что у него хорошие, сильные, исключительно умелые руки, но считала, что это руки пианиста, а не хирурга. Он играл джаз на фортепиано в школьном оркестре и шутил, что может зарабатывать на жизнь, выступая в барах. Я принимала его слова за чистую монету.

Я знать не знала, что он подал заявление в медицинский колледж. Он держал это в строжайшем секрете. Он что-то говорил про физику в Бирмингеме, или что, пожалуй, пропустит год и займется фортепиано, или будет преподавать, как мама… Но все это была дымовая завеса, скрывающая правду, скрывающая его честолюбивые амбиции.

Когда его зачислили, он признался мне, что не хотел распространяться о своих планах на случай, если потерпит неудачу. Он тайком работал волонтером в местной больнице, дежурил до утра, делал все необходимое, чтобы подать заявление в медицинский колледж, и никто, кроме матери, об этом не знал. Даже я. Сердцевина у него определенно покрыта вольфрамовой оболочкой.

Я не удивляюсь, что у него все идет хорошо. Его мозг подобен машине. В нем есть этакое высокомерие. Я прямо представляю его в операционной – говорит уверенно, без лишних слов, все подчиняются его приказам.

А теперь, ко всему прочему, он еще и знаменитость. Это случилось три месяца назад. Джо «засветился» в документальном фильме о своей больнице. Кино было довольно серьезное, рассчитанное на небольшую нишевую аудиторию, но почему-то его показали в утреннее время, когда зрители завтракают, и это обусловило его вирусную популярность.

Начнем с того, что интервью получилось отчасти забавным. Собеседница Джо, довольно глупенькая журналистка по имени Сара Уитли, никак не могла произнести слово «сердечно-сосудистый» и постоянно выдавала разные версии. При каждой новой оговорке она хихикала, и Джо, хотя сохранял вежливую мину, был явно раздосадован.

Он выглядел эффектно. Это просто констатация факта. В голубом хирургическом костюме, темные глаза смотрят пристально, руки выразительно двигаются, подкрепляя мысль. Было видно, как по ходу интервью Сара Уитли очаровывалась им все больше. И далее наступил момент эпохального высказывания.

– Думайте об этом так, – произнес он, серьезно глядя прямо в камеру. – Мы должны любить наши сердца.

И Интернет взорвался. Я буду любить твое сердце!!!! Возьми мое сердце, доктор Джо!! Этот парень может заботиться о моем сердце, когда захочет!!!

Он сразу стал героем мемов. Его слова растащили по всей Сети. Премьер-министр процитировал его в своем выступлении. Таблоиды окрестили Джо «Доктором Сердец», опубликовав серию смачных статей о его личной жизни. Ему предложили вести собственное телешоу.

Но если Мими права, то вместо этого он закрыл свой аккаунт в соцсетях. Что меня не удивляет. Джо – человек бескомпромиссный. Иначе и быть не может, если хочешь быть хирургом. Однодневная слава его не привлекает. Он всегда играл на перспективу. В собственную игру.

Сейчас он, сосредоточенно нахмурив брови, что-то набирает в телефоне. Я наблюдаю за ним сквозь колючие ветки, представляя его в операционной. Он изучающим взглядом смотрит на пациента, лежащего на хирургическом столе. Решает, куда направить скальпель, чтобы спасти ему жизнь. Он действует осмотрительно. Он всегда и во всем осмотрителен.

Он прерывается и разминает пальцы, и я, словно завороженная, смотрю на его руки. Они обнимали меня, ласкали меня, занимались со мной любовью. Я знаю, сколько в этих руках эмоционального интеллекта, как гармонично в них сочетается вдумчивая, рассудочная осторожность с отважной дерзновенностью, причем без тени сомнения.

Он причинил мне такую боль, что я едва могу смотреть на него. Но если для спасения моей жизни потребуется человек со скальпелем, то я обращусь к нему. Не раздумывая.

Порыв ветра щекочет мне лицо – я вздрагиваю, но не от холода, а от мышечной усталости. А может, от горьких мыслей. Ситуация становится отчаянной, сколько еще мне тут сидеть, скрючившись на торфяной куче, без всякого плана. Мне нужна помощь. Я просила у мироздания ручную гранату, и мне послали Бин – очевидно, у них там такое представление о юморе. Но теперь…

Я снова смотрю на Джо, который в десяти метрах поодаль ничего не замечает и продолжает печатать в телефоне.

Он – моя ручная граната?

При мысли о том, чтобы обратиться за помощью к Джо, я вздрагиваю. Это унизительно. Это разбередит старые раны. Это худший вариант. Но единственный.

Я медленно вытаскиваю из кармана телефон и прокручиваю список контактов до номера Джо. И отправляю ему сообщение. Оно очень короткое и по существу. На самом деле в нем говорится всего лишь:

Привет.

Глава 7

При виде моего сообщения его передергивает. В буквальном смысле. А это означает…

Ничего не означает, быстро поправляюсь я, коря себя за то, что вообще обращаю внимание на подобные вещи. Какая разница, как Джо реагирует на мое сообщение. Мне просто нужно знать, готов ли он прийти на помощь. Хотя, будем честными, тайком наблюдать за ним весьма волнительно. Я как будто шпионю за ним.

Да чего уж там, я в самом деле шпионю.

Он по-прежнему пялится в экран, хмуря лоб, словно обдумывает массу сложных, не обязательно позитивных мыслей. Потирает себе лицо. Морщится. У него такой вид, как будто он хочет что-то сказать. А теперь отряхивается, точно избавляясь от дурного наваждения.

Я наблюдаю за ним и потихоньку начинаю закипать. Это я, что ли, дурное наваждение, от которого он пытается избавиться? Неужели я настолько ужасна? На себя бы посмотрел! Тоже мне нашелся, Святой Джо! Разгорячившись, я строчу новое сообщение:

Для специалиста по сердцам ты бываешь слишком неосторожным. Ты в курсе, что разбил мое, а?

Когда сообщение приходит, на его лице отображается шок, и я чувствую прилив удовлетворения. Вот так. Говорю все как есть. Я надеялась, что он сразу даст ответ, но он, похоже, сильно под впечатлением. Он неподвижно смотрит в телефон. Я явно повергла его в ступор, и это, вполне вероятно, было тактической ошибкой.

Отказываться от своих слов я не буду, потому что это правда. Он действительно разбил мне сердце. И, судя по выражению его физиономии, знает это. Но странное дело: сейчас, когда я наблюдаю за ним, у меня уже не так саднит. Я не чувствую себя настолько брошенной. По меньшей мере я могу поговорить. И, возможно, мне удастся извлечь пользу из этого разговора. Я быстро набираю новое сообщение:

Проехали. Я здесь не для обвинений. Я здесь, чтобы помочь тебе.

У Джо глаза лезут на лоб, что и было нужно, поэтому я тотчас отправляю вдогонку:

Полагаю, все эти годы ты задавался вопросом, как загладить вину передо мной. Полагаю, ты не спал по ночам, отчаянно ломая себе голову. Полагаю, ты мечтаешь о том, чтобы я предложила тебе способ поправить дело. Не так ли??

Джо читает сообщение, и его лицо понемногу светлеет. Уголки губ забавно дергаются, он как будто оживает.

Наблюдая за его реакцией, я вспоминаю о том, как мы смешили друг друга, и от этого начинает щемить в груди. О боже, цель целью, но с Джо мне лучше не связываться. Это пагубно отразится на моем здоровье. Впрочем, выбирать не приходится.

Затаив дыхание, я наблюдаю за тем, как он печатает ответ, и мгновение спустя мне на телефон приходит:

Ты читаешь мои мысли.

Это он серьезно? Или саркастически? Да плевать. Я отправляю в ответ:

Отлично. Читать мысли – мое хобби. У тебя, кстати, шнурки развязались.

Это не так, но уж очень хочется, чтобы он подергался. Он смотрит себе на ботинки, хмурится, затем поворачивается кругом, осторожно оглядывает дорожку. Затем переводит взгляд на окна дома, а я тем временем прикусываю губу, стараясь не хихикать. Наконец он присылает сообщение:

А ты где?

Я тотчас отвечаю:

Забудь. Ну что, готов помочь? Предлагаю заключить договор. При получении эсэмэс с текстом «розовый куст» бросаем все дела и бежим друг другу на помощь.

Джо изумленно смотрит в экран, затем строчит новое сообщение, при этом на его лице появляется озабоченное выражение.

Эффи, тебе нужна помощь?

Спасибо, наконец-то!

Именно этого я и добиваюсь и быстро набираю три слова:

Да. Розовый куст.

Он тотчас отвечает:

Понял. Договорились. Я согласен.

Ой, блин. Надо было выразиться яснее.

Нет. РОЗОВЫЙ КУСТ. Посмотри на розовый куст.

Тяжело дыша, я смотрю, как Джо поворачивается, осторожно смотрит на вышибалу, по-прежнему стоящего у входной двери, а затем обозревает ряд розовых кустов вдоль дорожки. Его вопрошающий, полуподозрительный взгляд поочередно перемещается с одного куста на другой, точно ожидая подвоха…

Наконец он видит меня, и глаза у него лезут из орбит. От изумления. Еще в них есть какое-то выражение, которое мне непонятно. Какое-то время мы молча пялимся друг на друга. Это наш самый продолжительный зрительный контакт за многие годы. Такое ощущение, что мы опять на связи, как в прежние времена, правда, сквозь сплетение стеблей и листьев розового куста. У меня возникает иррациональная потребность ночь напролет смотреть в его знакомое лицо из моего убежища.

Но увы. И зря я повелась, потому что это уже не прежний Джо, которого я любила и понимала. Это новый Джо, жестокий и необъяснимый. Просто они выглядят одинаково. Поэтому я отвожу глаза и набираю:

Подойди ближе.

Сначала он не шевелится, просто стоит, весь из себя такой досадно красивый, подсвеченный со спины вечерним солнышком. Наконец он отмирает, но не приближается, что характерно, а пишет сообщение:

Ты, я так понимаю, на свидании. Не хотелось бы мешать. Кстати, где твой красавчик?

Несколько мгновений я просто пристально смотрю на него, постепенно заливаясь краской. Черт бы тебя побрал.

Отвечать очень не хочется, но придется. Наконец я беру себя в руки и набираю:

«Свидание» – это, пожалуй, преувеличение.

Справедливости ради, он не смеется, хотя губы у него подергиваются. Меня так и подмывает сказать, чтобы шел на фиг, но тогда плакали мои матрешки. Держись, Эффи, твердо говорю я себе. Кого вообще волнует его мнение?

Внезапно у меня в голове всплывает одна из козырных фраз Мими – возможно, потому что о ней мне напомнил запах роз. Всякий раз, когда с нами в школе происходил какой-нибудь конфуз, она сочувствовала, но затем твердо говорила: От стыда еще никто не умирал. Точно. Итак. Двигаем дальше.

Со всем достоинством, на которое способна, я набираю еще одно сообщение:

Подойди ближе. Притворись, что разглядываешь розы.

Я напряженно жду его реакции, потому что если он не согласится, то мне кранты. Но он поднимает глаза, уголки его рта снова подергиваются, и я понимаю, что он готов подыграть. Он делает секундную паузу, а затем непринужденно обращается к вышибале:

– Красивые розы.

– Ага, – ответствует вышибала, тупо глядя на мой куст. – Только я не знаток.

– О, это селекционные. – Говоря это, он приближается по гравию к моему убежищу. – Хочу посмотреть обрезку. Да, хорошая обрезка…

Он останавливается прямо перед кустом. Сейчас мой взгляд упирается прямо в его чернобрючные колени. Я запрокидываю голову и вижу его лицо, обращенное ко мне.

– Что ты здесь делаешь? – вежливо интересуется он. – Удивительный экземпляр, – громче добавляет он, адресуясь к вышибале.

– Мне нужно попасть на вечеринку, – быстро бормочу я. – Мне нужно, чтобы ты мне помог.

– На этот случай имеется дверь, – вскидывает брови Джо.

– Да. Но никто не знает, что я здесь, даже Бин. – Я перемещаюсь с ноги на ногу, шевеля листву. – Я несколько недель не говорила с папой. Меня изначально не включили в список гостей. Вот такая лажа.

Ненадолго наступает тишина, только вдалеке грохочет музыка и слышатся взрывы смеха.

Когда я наконец поднимаю глаза на Джо, его лицо серьезно.

– Мне жаль, – говорит он, берясь за ветку и рассматривая цветок. – Я знал, что развод дался тяжело. Но не представлял, насколько…

– Все в порядке. Проехали, – резко обрываю его я. – Мне нужно попасть внутрь всего на десять минут. У меня там дело. А долбаный швейцар мешает.

– И что за дело?

– А тебе какая забота? – не в силах сдержаться, огрызаюсь я, и на его лице появляется отстраненное выражение.

– Что ж, справедливо.

– Ну, так поможешь?

Я понимаю, что говорю отрывисто, но это потому, что нервничаю от близости к нему и пытаюсь это скрыть. Руки у меня вспотели, глаза немного щиплет. Пожалуй, уже не так саднит, как прежде, но все равно я еще не совсем оправилась.

Джо тоже выглядит напряженным, хотя я понятия не имею почему. Вообще-то это он накосячил, а не я. Он опасливо поглядывает на вышибалу – тот сейчас безучастно смотрит вверх, на темно-синее летнее небо, – а затем поворачивается ко мне.

– Эффи, у твоей семьи официальный прощальный вечер, – ворчливо говорит он. – Твое место среди гостей. Может, станешь моей «плюс один»?

– Нет, – слишком поспешно говорю я, и он морщится.

– Я не имел в виду…

– Я знаю. Знаю, что не имел. – Я неловко потираю нос. – Но в любом случае я здесь не ради вечеринки. У меня здесь дело.

– Хорошо, – кивает Джо. – Что я должен сделать?

– Отвлеки внимание. Сделай так, чтобы этот тип убрался от двери. Рвани гранату.

– Рвануть гранату. – В его глазах мелькает озорной блеск.

– Только не говори, что у тебя при себе нет ручной гранаты, – невозмутимо заявляю я. – Ты меня очень разочаруешь.

Джо шарит по карманам.

– Конечно, есть. Где-то тут завалялась.

– Чудненько. Тогда пусти ее в дело. И… спасибо, Джо.

Наши взгляды снова встречаются, и я понимаю, что, возможно, мы видимся в последний раз. Сейчас я метнусь туда-обратно и навсегда уеду из этого места. Он будет жить своей жизнью, под гром аплодисментов и свершений… а я – своей.

– Кстати, поздравляю с успехом на всех фронтах.

– А, это. – Джо одним движением руки отмахивается от всего разом – от карьеры, престижа, славы, и в этом весь он.

– Кто бы мог подумать? – Я пытаюсь легко рассмеяться, хотя не уверена, что у меня это получается.

– В самом деле, – после паузы говорит Джо, – кто бы мог подумать?

Снова повисает долгая, странная тишина. Мы смотрим друг на друга сквозь колючую поросль, и никто не двигается с места. Точно никому не хочется, чтобы это мгновение закончилось.

– Эй, дружище, у вас все в порядке?

Голос вышибалы звучит так неожиданно, что я вздрагиваю. Он, похоже, сообразил, что Джо целых пять минут стоит перед все тем же кустом роз.

– В полном! – кричит в ответ Джо, а затем, понизив голос, обращается ко мне: – Ладно. Я пошел.

– Спасибо большое, – признательно шепчу я, и это действительно так. Он не обязан мне помогать.

– Команда «На взлет!». К Рождеству будем дома, – говорит он своим «голосом пилота Второй мировой» и, подмигнув мне, направляется к вышибале.

– Как думаете, вашей девушке понравится небольшое видеообращение? Только вам придется его записать.

– Дружище! – У вышибалы округляются глаза. – Кроме шуток?

– Лучше пройдем туда. – Джо увлекает парня подальше от двери в направлении дорожки. – Там свет лучше. Нет, еще дальше. Да, тут хорошо. Теперь направьте телефон на меня и держите ровно… Как зовут вашу девушку?

Нужно признать, что Джо – гений. Он не только отвел вышибалу на несколько метров от двери, но и погрузил его в съемочный процесс. Я с предельной осторожностью выбираюсь из-за куста. Берег пуст. На цыпочках пройдя по гравию, последние два метра я преодолеваю прыжком, потом, затаив дыхание, ныряю в дверь и, очутившись в холле, обшитом дубовыми панелями, сразу сигаю в елочную нишу.

Я внутри. Я внутри! Теперь нужно подняться по лестнице…

Твою ж мать!

В конце холла я вижу Джейн Мартин – она болтает с женщиной в зеленом платье и указывает на перила. Что они делают в холле? Мне казалось, гости будут тусоваться на вечеринке, а не скитаться по дому на свободном выгуле.

А теперь они направляются в мою сторону. О боже, я пропала. Еще чуть-чуть, и меня засекут. Я уже слышу радостное чириканье Джейн: «О, Эффи, так ты здесь!»

Остается только один вариант – гардероб, чья дверь, в шаге от меня, открыта. Это большой встроенный шкаф, набитый старыми пальто и всяким барахлом. Без долгих раздумий я ныряю в него, закрываю дверцу, уползаю в угол, за древний плащ, и зажмуриваюсь, точно я все еще маленькая и играю в прятки.

Просидев неподвижно несколько секунд, я снова открываю глаза. Кажется, опасность миновала. Я бесшумно высвобождаю правую ногу, которую неудобно поджала под себя, и начинаю расслабляться, потому что местность мне знакома. Не перечесть, сколько раз я пряталась в этом шкафу. Сам его запах возвращает меня в детство: едкая вонь резиновых сапог, благоуханье старого дерева и слабый химический аромат клея. Клеем в гардеробе воняет с тех пор, как Гас увлекался моделированием – я щупаю вокруг себя и натыкаюсь на старый горшок, который он использовал. Надо же, все еще здесь – очевидно, хозяйственные ручонки Кристы не добрались до гардероба. Клею, наверное, лет двадцать, не меньше, он весь высох. Кому другому – бесполезный хлам, а мне он сразу напоминает брата, как он в двенадцать лет сидел за столом и с серьезным видом соединял кусочки дерева, чтобы получился истребитель, а Мими требовала все немедленно убрать, потому что через минуту ужин. Гас всякий раз возражал, даже не поднимая глаз: «Но, Мими, это самый ответственный момент», на что она смеялась: «Ответственный, говоришь? Тогда понятно».

Забавно, как приходят воспоминания: то фрагментами и обрывками, а то огромными кусками.

Я смотрю на часы и не верю своим глазам. Уже половина восьмого. Я-то думала, что к этому времени давно уберусь отсюда, а на деле сижу в гардеробе, и ноги у меня затекли. Я осторожно высовываю голову и тотчас втягиваю ее обратно, потому что в дальнем конце холла слышится характерное поскрипывание. Вот оно, преимущество многолетней игры в прятки – я знаю этот дом как свои пять пальцев. И могу сказать, когда кто-то приближается. Что именно сейчас и происходит.

Я заныкиваюсь в сумраке шкафа, надеясь, что человек, кем бы он ни был, пройдет мимо, но шаги останавливаются. Судя по каблукам, это женщина. Теперь она топчется на месте. Что она делает? И кто она вообще? В дверце шкафа, где неплотно прилегают плашки, есть щель, я не могу удержаться от искушения и подглядываю…

Нееет! Чур меня!

Это Криста поправляет перед зеркалом в холле утягивающее белье. Ее лица я не вижу, зато в поле моего зрения браслет на ее запястье и пальцы с наманикюренными ногтями, затягивающие на поясе эластичную ленту. Она думает, что одна, и задрала платье, желая лучше обозначить фигуру, а у меня из шкафа открывается обзор, как в первом ряду. Обалдеть. Вот так ныряешь в шкаф, надеясь попасть в Нарнию, а получаешь панорамный вид на филейные части мачехи.

И да, я знаю, что на самом деле она мне не мачеха, но ведет себя именно так. Точно все здесь принадлежит ей. Включая мебель, наших друзей и папу.

Я молча наблюдаю за ней – с ужасом и восхищением. От искусственного загара у нее на животе полосы, но она, по-видимому, считает, что никто их не увидит. Кроме папы, в джакузи…

Нет. Нееет. Только не #сексзашестьдесят. Или #виаградействует!, который папа запостил в прошлом месяце, выложив их с Кристой совместную фотку в белых махровых халатах. (Я чуть не умерла от стыда.)

Тут у нее звонит телефон, и я замираю, когда она отвечает своим гнусавым голосом.

– Привет, Лейс. Я в холле. – Она слушает, а потом говорит на полтона ниже: – Да, я собираюсь объявить об этом за ужином. То-то они распетушатся. Ладно, сейчас увидимся.

Она убирает телефон, а я моргаю в щелку. Что это она объявит? И кто распетушится?

Криста отступает от зеркала, ее лицо появляется в поле зрения, и я сглатываю. Она выглядит потрясающе, очень в своем духе – вся бронзовая, с блестящими тенями на веках. Она всегда носит накладные ресницы, но сегодня пошла вразнос – над глазами у нее нависают два огромных черных опушенных крыла.

– Я – красивая женщина, – сообщает она своему отражению, и сердце у меня екает. Вот только Кристиной самопсихотерапии мне и не хватало. Она поднимает подбородок и удовлетворенно оглядывает себя. – Я – красивая, сильная, сексуальная женщина. Я достойна лучшего в жизни.

Ну-ну. Я закатываю глаза. Для начала раскошелилась бы на автозагар получше.

– Я достойна любви, – говорит себе Криста с еще большей убежденностью. – Я достойна добрых даров от мира. У меня волосы как у двадцатилетней. – Она с самодовольным видом запускает пальцы в свою мелированную светлую гриву. – У меня тело как у двадцатилетней.

– Вранье, – вырывается у меня, и я тотчас прикрываю рот рукой.

Блин. Блин.

Криста замирает и оглядывается по сторонам. Я мгновенно ретируюсь в глубь гардероба. В задней стенке отсутствует планка, и при желании можно спрятаться в темной нише. Я шустро протискиваюсь в пролом, вдыхая затхлый запах тесного пространства, и подтягиваю ноги, стараясь быть неподвижной и невидимой.

Как раз вовремя, потому что Криста рывком распахивает дверцу.

– Кто здесь? – вопрошает она, и я перестаю дышать. Только бы не спалиться. Не сейчас. Не перед Кристой.

Я вижу ее сквозь пролом. Она вглядывается в темноту, сдвигает туда и сюда пальто, взгляд у нее прищуренный и подозрительный. А я отсиживалась за шкафом миллион раз. И на мне все черное. И, к счастью, перегоревшую лампочку никто поменять не удосужился.

– Я схожу с ума, – наконец бормочет она себе под нос и захлопывает дверцу. – О, привет, Ромилли, – громче добавляет она при звуке приближающихся шагов. – Как вечеринка, нравится?

– Очень, – говорит Ромилли своим обычным холодным тоном.

И Ромилли здесь? Мне казалось, все вечеринки заканчиваются на кухне, а не в холле.

– И ты, Гас! – восклицает Криста. – Мы с тобой почти не говорили, дорогой.

Гас! Я инстинктивно подаюсь вперед. Я его лет сто не видела.

– Привет, Криста, – послушно отзывается Гас. – Красивое платье.

– Ну спасибо! Мне показалось, оно отлично оттеняет камушек.

– Изумительно. А как Бэмби? – вежливо интересуется он. – Раньше не было случая узнать.

Гас спрашивает о собаке Кристы только потому, что папа как-то отчитал нас всех из-за этого. Он сказал, что мы могли бы быть любезнее с Кристой и время от времени, скажем, спрашивать ее о Бэмби.

– Бэмби чувствует себя хорошо, спасибо, Гас, – говорит Криста. – Правда, слегка нервничает из-за гостей.

– Не он один, – говорит Гас. – Я тоже.

Я не в силах устоять перед желанием припасть к щели и взглянуть на брата. Но вместо него в поле моего зрения оказывается Ромилли. Класс.

Выглядит она хорошо, нужно признать. Ромилли всегда хорошо выглядит – опрятно и по-спортивному. На ней очень простое черное коктейльное платье, открывающее отменно мускулистые руки с шикарным загаром. Она почти без макияжа. Светлые волосы с мелированными прядями подстрижены бобом длиной до подбородка. Челюсть у нее крепче, чем у Гаса, и кулак, я думаю, тоже.

Она любезно улыбается Кристе, но вокруг глаз и рта чувствуется напряженность, что для нее очень типично. Со временем я научилась распознавать ее настроение. Когда она сердится, лицо у нее напряжено, а когда она довольна, то почему-то напрягается еще больше. И смеется она так, что не расслабишься, а скорее нервный срыв получишь. Да и смех ли это вообще? Больше похоже на шумовой эффект с отзвуками смеха.

Я не понимаю, как Гас вообще может с ней жить. Он такой мягкий и легкий в общении, а она – просто ходячий стресс. Они повстречались, потом он вдруг переехал к ней и сейчас, насколько я понимаю, состоит при кухне и возит Молли и Грейси на балет или еще куда-то, и для встреч со мной у него вечно нет времени.

Когда они только начали встречаться, он бесконечно говорил нам о том, какая Ромилли замечательная, какая она сильная, как увлечена кадровой работой и насколько ей, матери-одиночке, нелегко приходится. С тех пор поток восторгов несколько поиссяк. Сейчас, когда я спрашиваю о ней, он обычно скисает и замыкается в себе. Бин считает, что в этих отношениях он тоже замкнулся в себе, и, пожалуй, права. Но проблема в том, что как он сможет уйти от Ромилли, если не выйдет из себя? Это как бутылочка с нажимно-поворотной крышкой – сначала крышку нужно вдавить, а потом открыть. Гас просто без толку ходит кругами, вместо того чтобы предпринять решительные действия.

Я слышу, как Криста уходит, цокая каблуками по деревянному полу, и меняю позу, стараясь поймать в «глазок» брата. При виде его, такого узнаваемого, мое сердце сжимается. Он пристроился на нижней ступеньке лестницы – маленьким он всегда садился туда, когда хотел подумать, – прислонился к перилам, лениво водит рукой по балясине и явно отключился от происходящего.

В щель я вижу только часть его лица, но это отстраненное, отсутствующее выражение мне хорошо знакомо – в школе у него вечно случались из-за него неприятности. Учителя говорили, что он не сконцентрирован, но это было не так. Просто он концентрировался на чем-то более интересном, чем то, о чем бубнили они. Сейчас, вероятно, он думает о компьютерном коде.

Он поворачивается – я вижу его лицо целиком, и мне становится не по себе. У него не просто отрешенный вид, а изможденный. В лице чувствуется тяжесть, он кажется старше. Когда мы виделись в последний раз? Всего месяц назад. Он не мог настолько постареть за месяц.

– Гас! – рявкает Ромилли. – Гас, ты вообще слушаешь?

Я понимаю, что тоже не слушала. Я слишком сосредоточенно разглядывала брата.

– Извини. – Лицо Гаса виновато дергается. – Я думал, ты разговариваешь с Кристой.

– Криста ушла, – говорит Ромилли, закатывая глаза с презрительным видом, точно Гас – кретин, и я в немой ярости сверлю ее взглядом сквозь дверцу шкафа. Я всегда подозревала, что в личной жизни она – мегера, и вот тому доказательство.

Понятно, почему Гас так постарел. Все дело в Ромилли. Она отравляет ему жизнь. Он должен от нее избавиться.

– Я говорила, что у нас хорошие новости! – сердито произносит она, и я прижимаю руку ко рту, чтобы не прыснуть со смеха. Это так Ромилли сообщает хорошие новости? Как же она выглядит, когда сообщает плохие?

– И что за новости? – говорит Гас.

– Нас берут! – со сдержанным ликованием объявляет Ромилли. – Она придет к нам завтра утром! Аннет Годдард, – поясняет она, поскольку Гас выглядит непонимающим. – Ты что, забыл? Преподаватель по классу скрипки, чью фамилию мама Майи пыталась от меня утаить. Так вот, она нас берет! Завтра мне выезжать рано утром, – добавляет она, глядя на свой бокал. – Пожалуй, больше я пить не буду.

– Жаль, – с опрокинутым лицом говорит Гас. – Завтра у нас семейный бранч. Я думал, мы утром поваляемся.

Ромилли смотрит на него с изумлением.

– Это Аннет Годдард, – говорит она. – Если Молли и Грейси будут учиться у Аннет Годдард, считай, дело сделано! Их заметят! К счастью, я на всякий случай захватила с собой их скрипки, – резко выдыхая, добавляет она. – Потому что Дагу в этом вопросе доверять нельзя.

Даг – бывший муж Ромилли, о котором она всегда говорит только плохо.

– Девочкам всего четыре и шесть, – мягко замечает Гас. – Это так важно, чтобы их заметили?

Ромилли начинает трясти. Я уже раньше замечала, что это происходит всякий раз, когда ей бросают вызов. Ноздри у нее раздуваются, она дрожит, словно все ее тело реагирует на немыслимое предположение о том, что кто-то может – о боже – с ней не соглашаться.

– Разумеется, важно! – заявляет она. – Ты хоть представляешь, насколько сильна конкуренция? Тебе статистику огласить?

Я вижу, как Гас чуть заметно морщится, хотя не уверена, что Ромилли это замечает.

– Нет, статистику оглашать не нужно.

– Ты представляешь, какими усилиями мне это дается? – голос Ромилли внезапно срывается, она дотрагивается до своего прекрасного лба.

– Слушай, – Гас кладет руку ей на плечо, – извини. Я просто… неправильно отреагировал. Ты молодец.

Минуточку. Ромилли собирается свалить с семейного мероприятия, а Гас извиняется? Это что же получается?

– Ради девочек я из кожи вон лезу, – мученическим голосом произносит Ромилли, отстраняясь от Гаса и подходя к зеркалу, чтобы подкрасить губы. – Понимаешь? Из кожи вон.

Сейчас она, стоя боком в шаге от моего наблюдательного пункта, наклоняется поправить ремешок на туфле, и я вдруг вижу, какая у нее потрясающая грудь. Я даже моргаю от удивления – как я раньше этого не замечала? Может, потому что никогда не обозревала ее бюст под таким углом? Или это платье такое, особенно откровенное? В любом случае бюст у нее выдающийся, и с этим не поспоришь.

М-да. Возможно, этим объясняется, почему Гас до сих пор ее не бросил. Но, послушайте, нужно ведь не только на буфера глядеть. Но и за них. Я должна попытаться донести до него эту мысль.

– Привет, Ромилли! – слышу я голос Бин и затем мимолетно вижу ее сквозь щель. Она по-прежнему в джинсах и уггах. Ну разумеется.

– Бин! – Ромилли оглядывает ее с головы до ног. – Ты что, не идешь на вечеринку?

– Иду! – выдыхает Бин. – Просто я болтала в саду со старыми друзьями. Так что в каком-то смысле я уже пришла на вечеринку, только не в той одежде.

– Ну конечно. – Ромилли мило улыбается Бин. – Ладно, пойду поищу что-нибудь безалкогольное. Увидимся.

Она уходит, ее каблуки грохочут по полу ружейными выстрелами, и Гас выдыхает, точно с его головы сняли тиски.

– Привет, – говорит он Бин. – Как дела?

– Ну, как-то так. – Она пожимает плечами.

Бин неуклюже опускается рядом с ним на ступеньку.

– Коктейли, во всяком случае, хороши, – говорит он, поднимая бокал. – Я планирую нажраться до поросячьего визга.

– Хороший план, – кивает Бин.

– Жаль, что Эффи нет, – с унылым видом произносит Гас. – Знаю, она не ладит с Кристой, но… – Он поводит руками по сторонам. – Это же наше прощальное «ура!». Мы все должны быть здесь.

Я чувствую прилив сестринской любви. Жаль, что я не могу его обнять.

– Вот именно, – грустно говорит Бин. – Я уговаривала ее прийти, но она отправилась на свидание. Он спортсмен-олимпиец тире филантроп, – уже оптимистичнее добавляет она. – Звучит впечатляюще, верно?

– В самом деле? – Гас с интересом поднимает глаза. – И в каком виде спорта?

– Она не сказала.

– Держу пари, гребец. Или велосипедист. – Гас принимается гуглить. – Этот? – Он показывает Бин фотографию в телефоне.

– Я надеюсь! – с энтузиазмом откликается Бин. – Такой симпатяшка!

Меня гложет чувство вины, но я его давлю. Это была белая ложь. В любви и на войне с Кристой все средства хороши.

– Мне нужно переодеться, – врывается в мои мысли голос Бин. – Хочу посмотреть на кухне какую-нибудь мелочовку для Эффи. Ей ведь всегда нравились формочки для желе?

– Формочки для желе? – недоуменно переспрашивает Гас. – Не знаю.

Боже мой, формочки для желе! Я про них совсем забыла, но сейчас страстно хочу, чтобы они уцелели. Особенно с ананасиками. Раньше мы в ней всегда делали желтое желе. Я ее обожала. Она напоминает мне о счастливых воскресных днях на кухне, и это именно тот самый старый скарб, который Криста непременно выбросит.

Я обеспокоенно смотрю в «глазок» на Бин. Может, отправить ей сообщение? Но нет. Я как бы на свидании. Хотя, может, черкнуть что-нибудь в таком роде:

Свидание с олимпийцем в шикарном лондонском ресторане просто отпад! Он мужчина моей мечты! Пьем шампанское за здоровье друг друга! Кстати, я тут подумала: прибери-ка ты формочки для желе.

Не годится. Слишком подозрительно.

– Помнится, Эффи нравилась ананасовая, – вставая, говорит Бин, и у меня отлегает от сердца. – Ладно, пойду переодеваться. Увидимся.

– Я еще минутку посижу и пойду.

Бин уходит, а Гас снова прислоняется к перилам и пишет сообщение. Затем он вдруг тихо произносит: «Дерьмо!» – и я настораживаюсь. Не нравится мне этот возглас.

На несколько мгновений воцаряется тишина. Неужели Гас не ощущает моего присутствия? Я не могу поверить! Вот же я, здесь! Но, судя по его реакции, я все равно что призрак.

Гас, как завороженный, смотрит на экран телефона, а я – на него или, по крайней мере, на ту его часть, которая доступна обозрению. Наконец он набирает номер и тихим напряженным голосом говорит:

– Привет. Я только что увидел твое сообщение. Ты серьезно?

Опять следует тишина, на протяжении которой я едва смею дышать. Меня отчасти снедает любопытство, отчасти – чувство вины из-за того, что я подслушиваю частный разговор. Но, в конце концов, он мой брат. И я никому не скажу.

(Кроме Бин. Ей можно.)

– Я так не думаю, – еще тише говорит Гас. – Нет, конечно, я никому не говорил. Если это просочится в прессу, точно нет… Ну, что… – Он внезапно выдыхает, и я вижу, как он трет лицо. – Я имею в виду, если предъявят обвинения…

Я делаю резкий вдох. Обвинения? Какие обвинения?

Гас долго молчит, слушая собеседника.

– Ладно, спасибо, – наконец говорит он. – Прости, Джош, мне нужно идти. И в любом случае я не могу говорить за… Да. Завтра поговорим… Ага. Не лучший. Но будем надеяться, что это не наихудший сценарий.

Он отключается и тяжело выдыхает, а я с тревогой смотрю на него. Что за наихудший сценарий? И кто такой Джош? Во что Гас вляпался?

Гас резко встает, в последний раз проверяет телефон, затем сует его в карман и уходит по коридору. Я смотрю ему вслед, и внезапно меня охватывает острое чувство одиночества. Сижу тут, скрючившись, в шкафу, и план мой – форменная дикость. Что я прячусь, как воровка? Худшего способа сходить на вечеринку просто не придумать. Я исключена из важных разговоров, переживаю за брата, отсидела себе ноги и даже хороший коктейль не могу попробовать.

Может, прямо сейчас признать поражение, выйти из шкафа, найти какой-нибудь прикид и присоединиться к веселью? Зарыть топор войны и помириться с Кристой?

И с папой?

От одной мысли внутри возникает нервный спазм. Я не готова. Сейчас я не в лучшем положении. Я не знаю, что сказать, как начать… Я тру лицо, ощущая внезапный прилив недовольства. Почему я вообще об этом размышляю? Этот вечер задумывался совсем иначе. Я не собиралась общаться с семьей. Я не собиралась подслушивать разговоры, вызывающие тревогу.

И тут сквозь дверцу шкафа до меня доносится знакомый, зычный голос, и я цепенею.

О боже. О боже.

И каменею. Через холл в направлении гардероба, смеясь, шагает папа – его походку и смех я узнаю всегда.

Когда он возникает в щели, ощущение такое, будто меня крепко схватили за горло. Я не ожидала увидеть его сегодня вечером. Я думала, он где-то там, в окружении гостей. А он тут, в шаге от меня, и не в курсе, что я за ним наблюдаю.

– Вот картина, о которой я тебе говорил, – обращается он к пожилому мужчине, которого я не узнаю. – Приобрел три месяца назад. Если хочешь знать, дом продан благодаря ей! – Он громко хохочет и делает глоток из бокала.

Я почти не слышу его слов – я слишком увлеченно его разглядываю. На нем двубортный смокинг, седые волосы блестят в свете ламп, он смеется. В свои зрелые годы он кажется воплощением успешного человека.

– О да, – говорит он в ответ на какой-то вопрос. – Да, это верный шаг. Я никогда не был так счастлив. Никогда! – как бы акцентируя, повторяет он. – А теперь, Клайв, ты должен выпить! – добавляет он, и оба удаляются, а я остекленевшим взглядом смотрю им вслед.

Никогда не был так счастлив.

Я оседаю на пол шкафа, дрожащие мышцы уже дают сбой. К моему ужасу, слезы наворачиваются на глаза, и я стараюсь их сморгнуть.

Наша семья распалась, мы потеряли дом нашего детства, папа неделями толком не общается с младшей дочерью… но он никогда не был так счастлив.

Отлично. Что ж, думаю, мы с ним по-разному понимаем слово «счастье». Потому что я не могла бы быть счастлива, находясь в состоянии отчуждения с членом семьи, но ты, папа, можешь, потому что у тебя для утешения есть Криста и ее упругая задница. Но это заслуга корректирующего белья – надеюсь, ты в курсе, папа. Не мышечного тонуса, а утягивающих трусов.

Я ловлю себя на том, что мысленно говорю с отцом. Похоже, я того гляди съеду с катушек. Нужно выбираться отсюда, и побыстрее. Желание присоединиться к вечеринке пропало. Сейчас достану своих дорогих матрешек и уйду. Навсегда.

Я осторожно толкаю дверцу. В холле пусто. На лестнице никого. Над головой ни звука.

Ладно, и…

Бегом.

Я выскакиваю из шкафа, проношусь через холл и, держась за перила и перепрыгивая через две ступеньки, взбегаю по лестнице. Наконец я попадаю в зону комфорта. Я знаю, какие половицы скрипят и как пройти бесшумно. Никто меня не слышал, никто не засек. Я знала, что все пройдет как по маслу.

На подходе к моей бывшей комнате у меня возникает желание войти, пусть даже моих вещей там больше нет. Я хочу взглянуть на обои, потрогать шторы, посмотреть в окно… Еще несколько последних мгновений побыть в ней. Но, открыв дверь, я потрясенно моргаю. Обои исчезли. И шторы тоже. Я недоуменно смотрю на побеленное пространство и лакированный паркет, которого здесь отродясь не было.

Сердце ухает вниз, но всего на мгновение, затем я вскидываю подбородок и решительно закрываю дверь. Какая разница? Моя жизнь в этом доме все равно закончилась. И точка. Двигаем дальше.

На цыпочках, быстро, но с опаской я миную лестничную площадку. Почти на месте. Меньше чем через три минуты я пойду обратным курсом. Я поворачиваю за угол к кладовке и уже мысленно держу в руках матрешек – и останавливаюсь как вкопанная.

Это еще что?

Путь мне преграждает форменная баррикада из деревянных ящиков из-под чая. Кто их сюда поставил? И почему? Я хочу взяться за один – и одергиваю себя. Если начну их двигать, наделаю шума.

Может, рискнуть? Вечеринка заглушает звуки… Сквозь половицы слышно биение музыкальных ритмов. Так или иначе, но выбора у меня нет. Баррикаду придется разобрать. Я берусь за верхний ящик и, приподняв его, понимаю, что он пустой. Ладно, это задачка мне по зубам. Нужно просто сдвинуть, скажем, четыре ящика, и проход расчистится…

Тут до меня доносится знакомый скрип, и сердце уходит в пятки. Невероятно! Кто-то быстрыми шагами поднимается по лестнице. Это не дом, а дурдом. В приступе страха я кое-как водружаю на место ящик, несусь по коридору и, чисто инстинктивно, ныряю в ближайшее спасительное убежище – комнату Бин.

Секунду спустя до меня доходит, что это решение было ошибочным. Это сама Бин поднимается по лестнице, я узнаю ее шаги, она направляется сюда, чтобы привести себя в порядок. Я идиотка.

Я лихорадочно соображаю, где бы спрятаться. Шторы коротковаты. Шкаф набит битком, и вообще она будет переодеваться. Давай, Эффи, шевели мозгами… Подстегиваемая паникой, я запрыгиваю в деревянную кровать с Кроликом Питером, заваливаю себя подушками, а затем осторожно укрываюсь одеялом. Как-то я выиграла в прятках, заныкавшись именно сюда, но тогда меня прикрывала компания плюшевых мишек. А вдруг сейчас снова прокатит? Просто нужно застыть сусликом.

Когда Бин заходит в комнату, я зажмуриваюсь. В этом коконе мое дыхание звучит подобно реву печной трубы. Сквозь груду подушек проникают приглушенные звуки – это Бин движется по комнате, со стуком что-то кладет на стеклянную поверхность туалетного столика, открывает дверцу шкафа. Вот она принимается напевать. Сработало! Она меня не заметила!

Я лежу, оцепенев, и всеми фибрами души и клетками тела желаю ей ускориться, привести себя в порядок, свалить наконец и дать мне возможность продолжить миссию…

И тут вдруг, ни с того ни с сего, меня начинают лупить. Прямо по одеялу. И чем-то твердым.

– Попался, засранец! – неожиданно орет Бин. – Грязный ублюдок! Вылезай! Я уже вызвала полицию! Вылезай!

Глава 8

Я настолько ошарашена, что реагирую не сразу.

– Погоди! – воплю я, пытаясь защититься, но Бин, похоже, не слышит. Она продолжает меня лупцевать… интересно, чем именно?

– Я тебе яйца оторву! – лютует она. – Вырву с корнем и скормлю крысе! Вылезай, ублюдок!

– Бин! – ору я, наконец сбрасывая одеяло. – Остановись, это я, Эффи!

Бин, которая уже занесла руку для удара, замирает, тяжело дыша, и я вижу, что она лупила меня розовой вешалкой, украшенной ромашками. Вот так Бин.

– Эффи? – Ее изумленный голос отдается во всех углах комнаты.

– Ш-ш! Ты меня побила! – укоризненно восклицаю я.

– Я думала, ты маньяк! – столь же укоризненно возражает она. – Эффи, какого черта? Что ты здесь делаешь? Ты ведь должна быть на свидании!

Повисает недолгая тишина, нарушаемая отдаленным гомоном вечеринки, перемежаемым тявканьем Бэмби. Он вечно оказывается за закрытыми дверями и сигнализирует, чтобы его выпустили.

– Эффи? – подает голос Бин.

Сознаваться ужасно не хочется, но другого выхода нет.

– Про свидание я наврала, – наконец признаюсь я.

– Наврала? – Бин выглядит совершенно убитой. – А как же спортсмен-олимпиец?

– Я его выдумала.

Бин оседает на кровать с таким видом, точно я испортила ей вечер, а может, и всю жизнь.

– Я ведь всем о нем рассказала, – говорит она. – Всем.

– Знаю. Я слышала.

– Ты слышала?

– Как ты разговаривала с Джо. Я сидела в кусте роз.

У Бин глаза ползут на лоб.

– Господи, Эффи, да ты чокнутая!

– Это я чокнутая? – не веря своим ушам говорю я. – Ты только что сулилась оторвать мне яйца и скормить их крысе! Что это был за выпад?

– Вот ты о чем. – Бин явно довольна собой. – Этому я научилась на практикуме по управлению гневом. Отличный был семинар. Я сбрасывала тебе ссылку, помнишь?

Бин вечно кидает мне полезные ссылки на семинары, поэтому я, конечно, не помню, но киваю.

– Тебя там научили выплескивать гнев с помощью вешалки?

– Я была на нервах! – оправдывается она. – И схватила первое попавшееся. Прости, что тебе досталось, – запоздало добавляет она.

– Чего уж там. И ты прости, если напугала. Никак не думала, что ты примешь меня за убийцу с топором.

Бин поднимает руки, словно говоря «Проехали!», и затем снова принимается меня разглядывать.

– Ты в шапке. – Она озадаченно смотрит на мою черную бини. – Ты в курсе, что сейчас лето?

– Это часть образа.

Вообще-то в шапке сильно жарко, поэтому я стягиваю ее и определяю на балясину кровати.

– Но, Эффи, что ты здесь делаешь? – повторяет она. – Ты пришла на вечеринку? – Она указывает в ту сторону, откуда доносится шум.

– Нет, – категорически возражаю я. – Я пришла за матрешками. И потом сразу уйду.

– За матрешками? – хмурится Бин.

– Я давным-давно спрятала их в дымоходе кладовой. Никто не знает, что они там. Если я их не достану, они пропадут.

– Ооох, – протяжно произносит Бин.

Этим и хороши сестринские отношения: можно не объяснять, зачем мне нужны матрешки. Бин знает.

Еще она без вопросов понимает, почему я засунула их в дымоход. Внутри есть удобный выступ, где мы всегда прятали контрабандные сладости. Об этой нашей нычке не знала даже вездесущая Мими. (Конфеты слегка покрывались сажей, но мы их мыли.)

– Но погоди, Эффи… – Я вижу, что колесики в голове у Бин пришли в движение. – Почему именно сегодня вечером, когда все здесь? Худшего момента не придумаешь! Это безумие!

– Вовсе нет! – не соглашаюсь я. Пусть не думает, что у меня этот вопрос не проработан. – Сегодня – наилучший момент. Все гуляют на вечеринке. Именно сегодня я могла проникнуть незаметно. По крайней мере, в теории выглядело так. – Я закатываю глаза. – На практике получилось не совсем так.

– Могла бы попросить меня, я бы их достала, – внезапно дуется Бин. – Или могла бы сказать, что придешь, и не выдумывать свидание со спортсменом-олимпийцем.

– Знаю, – говорю я после небольшой паузы. – Извини. Просто я думала, ты скажешь, что я должна пойти на вечеринку.

– А ты и должна туда пойти, – тотчас парирует Бин, и я досадливо вздыхаю.

– Вот видишь? И, кстати, ты сама туда что-то не торопишься.

– Уже иду. – Бин виновато смотрит на часы. – Слушай, Эффи, все не так уж плохо. Может, передумаешь? – принимается уговаривать она. – Там собралась такая приятная компания. А платье я тебе дам…

Она подходит к шкафу и распахивает дверцу. Я тотчас замечаю знакомую набивную ткань и громко соплю.

– Это что, мое платье от Rixo? – вопрошаю я, сопровождая свои слова обвинительным жестом.

– Ой! – подскакивает Бин. – Ээ… разве? – Не нравится мне этот ее уклончивый тон. – Да, наверное.

– Так и знала, что оно у тебя! Сколько раз я спрашивала тебя про него, а ты все говорила, что не можешь найти!

– Так и есть, – играет в несознанку Бин. – И наконец нашла. Вот оно.

Я, прищурившись, смотрю на нее, и она быстро отводит глаза.

– Ты его собиралась сегодня надеть? – инквизиторским тоном интересуюсь я.

– Нет, – после паузы говорит Бин.

– Врешь.

– Ну, возможно.

– Но оно же мое!

– Но ведь ты его здесь оставила, – заявляет Бин, точно это что-то доказывает.

– Случайно! – ору я и тут вдруг понимаю, что сейчас на мой крик сбежится вся компания. – Случайно, – уже тише повторяю я. – Ты сказала, что найдешь его, но так и не нашла, и теперь я понимаю почему. – Я скрещиваю руки на груди, давая понять, что ситуация серьезная. – Я прекрасно понимаю почему. Я твой замысел насквозь вижу.

– Я только подумывала о том, чтобы надеть его, – говорит Бин, закатывая глаза. – Но если ты такая жадина…

– Да, жадина, – говорю я. – Надень что-то другое.

– Ладно. – Бин шумно двигает вешалки. – Легко. Вообще без проблем. Это всего лишь платье.

Я воспринимаю ее замечание с подобающим презрением. Нет такого понятия, как «всего лишь платье». Бин достает из шкафа черное платье без рукавов (миленькое, но на порядок хуже), надевает его и, не присаживаясь и глядя в зеркало туалетного столика, начинает спешно краситься.

– Волосы тебе подвить? – по привычке предлагаю я.

– Спасибо, нет. Не стоит заморачиваться. Подколю заколкой.

Она смотрит на себя в зеркало, корчит физиономию, и тут ей приходит сообщение. Она читает его и закатывает глаза.

– Криста спрашивает, где я. Иду! – говорит она, набирая ответ, затем кладет телефон в сумочку. – Кстати, здесь Хамф. Я наткнулась на него в саду.

– Хамф? – Я таращусь на нее во все глаза.

– Ага, – хихикает Бин. – Криста вне себя от восторга и всем представляет его как «достопочтенного Хамфа».

– О боже! – Я прикрываю лицо рукой. – Он в твидовой кепке? И привел с собой шестерых лабрадоров?

– Нет, нет! – Бин оборачивается, ее лицо лучится от смеха. – Ты давно не видела Хамфа? Он совсем изменился. Он в смокинге и черной рубашке. И носит бороду. И практикует трансцендентальную медитацию.

– Трансцендентальную медитацию? – недоуменно повторяю я.

Кого-кого, а Хамфа в роли практикующего трансцендентальную медитацию мне представить сложнее всего. Разве что медитировать он будет верхом на лошади, попивая терновый джин.

– И всем говорит, что он феминист.

– Что?

– Да, да. И говорит он это на голубом глазу. Судя по всему, в Лондоне он встречался с ЗОЖ-активисткой, которая изменила его жизнь.

– Она здесь? – взволнованно спрашиваю я.

– Нет, они расстались, но медитацию он не бросил. Он тоже приглашен на семейный ужин.

– Хамф? – возмущенно восклицаю я. – Он же не член семьи!

– Знаю, но Криста пару месяцев назад взяла его в оборот. Она же социальная альпинистка. Слышала бы ты ее. «Бин, ты знакома с достопочтенным Хамфом? Не правда ли, он душка?» А я в ответ: «Криста, мы все знаем Хамфа, он тот еще придурок».

– И под каким соусом она пригласила его на семейный ужин? – Я во все глаза смотрю на Бин.

– Она называет его «близким другом». – Бин закатывает глаза. – Ты даже не представляешь себе, какая она напористая. Хамф запустил какую-то клинику оздоровительных практик, и Криста, разумеется, ее посещает, так что они теперь не разлей вода.

– Ясно. – Я корчу физиономию и тут вдруг вспоминаю разговор, подслушанный внизу. – А знаешь, Криста собирается объявить о чем-то за ужином, из-за чего, по ее словам, кто-то распетушится. Не знаю, о чем шла речь. Она говорила с какой-то Лейс.

– Это ее сестра, Лейси, – медленно говорит Бин. – О господи, Эффи. Ты же не думаешь, что Криста и папа… что они собираются…

У меня округляются глаза, когда я понимаю, что имеет в виду Бин. Мне вдруг представляется Криста, шествующая по церковному проходу в лаконичном платье «в облипку», улыбающаяся сквозь фату, и мы с Бин, мрачно плетущиеся в хвосте и разбрасывающие лепестки роз. Фу!

– Этого не может быть! – в ужасе говорю я. – Или может?

– Скоро узнаем, – смиренно произносит Бин. – Я тебе напишу. И да, Криста также пригласила на ужин Джо. Потому что он знаменитость – прости, я имею в виду, очень дорогой, близкий друг. – Она внезапно фыркает. – В случае с Джо это, по крайней мере, верно. – Она оборачивается, как будто забеспокоившись, что ее слова задели меня за живое. – По крайней мере… он был другом.

– И сейчас им остается, – убежденно говорю я. – Джо – мой близкий друг. То, что произошло между нами, этого не отменяет.

– Хм. – У Бин такой вид, словно она хочет что-то сказать, но потом передумывает. – Ты многое теряешь, – добавляет она, поворачиваясь обратно к зеркалу и убирая тушь. – Грядет ужин века. И чем сейчас займешься? Если хочешь, можешь посидеть тут. Я принесу тебе выпить.

– Нет, мне нужно поторапливаться. – Я вскакиваю на ноги, мысленно ругая себя за то, что засиделась здесь, болтая с Бин. – Прежде чем уйти, поможешь передвинуть чайные ящики? Сама я не решаюсь.

– Конечно, – говорит Бин, кладя телефон в сумочку и надевая на плечо цепочку. – Но потом мне лучше спуститься к гостям. Ты уйдешь, как только достанешь матрешек?

– Сразу, – твердо говорю я.

– Ладно, тогда пока. – Бин подходит и обнимает меня. – Мне будет тебя сегодня не хватать, Эфелант.

– Мне тебя тоже. – Я крепко прижимаю ее к себе. – Хорошо повеселиться. Или как получится.

– Определенно «как получится», – кривится она. – Сказать Гасу, что ты была здесь?

– Лучше не надо, – чуть подумав, говорю я. – Он может проговориться. Для всех я по-прежнему на крутом свидании.

– Ясно. Кстати, туалетом не пользуйся, – добавляет она. – Если ты планировала. Унитаз сломан.

– Я не собираюсь зависнуть здесь настолько, чтобы пользоваться унитазом, – говорю я, закатывая глаза. – Ты не слышала, что я сказала? Я ухожу.

Мы разжимаем объятия, улыбаемся друг другу, и Бин выходит. Чуть позже с лестничной площадки слышится возня и грохот ящиков, после чего в дверном проеме возникает голова Бин.

– Проход открыт. Можешь отправляться. Удачи. И давай посидим где-нибудь на следующей неделе, хорошо?

– Договорились! И да, – внезапно осеняет меня, – я хочу формочку с ананасиками.

– Что? – выпучивает глаза Бин.

– Я тебя слышала. Я тогда сидела в гардеробе.

Бин потрясенно смотрит на меня, затем, покачав головой, посылает воздушный поцелуй и исчезает.

И когда она уже ушла, я вспоминаю, что не сказала ей о телефонном разговоре Гаса. Черт.

Ну, это терпит. Сейчас пришло время сделать свой ход. В дверях я останавливаюсь и смотрю в обе стороны – затем, мышью сквозанув через площадку и едва дыша, на цыпочках пробираюсь между ящиков… и вот я у цели!

Обстановка в кладовой, как и прежде, минималистичная: односпальная кровать, желтая прикроватная тумбочка образца 1950-х годов, сломанный велотренажер и несколько старых картин, составленных у стены. Камином здесь не пользуются, но он в рабочем состоянии, и я с ходу направляюсь к нему. Присев на корточки, я запускаю руку в кирпичную шахту и ищу знакомый выступ и гладкий бок матрешки. Ну, где вы тут, мои любимые, облупленные, запачканные фломастером кукляшки? Мои дорогие, ненаглядные друзья. Теперь я с вас глаз не спущу, обещаю я себе, шаря рукой в дымоходе. Ух, и понервничала я из-за вас.

Когда мои пальцы не обнаруживают ничего похожего на матрешку, я принимаюсь водить рукой по сторонам, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться. Они должны быть тут. Они обязаны быть тут. Точнее, они были тут.

Они были тут.

Почувствовав легкое головокружение, я вынимаю руку – она уже вся в саже – и делаю несколько вдохов. Я даже в мыслях не допускаю возможности того, что…

Стоп. Давай еще раз. Я знаю, что они там. Сейчас я снова суну руку в дымоход и найду их. Я просто шарила не под тем углом. На этот раз я ложусь на спину и запускаю руку так далеко, что царапаю ее о кирпич. Я вытягиваю пальцы, шарю, ощупываю, толкаю, царапаю кладку, отчаянно пытаясь найти что-нибудь, какой-то намек…

Ничего.

Внутри меня нарастает паника. Я достаю руку из дымохода и тру лицо, запоздало соображая, что рука-то в саже. Куда они запропастились?

Я принимаюсь лихорадочно осматривать комнату. Включаю тусклый подвесной светильник, заглядываю под кровать и при этом думаю: С какой стати им быть под кроватью? Осматриваю составленные у стены картины. Открываю старый встроенный шкаф, но на полках, выкрашенных белой краской, как всегда, пусто. И снова направляюсь к дымоходу, чувствуя себя полной дурой, потому что знаю, что их там нет…

Наконец, тяжело дыша, я прекращаю маниакальные поиски. Меня переполняет отчаяние, мне нужно им поделиться. Я инстинктивно достаю из кармана телефон и отправляю Бин свой скорбный вопль:

Я не могу их найти! 😕😕😕😕😕😕😕😕

Мгновение спустя приходит ответ, и его взвешенный тон как бальзам мне на рану.

Не переживай, Эфелант. Я уверена, они где-то в доме. Они бы так просто не исчезли.

Еще через секунду приходит досыл:

Поезжай домой, если хочешь. Завтра я их поищу и приберу для тебя. Мне даже кажется, я почти уверена, что где-то их видела.

О боже. Где? Я их сама заберу! Мои пальцы летают над клавиатурой:

Где????

Кажется, проходит почти месяц, прежде чем приходит ответ:

Не знаю, просто ощущение. То ли на полке, то ли в шкафу, то ли еще где. Ты, наверное, сама их переложила и забыла! Так что не паникуй! PS Вечеринка не кончается, в гостиной устроился ди-джей!!!

Она рассуждает так спокойно и логично, что я склонна к ней прислушаться. Неужели я сама куда-то их засунула?

Последнее время я живу в постоянном стрессе. Возможно, у меня случился провал в памяти. Возможно, я сама отнесла их в другое место и забыла. Я закрываю глаза и напряженно размышляю. К себе в комнату? Нет. Криста там явно пошарилась бы. Я никогда бы не оставила матрешек там. В любом случае там сейчас голым-голо.

В диванчике под окном? В детстве мы всегда прятали в нем свои сокровища. А что, это мысль. Я могла положить их туда, а потом забыть…

О господи, мне хочется броситься вниз и проверить в диванчике. Только не получится, потому что в той комнате обосновался ди-джей, чтоб его. Это не вечер, а сплошная засада.

Снаружи доносится взрыв смеха, и я иду из кладовки через площадку в свою бывшую комнату. Здесь окно выходит прямо в сад… так вот они все где. Гости, в смокингах и шикарных платьях, высыпали из шатра на лужайку. Вот Бин… Гас… папа… Криста… Джо… Он беседует с привлекательной женщиной в цветастом платье на бретельках – сердце начинает щемить, но я ему твердо говорю, чтобы завязывало с этим делом.

У меня гудит телефон – звук гулко разносится по пустой комнате, и я вздрагиваю. Это Тэми прислала сообщение.

Ну что, нашла матрешек? Что-то ты долго. Говорила, хватит десяти минут.!!

Ее сообщение напоминает мне о текущей задаче, и я набираю в ответ:

Они пропали!!!

Тэми уже печатает ответное сообщение, которое вскоре появляется на экране:

Облом!!! Что будешь делать???

Я присаживаюсь на подоконник и отвечаю:

Думаю, может, они в диванчике под окном. Попасть туда сейчас не могу. Нужно переждать.

Через секунду всплывает ответ:

Переждать? Эффи, не загоняйся, иди на вечеринку!!

Я читаю сообщение Тэми, и мой подбородок упрямо выпячивается. Я не пойду на вечеринку. Ни за какие коврижки. Но, нужно признать, наблюдая за происходящим внизу, я ощущаю себя слегка не у дел. Еще нужно признать, что я весьма заинтригована словами про «ужин века». По крайней мере, увидеть его одним глазком я не прочь.

Я снова бросаю взгляд на вечеринку, чувствуя себя призраком у окна. Папа стоит на верхней ступеньке лестницы, ведущей на лужайку, по-дирижерски помахивая бокалом – так он делал всегда на наших семейных днях рождения. Гас разговаривает с каким-то незнакомым мужчиной. Бин… а где же Бин?

Я приникаю к окну, высматривая сестру в шатре, и тут неожиданно замечаю ее, одиноко стоящей у тисовой изгороди, в укромном месте, скрытом от посторонних глаз. Не хочет тусить? Что ж, ее можно понять.

Я смотрю на Бин, и тут ее плечи внезапно сотрясаются, и я удовлетворенно ухмыляюсь. Готова поспорить, что Криста сморозила какую-то дичь, и Бин метнулась в сторонку, чтобы как следует просмеяться.

Но когда она поворачивается, ухмылка сползает с моего лица, потому что Бин не смеется. Она плачет. Почему Бин плачет? В смятении я наблюдаю за тем, как она, дрожа, прижимает руки к лицу, как будто не в силах совладать с собой. Затем наконец она промокает глаза платочком, подкрашивает губы, изображает радостную улыбку и снова присоединяется к гостям. Похоже, что никто, кроме меня, даже не заметил ее отсутствия.

Перепуганная, я мысленно перебираю невинные причины, побудившие Бин тайно плакать на вечеринке. Ей грустно покидать «Зеленые дубы»? На сестру это очень похоже – скрывать чувства и «держать лицо». Или… это что-то другое? Что-то хуже? О господи. Что происходит с моей старшей сестрой? И, если уж на то пошло, что происходит с Гасом? И что Криста собирается объявить за ужином? Мне позарез нужно знать.

Я прислоняюсь головой к прохладному окну и наблюдаю за тем, как от моего дыхания затуманивается стекло. В груди нарастает чувство отчаяния. Предполагалось, что я приду сюда за куклами и пронесусь по дому подобно молнии. Я не буду подслушивать разговоры, вызывающие беспокойство. Не буду переживать за сестру. Не буду жалеть о том, что не участвую в вечеринке. Не буду гадать, что произойдет за ужином.

Мне нужно уйти, твердо говорю себе я. Прямо сейчас. Организовать Бин на поиски матрешек. Выбраться из дома и чесать до станции во все лопатки. Потом сесть на поезд до Лондона и забыть все, как страшный сон. Я уже выбилась из графика, нужно ускориться.

Но почему-то… я не могу. Что-то удерживает меня здесь. Какая-то сила, с которой я не способна бороться. Пусть эта семья распалась. Вдребезги разбилась. Но это моя распавшаяся, вдребезги разбившаяся семья. И я хочу быть здесь, на вечеринке, наконец признаюсь я себе. Пусть даже невидимкой. Это – прощальное «ура!», пусть даже никому не весело. Я не могу просто уйти.

Но что же делать? Капитулировать и публично объявить, что я здесь? Сама мысль об этом приводит меня в ужас. Придется просить Кристу о том, чтобы на стол поставили еще один прибор. Придется унизительно извиняться.

Нет. Ни за что. Этому не бывать.

Но тогда как быть?

Я выпрямляюсь, по-прежнему наблюдая за тем, как гости в разноцветных нарядах смеются и болтают, не подозревая о том, что за ними подсматривают. И постепенно в моей голове начинает оформляться план. Кристаллизуется отчаянная затея. Да, она безумная. Я признаю это. Но ведь весь этот вечер – слегка безумная затея, так что стоит ли удивляться?

Глава 9

Всякому плану необходима цель, и я точно знаю, какая у моего. В столовой есть консольный столик, такая массивная штуковина, прикрытая гобеленовой тканью, доходящей до пола. Под ней можно сидеть, оставаясь абсолютной незамеченной, и в то же время с краю есть возможность обзора. При должной осторожности. В этом и состоит моя задумка.

Я хочу услышать, что объявит Криста. Хочу присмотреть за Бин. Хочу попытаться выяснить, что происходит с Гасом. И хочу побывать на вечеринке. Видеть всех, пусть даже они меня видеть не будут. А потом, когда гостиная опустеет, я поищу в диванчике матрешек.

Итак, у меня есть план, осталось разобраться с крошечным нюансом, а именно – как попасть в столовую. Никем не замеченная, я добралась до холла и теперь на цыпочках, как вор-домушник, крадусь в гостиную. Тут вдруг слышится голос Кристы, которая говорит: «Прошу за мной», и цокот ее каблуков.

Блин! Она направляется сюда. Такими темпами мне до консольного столика еще долго не добраться. В панике я инстинктивно бросаюсь к единственному спасительному укрытию – старому синему дивану. Сколько раз за эти годы он прикрывал меня своей надежной спиной – отсижусь тут, пока берег не очистится. Хороший план. Я рыбкой ныряю за диван буквально за секунду до того, как входит Криста, выдыхаю с облегчением – и чуть не воплю от потрясения.

Я тут не одна. Рядом со мной за диваном сидит, пригнувшись, мальчуган. На вид ему лет шесть, на нем рубашка с воротничком, и мое появление его, похоже, совсем не смущает.

– Привет, – вежливо шепчет он. – Ты тоже играешь?

Я не сразу соображаю, что ответить. Кто он? Должно быть, пришел с кем-то из гостей.

– Нет… нет, не играю, – беззвучно говорю я и прикладываю палец к губам. Мальчик понимающе кивает.

Он зна́ком показывает мне наклониться и шепчет в ухо:

– Если хочешь играть, то «стукалка» у фонтана.

Я выдавливаю из себя страдальческую улыбку, тем самым как бы говоря: Нет, спасибо, и, пожалуйста, помолчи, а? Но это не срабатывает, потому что он все тем же звучным шепотом добавляет:

– Водит Хлоя. Она моя сестра. У нее ссадина на коленке. А ты кто?

Я не отвечаю и осторожно прикладываюсь глазом к щели в спинке дивана. Криста пришла в сопровождении пузатого парня, судя по всему, ди-джея, который явно не может отвести от нее глаз.

Его можно понять. Она впечатляет. Раньше я не могла толком ее разглядеть, с доступного мне ракурса были видны только утягивающие трусы, но сейчас у меня появилась возможность рассмотреть ее прикид во всех деталях. Глубокий вырез фиолетового платья в обтяжку открывает панорамный вид на грудь, украшенную «камушком», а на ногах у нее босоножки со стразами на каблучищах такой высоты, что просто дух захватывает. Можно сказать, что вся она – смелый вызов гравитации, включая ресницы и потрясающие светлые локоны (разумеется, наращенные).

– Красивое у вас местечко, – говорит ди-джей. – Типа, историческое. Много вложились в него?

– И тут, и там, – небрежно отвечает Криста. – Нужно же оставить свой след.

– Везет вам. – Ди-джей все еще оглядывается. – Жаль, что продаете.

– Ну, жизнь продолжается. – Она пожимает плечами. – Невозможно вечно жить в старом замшелом доме.

В старом замшелом доме? Мне до слез обидно за «Зеленые дубы». Он не замшелый. Ну да, местами, конечно, замшелый. Но это не его вина.

– И куда потом направитесь? – спрашивает ди-джей.

– Планируем в Португалию, – сообщает Криста. – Погреться на солнышке… начать новую жизнь… Забыть обо всем.

– Мечтаете о праздной жизни? – смеется он.

– Кто говорит о праздной? – возражает Криста. – Ничего подобного! Я хочу открыть ресторан. Мексиканской кухни. Если удастся убедить мою вторую половину, – многозначительно добавляет она.

Мексиканский ресторан? Впервые об этом слышу. В голове у меня внезапно возникает сюрреалистический образ папы в пончо, подающего фахитас.

Нет. Да нет же.

– Ты кто? – с придыханием повторяет мне на ухо мальчик, и я подпрыгиваю. Только этого не хватало. Нужно ответить, иначе он не отвяжется. Но что сказать? «Я – Эффи»? Нет, не годится. И ничего хорошего, если потом он станет рассказывать родным о том, что прятался за диваном вместе с «тетей в черном».

– Я – привидение, – шепчу я в ответ, прежде чем успеваю толком обдумать эту мысль.

– О! – Мальчишка округляет глаза и тут же тыкает меня в руку. – Но я могу тебя пощупать.

– А я такое привидение, которое можно пощупать, – шепчу я, стараясь говорить как можно убедительнее. – Таких привидений могут видеть только люди, наделенные супермозгами. Готова поспорить, что у тебя супермозги.

– Да, – немного подумав, говорит мальчик. – Я такой.

– Тогда понятно, – киваю я.

– А что, ваша вторая половина не хочет открывать ресторан? – интересуется ди-джей.

– Вы же знаете мужчин, – подмигивает ему Криста. – Но я своего добьюсь.

– Не сомневаюсь! – смеется ди-джей и добавляет: – Могу я попросить у вас стакан воды?

– Конечно, – отвечает Криста с еще одной очаровательной улыбкой. – Пойдемте…

Слава богу! Они уходят!

– Давай-ка беги отсюда, – шепчу я мальчику. – Здесь Хлоя точно тебя найдет. Я знаю местечко для пряток получше. В огороженном саду за статуей дамы есть небольшое отверстие в изгороди. Спрячься там, а оттуда до фонтана рукой подать.

Я всегда так считаю: услуга за услугу. В конце концов, он меня не выдал и заслужил полезную наводку.

– Хорошо! – оживляется мальчик и вскакивает на ноги. – А я знал, что ты – привидение, – небрежно добавляет он, – просто не сказал. – С этими словами он выбегает из комнаты.

Я сразу приподнимаюсь на цыпочках и, выползая обратно в гостиную, с тоской смотрю на диванчик, сейчас заваленный диджейским барахлом – тяжелыми с виду коробками и кабелями. Может, раскидать их по-быстрому и заглянуть внутрь?

Нет. Слишком рискованно. Поэтому я тихо шмыгаю в прилегающую столовую, замирая на мгновение, чтобы обозреть накрытый стол – красота такая, что отвисает челюсть. На пурпурной камчатой скатерти, усыпанной блестящими кружочками конфетти, стоят пять серебряных канделябров с пурпурными свечами. Тут же три огромные вазы с белыми цветами. У каждого места – собственная свеча в посеребренном стакане, а также индивидуальная солонка с перечницей и фигурка… я вглядываюсь внимательнее.

Это что, Мария-Антуанетта? А кусочек ваты, должно быть, символизирует овечку?

М-да, странная фантазия. Но медлить некогда. Я опускаюсь на четвереньки, лезу под гобеленовую ткань, закрывающую консольный столик, и валюсь с чувством облегчения. Я это сделала!

Но уже через несколько секунд ликование идет на спад, потому что я с ужасом понимаю, что проголодалась. Я не планировала зависнуть тут на весь вечер, шансов подкрепиться – никаких, а мне предстоит наблюдать за тем, как семейство будет лопать жареного лебедя, гарнированного перепелами или еще чем-то. Нужно было перекусить в комнате Бин. Я идиотка.

Я высовываю голову из-под стола в надежде найти на полу что-нибудь питательное, скажем, завалявшийся батончик «Марс», отчаявшимся взглядом сканирую помещение – и замираю. На буфете стоит хлебная корзинка. Пшеничные воздушные булочки, наполовину прикрытые салфеткой, выглядят очень аппетитно.

Теперь они становятся моей навязчивой идеей. Все мои желудочные соки приходят в движение. Еще ничего в жизни я не жаждала с такой страстью, как этих булочек. И если я не доберусь до них прямо сейчас, логично рассуждаю я, то, вполне вероятно, упаду в голодный обморок, вывалюсь из-под стола, и мой план полетит ко всем чертям.

Последний довод решает дело. Я вылезаю из-под стола, на цыпочках подхожу к буфету, хватаю две булочки – и цепенею от цоканья быстро приближающихся каблуков. И характерного смеха. Криста возвращается. Твою ж мать.

До консольного столика уже не добраться. Грациозным движением я оседаю на пол, хватаюсь за спинку стула, чтобы не потерять равновесие, задерживаю дыхание и молюсь.

Криста подходит к столу, держа в руках стопку распечатанных меню. Она всего в нескольких шагах. Она прямо здесь. Я, практически у нее на виду, пригнулась за стулом, колени начинают подрагивать. А вдруг кости у меня не выдержат напряжения? Или телефон зазвенит?

На противоположной стене висит огромное старое зеркало, и я внезапно понимаю, что меня в нем должно быть видно. Но на сей раз, к счастью, Криста не интересуется своим отражением. Она целиком сосредоточена на задаче. Она движется вдоль стола, раскладывая меню и напевая себе под нос, а я тем временем с предельной осторожностью ползу к консольному столику. Разложив меню, Криста замирает, и я вместе с ней.

Сквозь решетчатую спинку стула я напряженно наблюдаю за ней, пытаясь понять, куда она намерена двинуться дальше. Но, к моему удивлению, она воровато оглядывается по сторонам, точно проверяя, нет ли кого-нибудь поблизости. А потом – о ужас! – задирает обтягивающее платье, резким движением распускает пояс и со стоном выдыхает.

Пожалуйста, пожалуйста, еще одного показа моделирующих трусов я не выдержу. За что мне все это? Я не смею отвести взгляд, опасаясь, что она внезапно двинется в мою сторону, поэтому вынуждена наблюдать эту жуткую пантомиму. Лицо у Кристы сосредоточенно, точно она обдумывает судьбоносное решение – и вдруг принимается стягивать трусы. А-а! Нет! Этого не может быть. Это…

Я выдыхаю, когда понимаю, что под трусами на ней надеты прозрачные стринги. Могло быть хуже. Могло быть намного хуже.

Освободив из эластичных тисков полосатый живот с фальшивым загаром, Криста испускает еще один шумный вздох. Судя по усилиям, с которыми она стягивала трусы, они малы ей размера на два, не меньше. Неудивительно, что они ей давят. Она стоит с ними, пыхтя от напряжения, платье по-прежнему задрано, и тут вдруг слышатся шаги и голос ди-джея:

– Криста?

Криста застывает столбом. Меня разбирает смех, и я спешно прикрываю рот кулаком. Я прикусываю себе костяшки, изо всех сил сдерживаясь, а Криста тем временем оправляет платье, лихорадочно оглядывается и запихивает трусы в большой синий горшок на буфете. Тут-то и появляется ди-джей.

– О, привет! – обращается она к нему чуть более пронзительным голосом, чем обычно. Я невольно восхищаюсь ее самообладанием. (А также – в духе женской солидарности – способностью отлично выглядеть. Платье крепко сшито. На фига ей вообще требовались трусы?)

– Вопросик насчет плейлиста, – говорит он. – Я на кухне набросал кое-какие мыслишки, может, посмотрите?

Криста стреляет взглядом в сторону горшка на буфете.

– Конечно, – она широко улыбается и следует за ним.

Как только она уходит, я на четвереньках несусь к консольному столику и, оказавшись за гобеленом, выдыхаю. Сердце отчаянно колотится. Не жизнь, а один сплошной стресс. Но сейчас у меня хотя бы есть еда. Я вонзаюсь зубами в булочку и начинаю энергично жевать.

– …очевидно, он занят, но даже так…

– Знаю. Кто-нибудь вообще говорил с папой?

Я настороженно поднимаю голову. Похоже, в гостиную направляются Гас и Бин. Я перемещаюсь к краю гобелена, прикидывая, удастся ли выглянуть наружу.

– У меня не выходит, – вздыхает Бин. – Я никак не могу толком поговорить с ним.

– У меня та же история, – соглашается Гас. – Каждый раз, когда я звоню ему на мобильный, отвечает Криста. Она у него как птица-секретарь. Говорит, что он перезвонит, но он, конечно, никогда не перезванивает.

– И со мной то же самое! – восклицает Бин. – Один в один!

– А что у Эффи?

– Говорит, не помнит, когда в последний раз разговаривала с ним. Мол, постоянно занята. – Бин снова вздыхает. – Но мне кажется, она недоговаривает. Думаю, у них все еще напряженные отношения.

Шаги смолкают, и я представляю, как Гас по своей привычке сидит на подлокотнике дивана.

– Хреновая ситуация, – мрачно произносит он. – Как жаль, что Эффи здесь нет. Все о ней спрашивают.

– Э-э… да, – сдавленно говорит Бин. – Очень жаль, что она не пришла. Я ее вообще не видела. Давным-давно.

И это все, на что ее хватает? Лгунья из нее никакая. Не будь Гас настолько рассеянным, раскусил бы ее в два счета.

– Кстати, ты не видел ее матрешек? – добавляет Бин. – Она их искала.

– Нет, – говорит Гас. – Извини.

– Подозреваю, что они могут быть в диванчике под окном, – задумчиво произносит Бин. – Дождусь, когда ди-джей уйдет, и проверю.

Теперь они идут в столовую, по направлению ко мне. Извернувшись, я заглядываю под гобелен и вижу их приближающиеся ноги.

– Вау, – говорит Гас, останавливаясь перед столом.

– У Кристы новое хобби – сервировка стола, – говорит Бин. – Судя по всему, тема «Версаль».

– Почему Версаль? – недоумевает Гас.

– Без понятия. Помоги зажечь свечи, а? Криста попросила.

Слышится чирканье спичек, и постепенно, мало-помалу мягкий свет заполняет комнату.

– Здесь на карточке написано «Лейси», – подает голос Гас. – Это кто?

– Ты ее знаешь, – говорит Бин. – Это сестра Кристы, у нее еще волосы рыжие. Вы с ней уже встречались.

– А, эта, – без энтузиазма откликается Гас. – Эй, смотри, тут меню. Равиоли из лобстера со щавелем, филе говядины…

Осмелев, я высовываю нос как следует и вижу Гаса, читающего меню, между тем как Бин заканчивает зажигать свечи.

– Выглядит великолепно! – восклицает он. – Когда ужин?

Я знала, что будет лобстер. При упоминании о еде, желудок урчит, и я прижимаю его рукой. Нужно будет перед уходом прихватить, что останется.

– Думаю, скоро, – отвечает Бин. – Гости почти разошлись. Я со всеми попрощалась. С меня хватило, – печально добавляет она.

– С меня тоже. Да, меня тут спросили, водятся ли в доме привидения, – озадаченно говорит Гас. – Похоже, кому-то из детей что-то померещилось.

– Привидение?

– Так мне сказали.

– Странно.

Они замолкают, и я силюсь подсмотреть, что происходит, но ничего не получается. Нужно было прихватить перископ. В комплект к ручной гранате. Впредь буду знать.

– А вообще как? – нарушает тишину Бин. – Помимо всего этого? Вид у тебя усталый.

– Ну… так как-то, – уклончиво говорит Гас. – То взлет, то посадка.

– Что-то из ряда вон?

Я жду, затаив дыхание. Неужели расскажет о том телефонном разговоре? Сейчас его пробьет на откровенность и я все узнаю?

– Нет, – наконец говорит он. – Ничего такого.

Есть! – хочется крикнуть мне. – О чем ты говорил по телефону с Джошем?

– Сама как? – спрашивает Гас, и Бин отводит глаза, изучающее глядя на ногти.

– Э-э… неплохо, – говорит она, и меня перекашивает от изумления. Неплохо? И при этом она только что плакала в саду?

Вот уж не знала, что мои брат с сестрой настолько скрытные и двуличные. Я потрясена и потом, когда вылезу из-под стола, все им выскажу.

– Как дела с Ромилли? – вежливо спрашивает Бин.

– Ну… так как-то, – отстраненно произносит Гас. – Это, гм… А у тебя на горизонте есть кто-нибудь? – Он быстро переводит тему, как будто боится дальнейших расспросов.

– У меня… – Похоже, Бин теряется с ответом. – Да нет… Просто…

Мое сердце переполняет сочувствие. О боже, бедняжка Бин. После печальной истории с Хэлом она не в состоянии говорить о своей личной жизни.

– Понятно, – дает заднюю Гас. – Все сложно. Извини. Я не хотел…

Они снова приходят в движение, и я обеспокоенно вытягиваю шею, пытаясь понять, расстроена ли Бин. Но когда мне наконец удается ее увидеть, сочувствие тотчас сменяется негодованием. На ней мое платье от Rixo! Какая наглость! Должно быть, решив, что я уже ушла, вернулась к себе и переоделась!

Слышится звук приближающихся шагов, и оба замирают.

– Шампанское! – обращается Гас к кому-то, кого я не вижу. – Большое спасибо!

Ага, кому-то шампанское, а я тут должна довольствоваться сухой хлебной корочкой. Я с досадой смотрю на сородичей, которые чокаются, приумножая мои обиды. Особенно я точу зуб на Бин – она не только наслаждается плодами вечеринки, но делает это в моем платье от Rixo.

– Хочу сигарету, – с чувством произносит Гас, когда шаги удаляются.

– Гас! – восклицает Бин. – Ты же не куришь!

– Только на семейных торжествах. Я пойду в сад. Ты со мной?

– Ну не останусь же я тут одна!

Когда они удаляются, я расслабляюсь. Я и не осознавала, что все это время сидела, скрючившись, в таком напряжении. Кажется, даже пальцы ног онемели.

Мои мысли прерываются, когда я слышу приближающиеся мужские шаги – быстрые и решительные.

Знакомые шаги?

Нет, это мне кажется.

Да нет… не кажется. В столовую, прижав к уху телефон, заходит Джо. Я знаю, что это рискованно, но все-таки не могу устоять перед искушением и слегка отодвигаю гобелен, чтобы как следует рассмотреть его. Волосы блестят в свете свечей, он чуть хмурится, лицо сосредоточенное.

И надо же тебе быть настолько привлекательным, еще и врачом, и не заморачиваться по поводу своей внешности, думаю я, угрюмо наблюдая за ним. Сплошная засада.

– Ага, – говорит он. – Нет, ты будешь смеяться.

Кто будет смеяться? – помимо своей воли ревниво вопрошаю я про себя. Та красотка, с которой он был запечатлен в «Дейли Мейл»? Та, что хвасталась своими ножками в «совершенно приличной» юбке?

Джо проверяет именные карточки на столе, но сейчас останавливается.

– Ну да, здесь. – Он мнется. – Я ее видел. Не поверишь, пряталась в розовом кусте. Нет. Понятия не имею.

Я смотрю на него во все глаза, не в силах пошевелиться, и голова у меня идет кругом. Пряталась в розовом кусте. Это же обо мне. Он говорит про меня.

– И как, по-твоему, я отреагировал? – кратко вопрошает он, и я инстинктивно подаюсь вперед, потому что мне тоже хочется знать, что он ответит. – Что я к ней чувствую? Думаю… – Он делает невыносимо долгую паузу и потирает лоб. – В принципе, то же самое.

Затаив дыхание, я жду, что он разовьет свою мысль. Но он, еще немного послушав, говорит:

– Я лучше пойду. Ага, увидимся… Спасибо. Я ценю.

Он убирает телефон, а я вглядываюсь в него в надежде найти дальнейшие подсказки, и вопреки всему мое сердце отчаянно колотится.

То же самое – это что? Какое такое самое? Я так поглощена задачей что-то понять по его лицу, что, когда он направляется к выходу, я недопустимо сильно наклоняюсь вперед и вдруг, к своему ужасу, теряю равновесие. И кубарем выкатываюсь из-под стола, вскрикиваю, прижимаю руку ко рту и отчаянными глазами смотрю на Джо, который выглядит совершенно ошарашенным.

– Какого…

– Тсс! – шепчу я. – Тсс! Забудь, что ты меня видел. Меня здесь нет.

Чертыхаясь, я поспешно уползаю назад под стол и поправляю гобелен. Снова оказавшись в безопасности, я осторожно высовываю нос – Джо стоит на том же месте и, открыв рот, смотрит в мою сторону. Ей-ей, сдаст меня со всеми потрохами.

– Уходи! – артикулирую я и делаю жест в направлении двери.

Он поворачивается и делает несколько шагов, но через мгновение у меня гудит телефон – пришло сообщение.

Какого хрена???

Не теряя ни секунды, я отправляю ответ.

Не обращай внимания на ту девушку за занавеской.

Я знаю, что он поймет отсылку на «Волшебника страны Оз», потому что однажды, когда мы в детстве играли в фанты, должен был дважды посмотреть его со мной. Что он и сделал, и потом мы некоторое время обменивались цитатами из фильма. Само собой, он отправляет новое сообщение.

Почему великая и ужасная Эффи прячется под столом?

Я сразу набираю в ответ:

Говорю тебе, у меня дело.

Затем, прикусив губу, печатаю вдогонку, стараясь, чтобы звучало подушевнее:

Серьезно, пожалуйста, не говори никому. Пожалуйста.

Отправив сообщение, я осторожно заглядываю за гобелен сбоку. Джо отвернулся в сторону, но потом, как будто чувствуя меня, поворачивается назад. Видя, что я выглядываю, он кривит губы, но его лицо остается невозмутимым. Он прикладывает палец к губам и медленно кивает. Несколько мгновений никто из нас не двигается. Его темные глаза смотрят пристально и непонятно. Я не знаю, о чем он думает. Кроме того, что он думал обо мне.

И он по-прежнему что-то ко мне чувствует.

В принципе, то же самое. Желудок сжимается при мысли о том, сколько всего разного может подразумевать это «самое». А он ведь должен понимать, что я его подслушивала. Узнаю ли я когда-нибудь, что он имел в виду?

В холле снова слышатся шаги, нарушая магию мгновения, и я, моргнув, прихожу в себя. Ну вот, он нашел-таки способ меня зацепить. Это было ошибкой. Почему вообще меня интересует мнение Джо Маррана? И что с того, что он говорил обо мне по телефону? Кого волнует, что он ко мне чувствует?

Нужно донести до него эту мысль. К счастью, мимика у меня довольно выразительная. Мы все еще пристально смотрим друг на друга, и постепенно на моей физиономии начинает проявляться выражение непримиримого антагонизма. Джо озадаченно хмурится, и я мысленно говорю себе «дай пять!». Вот так-то, знай наших.

Я злюсь на себя за то, что интересовалась мнением Джо на свой счет. Не стоит он моего внимания. Именно это я скажу ему, если появится возможность…

– Джо!

Мы оба вздрагиваем, услышав голос Кристы, и я поспешно юркаю за гобелен. Ну же, Эффи, возьми себя в руки. Хватит циклиться на Джо, сосредоточься на миссии и найди удобную позу. Вечер только начинается, тебе еще весь гребаный ужин под столом сидеть.

Глава 10

Выяснилось, что моя самая большая проблема – это пес. Чего я не предвидела.

В столовую Бэмби принесла Лейси, сестра Кристи, держа его под мышкой, как клатч. Сегодня вечером он похож на клатч больше обычного, потому что на нем блестящий нарядный ошейник, который, надо признать, выглядит довольно мило.

– Бэмби будет сидеть со мной, да, Бэмбичка, любовь моя? – объявила она в дверях, но, стоило ей усесться, как пес, разумеется, спрыгнул с ее коленей на пол. Сделав несколько кругов по комнате, он принялся недвусмысленно обнюхивать консоль, в то время как я отчаянно шикала:

– Вон пошел, Бэмби!

Я так усердно его отпугивала, что вообще не могла сосредоточиться на застолье. Но, к счастью, кто-то уронил кусочек равиоли с лобстером, и пес рванул в другую половину комнаты.

Теперь наконец я могу наблюдать за семейством с близкого расстояния. Или, по крайней мере, видеть достаточно, чтобы понять суть происходящего. Если наклонять голову то туда то сюда и прикладываться глазом к дырке, предусмотрительно проделанной молью, то можно в какой-то мере рассмотреть все лица, пусть даже отраженные в зеркале. (Кроме Ромилли. Но ее физиономия мне без надобности, так что все тип-топ.)

В интервалах между шиканьем на Бэмби я, как агент МИ5, пыталась следить за застольной беседой, но пока ничего полезного не услышала. Все говорят о том, какие классные были коктейли – кроме Ромилли, которая разглагольствует о том, что дочки будут учиться играть на скрипке у супер-пупер-преподавателя. Можно подумать, кому-то это интересно.

Я перевожу взгляд на Лейси, сестру Кристы. Я вижу ее впервые, и она – что-то с чем-то. У нее распущенные каштановые волосы, обтягивающее бирюзовое платье и обнаженные загорелые плечи. Когда Джо вежливо отодвинул для нее стул, она просто вся изогнулась, а сейчас, похоже, на него запала. Он доливает воды ей в стакан, а она знойным с хрипотцой голосом произносит: «Спасибо, доктор Джо» – и, не сводя с него глаз, подносит стакан к губам.

– Просто Джо, – вежливо говорит он, в ответ на что Лейси хлопает ресницами.

– О нет, как можно! Для меня вы всегда будете «доктор Джо». А знаете, я ведь уже в вас влюблена. – Она смеется, снова откидывая назад волосы.

Она даже сексуальнее, чем Криста, с завораживающими зелеными глазами. Кроме того, она моложе Кристы, ей лет тридцать с хвостиком. Но все равно она старше Джо, отмечаю я про себя. (Не из стервозности, а просто для точности.)

– Я очень честная, – поясняет она Джо. – Как думаю, так и говорю. В этом я вся. – Она подмигивает ему. – А не нравлюсь, не подписывайтесь, прошу пардон.

– Я учту, – отвечает Джо, слегка сбитый с толку. – Вы тоже продаете спортивную одежду? – вежливо интересуется он.

– Нет, но я работала моделью в компании Кристы, – говорит Лейси. – В свободное время я занимаюсь акробатикой. Хожу на руках и все такое.

– Вы – акробатка?

– Видели бы вы ее, – с гордостью замечает Криста. – Лейси может закинуть ноги себе за уши, да, Лейс?

– О да, легко, – самодовольно кивает Лейси, и я могу поклясться, что все мужчины ерзают на стульях.

– А теперь внимание, – говорит папа, постукивая вилкой по краю бокала. – Прежде чем мы продолжим, я просто хочу сказать, как замечательно, что все мы собрались здесь сегодня, включая тебя, Лейси. – Он ласково улыбается ей. – И, конечно, Джо, и Хамфа, хотя я не знаю, куда он подевался…

– Спасибо, Тони, – радостно отзывается Лейси, поднимая бокал с вином. – И спасибо всем, что пригласили меня.

– Но ведь мы не все здесь, или я не права? – В голосе Бин слышится дрожь. – Как же Эффи?

За столом повисает долгая, напряженная тишина. В зеркало я вижу, как Гас вздрагивает и прикладывает руку ко лбу. Ромилли поворачивается и изумленно смотрит на Бин. Джо замер, вцепившись рукой в бокал, взгляд его темных глаз непроницаем. На лице у Кристы застыла улыбка, точно никто ничего не говорил. Лейси с ликующим видом обводит глазами немую сцену.

Я несколько раз сглатываю, меня обдает жаром, под столом внезапно становится трудно дышать.

– Эффи… – наконец говорит папа непринужденным и в то же время натужным голосом, – у Эффи на сегодня оказались другие планы. И мы должны… уважать ее выбор.

Он делает глубокий вдох и, кажется, намерен продолжать, но тут слышится другой голос, и общее напряжение слабеет.

– Всем привет! Извините, что опоздал!

Это через гостиную движется Хамф. Класс. Все внутри меня протестует. Появление на сцене еще одного бывшего бойфренда – именно этого мне не хватает до кучи. Особенно такого, с кустистыми бровями и смехом, точно…

Стоп. Когда в моем ограниченном поле зрения возникает Хамф, я недоуменно моргаю. Это Хамф? Глазам не верится. Да, Бин сказала, что он изменился, но его практически не узнать. Брови выглядят ухоженными. Прическа почти стильная. Он постройнел, отпустил бороду, и черный смокинг сидит на нем вполне… элегантно.

Никогда бы не подумала, что слова «Хамф» и «элегантность» могут сочетаться в одном предложении.

– Мы прежде не встречались, – обращается он к Лейси, протягивая руку. – Хамфри.

– Вы – достопочтенный Хамф! – восторженно восклицает Лейси. – У всех присутствующих за этим столом есть особый титул или только у этих двух красивых мужчин? Эффектные мужчины – моя слабость, – поясняет она Бин. – Вы меня понимаете? Настоящие красавцы. В этом я вся. – Она сияет улыбкой и откидывает назад волосы.

– А я предпочитаю безобразных мужчин, – с невозмутимым видом произносит Бин, но Лейси не улавливает иронии.

– Вот как? – небрежно откликается она, ее внимание уже сосредоточено на Хамфе. – И чем вы занимаетесь? – Она вдруг восхищенно ойкает. – Дайте угадаю, вы – владелец поместья.

– Я практикующий врач, – любезно говорит Хамф, и я озадаченно хмурюсь. Практикующий врач? Помнится, Хамф учился в аграрном колледже.

– Бинго! – говорит Лейси, переводя взгляд с Джо на Хамфа. – Сразу два доктора под одной крышей.

– Не совсем, – говорит Джо, делая глоток вина.

– Я придерживаюсь альтернативных методов лечения, – поясняет Хамф. Он достает из кармана маленькую коричневую бутылочку и капает несколько капель бесцветной жидкости в стакан с водой.

– Это что? – с энтузиазмом интересуется Лейси.

– Это комплекс для улучшения пищеварения, – говорит Хамф. – Он всем полезен.

– По твоему неквалифицированному мнению, – вставляет Джо, и Хамф издает долгий сочувствующий вздох.

– Я в совершенстве владею методами внутренней координации доктора Германа Спинкена, – ровным голосом говорит он Лейси. – Я могу дать ссылку на веб-сайт. У нас впечатляющие результаты, подкрепленные свидетельствами.

– Цены тоже впечатляющие, – говорит Джо. – Или, правильнее сказать, грабительские?

Хамф бросает на него свирепый взгляд и снова поворачивается к Лейси.

– К сожалению, цивилизованное сообщество еще не понимает теорию доктора Спинкена. Мы с Джо уже пришли к выводу о том, что каждый должен оставаться при своем мнении. Но если вам, Лейси, интересно, у меня поблизости есть клиника. Могу предложить стартовый курс за полцены. – Он достает визитку и вручает ее Лейси.

– Хамфри Пелэм-Тейлор, Младший практикующий врач, Институт Спинкена, – читает Лейси. – Звучит солидно!

– И какая у тебя продолжительность курса, Хамф? – невозмутимо спрашивает Джо. – Месяц?

Хамф и ухом не ведет.

– Очередные нападки традиционной медицины, – грустно констатирует он. – При чем тут продолжительность курса? Вопрос не в том, чтобы освоить факты, а в том, чтобы пробудить разум к тому, что нам известно подсознательно.

– Правда? – говорит Джо. – Выходит, ты, Хамф, подсознательно обладаешь познаниями в фармакологии?

Хамф злобно косится на Джо и снова поворачивается к Лейси.

– Младенцами мы подсознательно понимали, как координировать работу позвоночника, внутренних органов и наше о-ру.

– Что за о-ру? – любопытствует Лейси, глядя на него зачарованным взглядом.

– О-ру – это концепция Спинкена, – поясняет Хамф, и Джо фыркает в бокал. – Это энергия наших внутренних органов. Она порождает всепроникающую целительную силу. Излечение начинается с о-ру и ею заканчивается.

Он ударяет себя по груди, и тут голос подает Криста:

– Хамф – чудо, Лейси. Думаешь, откуда травяной настой, который я пью? От Хамфа. Благодаря ему я летаю как на крыльях. – Она подмигивает Хамфу, который сияет в ответ с довольным видом.

– Что ж, непременно загляну. – Лейси кладет визитку в сумочку. – Повезло мне – в один день познакомилась и со специалистом по Спинкену, и с Доктором Сердец.

– Джо, ты же теперь у нас знаменитость, да? – ехидно произносит Хамф. – Удивляюсь, как у тебя хватает времени на пациентов в перерывах между интервью и красными дорожками.

По лицу Джо мелькает выражение досады, но он не ведется на провокацию.

– Мы пытались отслеживать в СМИ ваших подружек, доктор Джо, – поддразнивает, в свою очередь, Криста. – Но сбились со счета. Вы такой Казанова!

– Не совсем так, – говорит Джо. – Большинство моих так называемых «подруг» – это женщины, с которыми я столкнулся на улице по дороге на работу.

– Нас не одурачить! – с проницательной улыбкой произносит Криста. – Да, пожалуйста, уберите тарелки, – добавляет она маячащему поблизости официанту.

Разговор затихает, когда официанты убирают закусочные тарелки и приносят тушеную говядину. К ней подан какой-то ароматный соус, я не могу определить, что в нем за специя – гвоздика? мускатный орех? – но запах мгновенно возвращает меня в Рождество. Рождество в этом доме. Когда гости принимаются за еду, вполголоса разговаривая и восхищаясь, мне кажется, что это мы, Талботы, сидим за столом в бумажных коронах и смеемся. Мими по-прежнему в фартуке, потому что она всегда забывала его снять, когда садилась за стол. Это стало семейной шуткой. Мы прозвали фартуки «рождественскими платьями». И как-то преподнесли ей в подарок фартук, украшенный красной мишурой. Она его обожала и носила много лет.

Теперь эта шутка в прошлом, с острой печалью думаю я. Ну, по крайней мере, я не знаю, где она теперь. Только не с Мими, она никогда не говорит о прошлом. И не здесь. Все шутки, семейные байки, словечки и традиции, понятные только нам. Их тоже поделили, как мебель? Или все они где-то лежат, запакованные в коробке?

И тут мне в голову приходит еще одно детское воспоминание. В Рождество я прячусь здесь, под этим самым консольным столом! Я совсем забыла о той истории, но сейчас она всплывает в памяти. Мне было лет семь, и я подралась с Бин из-за ее хлопушки с сюрпризом. (Может, сейчас уже пора признаться? Да, это я сломала ее йо-йо.) Вся в слезах, я соскользнула со стула и спряталась тут, отчасти стыдясь, отчасти дуясь. Минут через десять ко мне присоединился папа.

Это было волшебное мгновение – отец и дочь прятались под столом от остальных домочадцев. Уже его первая фраза «Рождество – фу! Ты молодец, что сбежала, Эффи» привела меня в веселое расположение духа. Потом он спел несколько рождественских песенок, намеренно перевирая слова, а когда я заливалась хохотом, предложил принести рождественский пудинг, который зажег сам.

Оглядываясь назад, я думаю, что это была пожароопасная затея, дать семилетке нести горящее блюдо. Но в любом случае я это сделала. Я и сейчас помню, как осторожно шествовала из кухни, глядя на синее пламя и раздуваясь от важности. Я чувствовала себя на вершине мира. Эффи Талбот, повелительница огня.

Смех отца врывается в мои воспоминания, и я резко выдыхаю, возвращаясь в реальность. На душе смятение. Как мы дошли до такой жизни? В то Рождество я пряталась здесь вместе с папой. Сейчас я прячусь от него. Ото всех.

– Когда-то одной из подружек Джо была Эффи. – Голос Кристы отвлекает меня от раздумий, и я, моргая, поднимаю глаза. – Следующей в «Дейли Мейл» будет она!

– Не думаю, – бесцветным голосом говорит Джо, и меня это задевает, хотя я не понимаю почему. Я что, недостаточно хороша для «Дейли Мейл», а, Джо? Я вижу, как он бросает взгляд в сторону моего лежбища, и сразу напрягаюсь. Только бы он меня не выдал.

– Хамф, а вы, я так понимаю, тоже встречались с Эффи? – задает провокационный вопрос Лейси. – Какая популярная девушка! Жаль, что ее здесь нет. Вы двое могли бы устроить из-за нее дуэль!

– При всем уважении, Лейси, – укоризненно говорит Хамф, – но, по-моему, это звучит отнюдь не по-феминистски.

– А ты теперь феминист, Хамф? – странным голосом осведомляется Джо. – Это что-то… новенькое.

– У Спинкена все практикующие врачи – феминисты, – уязвленно говорит Хамф.

– А я все-таки думаю, будь Эффи здесь, вы бы устроили из-за нее дуэль, – как ни в чем не бывало говорит Лейси. – Еще не поздно ее позвать сюда? Позвони ей, Криста!

О боже. Она что, будет звонить мне прямо сейчас? Я в панике проверяю, включен ли беззвучный режим на телефоне. Но уже в следующее мгновение понимаю, что беспокоиться не о чем. Криста и не подумает это делать.

– Не получится, – оживленно говорит она. – Я умоляла ее прийти сегодня, да, Тони? Я отправила ей имейл со словами: «Знаешь что, Эффи, любовь моя, это последняя вечеринка в «Зеленых дубах». Ты пожалеешь о том, что не пришла. Ты сделаешь себе же хуже».

У меня просто нет слов. Ничего подобного она не говорила!

– Но вы же знаете Эффи, – заключает Криста. – Она идет своим путем. Обидно, но это так.

– Значит, она – проблемный ребенок в семье? – с интересом спрашивает Лейси.

– Я бы не сказал, что она – проблемный ребенок, но… – со смешком начинает папа, и у меня сжимается сердце.

Но?.. Но?..

Как он собирается закончить эту фразу?

Мне вдруг позарез нужно увидеть его. Я высовываю голову из-за гобелена, но никто и ухом не ведет. Все они ждут, что скажет папа.

– Эффи упрямая, – наконец говорит он. – А при большом упрямстве можно упустить возможности. Можно загнать себя… в ловушку.

Я моргаю в полном недоумении. Я упрямая? Чья бы корова мычала! А кто повредил себе ногу, отказавшись сойти с десятикилометровой дистанции? Вот именно. И я не в ловушке, с негодованием думаю я, потирая затекшую лодыжку.

Ладно. Возможно, сейчас я, пожалуй, слегка в ловушке. Но это тут ни при чем.

– Бедняжка Эффи! – говорит Лейси. – Есть упрямство, а есть норовистость. Как можно не прийти на семейный праздник?

Она с жадным интересом обводит взглядом стол.

– Эффи пришла бы, – говорит Бин, глядя на Кристу. – Если бы ее правильно пригласили.

– С ее приглашением произошла путаница, – оживленно откликается Криста, – а она закапризничала, мол, забирай свои игрушки. Проблема Эффи в том, что она слишком эмоциональная. С ней как на американских горках. Она все драматизирует.

– По-моему, проблема Эффи в том, что она так и не повзрослела, – подхватывает Ромилли, и я впериваю сердитый взгляд ей в затылок. Кто спрашивал ее мнение? – Она до сих пор в семье младшенькая.

Я чувствую, как мои щеки начинают пылать. А это что за выпад?

– О, знаю таких, – глубокомысленно кивает Лейси.

– Она не может определиться в жизни, – продолжает Ромилли. – Потеряла работу и с тех пор мыкается в официантках. Не может взять себя в руки. Что касается ее личной жизни…

Голова у меня идет кругом. Вот, значит, как мне за спиной перемывают кости?

– Прекратите! Вы все к ней несправедливы! – Бин кажется очень расстроенной. – У Эффи хорошая временная работа. А должность она потеряла не по своей вине. Просто она взяла передышку и обдумывает следующий шаг. Это очень разумно. И хотите знать, где она в эту самую минуту? – торжествующе вопрошает Бин. – На свидании со спортсменом-олимпийцем!

Я слушаю, как сестра защищает меня, и мои глаза внезапно затуманиваются. Как же я люблю Бин. И пусть берет мое платье от Rixo. Пусть забирает его насовсем.

– Со спортсменом-олимпийцем? – презрительно смеется Криста. – Это тебе Эффи сказала? Нет, мы все любим Эффи, но насчет спортсмена-олимпийца, думаю, она загнула. Бедняжка. Могла бы просто сказать, что моет голову.

На мгновение воцаряется молчание. Затем Джо с громким стуком ставит бокал.

– А я точно знаю, что тот парень спортсмен-олимпиец, – весело произносит он. – Золотой призер, насколько я понимаю. Так ведь, Бин?

Все ошеломленно молчат, Криста раскрыла глаза от изумления.

– Золотой призер? – вопрошает невольно впечатленная Ромилли.

– Да! – Бин удается взять себя в руки. – Именно так. Золотой призер.

– В современном пятиборье, да? – добавляет Джо. – Или в гребле, я забыл. Но точно знаю, что сейчас он успешный бизнесмен и филантроп. – Джо выразительно смотрит на Кристу. – Отличная партия.

– Должно быть, тучу денег заработал! – оживляется Хамф. – Кстати, для профессионального спортсмена техника Спинкена – самое то. Может, Эффи меня с ним познакомит?

– Если только это свидание не окажется последним! – язвительно замечает Лейси.

– Да куда он денется, влюбится в нее как миленький, – тем же констатирующим тоном произносит Джо. – Так что вопрос к Эффи.

Он бросает быстрый взгляд в мою сторону, а я, не в силах пошевелиться и чувствуя себя неуверенно, смотрю на него. Я понимаю, что он всего лишь разводит Кристу, что все это ненастоящее. Но… О боже. Нет, он меня больше не зацепит.

– И откуда вам все это известно? – спрашивает Криста, довольно кисло улыбаясь Джо.

– Мы с Эффи недавно пересекались, – небрежно говорит он. – Я разве не говорил?

– А ты знаешь, где этот парень живет? – спрашивает Хамф у Бин. Он явно надеется заполучить себе в клиенты звезду спорта.

– Нет, – говорит Бин. – Но я знаю, что в эту самую минуту Эффи находится далеко отсюда, в шикарном лондонском ресторане, и пьет вино. Поэтому за Эффи, где бы она ни была!

Она решительным взглядом окидывает собравшихся, как бы приглашая присоединиться к тосту. Затем уверенной рукой высоко поднимает бокал, делает глоток и вдруг замечает меня, выглядывающую из-под консольного столика. Ее перекашивает от изумления, она давится, и винные брызги летят во все стороны. Лейси ахает и вопит:

– Бин, ты в порядке?

– Что случилось? – встревоженно спрашивает Гас.

– Ничего! Я просто заметила… цветы! – наобум брякает Бин.

Пока все в замешательстве разглядывают цветы, Бин с ошарашенным видом пялится на меня. Я делаю покаянную мину и уползаю под стол.

– Жаль, что Эффи их не видит, да? – непринужденно обращается Джо к Бин. – Эффи любит цветы. – Он почти незаметно кивает в направлении консольного столика, и она, округлив глаза, смотрит на него.

– Да, – выдавливает из себя она. – Очень жаль.

– В любом случае я рад, что ей сегодня весело, – продолжает Джо. – Интересно, что она делает прямо сейчас?

– Да, мне тоже интересно, – сдавленным голосом произносит Бин. – Как знать?

– Наверное, людей разглядывает, – с непроницаемой физиономией говорит Джо, и Бин снова отчаянно давится.

– Подозреваю, что да.

– И обзор у нее, конечно, отличный, где бы она ни была, – добавляет Джо.

– Могу поспорить, что обзор у нее просто потрясающий, – выдает Бин, едва сдерживая смех. – О, десерт! – добавляет она с облегчением.

Класс. Я тут умираю от голода, а они сейчас десерт будут трескать?

– Прошу внимания, – говорит Криста, хлопая в ладоши. – Мне хотелось, чтобы этот вечер стал путешествием в прошлое… поэтому на десерт у нас классическая тележка со сладостями! Везите! – командует она.

И в следующее мгновение я слышу скрип колес, сопровождаемый восторженными охами и ахами и даже аплодисментами.

– А вот это весело, – говорит Ромилли, умудряясь по своей манере произнести это совершенно невеселым тоном. – Это остроумно. Да. Это весело.

– И как же выбирать? – с тоской вопрошает Бин. – Я хочу все! Посмотрите, какая «Павлова»!

– И бери все! – говорит Лейси. – О, шоколадный мусс. Я обожаю шоколад, – доверительно сообщает она Хамфу. – Обожаю. В этом я вся.

– Вы шокоголик, – улыбается Хамф, и Лейси изумленно ахает, точно впервые слышит это слово и Хамф – новый Оскар Уайльд.

– Все слышали? – Она торжествующе указывает на него. – Я шокоголик!

– А я в таком случае претендую на профитроли, – весело говорит папа.

Колеса приближаются ко мне и внезапно останавливаются прямо перед гобеленом. Я приникаю лицом к щели и вижу полированную металлическую тележку. В нос ударяет запах выпечки, шоколада, клубники… Это пытка.

– Позвольте вам все показать, – раздается надо моей головой женский голос. – Здесь у нас «Павлова» с киви и фисташками… шоколадный мусс… профитроли… На нижнем ярусе – мини-чизкейк «Нью-Йорк», карпаччо из ананаса с сиропом из лемонграсса… абрикосовое парфе и свежая клубника со сливками. Мадам? Вам «Павлову»? И к нему парфе?

Я слушаю все это, цепенея от голода. В желудке настолько пусто, что кажется, будто он сворачивается в трубку. А еда-то вот она. Прямо передо мной. Может…

Нет.

А если аккуратненько?

– И клубники? – спрашивает официантка. – Конечно.

Я выпрастываю руку из-под гобелена и на ощупь тянусь к тележке. Когда я касаюсь нижнего яруса и начинаю подбираться к ближайшей тарелке, у меня начинается обильное слюноотделение…

Нееет!

Без предупреждения тележка срывается с места, и я быстро втягиваю руку обратно. Ой. Оцарапалась.

Я сижу, нахохлившись, в темноте, слушая застольные комментарии в адрес профитролей и «Павловой», а сама тихо страдаю от мук голода. Кто бы мог подумать, что в моем семействе такие обжоры, горестно размышляю я. Все лопают по шесть десертов, а потом говорят: «О, и клубники», как будто это поможет переварить полкило сливок.

– Шоколадный мусс божественен, – стонет Лейси.

Я снова шарю в кармане, надеясь найти завалявшуюся пластинку жевательной резинки, и тут настораживаюсь – рядом кто-то принюхивается. Это Бэмби вернулся проводить разведку местности.

– Отвали, Бэмби! – шиплю я, но ему хоть бы хны. Что-то его явно заинтересовало, и он начинает проявлять нетерпение – ноет и скребется. А затем вдруг громко и призывно тявкает.

– Тихо! – отчаянно шепчу я. – Ш-ш!

Но лай только усиливается, и я напрягаюсь в испуге. Того гляди он, на манер треклятого Тотошки, сдернет гобелен, и тогда мне конец.

– Что это с Бэмби? – театральным голосом вопрошает Бин. – Сюда, Бэмби! Ко мне!

– А я еще не знаком с Бэмби, – непринужденно говорит Джо. Я слышу, как он отодвигает стул и идет к консольному столику. – Дай-ка я тебя рассмотрю. Какой у тебя чудесный ошейник. Иди ко мне, мальчик!

Я выглядываю из-за гобелена и вижу, что он крепко держит протестующего пса.

– Красивая такса! – громко восклицает он, а затем вполголоса добавляет: – Как продвигается миссия?

– Ужасно, – шепчу я в ответ. – Еще я умираю от голода. Если стибришь на мою долю шесть чизкейков и шоколадный мусс, будет здорово.

На его лице мелькает забавное выражение.

– Посмотрим, что удастся сделать, – бормочет он, затем встает, по-прежнему держа Бэмби. – Тебе хочется выйти? – обращается он к псу, точно между ними идет беседа. – Хорошая мысль! Вы не против? – мимоходом спрашивает он у Кристы. – Похоже, он слегка нервничает. Отнесу его туда, где тише.

К моему величайшему облегчению, Джо пересекает гостиную и, отпустив Бэмби в холле, закрывает за ним дверь. Я наблюдаю за тем, как он возвращается к столу и съедает несколько ложек «Павловой» – он ни с кем не разговаривает, глаза смотрят задумчиво. Потом, словно озаренный внезапной мыслью, он достает телефон и говорит Кристе:

– Прошу прощения, но мне необходимо срочно отправить сообщение. Речь идет о неотложном вопросе медицинского характера.

– Неотложный вопрос медицинского характера! – выдыхает Лейси. – О, доктор Джо! Что же это такое?

– Я выйду из-за стола… – Джо начинает подниматься, но Криста своей обворожительной улыбкой пригвождает его к месту.

– Не говорите глупостей! Здесь все свои. Отправляйте сообщение, Джо.

– Спасибо. – Джо мимолетно улыбается ей и принимается печатать. Через мгновение на моем телефоне высвечивается сообщение от него.

Тебе нужно ноги размять. Иначе заработаешь ТГВ.

Я машинально пытаюсь вытянуть одну ногу, но не получается, это нелепая идея, поэтому в ответ я пишу:

Не буду. А если и заработаю, то Хамф меня вылечит по методу Спинкена.

Я отправляю сообщение и вижу, как у Джо при чтении подергиваются уголки рта.

– Все в порядке? – спрашивает Лейси, которая тоже наблюдает за ним, сгорая от нетерпения.

– Пациент упрямится, – говорит Джо, косясь в мою сторону. Бин подмечает это, недоверчиво смотрит на его телефон, затем переводит взгляд на консольный столик и тоже достает телефон.

– Простите, – скованным голосом обращается она к Кристе. – Я тут вспомнила, что мне тоже нужно отправить сообщение. В связи с… гм… сантехнической надобностью.

Она быстро печатает, и мгновение спустя у меня высвечивается ее вопрос.

Что ты ДЕЛАЕШЬ????

Я тотчас посылаю ответ.

Прячусь. Кстати, платье от Rixo мило смотрится.

Я давлю смешок, видя, как у Бин вспыхивают щеки. Она с виноватым видом смотрит на платье, потом на меня. Похоже, я на грани провала! Я быстро отправляю вдогонку:

Не переживай, ты в нем отлично выглядишь. Чмок.

Затем в порыве озарения я создаю в мессенджере новую группу – «Бин и Джо» – и отправляю им совместное сообщение.

Угадайте что?? В синем горшке на буфете лежат Кристины утягивающие трусы. Она их сняла. Я сама видела.

Бин читает мое послание и внезапно давится от еле сдерживаемого смеха. Мгновение спустя Джо издает тихое фырканье. Он поднимает голову от телефона, смотрит на Кристу, на синий горшок, а затем – на Бин, которая сопит, отчаянно борясь с хохотом.

– Какой красивый синий горшок, – с невозмутимым видом произносит Джо. – Как он тебе, Бин? Я только сейчас его заметил, настоящее произведение искусства.

– О да, – говорит Бин дрожащим голосом, из чего следует, что она на грани истерики. – Изумительный.

– Цепляет взгляд, – кивает Джо. – Хочется взглянуть на него поближе. Криста, вы позволите?

Мгновение Криста напряженно смотрит на него, насупив брови, как будто прикидывая, разоблачили ее или нет. Затем неожиданно резким голосом восклицает:

– У меня тост! – И, взмахнув бокалом, вскакивает на ноги. – За тебя, Тони, мой прекрасный герой.

– Слушайте, слушайте! – встревает Лейси.

– Вы знаете, что у Тони выдался замечательный год в плане инвестиций и вообще, – с гордостью говорит Криста. – Он купается в прибыли.

– Ну, – с изумленным видом произносит папа, – я бы не…

– Не скромничай! Ты заработал чертову тучу! – гордо обрывает его Криста, и я вижу, как Бин делает знак Гасу. Обычно папа никогда не говорит о деньгах. И Мими тоже. Это просто не принято.

– Тони! – подмигивая ему, говорит Лейси. – А ты темная лошадка! Поделишься со мной чуток, а?

– Становись в очередь! – пресекает ее попытки Криста. – А теперь, раз уж я поднялась на ноги… у нас есть для вас очень важное объявление. – Она ухмыляется папе. – Да, Тони?

Я затаиваю дыхание. О боже. Вот оно. Я смотрю на Бин, внезапно желая, чтобы она оказалась рядом со мной и я могла бы вцепиться ей в руку, как в детстве, когда мы смотрели страшное кино. Сестра вопросительно смотрит на Гаса, который приподнимает брови, что означает без понятия.

– Мы с Тони хотим перевести отношения на новый уровень. – Криста смотрит на папу с сияющей улыбкой. – Поэтому осенью мы проведем церемонию клятвы верности. Вероятно, в Португалии. Вы все будете приглашены.

Поначалу я не знаю, как реагировать. Церемония клятвы верности. Могло быть хуже. Но могло быть и лучше.

– Поздравляю! – восклицает Лейси. – Ах вы, голубки! – Она скалится папе, и он мило улыбается ей в ответ.

– Это идея Кристы, – говорит он, и у меня возникает непреодолимое желание вывалиться из-под стола с воплем: «Идея Кристы, говоришь? Да не может быть! Ты что, издеваешься?»

Бин и Гас пока ничего не сказали, но Криста, похоже, чувствует, что атмосфера напряженная, и решает поддать газу.

– Так, а теперь будем зажигать! – восклицает она. – Кто-нибудь, включите музыку! Что за вечеринка без музыки?

– Давайте споем! – предлагает папа. – Все вместе… Как насчет «Застольной»? Ну же, подхватывайте! – Он скрещивает руки и предлагает Гасу и Бин взяться за его ладони, но оба смотрят недоуменно. – «Забыть ли старую любовь…»

Подхватывает только Лейси, следом за которой вступает Хамф, но он быстро передумывает и замолкает. Папа несколько раз вскидывает и опускает руки под рваный, неубедительно звучащий напев, ожидая, что Гас и Бин возьмут его за руки, но ни один из них не делает попыток. На самом деле Бин выглядит смущенной до оцепенения.

– Я вообще-то не думаю… – начинает она, после чего Лейси стушевывается и, закрыв рот ладонью, выразительно смотрит на Кристу.

– Может быть… позже? – говорит Гас, и папино неуверенное пение постепенно сходит на нет. Он откашливается, возвращает руки в исходное положение и отпивает из бокала, в то время как все остальные молча разглядывают свои десертные тарелки.

О боже. Это просто ужасно. Какое унижение. Я не могу смотреть на папу, я вообще почти ни на кого не могу смотреть. Я не знаю, куда девать глаза от смущения, а ведь меня даже за столом нет.

– Ну что, – наконец произносит Бин каким-то невероятно фальшивым, отчаянным голосом. – Поздравляю вас, папа и Криста, с … э-э… церемонией. Извините, мне следовало сказать это раньше…

– Да, верно, – кашляет Гас. – Это… гм… отличная новость.

– Супер! – говорит Хамф. – Португалия – классное место.

– Давайте танцевать! – наседает на всех Криста. – Ну же, чего мы тут расселись? Это же вечеринка! Давайте музыку!

Она встает, идет в гостиную и кричит:

– Ю-ху! Где плейлист? Мы хотим музыку-у! – Потом она возвращается к столу и принимается всех тормошить. – Подъем! На танцпол! Живо! Десерты потом!

Ее упорство достойно восхищения. Через две минуты все оторвали задницы от стульев, диджей заступил на пост, в гостиной мигает цветомузыка, и на весь дом орет Dancing Queen.

В столовой пусто. Я одна. Может…

Я осторожно приподнимаю гобелен и тотчас поспешно опускаю, потому что слышится канонадный грохот каблуков. Они уже совсем близко. Неужели Криста? О господи. Вот те раз. Неужели вычислила меня?

Гобелен внезапно поднимается, я обмираю от ужаса и моргаю на свету. Все кончено. Меня разоблачили. Миссия невыполнима. Я жмусь глубже, отчаянно пытаясь стать невидимой. С тихим свистом в лицо мне прилетает какая-то тряпка, я вздрагиваю, после чего гобелен опускается и каблуки удаляются. Что за хрень происходит?

В полном замешательстве я сдергиваю с лица тряпку. Ткань эластичная. Это…

А-а! Фу-у! Это трусы Кристы.

Должно быть, она решила перепрятать их под консолью. Бр-р! Они прилетели мне в лицо. Я с отвращением отшвыриваю их как можно дальше. Из этой преисподней надо выбираться. Я ею сыта по горло. Спина болит, ноги затекли. Но как отсюда вылезти, когда в любой момент может подскочить Криста с очередной порцией исподнего?

Тут на телефоне высвечивается новое сообщение. От Джо. Увидев его имя, я настораживаюсь, затем щелкаю по экрану.

Десерт подан в винном погребе. Мы с Бин будем на стреме. Прямо сейчас путь свободен. Чмок.

Глава 11

В погреб можно попасть через дверь сразу за кухней, спустившись по каменным ступенькам. Маленькой я боялась туда ходить. И сейчас, когда я осторожно ступаю на старый кирпичный пол, все здесь выглядит по-прежнему: замшелым и сумрачным, затянутым паутиной. Винные стеллажи находятся у дальней стены, хотя сейчас они выглядят довольно пустыми. Должно быть, папа приканчивает запасы перед отъездом. С потолка свисает единственная, тускло светящая лампочка. Под ней стоит перевернутый чайный ящик, застеленный кухонным полотенцем, на котором я вижу тарелку с набором аппетитнейших на вид десертов. Тут и мини-чизкейк, и огромный кусок «Павловой», и горка шоколадного мусса, и пять ягод клубники, и пара ломтиков сыра с крекерами.

Я невольно хохочу от удовольствия. Это же праздник желудка! Есть десертные приборы, стакан воды и даже салфетка. Должно быть, Бин постаралась.

Недолго думая я подтягиваю древний металлический табурет и начинаю трапезу. Шоколадный мусс хорош настолько, что можно лишиться рассудка, затем я перехожу к «Павловой», которая тоже просто объедение. Снимаю шляпу перед Кристой: этот кейтеринг свое дело знает.

Когда я принимаюсь за клубнику, сверху доносится звук открывающейся двери, и я, с надкусанной ягодой в руке, в ужасе вскакиваю на ноги. О господи. Прошу тебя, не допусти, чтобы меня застукали тут лопающей пафосные десерты.

– Не дрейфь, это я, – раздается голос Джо.

Я слышу, как он спускается по каменным ступенькам, и вот, невероятно элегантный в черном смокинге, уже стоит передо мной с бутылкой шампанского в руках.

– Бин хотела сама принести тебе это, но ей на хвост села Лейси, – говорит он. – Поэтому я сказал, что охотно выполню эту миссию.

– О, спасибо, – смущенно говорю я. – И еще спасибо, что не сдал меня там, – неуклюже добавляю я, между тем как он ловко открывает шампанское, – и поддержал байку про спортсмена-олимпийца.

– Всегда пожалуйста, – говорит Джо.

Он наливает два бокала и один протягивает мне. Я смотрю, как пузырьки всплывают на поверхность, и живот начинает покалывать. Джо поднимает на меня свои темные глаза, я делаю вдох и замираю. Я хочу знать то, о чем не могу спросить.

– Что? – говорит Джо.

– Ничего. – Я сглатываю. – Просто думаю вот… ну, ты знаешь. Двигаем дальше.

– Да. Конечно. – Он поднимает бокал. – Движемся вперед?

– Да, движемся вперед, – послушно повторяю я, хотя от этих слов у меня екает сердце. – Ну, не смею тебя задерживать, – добавляю я после глотка.

– А я никуда не тороплюсь. – Он усаживается на ближайшую бочку и кивает на шоколадный мусс: – А ты ешь давай.

– Ага.

Я сажусь обратно на табурет, хотя аппетит почему-то пропал. Джо мельком смотрит мне на шею и сразу отводит взгляд – я догадываюсь, о чем он думает. О подвеске-свечке. О самом маленьком бриллианте в мире. Он казался драгоценнейшим даром, когда Джо вручал его мне. Магическим талисманом, который будет оберегать нас в месяцы разлуки.

Ну все. Хватит об этом.

В этот момент дом оглашается музыкой, и мы оба подскакиваем. Судя по всему, прямо над нами подключили дополнительные динамики, потому что погреб просто сотрясает от ритмов. В отдалении слышится вопль, и я представляю себе Кристу или Лейси, лихо отплясывающих на танцполе.

Даже приглушенная потолком, музыка звучит заразительно. Джо отпивает шампанское и не спускает с меня глаз, а я делаю большой глоток и стараюсь сохранять хладнокровие. Я много чего насочиняла про сегодняшний вечер, но даже мысли не могла допустить, что буду пить шампанское под соблазнительные музыкальные ритмы, сидя в подвале наедине с Джо Марраном.

Свет падает ему на лицо, прямо на скулу. Ну почему он настолько хорош собой?

– Последние танцы в этом доме, – наконец произносит он, снова поднимая бокал.

– Да. Только я не танцую. И ты тоже.

– Нет.

Мы молчим, и я замечаю, что мы оба почти незаметно двигаемся в такт музыке. Я самую малость отклоняюсь туда-сюда, и он делает то же самое. Мы почти танцуем, если это можно назвать танцем, по крайней мере, именно так это выглядит. Мы подстраиваемся. Мы синхронны. Наши тела всегда были синхронны. Мы шли в ногу, идеально подходили друг другу в постели, одновременно зевали.

Музыка становится громче, и я чувствую, как мое тело откликается на нее. Безмолвный взгляд Джо делается более напряженным, почти гипнотическим. Я вдруг вспоминаю, как мы, подростками, танцевали с ним на школьном вечере, еще до того, как стали парой. Тогда я впервые ощутила на себе его руки. Тогда мы впервые «так» посмотрели друг на друга.

И вот мы снова смотрим друг на друга «так». У меня по позвоночнику пробегает дрожь. Я в каком-то трансе, с головой погружена в наш контакт. Со стороны может показаться, что два человека неподвижно сидят в молчании. Но если это не танец, то что же тогда танец? Все мои клетки синхронно двигаются с его клетками. Все мои клетки жаждут его клеток. Ощущать его кожу, руки, рот… Я пьянею. Я хочу его. Ужасно. Хотя одновременно я понимаю, что многое из того, чего мне хочется в жизни, – это не лучший выбор.

Люди бросают курить, ассоциируя сигареты с тошнотворной едой. Вот и я могу бросить Джо, ассоциируя его с разбитым сердцем. И это будет легко, потому что оно уже разбито.

Каким-то чудом я отвожу взгляд, разрушаю чары и обретаю нормальный голос.

– Прикольный получился вечер.

– Согласен, – кивает Джо.

– Церемония клятвы верности. – Я морщу нос. – Что это вообще такое?

Джо пожимает плечами.

– Думаю, это когда люди обещают, ну, быть друг с другом. Остаться друг с другом.

Он осекается, и я чувствую, как тепло разливается по телу и подступает к щекам. Потому что именно этого мы когда-то хотели.

– Ясно. – Я пытаюсь продолжить разговор: – Правду говорят: подслушивая, ничего хорошего о себе не услышишь. – Я корчу смешную физиономию, и Джо смеется.

– А чего ты ожидала, будучи мухой на стене?

– Наверное, я надеялась, что все они скажут: «Ай да Эффи! Ай да умница-красавица! Она в нашей семье лучше всех!» Шутка, – быстро добавляю я.

– Ты в вашей семье лучше всех, – с невозмутимым видом произносит Джо.

Я понимаю, что он тоже шутит, но внутри меня гложет тоска. Когда-то я была для него лучше всех. И он был лучше всех для меня.

Ну ладно. Проехали.

– Однажды я опрометчиво решил посмотреть отзывы о себе в Сети, – более непринужденно говорит он. – Пожалуй, это сродни подслушиванию, сидя под столом. Не рекомендую.

– О боже! – Я прижимаю руку ко рту. – Но ведь тебя все обожают.

– Кроме парня, который пожелал, чтобы я сунул свой понтовый член… – Он делает паузу. – Не помню, куда именно. Во что-то непристойное. По крайней мере, в твоем семействе до подобного не додумались.

Я фыркаю от смеха.

– Тогда им есть куда стремиться.

Я потягиваю шампанское, смотрю в лицо Джо и вдруг понимаю, что мне остро не хватает его мудрости. Прежде мы с ним говорили обо всем. В отличие от Бин он не переживает и не оберегает меня сверх меры. Он просто слушает и высказывает свое мнение. Мне до сих пор больно после услышанного, и я хочу знать, что он об этом думает.

– Джо, а ты как считаешь – я до сих пор в семье младшенькая? – смущенно выпаливаю я, и он удивленно поднимает глаза.

– Возможно, – немного подумав, говорит он. – Хотя иначе вряд ли может быть.

– Бин слишком много обо мне заботится, – внезапно доходит до меня. – А я ей позволяю. Она все организует, решает все семейные вопросы и переживает за меня. Она как мать-наседка. Она даже витамины мне заказывает.

– Ну так сама закажи ей витамины.

Ответ настолько в духе Джо, что я невольно смеюсь. Без околичностей. Практично. И по сути.

– У тебя есть решения на все случаи жизни, да?

– Не всегда. – По его лицу пробегает непонятная тень. – Не всегда.

Повисает странная тишина. Джо смотрит мне прямо в глаза, и у меня сжимается горло. Он имеет в виду… Что он имеет в виду? Но он отводит взгляд, и момент упущен.

– Иногда мы с сестрой Рейчел встречаемся за ланчем, и она заходит за мной в больницу, – более непринужденно продолжает он. – И каждый раз она говорит одно и то же: «Малыш Джо! Доктор!» И щиплет меня за щеку. Так что я понимаю. Родился самым младшим, навсегда им останешься.

– Она не щиплет тебя за щеку! – смеюсь я.

– Однажды ущипнула, – признается Джо. – Сказала, что в шутку. Я ей это еще припомню. Это я к тому, что тебя назначили на роль, и никуда от этого не деться. Младшенькая. Патриарх. И тому подобное.

– Сердцевед национального масштаба, – не могу удержаться я от подколки, и он кивает, иронично приподняв брови.

– Сердцевед национального масштаба.

Я молча смотрю на него, сопоставляя его знакомое, реальное лицо с тем, которое порой мелькает в СМИ. Я по-прежнему не могу увязать Джо – моего Джо – с «Доктором Джо, национальным достоянием».

– Одни имеют роли от рождения, – говорит Джо, словно читает мои мысли. – Другим роли навязывают. Да будет тебе известно, я вообще не должен был давать то интервью. Мной закрыли дыру в последнюю минуту.

– Но ведь это же… здорово, да? – осмеливаюсь предположить я. – Слава, всеобщее обожание?

– Сначала я был шокирован, – говорит он. – Это казалось нелепостью. Безумием. Потом минут двадцать мне было интересно. – Он пожимает плечами. – А затем стало препятствием на пути к тому, чего мне на самом деле хочется.

Теперь, по логике дела, я должна спросить, чего ему на самом деле хочется, но что-то меня удерживает. Может быть, гордость. Раньше я знала, чего хочется Джо. Или, по крайней мере, я так думала. Но теперь все кончено, с яростью напоминаю я себе. Кончено.

– Ты расстался со своей девушкой, – почти резко говорю я, внезапно желая расставить все по местам. – Об этом писали в газетах. Мне жаль. Наверное, это было тяжело.

– Спасибо, – кивает он.

– Можно узнать, почему? Или это слишком личное?

– Думаю, я просто раздражал ее, – немного подумав, говорит Джо.

– Ты ее раздражал?

– Думаю, да. – Джо произносит это бесцветным голосом, и я озадаченно смотрю на него.

– И что ее раздражало? Ты не закручивал колпачок зубной пасты? Шумно пил чай? Потому что ты не похож на человека, способного вызвать сильное раздражение. Нет, меня ты раздражаешь, – добавляю я, – но это другое. Это особый случай.

Джо криво усмехается мне – когда-то при виде его усмешки у меня замирало сердце. И, скажем прямо, по-прежнему замирает.

– Что ее раздражало? – задумчиво говорит он, точно начинает философский трактат. – Ну, полагаю, что главным образом мой уровень тревожности, хотя она никогда не признала бы это. Моя «неспособность функционировать как нормальный человек», как она однажды мило высказалась. И зубная паста, возможно, тоже, – мгновение спустя добавляет он. – Как знать?

Я смотрю на него в замешательстве. Джо и тревожность? О чем это он?

– Ты ничего не знаешь, – поясняет он, заметив выражение моего лица. – Одно время я был не в себе. Думаю, это продолжается и сейчас, – поправляется он. – Но я справляюсь.

Я настолько ошеломлена, что не могу сказать ни слова. Попроси вы меня охарактеризовать Джо Маррана, я бы с ходу выдала: Эгоистичный. Красивый. Талантливый. Жестокий. Непостижимый.

Но тревожный? Такого в ассортименте никогда не значилось.

– Мне жаль, Джо, – наконец говорю я. – Я понятия не имела. Вообще.

– Все в порядке. Такое случается.

Я пытаюсь совместить ментальный образ Джо, каким воображала его себе все это время, с новой представленной мне версией. Тревожность. А я-то считала, что он сделан из вольфрама. Что произошло?

Сквозь потолок замшелого пространства по-прежнему грохочет музыка. Кажется, все годы нашего знакомства прокручиваются у меня в голове, словно видео. Все часы, проведенные вместе, – наши игры, разговоры, смех, близость… Само собой, за это время я должна была его узнать – все потаенные, уязвимые закоулки его мозга. Разве нет? Но, напоминаю я себе, какую-то часть себя он всегда утаивал, словно не доверял никому, даже мне.

– У тебя есть кто-нибудь? – спрашивает Джо, как будто желая увести разговор подальше от себя. – Ты встречалась с парнем по имени Доминик.

– О, Доминик. – Я морщусь при воспоминании о том, как расхваливала его перед Джо. – Нет. Он оказался… да не важно. Нет, никого нет.

Мы снова потягиваем шампанское, а музыка все гремит. Затем Джо нарушает молчание:

– Эффи, ты сказала, что у тебя дело в «Зеленых дубах». – Он прищуривается. – Могу я чем-то помочь?

– Нет, – говорю я отрывистее, чем хотелось бы. – Спасибо.

Хотя, пожалуй, Джо мог бы быть полезен. И он, возможно, более уязвим, чем мне представлялось. Но это не означает, что мы помирились или что я готова ему довериться.

Мой отказ его задевает, но затем он снова собирается с духом.

– Эффи…

Джо делает паузу, она длится неестественно долго. На самом деле так долго, что я начинаю смотреть на него во все глаза.

– Что? – наконец говорю я. – Что?

– Мне нужно кое-что сказать… – Он снова осекается и резко выдыхает, как будто внутренне борясь с собой.

– Что? – осторожно говорю я.

Следует еще одна продолжительная пауза, и когда наконец Джо поднимает глаза, его лицо кажется совсем другим. В нем читается мрачность и решительность, но вместе с тем страх – такое выражение бывает у человека перед подъемом на гору.

– Ты была права, – быстро произносит он, как будто не давая себе возможности передумать. – Я о том, что ты написала в сообщении, раньше. Я действительно ломаю себе голову над тем, как загладить перед тобой свою вину. Все это время, с того самого вечера. Я знаю, что сделал тебе очень больно, знаю, что разбил тебе сердце, я думаю об этом каждый день. И я… – он потирает лоб, – в отчаянии.

Меня начинает лихорадить. Адреналин зашкаливает. Те несколько раз, когда мы встречались после разрыва, мы держались осторожно и формально. Мы никогда не переступали «черту».

А теперь заступили за нее. Мы ковыряем коросту той части нашей любовной истории, которая так и не зажила. Я уже закалилась и готова к боли, но в то же время чувствую странное волнение, потому что миллион раз представляла себе этот момент.

– В сообщении я пошутила, – говорю я.

– Я знаю. А я не шучу. Я серьезно. – Он делает еще один глубокий вдох. – Слушай, Эффи, я так…

– Не надо! – почти яростно перебиваю я и вижу на его лице потрясенное выражение. – Пожалуйста, Джо, – продолжаю я более спокойным и вместе с тем дрожащим голосом. – Не говори, что сожалеешь. Ты миллион раз говорил это. Я знаю, что ты сожалеешь. Я не хочу этого слышать. Я хочу узнать почему. Почему ты меня бросил? У тебя кто-то появился? – Я вглядываюсь в его лицо – такое знакомое и вместе с тем остающееся загадкой – и внезапно чувствую отчаяние. – Почему?

Мы оба бесконечно долго молчим. Я неотрывно смотрю в темные глаза Джо, как делала это всегда, когда мы лежали в постели. Пытаясь проникнуть в их глубины. Желая, чтобы они поведали тайны, которые он оберегает. Откроет ли он мне доступ к самому сокровенному в себе? Наконец?

– Это было… – тихим голосом нерешительно начинает Джо. – Ты многого не знаешь.

Сердце начинает колотиться. Мозг уже лихорадочно перебирает варианты. Чего я не знаю? Что он утаивал от меня? Другую женщину? Другого… мужчину?

– Тогда расскажи, – чуть слышным шепотом выдавливаю я. – Давай, Джо, расскажи.

– Эй, вы двое! – Веселый возглас Бин звучит так неожиданно, что я вздрагиваю и расплескиваю шампанское. Ошеломленная, я поднимаю глаза и вижу, как она спускается по ступенькам в подвал.

Джо тут же меняется в лице и слегка отодвигается от меня.

– Привет, Бин, – говорит он. – А мы тут…

– Да, – не к месту брякаю я. Слова не идут на ум, ощущение такое, как будто я внезапно очнулась ото сна.

– Как десерты? – продолжает Бин, не обращая внимания на общее напряжение. – Ужин был хуже не придумаешь, да? Эффи, ты меня чуть не доконала. Нет, Джо, останься, – добавляет она, когда Джо поднимается на ноги.

– Я лучше пойду, – скованным голосом говорит он. – Эффи, мы… потом договорим. Ты тут будешь завтра?

– Не знаю.

– Ну да. – Джо потирает затылок. – А я буду на бранче.

– Отлично, – голос меня почти не слушается. – Ну, возможно, увидимся.

– Спокойной ночи, Джо, – весело говорит Бин. – Спасибо, что пришел. Мы действительно очень признательны.

Он поднимается по ступенькам, а у меня такое чувство, будто это не взаправду. Что он собирался сказать? Что? На полпути он останавливается и, повернувшись, смотрит прямо на меня.

– Удачи с миссией, Эффи. Было приятно…

Он замолкает, окончания фразы беззвучно проносятся у меня в голове. Было приятно не потанцевать. Было приятно ощутить, как по коже разливается жар от твоего присутствия. Было приятно хотеть тебя так сильно, что пресекалось дыхание, и в то же время ненавидеть себя. Было приятно почувствовать, что, возможно – только возможно, – я вот-вот пойму тебя.

– …было приятно повспоминать, – наконец договаривает Джо.

– Да. – Я стараюсь говорить естественно. – Это так.

Он поднимает руку в прощальном жесте и исчезает в двери, и внутри меня все рушится. Это выше моих сил. Мне нужен новый бойфренд. И мне нужен новый мозг.

– Я ненадолго, – говорит Бин, схомячивая чизкейк. – Я сказала, что хочу воды, но мне придется вернуться, иначе это будет выглядеть подозрительно… Ты в порядке? – Она внимательно смотрит на меня. – Что-то ты бледненькая.

– В полном. – Я прихожу в себя и делаю глоток шампанского. – Все отлично.

– Тогда почему же ты все еще здесь? Я думала, ты триста раз ушла! Я же сказала, что поищу твоих матрешек. По-моему, они должны быть в диванчике.

– Знаю. – Я слабо улыбаюсь и отправляю в рот чизкейк, чтобы придать себе бодрости. – Думаю, я просто не могу оставаться в стороне, вот и все.

– Что ж, я рада, что ты здесь. Хотя для ужина это не самое комфортное место. – Она вдруг весело фыркает.

– Нет. И не очень комфортно слушать, как все за столом обсуждали меня. – Я кривлюсь при воспоминании. – Спасибо, что заступилась.

– О, Эффи. – Бин морщится. – Жаль, что ты слышала тот разговор. Они не имели в виду ничего такого.

– Имели, – усмехаюсь я. – Но все в порядке, наверное, мне нужно было это услышать. И, Бин, спасибо за все это. – Я киваю на угощение, чувствуя угрызения совести. – Ты слишком много делаешь для меня. Слишком много.

– Не говори глупостей! – в голосе Бин слышится удивление. – И вообще это была идея Джо. – Она указывает на тарелки. – Он такой внимательный. Еще сказал, что найдет специалиста для моего соседа Джорджа – у него проблемы с коленом. Помнишь, я говорила тебе о нем?

– Э-э… да, – бормочу я, хотя и не помню.

– Джо сказал: «Предоставь это мне» – и взял мой номер. Он мог бы этого не делать. Совсем не подумаешь, что он сейчас знаменитость, верно? Он совсем не задирает нос. В том смысле, что он мог бы вообще не приходить на эту вечеринку, не говоря уже о том, чтобы как-то себя обременять. И он много говорит о тебе, – добавляет она, поднимая брови.

– Что ты имеешь в виду? – напрягаюсь я.

– Только то, что говорю. Он думает о тебе. Он переживает за тебя.

– Это он из вежливости.

– Хм-м, – насмешливо произносит Бин. – Ну, ты мое мнение знаешь…

– Бин, я видела, как ты плакала, – перебиваю ее я, внезапно отчаявшись сменить тему разговора. – Из окна, во время общей вечеринки. Ты пряталась от всех. И плакала. Что случилось?

Лицо Бин искажается, она отводит взгляд, я чувствую тиски страха. Я задела за живое. Но что это? Мгновением позже она снова смотрит мне в глаза – честно и прямо.

– Ах, это, – она явно старается говорить непринужденно. – Так… проблема на работе. Пустяк. Неожиданно вдруг накрыло. Ничего страшного.

– Проблема на работе? – с сомнением повторяю я. – И в чем именно?

– Да ерунда, – отмахивается она. – В другой раз расскажу. Это скучно.

Звучит вполне убедительно, но у меня закрадываются сомнения. У Бин не бывает «проблем на работе». В отличие от меня она никогда не драматизирует, ни с кем не ссорится, не жалуется и не вылетает с работы из-за того, что рыдала над супом.

Но она явно не собирается рассказывать о том, что на самом деле произошло. Придется набраться терпения.

– Ладно, но есть кое-что еще, – говорю я, меняя тактику. – Ты сегодня много общалась с Гасом?

– С Гасом? Да, достаточно. Мы успели поболтать.

– А он не упоминал о каких-нибудь неприятностях?

– О неприятностях? – Бин внимательно смотрит на меня. – Что ты имеешь в виду?

Я машинально перевожу взгляд на ступеньки, хотя почти уверена, что Гасу здесь делать нечего.

– Когда я пряталась в холле, – тихо говорю я, – я слышала, как он говорил по телефону с каким-то Джошем. Ты знаешь, кто это?

– Впервые слышу.

– Так вот, Гас был очень расстроен и говорил о том, что предъявят… – я понижаю голос до шепота, – обвинения.

– Обвинения? – потрясенно повторяет Бин. – Какие обвинения? Типа, уголовные?

– Наверное. – Я беспомощно пожимаю плечами. – Какие еще бывают обвинения?

– Обвинения? – снова переспрашивает Бин недоверчивым тоном.

– Так он сказал. Еще он упомянул про «наихудший сценарий». И при этом голос у него был тихий-тихий, как будто он не хотел, чтобы его услышали.

– А ты сегодня настоящая шпионка, да? – Похоже, Бин никак не оправится от изумления. – А что еще он говорил?

– Да все на этом. Нет, погоди, он сказал, что это может просочиться в прессу.

– В прессу? – У Бин ошарашенный вид. – Что, черт возьми, происходит?

– Не знаю, но мы должны с ним поговорить. Срочно. Где он сейчас, танцует?

– Нет, они с Ромилли уже пошли спать. Она его буквально уволокла под тем соусом, что завтра рано вставать.

– Да я уже наслышана, – я закатываю глаза, – про знаменитого преподавателя игры на скрипке. Она только об этом и жужжит. Можно подумать, если попадешь к этому преподавателю, то дальше прямая дорога в Оксфорд, Гарвард и к Нобелевской премии. Разом.

Бин смеется, наполовину морщась.

– О боже, она ужасна. Ты в курсе, что Гас собирается уйти от нее? Мы говорили об этом раньше, в саду. У нас получился довольно откровенный разговор. Он сыт по горло.

– Наконец-то! – восклицаю я. – Но почему он столько месяцев тянул с этим? Сколько времени на нее потратил! А мы все это время разводили с ней политесы!

– Думаю, он не хотел сделать ей больно, – вздыхает Бин. – Но чем дольше они будут вместе, тем хуже…

– Зря переживает. Если Ромилли и любит его, то только из-за того, что он для нее делает, а не самого по себе, – решительно заявляю я. – Она любит им командовать.

– А по-твоему, что ему в ней нравится? – интересуется Бин, и мы обе впадаем в раздумья.

– Тело, – наконец говорю я. – Извини, но это правда. Вообще-то она увлекается пилатесом. Наверное, хороша в постели. Крепкий опорно-двигательный аппарат и все такое.

– Если он действительно любит ее, тогда, пожалуй, он забыл, что такое любовь, – с грустью произносит Бин. – Знаешь, как это бывает. Довольствуешься жуткими токсичными отношениями, и вдруг в один прекрасный день у тебя открываются глаза и ты думаешь: «Опа! Вон оно как! Значит, вот она какая – любовь».

– На смертном одре, когда поезд давно ушел, – мрачно добавляю я.

– Нет! – протестует Бин, и я нежно обнимаю ее, потому что у нее такая трепетная душа.

– Ну, так что насчет Гаса? – возвращаюсь я к насущному вопросу. – Это нельзя спустить на тормозах.

– Думаю, нам следует им заняться, – решительно говорит Бин. – Мне лучше посветиться на вечеринке, а там подумаем. Можешь поспать у меня. Никто не узнает, что ты здесь.

– Спасибо. И да, мне нужно в туалет, – застенчиво сообщаю я.

– В мой нельзя, – сразу отрезает Бин. – Он…

– Сломан, я знаю. Но, может быть, я воспользуюсь тем, что в гардеробной, а ты постоишь на шухере?

– Конечно. Но побыстрее!

Мы поднимаемся по ступенькам и на цыпочках крадемся по заднему коридору, а между тем музыка орет громче прежнего. В гардеробной я пользуюсь возможностью взглянуть на себя в зеркало и прихожу в скверное расположение духа: все вокруг такие гламурные и расфуфыренные, а у меня волосы в пыли и бледная физиономия со следами сажи. Можно нанести румян, думаю я, когда лицо умыто. И подкрасить губы. Знай я, что увижусь с Джо…

Нет. С этими мыслями пора завязывать. Никаких румян и помады ради Джо. Вот так-то.

Я осторожно выхожу из гардеробной и вижу, что Бин добросовестно стоит на страже. Дверь в гостиную в другом конце холла открыта: там играет музыка, мелькают огни и висят серебряные гелиевые шары – и мне вдруг ужасно хочется увидеть вечеринку.

– Я взгляну одним глазком, – шепчу я Бин. – Постоишь в дверях? Если кто-нибудь пойдет к выходу, отвлеки их.

Бин закатывает глаза, но подчиняется и встает в дверях, а я подкрадываюсь сзади и подглядываю. Никто не обращает на нас внимания. На танцполе всего трое – Криста, Лейси и папа. Я смотрю на них, и у меня слегка отвисает челюсть. Прежде мне не случалось видеть, как они танцуют. Криста повисла на папе и шарит руками по его телу. На это стыдно смотреть.

– Она точно спрут, – шепчу я Бин.

– Слегка пошла вразнос, – соглашается Бин.

Не знаю, то ли это из-за шампанского, то ли я вся на взводе после встречи с Джо, но картинка начинает плыть у меня перед глазами. Я помню, как папа очень много раз танцевал в этой комнате с Мими. Это было не демонстративно, а с любовью – они двигались по кругу, улыбаясь друг другу.

Еще мы как-то организовали ночь Бёрнса[1]. Все надели килты и пытались танцевать рил, а папа читал стихи с ужасающим шотландским акцентом, так что все валились под стол от хохота. Потом еще долго стоило ему, взглянув на меня, сказать: «Как насчет хаггиса, Эффи, дорогуша?» – и я заходилась от смеха. И, само собой, мы пели «Застольную», энергично и весело вздымая и опуская руки в унисон.

Все это у нас было. Шутки и игры, любовь и радость. А теперь у нас Криста и ее сестрица в обтягивающих платьях танцуют с папой, как будто все они в музыкальном клипе.

– Помнишь ночь Бёрнса? – шепчу я Бин слегка сдавленным голосом. – У Мими в волосах была лента из тартана. А помнишь, как папа произносил оду хаггису?

– Конечно. – Бин кивает, но глаза у нее сухие. Она сдержаннее меня. Она всегда сдержаннее меня.

Со вздохом я перевожу взгляд на диванчик, по-прежнему заваленный кабелями, и чувствую острый приступ тоски. Мне кажется, я вижу внутри моих матрешек. Они зовут меня. Но сейчас пока не время.

Я делаю жест в сторону лестницы, и Бин кивает. В молчании мы доходим до ее комнаты, Бин закрывает дверь, и мы падаем на кровать.

– О господи! – восклицаю я. – Что это было? «Танцы со звездами» по-домашнему?

– Тсс! – останавливает меня Бин. – Ромилли и Гас через площадку, ты забыла?

Упс. Как-то вылетело из головы. Я тру лицо, пытаясь избавиться от образа Кристы и папы и сосредоточиться на текущей задаче.

– Итак, как будем Гаса обрабатывать? Его нужно как-то выманить.

– Я должна вернуться на вечеринку, – говорит Бин.

– Не говори ерунды, – отмахиваюсь я. – Папа шикарно проводит время с Кристой и Лейси. У них на танцполе почти что тройничок. Там ты или нет – им по барабану. Давай напишем Гасу.

– Уже, – говорит Бин. – Но он не отвечает ни на эсэмэс, ни в мессенджерах.

– Черт. – Я задумываюсь. – В таком случае тебе придется за ним сходить. Скажи, мол, по семейному делу.

Я маячу у двери – слушаю, как Бин плетется к комнате Гаса и стучит.

– Привет! – говорит она, когда дверь открывается. – Классная пижама, Ромилли. Э-э, Гаса позови, пожалуйста. По семейному делу.

– Он в ванной, – слышится голос Ромилли. – До завтра не подождет?

– Ну…

– Слушай, мне пора укладываться, – без тени юмора пресекает возражения Ромилли в присущей ей самовлюбленной манере. – У Молли и Грейси завтра очень важный урок игры на скрипке под руководством особого преподавателя. Она уникальная…

– Да, я слышала о преподавателе по классу скрипки, – поспешно говорит Бин. – Замечательно! Но ты уж скажи, пожалуйста, Гасу, что нам срочно нужно поговорить с ним…

– Нам? – резко осведомляется Ромилли, и я напрягаюсь.

– Я имею в виду… мне, – поправляется Бин. – Мне нужно поговорить с Гасом. По семейному делу. Срочно.

– Я ему передам, – говорит Ромилли, и через мгновение дверь закрывается.

Идя назад, Бин молча жестикулирует, а когда наша дверь благополучно закрывается, издает огорченный писк.

– У, корова!

– Могу поспорить, она ничего не передаст Гасу, – предсказываю я. – Скажет, что забыла.

– Почему он не проверяет телефон? – стонет Бин, бросая взгляд на экран. – До него же не добраться!

– Есть способ, – с легким торжеством в голосе говорю я, потому что впервые в жизни чувствую себя так, как будто обладаю суперсилой. – Я проберусь к нему в ванную. Я знаю, как пройти по чердаку к его комнате. – Я указываю на люк в потолке. – Плевое дело.

Я открываю люк и опускаю старую деревянную лестницу. В детстве мы все лазили по чердакам «Зеленых дубов», но никто не знает их лучше меня. Везде в доме есть карнизы и люки, и в дождливые дни я занималась исследованиями: ползала по пыльным чердакам, балансировала на балках, разбивала, где могла, привалы. Я знаю все тайные уголки, могу пройти любым маршрутом.

– Ну хорошо, доберешься ты, а что потом? – возражает Бин. – Будешь разговаривать с ним в ванной, когда Ромилли торчит за стенкой? А если позвать его сюда, то она потащится следом.

– Давай скажем, чтобы приходил в Бар, – предлагаю я. – Там нас никто в жизни не найдет.

Бар – это самый большой чердак с крохотным круглым окошком, через которое сочится тусклый свет. Там есть старый комод, в котором мы прятали выпивку, и это всегда было местом наших тайных сходок.

– В Бар! – У Бин загораются глаза. – Конечно! Мы в нем сто лет не были. Нужно обязательно там выпить напоследок. За старые времена.

– С тебя бутылка, – говорю я, уже поднимаясь по лестнице на чердак. – С меня – Гас. До скорого.

Оказывается, чердаки меньше, чем мне помнится. Или я стала больше. Или старше. Или еще что-нибудь.

Помню, как в детстве я ловко перебегала с балки на балку, без труда лавировала среди резервуаров с водой, с легкостью перепрыгивала через доски. А сейчас я, пыхтя, двигаюсь ползком, с кряканьем протискиваюсь сквозь узкие щели и ругаюсь, периодически цепляясь за гвозди. Когда я наконец добираюсь до люка Гаса, спина ноет и в легких полным-полно пыли.

Но все-таки я это сделала.

Я сижу на корточках, смахиваю с лица паутину и смотрю на квадратный люк под ногами. Все люки открываются с обеих сторон – на этой мере безопасности настояла Мими, когда поняла, что мы играем на чердаке. Ванная Гаса прямо подо мной. Я могу за наносекунду проникнуть внутрь. Я делала это уйму раз.

Но сейчас меня одолевают внезапные сомнения. В детстве это было в порядке вещей – ползать по чердакам, сваливаться друг к другу как снег на голову – но сейчас мы взрослые. А вдруг там Ромилли? Вдруг они оба голые? И занимаются сексом?

Я прикладываюсь ухом к люку – ничего не слышно. Приоткрою чуточку, решаю я, и загляну. Пойму, что происходит.

Я приспускаю крышку и припадаю глазом к щели, пытаясь сориентироваться на местности. Ванна наполнена, но Гаса в ней нет. (Слава богу. Подглядывать за моющимся братом – нет уж, увольте.)

Я вытягиваю шею и вижу, что он, полностью одетый, сидит на крышке унитаза. Я уже собираюсь его окликнуть и тут обращаю внимание на выражение его лица. У него разнесчастный вид. Нет, хуже, он просто в отчаянии. Бледный от потрясения.

Мой взгляд падает на предмет в его руке. Это пластиковая полоска. Погодите. Это же…

О боже. Нет.

Сердце начинает колотиться. Не может быть, чтобы она… Этого не может быть.

Он встает и направляется в мою сторону, и теперь я могу разглядеть полоску. Это определенно тест на беременность, и на нем значится «беременна». Я смотрю на это слово, в полной мере осознавая его смысл, и чувствую, как тело наливается свинцом – я даже представить не могу, каково же тогда Гасу. Он собирался бежать. У него был шанс. Ну и дурак ты, братец, мысленно ругаю я его.

– Гас! – раздается из-за двери голос Ромилли, и мы оба вздрагиваем. – Ты закончил?

– Почти! – сдавленным голосом кричит Гас.

Он снова смотрит на тест, а затем бросает его в мусорное ведро.

М-да, момент не идеальный. Но нужно действовать быстро, прежде чем Ромилли попадет в ванную. Я даю ему три секунды собраться с мыслями, затем открываю люк шире, просовываю голову и шепчу с максимально возможной громкостью:

– Гас!

Он вскидывает голову и, увидев меня, округляет глаза:

– Что за … Эффи? Какого черта?

– Ш-ш! – Я прикладываю палец к губам. – Нужно поговорить. Это важно. Встречаемся в Баре, окей?

– В Баре? – Он изумленно смотрит на меня. – Сейчас?

– Да! Сейчас!

– Гас, мне необходимо заняться лицом, – резко говорит из-за двери Ромилли. – И нам нужно заняться сексом. Я сейчас сильно напряжена. Я уже говорила тебе об этом, Гас. Мне требуется оргазм хотя бы через день, а уже прошло семьдесят два часа. Я бы хотела, чтобы ты прислушивался к моим потребностям.

Я так сильно прикусываю губу, что того гляди откушу ее. Гас встречается со мной взглядом и сразу отводит глаза.

– Делай как знаешь, – говорю я, закатывая глаза, – главное, побыстрее, а потом приходи в Бар. Бин принесет выпивку. Ждем тебя там.

Глава 12

Я протискиваюсь сквозь лаз в Бар, и тотчас меня охватывает ностальгия. Сколько же часов я провела тут? Он почти в мой рост высотой, тут есть старый обшарпанный диван, потертые коврики, комод с отсутствующим ящиком и барная стойка, под которую приспособлена старая книжная полка. На стойке стоит неоновая табличка «Коктейли» – ее кто-то презентовал Гасу на день рождения. Я включаю ее, и, о чудо, она до сих пор светится. Теперь дело за выпивкой. Куда запропастилась Бин?

Я достаю телефон, чтобы написать ей, и тут слышу знакомый голос, восклицающий:

– Да чтоб тебя!

– Ты в порядке?

Я спешу к люку и вглядываюсь в чердачную лестницу – Бин стоит в пустой комнате, стараясь удержать бутылку и три бокала.

– И как прикажешь подниматься со всем этим? – Вид у нее взъерошенный. – Как мы вообще умудрялись это делать?

– Не знаю. Умудрялись как-то. Давай сюда, и поживее, а то застукают.

Через пару минут Бин вместе с посудой уже на чердаке и удивленно озирается по сторонам.

– Сто лет здесь не была, – говорит она, тыкая в подушку, проеденную молью. – Жуть какая!

– Вовсе не жуть, – мне становится обидно за Бар, – а очень колоритно.

– Ну, скучать по нему я точно не буду.

– А я буду.

– Эффи, ты по всему скучаешь, – с ласковой досадой произносит Бин. – По каждому кирпичику, по каждой паутинке, по каждому мгновению, проведенному здесь.

– Это были хорошие мгновения, – с вызовом говорю я. – Разумеется, я по ним скучаю.

Бин разливает белое вино в три бокала, и тут в люке появляется Гас и окидывает помещение ошарашенным взглядом.

– Ну и местечко!

– Согласна, – откликается Бин. – Сколько я не заглядывала сюда? Пожалуй, лет десять. Давай проходи, выпьем. Нам нужно поговорить.

Гас подтягивается на руках, закрывает крышку люка, берет бокал и садится на диван.

– Ура! – Он поднимает бокал, делает глоток, а затем поворачивается ко мне. – А ты здесь как оказалась? Я думал, ты не придешь. У тебя ведь свидание со спортсменом-олимпийцем.

– Я это выдумала, – признаюсь я. – Все это время я была здесь. Но нелегально. Поэтому всем молчок. В курсе только ты и Бин. И еще Джо.

– Джо знает?

– Она весь ужин сидела под консольным столиком, – говорит Бин, и Гас закашливается.

– Что?

– Это было довольно занимательно, – говорю я.

– Но почему? – недоумевает Гас. – Могла бы просто прийти на вечеринку.

– Я не хотела приходить на вечеринку, – терпеливо говорю я. – Я пришла за своими матрешками. Я собиралась заскочить и сразу убраться. А в итоге осталась.

– Так вот почему ты спрашивала о матрешках. – Он смотрит на Бин. – Могла бы предупредить. Меня чуть кондрашка не хватила, когда Эффс высунулась из люка в ванной!

– А по-другому тебя было не достать! – оправдываюсь я. – Ты не проверяешь телефон!

– Это еще хорошо, что я не был в ванне. Или где-нибудь похуже. – Он строит смешную физиономию. – Значит, ты так и не нашла матрешек?

– Нет. Они тебе попадались? – Я не могу не спросить, хотя знаю, что Бин уже задавала ему этот вопрос. – Помнишь, как они выглядят?

– Ну конечно, – говорит Гас. – Кто ж не знает Эффиных матрешек? Но я их не видел. Уже очень давно. И, кстати, в диванчике их нет. Я в него заглянул перед уходом. Заставил диджея перенести барахло. В нем пусто.

– Правда? – Я с беспокойством смотрю на него. – Ты уверен?

– Вообще-то да. Мне жаль, Эффс. Но они, должно быть, в другом месте.

– Что я и говорила, – вклинивается Бин. – Я помню, что видела их где-то в доме.

Но где? – в отчаянии думаю я. Где?

– В любом случае спасибо, Гас, – говорю я, и он кивает в ответ.

В его лице нет ни тени подозрения. Похоже, он не догадывается о том, что я видела его с тестом на беременность. Но я-то в курсе, и, хотя внешне он выглядит расслабленным, меня не обмануть.

– Ну что, предлагаю тост. За что выпьем? – Гас поднимает бокал.

– За новую жизнь, – предлагает Бин, и у меня внезапно возникает ужасное подозрение, что сейчас она брякнет про расставание Гаса с Ромилли и как это будет замечательно, поэтому я быстро выпаливаю:

– За честность между братьями и сестрами.

– Хорошо, – говорит Гас, слегка сбитый с толку. – И кто у нас нечестный?

– А это станет ясно после того, как ты ответишь на следующий вопрос. – Я сверлю его взглядом. – Что происходит, Гас? Я слышала, как внизу ты говорил про «обвинения», так что, если тебе светит тюрьма, лучше поставь нас в известность.

– Тюрьма? – Гас фыркает от смеха. – Что за бред!

– Тогда о каких обвинениях шла речь? – с тревогой спрашивает Бин. – И почему они могут просочиться в прессу?

– При чем тут я? – возмущается Гас. – Пришло же в голову! Эффи, ты не знаешь, что подслушивать нехорошо, а? – Он хмуро смотрит на меня. – Эти обвинения не имеют ко мне никакого отношения. Непосредственно, – добавляет он.

– Тогда в чем дело? – наседаю я. – Потому что голос у тебя был довольно обеспокоенный.

Гас делает большой глоток и выдыхает.

– Ладно, – говорит он, переводя взгляд с меня на Бин. – Только строго между нами. Ромилли обвинили в травле подчиненного, и ее могут привлечь к суду. Я разговаривал со знакомым адвокатом. Но вы ни сном ни духом, договорились?

Ромилли занималась травлей? Да быть того не может! Чтобы наша душка-лапушка Ромилли…

Я бросаю взгляд на Бин и быстро отвожу глаза.

– Ой… нет! – Сочувствующее ойканье в исполнении Бин звучит не очень убедительно. – Бедняжка Ромилли. Это… э-э…

– Ужасно, – подсказываю я. – Ничего такого она, конечно же, не делала.

– Нет, – говорит Гас. – Ну вот.

Наступает долгая, неловкая тишина, в продолжение которой все, что мы не можем высказать, бесшумно порхает где-то рядом в воздухе.

– Вот об этом и был разговор, – наконец произносит Гас, с ироническим видом поднимая бокал. – Тогда за счастье! – Он делает большой глоток, а затем уже более серьезным голосом добавляет: – Вообще-то здорово, что вы вытащили меня сюда. Мы просто были обязаны напоследок выпить втроем.

– Папа абсолютно счастлив, – мрачно говорю я. – Ты видел, как они с Кристой танцуют?

– Упоительное зрелище. – Гас поднимает глаза.

– Я все вспоминала нашу ночь Бёрнса. – Я поворачиваюсь к Гасу, в душе снова саднит. – Как мы танцевали рил, помнишь? А хаггис? И стихи?

– Это было прикольно, – кивает Гас. – Папин акцент. – Он хихикает. – Но виски был хороший. Кажется, это было в другой жизни.

– Вот именно. – Я сглатываю. – В другой жизни. Которой никогда больше не будет.

Вообще-то я не собиралась говорить о папе и о разводе или о чем-то подобном. Просто за вечер накипело. И теперь, когда мы собрались здесь, только втроем, боль хлынула наружу.

– Внизу я слышала, как папа говорил, что никогда не был так счастлив. – Я с несчастным видом смотрю на Гаса, затем на Бин. – Он, наверное, ждет не дождется, когда избавится от этого дома. Ему, наверное, до смерти надоело делать вид, что мы с Мими – его семья. Это ведь сколько лет тянулось – всю нашу жизнь.

– Эффи! – протестует Бин. – Не говори так. То, что папа счастлив сейчас, не означает, что он не был счастлив прежде. И мы по-прежнему семья. Прекращай подобные разговоры. – Она поворачивается к Гасу: – Скажи ей.

– Помните, как мама Хамфа как-то назвала нас самодеятельным семейством? – говорю я, игнорируя Бин.

– Эта женщина помешалась на почве снобизма, – закатывая глаза, говорит Гас.

– Ну, в любом случае она ошибалась, потому что мы не самодеятельная, а саморазрушенная семья.

– Разрушенная! – Гас вскидывает брови. – Ну, ты, Эффи, как всегда, драматизируешь.

– А ты не чувствуешь, что твоя жизнь разрушена?

– У меня есть уйма причин считать, что моя жизнь разрушена, – говорит Гас и делает еще один большой глоток вина.

– Мы даже не можем вместе спеть «Застольную», – говорю я. – Отродясь не видела более жалкого зрелища. Это было ужасно.

– О боже, – вздрагивает Бин. – Мне так нехорошо из-за этого. Бедный папа. Но почему-то это казалось неправильным. Ты не сидела за столом, Эффи… Я не знаю…

– Это было странно, – говорит Гас. – Неестественно. Папа сбился с ритма. Он притворялся.

– Именно. Весь этот ужин был притворством. – Я хмуро смотрю по сторонам. – Признайтесь, нас больше нет.

– Нужно думать позитивно! – Бин смотрит на меня обеспокоенным взглядом. – Я знаю, момент сейчас… непростой. Но мы справимся, мы обязательно справимся.

– Да ну тебя, Бин, с твоим долбаным оптимизмом! – внезапно взрываюсь я от отчаяния. – Просто признай правду: как было уже не будет. Папа никогда не будет танцевать с Мими… у нас никогда не будет Рождества. – У меня саднит в горле. – Мы никогда не разведем костер на кургане. Или… я не знаю. Не будем играть в шарады. Все твердят: «По крайней мере, вы стали взрослыми», – но я возвращаюсь сюда и не чувствую себя взрослой. Я чувствую…

Мои глаза наполняются слезами, они текут по щекам, я смахиваю их, и несколько мгновений все молчат, сидя неподвижно.

– Я понимаю, о чем ты, Эффс, – наконец говорит Гас, и мы обе удивленно смотрим на него. – Мне какое-то время было тяжело. После их разрыва. И сказать ничего нельзя. Ты же взрослый. Нужно пережить. Стыдишься, типа того, ощущая себя дерьмом. – Он делает глоток. – И знаете что? Лучше бы они сделали это, когда мы были детьми. Тогда, по крайней мере, я был бы избавлен от папиных откровений насчет потенции – при этом он как будто ждет, что я скажу: «Дай пять!»

– Фу! – кривлюсь я.

– Не-ет! – ужасается Бин.

– Ага, – с кривой усмешкой произносит Гас. – Нет, это, конечно, здорово и все такое, но мне эти подробности ни к чему.

– Это побуждает по-другому взглянуть на брак, – после паузы говорит Бин. – И отношения. На все это.

Она всегда настроена категорически позитивно, и отклонения в сторону настолько редки, что я смотрю на нее почти с новым уважением.

– Согласен, – кивает Гас. – Я иногда думаю, если у папы с Мими не получилось, мне-то на что надеяться?

– Вот именно! – говорю я, ухватываясь за то, что сородичи в кои-то веки согласны со мной. – Они были идеальной, счастливой парой, и вдруг, бах, не из тучи гром, они расстаются.

– Они не были идеальной счастливой парой, – почти резко возражает Бин. – И совсем не из тучи гром. Эфелант, хватит все воспринимать в розовом свете. У папы и Мими были сложные, запутанные отношения, как у всех. Они просто «держали лицо». Но, живя здесь, я увидела изнанку. Это было несколько лет назад, когда у меня шел ремонт, помнишь? Я прожила с ними полгода, и все было отнюдь не безоблачно. Было сложно.

– В каком смысле? – Я напряженно смотрю на Бин, потому что она никогда не рассказывала об этом.

– Как сказать… – Ей явно неловко. – Сама атмосфера.

– Бин… – Я с усилием сглатываю, потому что отваживаюсь ступить на неизведанную, токсичную почву. – Думаешь, у папы была интрижка? И поэтому они расстались?

Согласно официальной хронологии раскола, сначала папа с Мими договорились расстаться, и только затем – гораздо позже – он познакомился в баре с Кристой. Но я всегда подозревала, что эта хронология не совсем соответствует истине. И в самые мрачные минуты я нет-нет да и задаюсь вопросом, а может, папа все это время жил двойной жизнью и изменял Мими не только с Кристой, но и с другими?

– Нет, – после паузы говорит Бин. – По крайней мере, мне об этом ничего не известно. Но я думаю, что всякий раз, когда мы приезжали домой, они «делали лицо», и проблемы существовали дольше, чем мы думали.

– Да будет тебе известно, – говорит Гас, глядя на меня, – Криста охотилась на папу. Я сам узнал об этом только сегодня.

– Что? – Я округляю глаза. – Что ты имеешь в виду под словом «охотилась»?

– Звучит зловеще! – Бин издает нервный смешок.

– Я имею в виду, что она расспрашивала про него, – говорит Гас. – И наврала про то, как они познакомились. Я про байку о том, как они встретились взглядами в «Гербе Холихеда» и папа купил ей выпивку, а она понятия не имела о том, кто он такой. Полная фигня. Он пару раз туда заглядывал, она взяла его на заметку, но затаилась. Расспросила у хозяина всю его подноготную, а затем перешла к действиям.

– И кто тебе это сказал? – спрашивает Бин.

– Майк Вудсон.

– Ему можно верить, – говорю я.

Майк Вудсон живет в Натворте, рядом с церковью. Он давным-давно на пенсии, его главное хобби – инспектировать пабы и гостиничные бары в нашем околотке.

– Он перехватил меня на фуршете и предупредил насчет нее. По его словам, в этом году папа сорвал баснословный куш, и Криста положила на это глаз. Дословно Майк выразился так: «Неровен час, новая подружка прикарманит все его денежки и пустится в бега».

– Неужели? – Бин смотрит на Гаса во все глаза.

– Я так и знала. – Я оглядываюсь, внезапно насторожившись и чувствуя себя детективом. – Я так и знала. А известно ли вам, что Криста хочет открыть ресторан в Португалии? Что, если она планирует ободрать его как липку? Она уже раскрутила его на здоровенный бриллиант. Сколько он стоит? И вообще, кто-нибудь проверял ее на наличие судимости?

– Эффи! – восклицает со смешком Бин. – На наличие судимости?

– А вы задумайтесь об этом! Неудивительно, что она активно мешает нам общаться с ним! Это все часть плана! Я считаю, кто-то из нас должен поговорить с папой на эту тему. Очевидно, что это не я, – добавляю я.

– И что мы ему скажем? – Бин выглядит шокированной. – Если бросаться необоснованными обвинениями, мы такого наворотим. Наша семья и так переживает непростые времена. Нам нужно залечивать раны, а не устраивать новые!

Я закатываю глаза, потому что следовало бы догадаться, как отреагирует Бин.

– Гас? – Я поворачиваюсь к нему.

– Я ничего говорить не буду, – твердо заявляет Гас. – Бин права, это все слухи. Сама понимаешь, открывать ресторан в Португалии не противозаконно.

– Еще Криста хочет церемонию клятвы верности, – напоминает Бин. – Тогда зачем же ей пускаться в бега?

И снова поведение сородичей меня разочаровывает – пусть они старше, но не факт, что мудрее.

– А вдруг Криста потратит все папины денежки, обрядит его в пончо и сделает официантом у себя в ресторане? – выдаю я.

– В пончо? – Гас выпучивает глаза.

– А потом кинет его, и он опустится на дно и будет влачить жалкое существование в Португалии? Что вы тогда скажете?

– Я скажу: «Эффи, ты была права», – терпеливо говорит Бин.

– А я скажу: «Пончо подкралось незаметно», – встревает Гас.

– Ха-ха, – говорю я. – Очень смешно.

– Но этого не случится, – продолжает Бин. Она тянется за бутылкой и опрокидывает ящик. – Я действительно считаю, что папа в состоянии о себе позаботиться.

– Криста, милая, кажется, у тебя завелись мыши! – раздается прямо под нами приглушенный голос Лейси, и мы дружно замираем, обмениваясь испуганными взглядами.

– Ты их видела? – так же приглушенно отвечает Криста.

– Нет, но я слышала возню. Может быть, это крысы.

– Крысы! – голос Кристы становится громче, и слышится цокот приближающихся каблуков. – Только их в этом гребаном доме не хватало.

– Ну, это уже не твоя проблема, верно?

Внезапно цокот прекращается, и Криста говорит:

– А знаешь что, Лейси, ты права. Хватит заморачиваться. Пусть крысы сожрут их с потрохами, мне по фигу.

– Ты об этой люстре говорила? – спрашивает Лейси. – Думаю, штуки четыре.

– Правда?

– Да, конечно. Четыре, четыре с половиной. А зеркало – две.

– Две! – Криста кажется впечатленной.

Бин и Гас обмениваются изумленными взглядами, а я чувствую, как в груди начинает закипать негодование. Я поклялась папе не рассказывать, что произошло в тот злополучный день, но больше не в силах молчать.

– Я бы и пяти фунтов за него не дала, – говорит Криста. – Ну зеркало и зеркало. – Внизу слышится топоток, сопровождаемый тявканьем Бэмби. – Привет, малыш, – воркует она. – Привет, мой сладенький… Слушай, Лейс, пойдем-ка сделаем себе водку с тоником.

– Хорошая мысль, – одобрительно говорит Лейси, и они удаляются.

Некоторое время никто из нас не шевелится, затем мы все выдыхаем.

– О боже, – выдавливает из себя Бин. – Что это было?

– Я же говорила! – дрожащим от волнения голосом восклицаю я. – У нее на уме одни деньги! И хотите кое-что узнать? – Я понижаю голос: – Давным-давно я застукала ее за фотографированием мебели. Но когда я сказала об этом папе, он весь ощетинился и встал на сторону Кристы. Он сказал, чтобы я не говорила об этом вам, потому что это настроит вас против нее. И я не стала. Но теперь… – Я замолкаю. – Ну, вы понимаете?

– Я понятия не имела! – У Бин потрясенный вид.

– Ну, теперь вы в курсе.

Я с трудом сглатываю, лицо у меня горит. Столько времени хранить этот секрет было настоящим стрессом.

Судя по всему, колесики в голове у Бин пришли в движение, и вдруг, смущенно нахмурившись, она выпаливает:

– Знаю, о чем я собиралась спросить. Криста действительно посылала тебе имейл в том смысле, что Эффи, дорогая, ты должна прийти на вечеринку, иначе потом будешь жалеть?

– Конечно, нет! – возмущаюсь я. – Это еще одно ее вранье.

– Так я и думала! Но папа явно поверил ей! – Бин смотрит на меня в испуге. – Эффи, это действительно звездец. Он должен знать. Я ему расскажу.

– Не надо, Бин. – Я хватаю ее за руку. – Не надо. Ты делаешь все для меня. Ты всегда выступаешь посредником. И берешь на себя эмоциональный груз. А у тебя своих проблем хватает… – Я замолкаю. – На работе. Я сама разберусь.

– Мне нужно идти, – с неохотой говорит Гас, ставя бокал на ящик. – Но это было действительно круто.

– Нет, ты не можешь уйти! – восклицаю я. – Что мы будем делать с Кристой, с мебелью и со всем прочим?

– Хорошо, – говорит Гас. – Если кто увидит, как Криста с Лейси прут из дома люстру, пусть шлет другим эсэмэс, кодовое слово «стекляшка». Повторяю: «стекляшка». Если нет, тогда до завтра! – Он вскидывает руку на прощание и поднимает крышку люка.

– Погоди, Гас, – с внезапной горячностью говорит Бин. – Пока ты не ушел. – Она хватает его и меня за руки и притягивает к себе. – Мы не сломлены. Нет.

Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга поверх сцепленных рук. Мой брат. Моя сестра. Знакомые, любимые лица. Теперь уже взрослые… но в моем воображении они так и не выросли. Они вечные дети, лазят на чердак, стараясь сделать жизнь как можно увлекательнее.

– Ладно, – наконец говорит Гас, разрушая чары. – Всем доброй ночи. Впереди у нас еще один день щекотания нервишек, так что увидимся. Где еще так отдохнешь душой, как на семейных посиделках?

Глава 13

Укладываться спать в комнате Бин – это как путешествовать в прошлое. Когда в доме были гости, мы всегда ночевали вместе и вечно ссорились по любому поводу. Когда выключать свет. Кто «шумнее» встряхивал одеяло. Кто кому действует на нервы.

Но теперь мы взрослые, ведем себя вежливо и цивилизованно. Бин даже нашла для меня в дорожном наборе новую зубную щетку и пробник увлажняющего крема. Я брожу по комнате в ее старой пижаме и нежно вожу рукой по расписанному вручную гарнитуру с Кроликом Питером. Кролики нарисованы на изголовьях деревянных кроватей. Гардероб украшен изображением падающих листьев. Изящные ручки туалетного столика сделаны в форме морковок.

– Откуда вообще взялась эта мебель? – спрашиваю я, открывая застекленный шкафчик, чтобы рассмотреть коллекцию керамических фигурок, расставленных на полочке, расписанной листьями.

– Тут жил столяр, который делал мебель на заказ, – говорит она, расчесывая волосы. – Он уже умер. По всей видимости, сделать ручки в форме морковок была мамина идея.

– Я даже не знала, – говорю я после паузы. При упоминании про Элисон (мысленно называть ее мамой у меня не получается) я всякий раз испытываю странное чувство, как будто я не в теме.

– Хочешь почитать или что-нибудь еще? – вежливо осведомляется Бин.

– Нет, я без задних ног. Давай просто спать.

Мы ложимся, Бин выключает лампу, а я пялюсь в темноту. Я не ожидала, что еще одну ночь проведу под этой крышей. В этом есть что-то сюрреалистическое.

Чтобы успокоиться, я машинально тянусь за матрешками – и тут с томительным чувством вспоминаю. Я даже понятия не имею о том, где их искать.

А вдруг я не смогу…

Нет. Не смей так думать. Я их найду. Просто нужно проявить упорство.

Тогда, чтобы отвлечься, я принимаюсь считать домочадцев – это еще одна моя детская привычка. Я мысленно желаю им спокойной ночи, словно убеждаю себя в том, что все хорошо. Папа… Гас… Бин… Дойдя до Мими, я невольно издаю тяжелый вздох.

– Ты в порядке? – слышится в темноте голос Бин.

– Да так, думаю… о разном.

– Хм. – Бин молчит, а потом продолжает мягким тоном: – Эфелант, ты все время говоришь, что семья распалась. Но сама посуди: я – здесь. Ты – здесь. Гас – здесь.

– Знаю. – Я вглядываюсь в темноту. – Но ведь все уже не так, верно? Мы не разговариваем как раньше. Папа какой-то странный и ненастоящий. А без «Зеленых дубов» нам даже собраться будет негде. Мы будем отдаляться все больше и больше.

– Нет, неправда, – решительно говорит Бин. – Мы будем собираться. Просто мы будем это делать в другом месте.

– Криста не хочет собираться с нами. Ей хочется перебраться с папой в Португалию.

– Ну, если он хочет уехать и будет там счастлив, тогда мы должны считаться с его выбором, – говорит Бин. – Возможно, для всех нас это станет началом новой увлекательной главы в жизни. Мы сможем их навещать. Ходить на пляж!

– Может быть, – говорю я, хотя при мысли о том, чтобы ходить на пляж с Кристой, меня начинает подташнивать.

Мы немного молчим, потом Бин делает глубокий вдох.

– Знаешь, Эффи, я читала, – говорит она, – это ведь форма психотравмы. Мы называемся ВДР. Взрослые дети развода. По всей видимости, это действительно распространено, «седых» разводов становится все больше. Я даже нашла… группу, – нерешительно добавляет она. – Мы могли бы в нее вступить.

В группу, презрительно думаю я. Собираться в приходском зале, трескать безвкусное печенье. Обхохочешься.

– Может быть, – снова говорю я, чтобы ее не обламывать.

– Я считаю, по тебе это ударило сильнее всего, – снова разносится по комнате голос Бин. – Возможно, потому что ты – самая младшая. Или потому, что ты не знала маму. Твоя мама – Мими.

– Я скучаю по Мими, – говорю я – горло внезапно перехватывает, когда я произношу ее имя. – Мы все здесь, а ее нет.

– Знаю, это странно.

– Без нее так пусто. – Я моргаю, глаза щиплет, когда я вспоминаю Мими в саду, как она напевает на кухне, рисует, смеется, всегда находит способ сделать жизнь краше. – Она была душой нашей семьи. Она была душой всего. И я всего лишь хочу…

– Не надо, Эфелант, – обеспокоенно перебивает меня Бин. – Не делай этого. Хватить желать.

– Что? – Слегка опешив, я приподнимаюсь на локте.

– Ты все время говоришь только об одном – чтобы папа и Мими не расставались. Но они расстались. И дом продан. Как было, уже не будет.

– Знаю, – ощетиниваюсь я. – Я в курсе.

– Но ты говоришь так, как будто эта возможность все еще существует. Как будто мы можем вернуться в прошлое и волшебным образом предотвратить это.

Я открываю рот, чтобы возразить, и осекаюсь. Сейчас, когда Бин сказала это, я понимаю, что постоянно мысленно возвращаюсь в тот день, когда у нас на кухне взорвалась бомба, и проигрываю его иначе.

– Тебе просто нужно это принять, – грустно говорит Бин. – Я знаю, это тяжело. Когда Хэл меня бросил, мне нужен был только он. Я так сильно его хотела, что думала: вселенная должна дать мне его. Должна. – Ее голос дрожит. – Но мне его не дали. Такой возможности не было. Мне было уготовано что-то другое. Суждено быть счастливой как-то иначе. А иначе как мне быть – всю жизнь реветь? – Она садится в кровати, ее глаза поблескивают в лунном свете. – И что будешь делать ты – реветь всю жизнь?

Я молчу, присмирев. Я не думала об этом так. И снова я ощущаю прилив любви к Бин, которая так стоически держится, а с ней так дерьмово поступили.

– Бин, я слышала, как ты разговаривала с Гасом, – неуверенно говорю я. – Как… дела? Ну… на личном фронте?

– Вообще-то, – после долгой паузы произносит Бин, – я кое с кем встречаюсь.

– О боже, Бин! – взволнованно говорю я. – Это же здорово! Почему ты мне не говорила?

– Прости. Я собиралась тебе сказать. Но после истории с Хэлом мне хотелось сначала разобраться, как и что.

– Конечно, – понимающе говорю я. – И… как оно?

– Пока вилами по воде, – отворачиваясь, говорит она напряженным голосом. – Все… сложно.

Я чувствую смятение. Я не хочу, чтобы у сестры было «сложно», я хочу, чтобы у нее было «радостно и ясно».

– Он… – я нервно сглатываю, – женат?

– Нет. Он не женат. Но… – она вдруг хватает ртом воздух, – слушай, давай не будем, а? Я не хочу говорить об этом. Просто я… – ее голос опасно дрожит. – Просто я…

Меня охватывает ужас, когда я слышу ее внезапный всхлип. Она плачет. Это я ее довела. Из-за этого она плакала в саду.

– Бин! – Я выпрыгиваю из кровати и крепко прижимаю ее к себе. – О господи, прости, я не хотела…

– Все в порядке. – Она еще раз громко всхлипывает и вытирает лицо. – Я вправду в порядке. Иди к себе. Уже уйма времени, а завтра еще бранч, будь он неладен.

– Но…

– В другой раз поговорим. Может быть.

– Мы в этих межличностных отношениях уже собаку съели, – говорю я, возвращаясь в кровать и стараясь ее подбодрить. – Можем запустить подкаст «Помоги себе сам».

– Ага, – дрожащим голосом произносит Бин. – По части любовных катастроф мы в высшей лиге. Хотя у тебя, по крайней мере, есть олимпиец-филантроп.

– О, ты разве не в курсе? – с невозмутимым видом говорю я. – Он меня кинул.

Бин начинает давиться от смеха.

– Какой облом.

– Да, он сказал, что физподготовка у меня хромает. Что у него с собственным дротиком больше взаимопонимания, – добавляю я, и Бин снова прыскает. – И что прыжки с шестом – не моя спортивная дисциплина. Словом, ботинки жмут, и нам не по пути.

– Мне нужно спать, – говорит Бин. – Правда. Не смеши меня больше.

– Тук-тук, – сразу говорю я.

– Перестань!

– «Молодая девица из Нантакета…»

– Эффи!

Все еще улыбаясь, я снова смотрю в темноту и, когда слышу, что дыхание Бин становится ровным, задумываюсь над тем, что означает «все сложно». Может быть, у него есть бывшая жена. А может быть, он живет за границей. Или сидит в тюрьме за преступление, которое не совершал…

– Эффи? – нерешительный голос Бин прерывает ход моих мыслей. – Мне нужно сказать тебе еще кое-что, прежде чем я усну. Я… Не думаю, что с моей стороны это была хорошая услуга. Прости.

– Что? – ошеломленно говорю я. – Ты о чем?

– Я всегда старалась оградить тебя, – продолжает она. – Мы все старались. Когда ты была маленькой, мы рассказывали тебе небылицы. Про Санта-Клауса. Про Зубную Фею. И про тот случай, когда Гас украл в магазине.

– Гас украл в магазине? – в ужасе повторяю я.

– На спор, – с легкой досадой говорит Бин. – Его посадили под домашний арест, состоялся крупный разговор, с ним этого больше не повторялось. Но тебе мы не сказали, потому что ты не поняла бы. Так вот… – Она делает паузу. – Пожалуй, я так и не отвыкла оберегать тебя.

– Тебе больше не нужно меня оберегать, – тотчас говорю я. – Я уже взрослая.

– Верно. Но от привычки трудно избавиться. И потом, вы с Мими так привязаны друг к другу. Мне не хотелось это испортить.

– К чему ты клонишь? – неуверенно говорю я.

– Есть кое-что… о чем я тебе не рассказывала, – говорит она, и мне кажется, что атмосфера в комнате начинает сгущаться.

– То есть? – с запинкой спрашиваю я.

– О Мими. И папе.

– А что именно о Мими и папе? – Мой голос звучит совсем тихо.

– Я люблю их обоих, – после паузы говорит Бин. – Но, когда я жила здесь, это было далеко не супер. Мими вела себя очень нетерпимо. Постоянно осуждала. Была почти… фурией.

– Фурией? – потрясенно повторяю я. – Фурией? Но Мими всегда со всеми мила, – напоминаю я Бин. – Это все говорят: «Мими такая милая».

– Знаю. Но только не с папой. – Бин вздыхает. – Поначалу я тоже не могла поверить. Это что-то прямо противоположное «слепому пятну» – увеличительное стекло, слепящий прожектор, следующий за папой по всему дому и вечно недовольный. Она цеплялась к нему по всякому поводу. Как он ест, как сидит, как пьет чай. Ей все было не так.

– Они всегда подкалывали друг друга, – неуверенно говорю я.

– Возможно, началось с подкалывания, а закончилось… – Бин вздыхает, – придирками. Как будто Мими не хотелось, чтобы папа занимал свое место в этом мире. Ей хотелось, чтобы он был другим. Или чтобы его вообще не было. И тогда папа замыкался в себе и мрачнел. Он игнорировал Мими, и это бесило ее еще больше. И меня тоже. Я думала: «Да ответь ты ей, ради бога!»

– Замыкался в себе? – Я снова не могу прийти в себя. – Мрачнел? Папа?

– Я знаю. Ты даже представить себе не можешь. А я слушала, как они ругаются в конце сада, где, как они считали, их не слышно. Они выглядели… скажем так, не лучшим образом. Оба. – Бин выдыхает. – Я не рассказывала тебе, потому что это было так постыдно. Но теперь я думаю, что зря. Тогда ты не была бы настолько потрясена, когда они расстались.

Некоторое время я молчу, переваривая сказанное Бин. Стараюсь изо всех сил, но не могу себе представить. Мими – это тепло, комфорт и участие, а не придирки. А папа – обаяние и харизма. Чтобы он был мрачен и замыкался в себе? Да никогда!

– Папа не идеален, – говорит Бин, как будто читая мои мысли, – и Мими тоже, и жизнь в состоянии вечного блаженства – это не про них. Я убеждена, что они вели себя так только потому, что были… несчастливы.

Слово «несчастливы» камнем падает мне на сердце.

– Выходит, они все время были несчастливы? – недоумеваю я. – И никогда не любили друг друга?

Внутри все сжимается от тоски, потому что это именно то, о чем я говорила. Что все наше детство было фальшивкой.

– Нет! – тотчас говорит Бин. – Я так не считаю. Я думаю, все осложнилось только недавно. Но они не хотели это признавать. – Она вздыхает. – Возможно, им следовало быть с нами более открытыми. Тогда бы ты не возводила их на пьедестал.

– Я не возвожу их на пьедестал! – возражаю я, и Бин смеется.

– Еще как возводишь, Эффи. Это мило. Но из-за этого тебе тяжелее. Ты рассуждаешь так: «У нас был рай, а потом – бах, и он разбился вдребезги». Это неправильно. Рая не было. Но и считать, что теперь все вдребезги, тоже неверно, – после паузы добавляет она. – Просто у нас… трудный период.

– Это мягко сказано, – говорю я, глядя в темноту.

– Я понимаю, Эфелант, – мягко произносит Бин. – Правда. Я скучаю по Мими, и Гас тоже. На папином последнем дне рождения меня накрыло. Помнишь, как Криста уже украсила елку?

– Да уж, – с чувством говорю я, потому что как такое забудешь? Мы все приехали украшать елку, а она уже была украшена новенькими игрушками, которые Криста заказала, и всем нам пришлось восторгаться.

– А потом она внесла огромный шоколадный торт с завитушками, помнишь? – продолжает Бин. – А я все думала: «Но Мими всегда делает ему морковный торт». Вроде бы мелочь, но я очень расстроилась.

– Правда? – Я поворачиваюсь к ней, чувствуя прилив благодарности. – Знаешь, а мне от этого становится легче. Оказывается, я не одна.

– Ты не одна, – говорит Бин. – Честно-честно.

– И, кстати, тот торт был отвратительным.

– Ужасным, – решительно соглашается Бин.

– В рот не возьмешь.

– Где она вообще его купила? Шоколад был хуже некуда. Похожим на пластик.

– Да, но на фотках в Интернете-то вкуса не видно.

– Ну конечно! – восклицает Бин. – Именно поэтому она его купила. Чтобы засветиться в соцсетях.

– Бин, ты перемываешь косточки Кристе! – восклицаю я в радостном озарении.

Чтобы Бин кому-то перемывала кости, даже Кристе, – это такая редкость, что я невольно улыбаюсь. Нужно это делать почаще. Гораздо чаще. (Хотя я назвала бы это иначе – информационным обменом. А что, организуем группу. Я даже печеньки куплю.)

– О боже, – сокрушенно произносит Бин. – Эффи, прости. Я была такой…

– Дипломатичной, – подсказываю я.

– Неопределившейся, – поправляет она. – Я не хотела судить о Кристе огульно. Я думала: «Ну, папа выбрал ее, я должна уважать это». Но теперь, после того что ты рассказала, я ни капельки ей не верю.

– А я никогда ей не доверяла, – мрачно говорю я, просто чтобы подчеркнуть, что я лучше разбираюсь в людях, чем она.

Дыхание Бин становится ровнее, она явно засыпает, а я пока не могу уснуть. Я слишком на взводе. Я пялюсь в темноту широко открытыми глазами, пытаясь осмыслить этот странный, непредсказуемый вечер. Я пришла сюда за матрешками. Они были моей единственной целью. Только они были мне нужны в этом доме. Их я не нашла, зато впуталась в семейные разборки и проблемы.

Я мысленно перебираю членов своей семьи. У всех секреты. Друг от друга и от всего белого света. Мими и папа… Криста и папа… Гас и Ромилли… Бин… Все что-то от кого-то скрывают.

И еще, конечно же, Джо. Когда воспоминания об этом вечере всплывают в моем мозгу, я чувствую болезненный спазм: выражение лица Джо, когда он обнаружил меня в кусте роз и когда смотрел на меня в погребе. Он точно собирался объясниться. Что-то сказать мне. Но что именно? Что?

Еще раз глубоко вздохнув, я поворачиваюсь на бок и зарываюсь головой в подушку, внезапно чувствуя полный упадок сил. Я не могу об этом думать.

Мне нужно снова сосредоточиться на своей задаче, сонно решаю я. Первым делом я буду искать матрешек. Они должны где-то быть. На чердаке? Может, в домике на дереве? Просто нужно хорошенько подумать.

И как бы там ни было, но чизкейк я съела.

Глава 14

На следующее утро я просыпаюсь со странным, незнакомым ощущением. Некоторое время я лежу, пытаясь разобраться… потом до меня вдруг доходит. Я думаю, это легкость. Я чувствую себя легче. Мягче. Спокойнее.

Это приятно. Это облегчение.

Последнее время жизнь казалась пакостью, признаюсь я себе, глядя в потолок. Возможно, Бин права: развод ударил по мне сильнее, чем по другим. И, возможно, папа тоже прав: я оказалась в ловушке. В какой-то серости и убогости. Но, возможно, в жизни наконец-то намечаются подвижки? Хотя бы чуть-чуть?

Я не знаю, как еще объяснить мое состояние. Со вчерашнего вечера ничего радикально не изменилось. Все проблемы, которые были тогда, есть и сейчас. Но почему-то они воспринимаются… по-другому. Более решаемыми. Более соразмерными.

Даже когда, как это всегда бывает по утрам, в голове, наподобие жуткого художественного фильма, начинают крутиться воспоминания о разводе, начиная с ужасного рождественского объявления, это не задевает меня до самых печенок. Я смотрю на это с иронией, с почти отстраненной грустью.

Нет у меня и обычного мучительного ощущения «вот если бы». Бин права: я не могу повернуть время вспять. Это уже произошло, и желания тут бессильны.

Мир такой, какой есть. Мне нужно принять это и двигаться дальше. И это будет правильно. Это будет хорошо. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как все мое тело пронзает ток. Мне просто нужно быть собой, Эффи Талбот. Или ее новой, улучшенной, версией. Не ребенком, плачущим по родителям. Не малышкой. Но зрелым человеком, который способен нести ответственность.

Я перевожу взгляд на Бин, по-прежнему спящую под пуховым одеялом, и порывисто достаю телефон. Я закажу ей витамины. Вот так. Я уже перехожу к действиям.

Я захожу на сайт магазина товаров для здоровья и сразу же теряюсь от обилия предложений. Какие вообще витамины нужно принимать? Что такое «хелатный»? В чем разница между цитратом магния и тауратом магния?

Спрошу-ка я у Бин.

Нет, погоди, не дури, я не могу спросить у Бин.

Я еще немного скроллю и затем выбираю биодобавку под названием «Суперсияние кожи». От суперсияния кожи вреда же не будет, верно? С чувством удовлетворения я оплачиваю покупку, потом смотрю по сторонам, думая, что еще я могу сделать для Бин. Может, навести порядок в комнате? На полу лежит небольшой чемодан, который сестра, очевидно, захватила на уик-энд, из него вываливается одежда. Сейчас я ее приберу.

Я тихо вылезаю из кровати и принимаюсь складывать одежду. Положу-ка я ее в шкаф, решаю я и направляюсь к нему на цыпочках, но тут зацепляюсь ногой за открытый чемодан и падаю к Бин на кровать.

– Ой! – с полусонным видом высовывается она.

– Прости! – шепчу я. – Не хотела тебя будить. Ты спи.

– Что ты делаешь? – она с трудом ворочает языком.

– Помогаю тебе. Прибираюсь.

– Не надо, – злобно говорит она и переворачивается, натягивая на себя одеяло.

Ладно, с приборкой можно повременить. Тогда вернемся к первоначальному плану на это утро: найти матрешек. Я тянусь за своей одеждой, потом отдергиваю руку и решаю позаимствовать что-нибудь чистое у Бин. Я роюсь в ее шкафу, производя минимум шума, и тут она открывает глаза и укоризненно смотрит на меня:

– Что ты делаешь?

– Иду искать матрешек, – натягивая джинсы, шепчу я. – Ш-ш, спи дальше.

– А если наткнешься на папу или Кристу? Или на Лейси? Она, кстати, спит в башенке.

– Так я и предполагала, – киваю я. – Я ни на кого не наткнусь. Я пройдусь по чердакам. Возможно, я спрятала их там и забыла.

– Ну, тогда удачи. – Бин переворачивается на другой бок, а я тем временем спускаю чердачную лестницу. – Не попадись.

Чтобы я попалась? Да никогда. Я взбираюсь по лестнице упругим, решительным шагом, поочередно обыскиваю чердаки, заглядываю в ящики и темные углы, смотрю под старыми сломанными стульями. И все это время мои мысли заняты Джо. Я просто не могу не думать о нем.

Прошлый вечер был откровением. Я всегда знала, что какую-то часть себя Джо держит под замком, спрятанной от посторонних глаз, но никогда не думала, что ему присуща тревожность. Я до сих пор не могу оправиться от этой новости.

Сколько его версий существует, задаюсь я вопросом. Сколько матрешек заперто внутри Доктора Сердец? Что еще он скрывает? И что он собирался сказать мне прошлой ночью?

Я столько ползала и лазила, что руки и ноги начинают болеть, а энтузиазм идет на спад. Я пинаю в сторону старый пакет с лекарствами и, вытирая с головы паутину, перебираюсь через поперечную балку. Я уже почти не сомневаюсь, что матрешек на чердаке нет, но из суеверной дотошности решаю проверить еще в одном месте, на всякий случай. Только сейчас мне следует быть начеку, потому что я подхожу к папиной комнате.

Правильнее было бы сказать: к комнате папы и Кристы. Но я по-прежнему не могу свыкнуться с этой формулировкой. Комната папы и Кристы… Будущее папы и Кристы в Португалии, открытие мексиканского ресторана. Все это представляется нереальным.

Я осторожно перемещаюсь в пыльном пространстве и тут останавливаюсь как вкопанная. Люк в их комнату открыт, и я замираю, ощущая нервозность. Они у себя? Я приближаюсь к краю люка. Внизу, похоже, тихо и пусто. Сейчас я быстро сориентируюсь на местности, пока есть такая возможность…

– Ой!

И тут нежданно-негаданно я спотыкаюсь о металлическую трубу, которая возникает на моем пути словно из ниоткуда. (Или, может быть, это я маху дала.) Я лечу в направлении люка, и в моей душе потрясение соседствует со странным спокойствием. Вот, значит, как. Здесь заканчивается моя жизнь. Я свалюсь в люк с трехметровой высоты, сломаю себе шею и никогда не узнаю, о чем собирался сказать Джо…

– Слава богу! – выдыхаю я

Падение удается прервать – я вовремя хватаюсь за крышку люка, царапаюсь, пытаясь обрести устойчивость под ногами… но я застряла. Шнурок за что-то зацепился. Я сижу на корточках, опасно зависнув над люком, и если рухну вниз, то деревянная лестница – моя единственная надежда на спасение. Цепляясь за жизнь, я дергаю ногой, пытаясь ее освободить, и тут, к своему ужасу, слышу голоса.

Папа. Криста. Твою ж мать.

– Вот мы и пришли, – говорит папа, пропуская Кристу в комнату. Они оба в шелковых халатах, с бокалами чего-то похожего на «Бакс Физ». У них что, каждое утро начинается с коктейлей? Или еще продолжается вчерашняя вечеринка?

В любом случае отсюда нужно выбираться. Срочно. Но прежде чем я успеваю пошевелиться, папа, чье лицо раскраснелось, поворачивается к Кристе и объявляет:

– Я – Хулио, богатый колумбийский наркобарон. – Он двигает бровями. – Рад познакомиться с тобой, красотка.

Я цепенею от страха. Почему папа называет себя Хулио? И что у него за жуткий акцент?

– Хулио! – скалится Криста. – Я счастлива познакомиться с тобой! Меня зовут Грета. А у тебя много денег? – с придыханием спрашивает она. – Я обожаю богатеньких мужчин.

О господи. Принесла же меня сюда нелегкая именно в тот момент, когда папа с подружкой затеяли ролевую игру. Это как дурной сон. Нужно убираться. Беззвучно и судорожно я пытаюсь высвободить ногу, но безрезультатно.

– У меня в банке много-много тысяч, – с сексуальным размахом говорит папа.

– Всего тысяч? – хлопает ресницами Криста.

– У меня в банке… шестьсот миллиардов фунтов, – поспешно исправляется папа.

– Тони! – рявкает Криста, выходя из образа. – Ну ты загнул! Это неправдоподобно. Шестьсот миллиардов фунтов – столько даже у Джеффа Безоса нет. Нужно, чтобы было правдоподобно!

Надо же, какая привередливая. Чем ее не устраивают шестьсот миллиардов фунтов?

– У меня 2,4 миллиарда фунтов, – с опаской говорит папа. – И яхта!

– Яхта! – снова произносит с придыханием Криста. – И такое вкусное шампанское, Хулио. В монастыре нам не разрешают пить алкоголь.

В монастыре? Она что, прикалывается?

О господи, главное – не рассмеяться…

– Криста! – слышится гнусавый голос Лейси. – У меня катастрофа с прикидом! Можно тебя на секундочку, дорогая?

Папа и Криста одновременно вздрагивают, и я посылаю пылкую мысленную благодарность Лейси.

– Черт побери! – своим обычным голосом говорит Криста, отстраняясь от папы. – Это не дом, а проходной двор! Иду! – кричит она и напоследок совершает еще одно соблазнительное телодвижение в папину сторону. – Запомни эту мысль, Тони. То есть Хулио.

Я горячо молюсь о том, чтобы они оба ушли, но, к моему ужасу, папа мешкает, остановившись прямо подо мной. Ноги и руки у меня уже дрожат, но я стараюсь сохранять неподвижность и едва дышу.

Я отчаянно пытаюсь высвободить ногу и, поглядывая вниз, замечаю, что у папы редеют волосы на макушке. Он не похож на наркобарона Хулио и даже на радушного хозяина Тони Талбота. Он выглядит усталым. На каминной полке стоит альбом, который я сделала для него, «Мальчонка из Лейтон-он-Си», и на меня накатывает ностальгия. Я помню, как папа расцвел от удовольствия, когда впервые его увидел. В тот момент мне казалось, что я действительно знаю отца. Действительно понимаю его.

Атмосфера наполняется воспоминаниями, между тем как я молча силюсь высвободить ногу. Сейчас мы с папой остались вдвоем. Когда в последний раз мы с ним находились в одной комнате?

И хотя я не верю во всякие шаманские штучки, но думаю: неужели он не ощущает моего присутствия? Не чувствует, что я парю над ним, точно какой-то придурковатый ангел?

Это я, Эффи! – мысленно кричу я. Твоя дочь! Я здесь! Прямо над тобой!

Точно услышав меня, папа наклоняет голову, и я как завороженная наблюдаю за ним. Он медленно достает из кармана халата телефон, мешкает, затем открывает список контактов. Набирает имя, и мое сердце екает, когда я вижу его. Эффи. О боже.

Глаза вдруг начинает щипать. Я никак этого не ожидала…

Папа набирает «Дорогая Эффи» и останавливается. Сердце у меня отчаянно колотится в ожидании продолжения. Что он хочет написать? Что-то банальное и обезличенное? Или что-то настоящее? Что действительно имеет значение?

Его руки зависают над экраном, и во мне теплится отчаянная надежда. Он наконец-то готов начать разговор, о котором я молю все это время? И мы наконец-то поговорим?

Мои глаза наполняются слезами, и я с паническим ужасом понимаю, что не могу их сдержать. О боже. Папа заметит капель… поднимет голову… Не реви, Эффи, строго говорю я себе. Не реви.

Но уже слишком поздно. Точно в замедленной съемке, слеза падает и шлепается на ковер, и именно в этот момент у папы брякает телефон. Звук выводит его из задумчивости, возвращая к жизни. Он закрывает сообщение без сохранения, отвечает на звонок и сразу преображается. Тони Талбот снова с нами.

– А, привет! Ну спасибо! Да, нам показалось, что отвальная получилась достойная…

Он выходит из комнаты, а я, выпустив воздух, скопившийся в легких, так сильно дергаю ногой, что шнурок лопается, и я заваливаюсь назад, со стуком шмякаясь на чердачный пол. Потом я поднимаюсь не сразу, чувствуя некоторое онемение в членах.

Чуть позже я проверяю телефон. От папы ничего нет. Ни эсэмэс, ни имейлов, ни сообщений в мессенджере.

То есть вообще ничего. Хотя бы что-нибудь. Я, глупая, думала… А что вообще я думала? Что он напишет: Эффи, дорогая, мы по тебе скучаем, приходи сюда? Он, вероятно, опять собирался написать насчет переадресации корреспонденции. Теперь у нас так.

Наконец я поднимаюсь, слегка пошатываясь после своего атлетического подвига. Я чувствую себя полностью выжатой и вдруг отчаянно хочу, чтобы рядом оказался человек, с которым я могу поговорить о том, что действительно имеет значение. Это моя сестра, которая несчастна и, вероятно, нуждается в моей помощи, пусть даже сама не осознает этого. И я иду к Бин.

– Пойдем на прогулку, – говорю я, снова заваливаясь к ней в комнату. – Еще рано. До бранча уйма времени.

Вести беседы в помещении – не вариант. Этот дом – как дырявое решето, обязательно кто-нибудь подслушает.

– На прогулку? – Бин с ошарашенным видом выглядывает из-под одеяла.

– Я хочу попрощаться с садом, – импровизирую я. – А ты постоишь на стреме. И проснешься. Давай, поднимайся!

Полчаса уходит на то, чтобы выманить Бин из постели и заставить одеться. Наконец мы выбираемся в коридор – кругом ни души, поэтому мы короткими перебежками спускаемся вниз и без происшествий выходим через парадную дверь. В нижнем саду Бин степенно движется по лужайке, а я перемещаюсь от куста к кусту, и наконец через ворота мы выходим в поле, где я выдыхаю. Мы шагаем по высокой траве, и мой дух начинает воспарять. День теплый, небо синее, все в туманной дымке. Кузнечики стрекочут, трава пестрит полевыми цветами.

– Бин, – наконец говорю я. – Знаю, ты думаешь, что я не могу помочь, но это не так.

– Что ты имеешь в виду? – озадаченно спрашивает Бин. – Помочь в чем?

– Ты плакала вчера. – Я легко касаюсь ее руки. – Дважды. И я знаю, ты сказала, что не хочешь говорить об этом…

– Потому что не хочу, – перебивает меня Бин. – Знаю, ты хочешь помочь, но ты не можешь. Так что спасибо, Эффи, и давай оставим это. Присядем?

Обескураженная, я сажусь в высокую траву, напоенную летними ароматами. Божья коровка ползет по травинке, падает, а затем снова поднимается с другой стороны. Может, последовать ее примеру и попробовать другую тактику?

– Но, Бин, тебе может стать легче, если ты выскажешься, – закидываю удочку я.

– Не станет, – глядя в небо, говорит Бин.

– Но ты не знаешь, пока не попробуешь.

– Я знаю.

Вот! А еще говорят, что я упрямая.

– Ладно, – говорю я. – Если передумаешь, то я рядом. – Я обхватываю руками колени и смотрю в глубь поля, где взлетает стая птиц – у них идеальная синхронность, как в хорошо отлаженной семье, которая не хранит миллион секретов.

– Хочешь потрясающую новость? Только мне об этом знать не положено.

– Давай.

– Ромилли беременна.

– Что? – Бин буквально подкидывает в воздух. – Она… Откуда тебе известно? Она тебе сказала?

– Ты серьезно? – Я закатываю глаза. – Думаешь, мы с Ромилли закадычные подружки? Нет, я увидела вчера вечером через чердачный люк. Гас нашел тест-полоску в мусорном ведре у них в ванной. И вид у него был…

Я замолкаю, потому что выражение лица Гаса навсегда врезалось мне в память, но, как передать его словами, я не знаю. В нем было что-то слишком личное, слишком болезненное. Мне не следовало этого видеть.

– Потрясенный, – наконец резюмирую я. – Он выглядел потрясенным. Не знаю, сказал ли он уже Ромилли о том, что в курсе. – Я смотрю на Бин, ожидая реакции, но у нее, похоже, нет слов. – Они, конечно же, разберутся, – успокаивающе добавляю я. – Не переживай, Бин.

– А он… – Она сглатывает, облизывая пересохшие губы. – Там был… один тест или больше?

– Один тест или больше? – недоуменно спрашиваю я. – Не думаю. В ведре было пусто. Думаешь, Ромилли сделала бы десяток тестов? А что, пожалуй, ты права. – Я издаю смешок. – Это вполне в ее духе.

– Это мой, – перебивает меня Бин.

Мгновение кажется, что горизонт покачнулся, и я опираюсь о землю, потому что…

Бин?

Бин?

– Вчера я пользовалась их ванной, – слабым голосом говорит она, глядя прямо перед собой. – У меня туалет… ты знаешь…

– Сломан, – на автопилоте подсказываю я.

– Точно. Потом я бросила полоску в ведро. Я была в таком состоянии, я не соображала… Я не соображала… Какая я идиотка, нужно было ее завернуть и бросить в кухонное ведро… – Она сокрушенно обхватывает голову руками, и я выхожу из ступора.

– Бин, погоди! Какая разница, куда ты ее бросила… Бин… о господи! – Я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. У Бин будет ребенок! Я не знаю, от кого… но это не важно. Это не имеет значения.

На самом деле, конечно, имеет.

– Каким образом? – Я поднимаю голову. – Точнее, от кого? От того парня, о котором ты говорила?

– Да-а. – У Бин дрожит голос, она снова не в состоянии сказать ни слова. – Он… он… – Она шарит в кармане, достает телефон и находит фотографию симпатичного парня в непромокаемой куртке. У него темные кудрявые волосы и добрые карие глаза. Бин молча пролистывает фотографии, на которых они с сияющими улыбками сидят в кафе и у реки. Гуляют. Вдвоем.

– Он… классный? – неуверенно говорю я, потому что не знаю, как все обстоит на самом деле.

– Да. Он… – Бин сглатывает. – Но мы встречаемся всего несколько недель, и вот, пожалуйста. Я только вчера узнала и была в полном шоке.

– Ты поэтому плакала в саду? – рискую предположить я, и она молча кивает. – О, Бин. – Я стискиваю ее руку. – Что бы ты ни решила…

– Я оставлю ребенка, – решительно говорит она. – Но… – Она смотрит на телефон.

– Он знает? – осторожно спрашиваю я.

– Да. Я была в такой панике, что не могла оттягивать. Я позвонила ему… – Она снова замолкает.

– И что он сказал? – спрашиваю я, готовая в случае чего стереть этого типа в порошок.

– Он повел себя честно. – Бин вытирает нос. – Ему нужно время. Он не такой, как Хэл. Он сказал, что при любом раскладе будет меня поддерживать, но хочет подумать… Что в любом случае он будет выкладываться на сто процентов. У него уже есть ребенок, – добавляет она. – Так что он уже… Но он не женат, – поспешно поясняет она. – Он в разводе. Он веселый и… умеет готовить, – не к месту сообщает она. – Он архитектор. И рисует! – Она прокручивает вперед и показывает рисунок дерева. – Это его. И это… и это…

– Потрясающе, – говорю я, имея в виду не рисунки, а любовь, сияющую в ее глазах.

– Но ребенок… – Такое ощущение, что она не в силах додумать это предложение. – Просто… Его не предполагалось…

Она замолкает, и какое-то время мы просто сидим в молчании, а ветер шелестит высокой травой.

– Как знать, – тихо говорю я.

Ребенок Бин. Я не могу представить, чье еще появление в этом мире способно сделать его краше. И тут мне вдруг приходит на ум:

– Но ты пила шампанское! И вино…

– Я не пила, – говорит Бин, закатывая глаза. – Я делала вид, чтобы не приставали с расспросами: «О, Бин, ты не пьешь, а почему?»

– Ну, меня ты провела, – поражаюсь я. – А знаешь, ты гораздо хитрее, чем кажешься.

– Прости, что скрытничала, я просто была не в состоянии говорить об этом вслух. – Она мило улыбается мне. – Но сейчас, после разговора с тобой, Эффи, мне действительно стало лучше. Так что спасибо.

– Хорошо. – Я порывисто обнимаю ее. – И все-все, что смогу, я сделаю…

Витамины для беременных, уже думаю я. Беру на заметку.

– Я только тебе одной рассказала, – говорит Бин. – Больше никто не знает, кроме…

– Кроме Гаса, – внезапно доходит до меня. – Он думает, что это его ребенок.

– О боже.

Мы в ужасе смотрим друг на друга, и, судя по всему, наши мысли движутся в одном направлении.

– Надеюсь, он не сделал предложения или подобной глупости? – со страдальческим выражением произносит Бин. – Ему нужно сказать. Срочно.

– Предоставь это мне, – сразу говорю я.

– Да ладно, я сама. – Бин уже поднимается на ноги, но я твердо кладу руки ей на плечи.

– Остановись, Бин. Это сделаю я. Я беру это на себя. А ты посиди и отдохни. За Гаса не переживай, переживай за себя и… – Я осекаюсь и, переведя взгляд на ее живот, чувствую, как во мне поднимается волна любви. Внутри Бин растет крошечная матрешечка, и мне вдруг отчаянно хочется защитить ее. Их обеих.

– Ну… ладно, – смиряется Бин.

– Семья меняет конфигурацию. – Я замолкаю, осмысляя сказанное. – Она меняет конфигурацию во всех отношениях. Но это самое важное. – Я указываю на ее живот. – Так что позволь мне взять это дело на себя.

– Спасибо, Эффи. – Бин благодарно улыбается мне. – Я действительно чувствую себя слегка не в форме. Пожалуй, вернусь к себе и вздремну.

– Кстати, а как его зовут? – Я киваю на телефон, когда мы идем назад по полю.

– Адам, – ласковым голосом произносит она.

– Мило, – улыбаюсь я.

Гляди у меня, Адам, тут же мысленно транслирую я, будешь козлиной, огребешь по полной программе.

Мы возвращаемся к дому, опасливо двигаясь вдоль подъездной дорожки. Кейтеринг уже здесь, на лужайке накрывают бранч – стол застелен белоснежной скатертью, над ним на шестах натянуты флажки.

– С каким размахом, – бормочу я, закатывая глаза. – Что подадут на бранч – жареного гуся?

– Одному богу известно, – говорит Бин. – Погоди! Кто-то идет.

Я поспешно скрываюсь за деревом, а Бин замирает, делая вид, что роется в телефоне. В этот момент из дома выходит официант и направляется к припаркованному фургону.

– Доброе утро! – весело приветствует она, и он, не сбиваясь с шага, кивает в ответ. Когда официант удаляется на безопасное расстояние, мы продолжаем движение, на цыпочках ступая по гравию, и вдруг Бин пробивает на истерическое хихиканье.

– Эти выходные – это что-то, – вполголоса говорит она. – Форменный дурдом. Более безумной вечеринки и представить невозможно.

– Согласна.

– Поверить не могу, что ты сидела в засаде столько времени, – добавляет она. – Тебе, наверное, хотелось выскочить с криком: «Сюрприз!»

– Нет, – говорю я.

– Ни капельки?

Представляю, какое лицо будет у Кристы, когда я вылезу из-под стола для бранча и, размахивая чирлидерскими помпонами, завоплю: «А вот и я!»

Может, это и будет забавно. Ровно до того момента, пока не начнутся упреки и скандал.

– Смотри – Гас! – внезапно добавляет Бин.

Он с пришибленным видом появляется из дома, держа в каждой руке по маленькому футляру.

– Гас! Иди сюда! – кричит она, энергично подзывая его, но он мотает головой.

– Мне ехать надо, – кричит он в ответ. – Струнный коллапс. Ромилли забыла скрипки. – В знак подтверждения он поднимает футляры.

– Она забыла скрипки? – Бин смотрит на меня, и я начинаю давиться от смеха. – После всей суматохи она забыла скрипки?

– Ничего смешного, – со страдальческим выражением произносит Гас. – Она на взводе. Я съезжу к ней на занятие в Клэпем, а потом постараюсь вернуться к бранчу. Мне нужно спешить.

– Скажи, что я подожду его у машины, – шепчу я Бин. – Скажи, что у меня для него есть новость. А потом иди отдыхать. – Я чуть сжимаю ее плечо. – Отдохни, Бин.

Бин идет к Гасу, а я крадусь за изгородью вдоль дорожки к полю, где вчера была парковка и еще стоят несколько машин, и нахожу братцев «Воксхолл». Машина открыта, поэтому я сажусь на переднее сиденье и пригибаюсь, чтобы меня не было видно.

Когда Гас открывает дверь, я замечаю, что вид у него еще более отсутствующий, чем всегда.

– Привет, – говорит он. – Бин сказала, у тебя для меня важная новость?

– Ромилли не беременна, – говорю я и вижу, как его физиономия последовательно приобретает шесть разных оттенков.

– Как?.. Как ты… – Он сглатывает. – Подожди. – Он проверяет телефон и морщится. – Она и ноты забыла. Я мигом.

Я с нетерпением жду, пока он вернется, сядет и бросит на заднее сиденье две изящные нотные папки.

– Я не понимаю, Эффи, – ошеломленно говорит он. – Откуда тебе известно о… Какого черта ты вообще…

– Я видела тебя в ванной через люк, – быстро говорю я, стараясь внести ясность. – Ты нашел положительный тест. Но это был тест не Ромилли, а Бин.

– Что? – в шоке произносит он. – Бин?

– Понимаю. Так что это совсем другая история. Но суть в том, что ты все неправильно истолковал. Это ребенок не Ромилли. Это не твой ребенок. А это означает, что… – Я не могу закончить предложение, потому что мне хочется сказать: «Ты свободен».

Какое-то время мы оба молчим. Потом до меня доходит, что у Гаса трясутся плечи. У него мокрое лицо.

– Гас! – в ужасе говорю я.

– Я был таким идиотом. – Он подносит к лицу кулаки. – Таким законченным идиотом… Я плыл по течению в отношениях, которых по-настоящему не хотел, потому что… Я не знаю, что это. Инерция. Прокрастинация. Отрицание.

– Тогда все отлично! – ободряюще говорю я. – Теперь ты знаешь, что чувствуешь, и можешь что-то предпринять!

– Да. Слава богу. Я все еще не могу поверить. – Кажется, он до сих пор не оправился от потрясения. – Эффи, ну и ночка у меня была, скажу я тебе…

– Могу себе представить. – Я криво усмехаюсь.

– Нет, погоди. Погоди. – Он с трудом подбирает слова. – Погоди. А вдруг это был тест не Бин? Вдруг Ромилли тоже каким-то образом беременна? Вдруг они обе?

Я чувствую его панику. Перед ним маячила свобода. Это был момент самоосознания. А вдруг железные ворота захлопнутся перед самым его носом?

– Выясним? – предлагаю я. – Позвонишь ей?

– Ладно. – И Гас без промедления набирает Ромилли. – Привет, – говорит он. – Да, в машине. Слушай, я тут подумал. Ты беременна?

Сидя рядом, я скептически шиплю. Я-то думала, он подойдет к вопросу с большим тактом. Из динамика слышен поток слов, и вдруг лицо Гаса становится умиротворенным. Такой вид бывает у ребенка, которого отпустили поиграть.

– Верно! – говорит он, глядя на меня. – Все ясно. Значит, нет.

Я энергично бью кулаком в воздух, издавая беззвучный вопль, и делаю «дай пять!», а Гас вдруг обнимает меня, все еще прижимая к уху телефон.

– Да так, – говорит он. – Вдруг пришла такая странная мысль. Но хорошо, что ты так уверена.

Он отстраняется от меня, поднимает большие пальцы вверх и молча изображает победный танец. Я подхватываю, копируя его экстатические движения, и мы оба ликуем в радостном облегчении. Все это время Ромилли говорит, и только теперь Гас возобновляет разговор:

– Знаю, что нет, но я говорю об этом сейчас. Нет, это не странный способ сделать предложение. – Он делает испуганное лицо, и я отвечаю таким же заполошным взглядом. – Да… возможно, нам действительно нужно поговорить. Да, я нашел нотные папки, – терпеливо добавляет он. – Да, я уже в пути.

Наконец он кладет телефон и выдыхает. Вид у него опустошенный.

– Чудом пронесло, – говорит он. – Второй раз так не подфартит. Какой же я дурак.

– Давай доставим скрипки и поставим точку. Я составлю тебе компанию.

Заодно прослежу за тем, чтобы тебе не запудрили мозги, добавляю я про себя.

– Да. С этим пора заканчивать. – Гас запускает двигатель. – У меня такое чувство, точно я очнулся от кошмара, – добавляет он, когда мы медленно едем по траве. – Я как та лягушка в кастрюле с водой. Температура повышается, а она не замечает, потому что это происходит постепенно. – Он сворачивает на главную деревенскую дорогу и хмурит брови. – А спроси ты меня, когда что-то пошло не так, я не отвечу. Просыпаешься и понимаешь, что вот ты был счастлив, а теперь уже нет. И винишь себя. И рассуждаешь. Уходишь с головой в работу и думаешь, что все должно наладиться. Это безумие.

– А Ромилли была счастлива? – с любопытством спрашиваю я. – Она счастлива?

– Не могу сказать, – честно говорит Гас, и я невольно смеюсь, отчасти от огорчения.

– Гас, а ты не думаешь, что должен бы это знать?

– Пожалуй. – Он задумывается. – Я могу сказать, когда она довольна. Но счастье – это что-то другое. У нее уйма энергии, и какое-то время это держало нас на плаву. Это как белое каление. Ослепляет. Бодрит. Но потом… – Он качает головой. – Тяжелый она человек.

– А ты любил ее?

– Любил ли я ее? – Судя по голосу, Гас сбит с толку, и другого ответа мне не нужно. Он сигналит, выезжает на главную дорогу и хмурится. – Парень сзади помигал мне. У нас что, дверь неплотно закрыта?

– Не думаю. – Я кручусь на сиденье и оглядываю салон. – Тогда ведь на приборной панели высветился бы значок, разве нет?

– Странно. – Гас щурится в зеркало заднего вида. – Он все еще мигает. И что-то пытается сказать.

– И те люди нам машут, – говорю я, указывая на проезжающую машину. – В чем дело? У нас течь? Может, остановимся?

– Мы выезжаем на дорогу с разделительной полосой, – с озадаченным видом произносит Гас. – Увижу карман и припаркуюсь. Только этого не хватало, – вздыхает он. – И без того, наверное, жутко опаздываем.

– Гас, ты делаешь Ромилли огромное одолжение, – напоминаю я. – Если немного опоздаем, что ж, очень жаль. В любом случае это не важно.

Но когда мы выезжаем на дорогу с разделительной полосой, компания в машине на соседней полосе разом оживляется и принимается активно жестикулировать. Я отстегиваю ремень, перелезаю на заднее сиденье и высовываюсь в окно. Компания в универсале напряженно следит за нами.

– Что? – кричу я, и заднее окно машины приопускается.

– На крыше! – долетает до меня бестелесный крик. – Скрипки!

Мгновение я не могу пошевелиться. Скрипки? Скрипки?

– Гас, – снова усаживаясь, говорю я дрожащим голосом, – а ты, случайно, не оставил скрипки на крыше машины?

– Что? – подскакивает он. – Черт. Нет! Я… Черт! Да как так-то?

– Ты был в отключке, – напоминаю я.

– Да не мог я… Твою ж мать! – Он ошарашенно смотрит на меня. – Нет!

– Поэтому все нам машут!

– О господи. – Он молчит, потом поворачивает голову. – Ладно, Эффи, живо. Их нужно достать.

– Что сделать?

– Просто залезь на крышу и сними их, – почти нетерпеливо говорит он. – Всего-навсего.

Всего-навсего?

– Сам лезь на крышу и снимай! – огрызаюсь я, с вызовом глядя на него. Затем с большой неохотой снова высовываюсь из окна, подтягиваюсь, держась за облицовку, и вижу край футляра – тут мимо проносится «Мерседес», и я с воплем юркаю назад в салон.

– Я туда не полезу, хоть ты меня режь, – выдыхаю я. – Тебе придется затормозить.

– Не могу! Если затормозить, они слетят!

Меня пробивает на хохот, прежде чем я успеваю его сдержать.

– Это не смешно! – орет Гас.

– Знаю. – Я прижимаю руку ко рту. – Извини. Все плохо. Ситуация – полный затык. Что делать будем?

– Будем останавливаться постепенно, – говорит он, напряженно глядя вперед. – Мало-помалу уменьшать импульс. Да. Это должно сработать. Если Р – импульс, а M – масса…

– Гас, это не задачка по математике! – взрываюсь я, хотя, по правде говоря, это именно математическая задача. Я прямо представляю экзаменационный билет: Гас и Эффи едут в машине с двумя скрипками на крыше (см. схему).

– Я просто пытаюсь все обдумать! – огрызается он.

– Ты забыл, что мы едем по дороге с разделительной полосой! Мы не можем останавливаться постепенно.

– Вот дерьмо, – морщится Гас. – Что за дерьмо! Это… Ладно. Давай подумаем. Может, у меня получится свернуть на следующем съезде. Очень осторожно. Пока с ними ничего не случилось.

– И сколько еще они будут балансировать на крыше? – интересуюсь я.

Ответом на мой вопрос становится следующий сразу за ним «шмяк!». Мы оба подпрыгиваем.

– Мать твою! Это же скрипка!

– Тормози!

Отчаянно сигналя, Гас съезжает на обочину, и тут раздается еще один «шмяк!». Я вылезаю из машины и вижу на дороге, в нескольких метрах от нас, что-то черное. Пока я смотрю, колесо проезжающего грузовика с легкостью сминает это, и я вздрагиваю.

– Скрипка всмятку! – докладываю я.

– Этого не может быть, – диким голосом произносит Гас, выбираясь из машины. – Этого просто не может быть. Как меня угораздило оставить их на крыше? – В этот момент брякает телефон, и он страдальчески смотрит на экран. – Ромилли пишет, что я могу поприсутствовать на занятии, если хочу.

– Это будет звездец, – говорю я, кусая губу.

– О боже. – Гас оглушительно хохочет, как будто давая выход невыносимому напряжению, копившемуся на протяжении многих месяцев, и стискивает голову руками. – О боже.

И вот мы так стоим, и тут у обочины останавливается машина, из нее появляется пожилая дама, а следом за ней – подросток.

– Мы все видели, – говорит бабуля. – Какая досада! – Она хлопает Гаса по подрагивающему плечу, как бы утешая его. – Но, к счастью, моему внуку удалось кое-что спасти.

– Дорога была свободна, – говорит мальчик, – я поднял, что смог.

Он сует в руки Гасу охапку сплющенных деревяшек и спутанных струн, и тот безмолвно смотрит на них.

– Спасибо, – наконец выдавливает из себя Гас. – Это пригодится.

– Может, удастся починить? – на полном серьезе интересуется бабуля. Она дергает за струну, которая издает скорбный звук. – В наши дни чего только не делают.

– Возможно. – Кажется, еще чуть-чуть, и Гаса снова прорвет. – Ну… мы разберемся. Вы очень помогли.

Когда бабушка с внуком уезжают, мы опускаемся на обочину, Гас бросает в траву деревяшки и комок струн и поднимает глаза к небу.

– Ну вот, порядок, – говорит он. – Думаю, теперь действительно все кончено.

– Думаю, да. – По примеру недавней бабули я хлопаю его по плечу. – А теперь дожимай. Давай звони.

Глава 15

Через полчаса мы снова въезжаем на дорожку «Зеленых дубов». Гас паркует машину, и мы оба выдыхаем.

– Могло быть и хуже, – мгновение спустя говорю я. – Представь, если бы мы доехали до Клэпема. Тогда ее угроза оторвать тебе голову и скормить ее волкам могла бы осуществиться на самом деле.

– Мне нужно накатить. Нет, дважды накатить. – Гас поворачивается ко мне. Вид у него слегка отчаянный. – Эффс, не допусти такого снова, по рукам? Никогда.

Я не знаю, что он имеет в виду: то ли вляпаться в жуткие отношения, то ли ехать со скрипками на крыше, но я киваю и говорю:

– Конечно. Больше ни-ни.

– У меня такое чувство, как будто я вышел из тюрьмы, – горячо говорит он. – Я вижу… свет. Жизнь снова прекрасна. Светит солнце! – добавляет он, словно только что это заметил. – Посмотри, какой чудесный день! – По его лицу пробегает улыбка, и это так непривычно, что я порывисто обнимаю его.

– Да, – говорю я, – чудесный.

– Я жил в состоянии абсурдного отрицания, – медленно говорит он. – Последние полгода я концентрировался на чем угодно, кроме эмоциональных вопросов. Плюс в том, что это положительно сказалось на моей работе, которая идет великолепно, – добавляет он, вновь обретая присущее ему чувство юмора. – Так что нет худа без добра.

Когда мы выходим из машины, я машинально оглядываюсь по сторонам – не видит ли кто, и Гас недоуменно качает головой.

– Ты что, все еще прячешься? Приходи на бранч.

– Нет, спасибо, – говорю я. – И вообще у меня дела. Хочу поискать матрешек в доме на дереве.

– Ясно. – Он кивает. – Ты, Эфелант, только не пропадай, а? Сообщи на базу, прежде чем свалить.

– Конечно, – киваю я и сжимаю его руку. – Оттянись на бранче.

Я снова оглядываюсь и, убедившись, что слежки нет, осторожно пробираюсь к границе поля. Стараясь быть незамеченной, я перебегаю от машины к машине, хотя их осталось уже совсем немного. Вслед мне доносится мелодия из «Миссия невыполнима» – это Гас развлекается. Тоже мне приколист. Я выхожу сквозь изгородь на большое поле и вдруг ощущаю себя свободной, совсем как Гас. Наконец я могу спокойно шагать. Могу потянуться, не опасаясь быть увиденной.

День прекрасный, небо безоблачно-голубое, и на память приходят воспоминания о том, как я бежала по траве к домику на дереве. В детстве меня переполняло радостное предвкушение, отчаянное желание вскарабкаться по веревочной лестнице и качаться на трапеции. Позже, с Тэми, мы лезли, хихикая, с ковриками и контрабандными бутылками вина.

А потом, само собой, была та мрачная, мучительная ночь, которая закрыла собой все.

Я легко взбираюсь по лестнице, память возвращается к мышцам, затем останавливаюсь на деревянной платформе и окидываю взглядом горизонт. Я вдруг радуюсь тому, что вернулась в это знакомое место в последний раз. Рада находиться здесь, смотреть на этот вид, вдыхать летний воздух. Я собираюсь подняться по ступенькам на верхний уровень, и тут надо мной раздается скрип. От неожиданности я замираю и поднимаю глаза. Тут кто-то есть? Если так, то это, конечно же, Бин. А больше тут никого быть не может.

– Эй! – неуверенно окликаю я. – Бин?

– Эффи? – слышится голос Джо, и меня начинает трясти. Джо?

Он спускается по лестнице, облаченный в элегантную льняную рубашку и брюки – комплект, в котором с ходу угадывается «наряд для бранча».

Поначалу мы оба молчим.

– Привет, – наконец говорю я с прохладцей в голосе. – Я просто…

– Конечно. – Джо, кажется, тоже чувствует себя не в своей тарелке. – Прости. Не буду тебе мешать. – Он медлит, затем добавляет: – Вообще-то я писал тебе письмо. Пытался. Но не закончил. На самом деле я только начал.

– Письмо? – Я сглатываю – О чем?

– Э-э… обо всем, – медленно говорит Джо, осторожно подбирая слова. – Мне нужно многое сказать. Теперь, когда я решился на это. Но трудно понять, с чего начать.

Он выглядит искренне озадаченным, и меня охватывает нетерпение. Мне хочется сказать: Чего же тут трудного? Начни с любого места. Откуда угодно.

Но это, пожалуй, будет звучать агрессивно.

– Я же здесь, – говорю я. – Так что писать не обязательно. Начни с того, где ты был той ночью. С другой женщиной?

Лицо Джо перекашивает от неподдельного изумления.

– Боже мой, это то, что ты думаешь? – Он замолкает, лицо мрачнеет, затем он поднимает взгляд. – Ладно, Эффи, скажу как есть. В тот вечер я был в Натворте.

– Что? – Я округляю глаза.

– Я припарковался в переулке. Когда позвонила мама, я был всего в нескольких минутах ходьбы. Держал руки на руле. Я был… – он на мгновение закрывает глаза, – в оцепенении.

– В оцепенении? – тупо повторяю я.

– Я не мог пошевелиться. Не мог сказать маме, где я нахожусь. Не говоря уже о том, чтобы говорить с тобой.

– Но… почему? – Я таращусь на него, совершенно сбитая с толку, затем восстанавливаю дыхание. – Погоди. Это как-то связано с тем, что ты сказал вчера? О своей тревожности? – Когда он кивает, меня вдруг охватывает беспокойство, потому что я внезапно – запоздало – начинаю понимать. – Джо, что произошло, пока меня не было? О чем ты мне не говорил? Чего я не знаю?

Я замолкаю, тяжело дыша, внезапно отчаявшись собрать картину целиком. Фрагмент за фрагментом. Потому что в ней не было смысла. Совсем.

– Пока ты находилась в Штатах, у меня кое-что случилось на работе, – говорит Джо, и в его глазах мелькает затаенная боль. – Ситуация была мерзотная. Я даже думал, что вылечу с работы. Что меня лишат лицензии. И, может быть, привлекут к уголовной ответственности.

– К уголовной ответственности? – в ужасе повторяю я. – Но… но что…

– В больнице произошел инцидент, – ровным голосом говорит Джо, как будто рассказывает эту историю не первый раз. – Я наткнулся на консультанта, который… – он делает паузу, – употреблял.

– Что употреблял? – тупо вопрошаю я, прежде чем до меня доходит. – А, понятно.

– Он колол себе наркотики, – поясняет Джо. – А затем оперировал. Я, разумеется, обеспокоился и вызвал его на разговор. С глазу на глаз.

– И что он сделал? – нервно спрашиваю я, и лицо Джо искажается.

– В лицо он меня поблагодарил, сказав, что наш разговор принес ему облегчение. Он пригласил меня выпить, назвал ответственным молодым человеком и похлопал по спине. – Следует долгая пауза. – А две недели спустя он меня подставил, обвинив в неправильном назначении лекарства, и фальсифицировал документы, прежде чем я смог доказать свою правоту. Он стал подстрекать родственников пациента подать на меня в суд. Направо и налево кричал о моей «халатности», – голос Джо напрягается. – Он старался меня уничтожить.

Я смотрю на него во все глаза, не в силах пошевелиться, оцепенев от шока. Неужели это случилось с Джо?

– Я был бессилен, – после паузы продолжает он, – и впал в панику. Я не мог соображать. Я был на пределе усталости из-за работы и учебы, и мой мозг перешел в режим аварийного отключения.

– Почему ты мне не сказал? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Я никому не мог об этом рассказать. – Его темные глаза откровенно смотрят на меня. – Не мог, Эффи. Вообще ни одной живой душе. Это было ужасно. Катастрофично.

– Даже маме?

– Особенно маме. – Его снова перекашивает. – Она помогла мне поступить в медицинскую школу. Я не мог сказать ей о том, что того гляди лишусь всего. Порой мне казалось, что придется уехать из страны. Я даже гуглил, куда можно податься. Подумывал о Коста-Рике.

– О Коста-Рике? – У меня вырывается смешок, хотя на самом деле мне хочется плакать при мысли о том, как Джо сидит в полном одиночестве и гуглит, куда ему, опозоренному, уехать на постоянное жительство.

– В мозгах был полный раздрай. Я… вообще не соображал. – Он мотает головой, словно избавляясь от старых мыслей, затем поднимает глаза. – И тут, посреди этого кошмара, ты возвращаешься из Сан-Франциско. Ты счастлива, у тебя все в жизни хорошо. Я просто не мог рассказать тебе о том, в каком я дерьме. Привет, я твой бойфренд, не забыла меня? Прикинь, тут такие дела… Поэтому я сидел, вцепившись в руль, в Натворте в состоянии панического оцепенения.

– Но я бы помогла! – восклицаю я, тяжело дыша от волнения. – Я бы помогла! Я бы сделала что угодно…

– Конечно. – Он смотрит на меня с печальной нежностью. – Я и тогда знал это. Знал, что ты бросишься изо всех сил меня поддерживать, и это было невыносимо. А вдруг бы дело дошло до суда? Обо мне написали бы в газетах, и мой позор коснулся бы и тебя? Мне казалось, я тебя недостоин. Я чувствовал себя… опоганенным.

– Опоганенным? – в смятении повторяю я, и Джо вздрагивает.

– Я был в полном дерьме. Довольно долгое время.

– Но… погоди, – глупо говорю я, точно меня вдруг осеняет. – Ты по-прежнему на работе. Ты – Доктор Джо! Что произошло?

– Мне повезло, – криво усмехается он. – Кто-то из медперсонала засек консультанта, когда тот делал себе инъекцию. Свидетелей было двое, он не смог их припереть, и постепенно все выплыло наружу. После долгих разбирательств меня оправдали. Но я был раздавлен. Я был в стрессе, не мог спать… К счастью, коллега обратил внимание на симптомы и отправил меня к специалисту. И теперь, – он указывает на себя, – я как новенький. Почти. Я даже думаю, что весь этот опыт помог мне, когда началась телевизионная шумиха, – добавляет он. – У меня была перспектива. Стратегия выживания.

Неудивительно, что Джо чувствовал себя раздавленным. Слушая его, я чувствую себя раздавленной, а ведь все это произошло не со мной. Я опускаюсь на деревянный пол, стараясь переварить услышанное, и мгновение спустя Джо следует моему примеру.

У меня много вопросов, которые можно задать, но по-настоящему мне хочется знать только одно.

– Почему ты мне раньше не рассказал? – говорю я, пытаясь не выдать голосом своего огорчения. – Прошло четыре года. Почему ты мне не рассказал?

– Знаю, – Джо ненадолго зажмуривается, – я должен был рассказать. Но я чувствовал себя таким дерьмом. Таким полным дерьмом. Я понимал, что по отношению к тебе поступил непростительно. И чем больше моя жизнь приходила в норму, тем острее я это чувствовал. Мне не хотелось, чтобы ты думала, будто я прошу прощения. Или пытаюсь вернуться в твою жизнь. Мне не хотелось, чтобы это звучало так, будто я… напрашиваюсь на сочувствие.

Напрашивается на сочувствие? После всего, что ему пришлось пережить? Только Джо Марран может быть настолько строг к себе. В этом секрет его успеха и вместе с тем – корень его проблем.

– Мне бы даже в голову такое не пришло. – Я смотрю ему в лицо и внезапно хочу крепко-крепко его обнять. – Ты ведь это знаешь.

– Беда в том, что чем дольше я тянул, тем труднее это становилось. – Он пожимает плечами. – Если тебе от этого станет легче, то маме я рассказал всю историю примерно месяц назад.

– Месяц назад? – Я округляю глаза. – Маме?

– Ну да, – с пристыженным видом кивает он. – Она была потрясена. По-настоящему. Почти в прострации. А потом тут же сказала: «Джо, ты должен все рассказать Эффи». На самом деле я пришел на эту вечеринку в надежде, что ты будешь здесь. Что у меня появится шанс… все исправить. С опозданием на четыре года.

Я мысленно возвращаюсь к той ужасной встрече в кафе четыре года назад. Джо почти не смотрел мне в глаза. У него был голос как у робота. Но я, вместо того чтобы задаться вопросом, отчего так, приняла все за чистую монету. Я стала винить его. Но мне следовало бы призадуматься. Мне следовало бы призадуматься.

– Джо, я чувствую себя ужасно, – в порыве раскаяния говорю я. – Я такого тебе наговорила.

– Я тебя не виню, – быстро говорит Джо. – Ты чувствовала себя преданной. Это можно понять.

Он снова бросает взгляд мне на шею, и я вспоминаю жестокую фразу, брошенную ему на прощание. Хорошо, что ты подарил мне самый маленький бриллиант в мире. Будет не так обидно выбросить его в мусорное ведро.

Теперь мне вспоминается, какое подавленное выражение было в его глазах при этих словах. Почему я не насторожилась? Почему не уловила?

– Зря ты не рассказал мне, Джо. – Я улыбаюсь, но на моих ресницах дрожат слезы. – Я понимаю, почему ты не стал, но мне правда очень жаль. Тогда бы… – я сглатываю, – мы бы не…

У нас все было бы по-другому, хочется сказать мне, но это прозвучит слишком мелодраматично. Пусть даже это действительно так.

– Знаю. Но я долго был не в себе. А когда наконец собрался с мыслями, ты завела новые отношения. Ты была счастлива. И что мне было делать – разрушать их? Позвонить тебе и сказать: «Да, я разбил тебе сердце. Так вот, сейчас я могу все объяснить». Было слишком поздно. Я не ожидал, что ты меня простишь. – Джо на мгновение встречается со мной взглядом, его лицо чуть мрачно. – Порой в жизни мы просто упускаем возможности.

– Я не была счастлива, – тихим голосом говорю я. – Нет.

Джо молчит, словно переваривая мои слова.

– Ты выглядела счастливой. Ты встречалась с тем парнем, Домиником. А до него ты гуляла с… – он запинается, точно сам не может поверить в то, что собирается произнести, – с Хамфом.

– О Хамфе не надо. – Я сокрушенно прижимаю руку к лицу. – Пожалуйста, не надо о Хамфе. Мне так стыдно за это.

– Признаюсь, это было неожиданно. Даже мама, которая твердо была на твоей стороне, слегка засомневалась, увидев вас с Хамфом на рождественской службе. – Он делает паузу. – На тебе была экстравагантная меховая шляпа. Ты называла его «дорогой».

Сквозь пальцы я вижу, как он внезапно весело фыркает.

– «Хамф, дорогой, – передразнивает он меня. – Хамф, дорогой, с тобой не соскучишься!»

– Не надо! – невольно хихикая, говорю я.

– Тогда мне, разумеется, было не до смеха, – говорит Джо. – Но сейчас… кажется забавным.

Я почти стыдливо улыбаюсь ему в ответ. Выходит, мы все еще можем смеяться? А раз так, то это почти что чудо.

– Прости, что я так себя вела на рождественской службе. – Я сокрушенно качаю головой. – Это был сплошной спектакль. Мне хотелось, чтобы ты понял, чего лишился. – Я делаю паузу, затем неловко добавляю: – Мы с Хамфом никогда…

– Правда? – после очередной паузы говорит Джо.

– Да.

Мне почему-то нужно, чтобы он знал об этом. Но имеет ли это какое-нибудь значение, трудно сказать. Лицо Джо непроницаемо, выражение темных глаз непонятно. Атмосфера электризуется, и я отвожу взгляд.

– Забавно, что в конце концов мы оказались здесь, – говорю я, шаркая ногой по деревянному полу. – Где все закончилось.

Повисает тишина, и я смотрю на пылинки, кружащие в солнечном луче. Затем Джо тихо говорит:

– Я так не думаю. Я считаю, что здесь все началось.

Его слова застают меня врасплох. Долгое время я считала, что этот дом на дереве – декорация к истории моего любовного краха, унижения и страдания. Но сейчас я мысленно перепрыгиваю в ее начало, в напоенный солнцем, бесконечный день, когда два подростка впервые познали друг друга. Если закрыть глаза, я как сейчас ощущаю колючий коврик. Жесткий, деревянный пол. Тело Джо, вжимающееся в мое, – непривычно напряженное, уверенное и настойчивое. Ощущения, казавшиеся новыми и вечными. Боль и блаженство.

Я забыла. Нет, точнее, не забыла, а решила не вспоминать. Но сейчас… Я медленно поворачиваюсь к Джо, в голове у меня звенит. Воздух оживает, я чувствую это. Атмосфера электризуется все сильнее. И в унисон с ней оживает мое тело. Во мне нарастает острый, пульсирующий голод.

Что это? Ностальгическая тоска по тому, что было у нас тогда?

Нет. Это голод сиюминутный. Страстное желание востребовать назад его тело, это место, этого мужчину. Прямо сейчас.

Я нервно встаю, и Джо следует моему примеру. Я смотрю мимо него, в окно, вид за которым остается неизменным еще с тех времен, когда нас не было на свете. Затем медленно поворачиваюсь и смотрю в лицо Джо.

– Порой в жизни выпадает второй шанс, – шелестящим голосом говорю я. – И можно вернуться обратно. Прямо к тому моменту… когда все начиналось.

В лице Джо что-то меняется. Его взгляд, темный и настойчивый, прикован ко мне и как будто вопрошает. Это тот же вопрос, который безмолвно задаю я.

– Я помню каждое мгновение того дня, – говорит он. Его низкий хрипловатый голос звучит завораживающе. – А ты? Мы целовались прямо тут. И мы оба так отчаянно этого хотели, но нервничали, помнишь? Тянули время. Затем наконец ты сказала: «Это тот день?» А я сказал: «Ты уверена?» Потому что я не хотел… – Он осекается, тяжело дыша. – А ты сказала: «Да». И вот тогда мы…

Он делает шаг вперед, неотрывно глядя мне в глаза.

– Прежде всего ты закрыл ставни, – выдавливаю из себя я, и Джо кивает.

– Точно. Именно так и было.

Он неторопливо подходит к окну, плотно закрывает ставни и задвигает щеколду, затем идет назад, а я жду, дрожа.

– Это тот день? – тихо говорит он, и я чувствую, как меня окатывает добела раскаленным жаром предвкушения. Воспоминания, вырвавшиеся на волю, всплывают в мозгу, смешиваясь с новыми впечатлениями.

– Ты уверен? – следуя сценарию, шепчу я.

– Ты уверена? – Он переадресовывает вопрос мне, и я вижу в его лице неподдельную, сиюминутную неуверенность. Он хочет знать наверняка, он хочет, чтобы все было правильно.

Высокомерие и жестокость – вот что я видела в лице Джо последние четыре года. Но сейчас как будто отдернулся занавес, и я вижу того, кто скрывался за ним. Чуткий, глубокий, деликатный Джо, которого я любила, все это время был там.

– Да, – сдавленным голосом произношу я. – Да.

Мгновение мы не шевелимся – примеряемся друг к другу, продлевая агонию. И вдруг его теплые губы касаются моих, я запускаю руки в его волосы, и воздух наполняется тяжелым, бешеным, порывистым дыханием. Нужно притормозить, думаю я, как в тумане. Нет, не то. Совсем не то. Не тормози. О боже… Он уже прижал меня к стене домика, и вся конструкция сотрясается – мои джинсы на полу, и в принципе мы не откладываем дело в долгий ящик.

В конце концов, нам нужно наверстать упущенное за столько лет.

Глава 16

Потом я не могу говорить. Чувства обожжены. Кожа саднит. Мы падаем на деревянный пол, и Джо приобнимает меня. Я прижимаюсь к его груди, и мы смотрим в потолок, как тогда, много лет назад. Солнечные лучики пробиваются тут и там сквозь доски, и я щурюсь.

– Это было… – Джо кажется таким же опустошенным. Он выдыхает с внезапным, изумленным смешком. – Долго же мы к этому шли.

– Четыре года.

– Сколько сексуального напряжения скопилось за эти четыре года.

– Какое лекарство посоветуете, доктор? – с невинным видом спрашиваю я, и он снова смеется.

– О боже. Лекарство такое: не быть придурком. – Он поворачивается и утыкается лицом мне в шею. – Нужно было все тебе рассказать. Нужно было тебе рассказать.

– Я скучала по тебе, – говорю я, и это сильное преуменьшение.

Джо вздыхает и тянет руки к свету, точно пытаясь поймать солнечный лучик.

– Я тоже по тебе скучал.

– Я могла бы быть рядом. – Меня охватывает печаль. – Мне невыносима мысль, что ты прошел через это совсем один.

– Аналогично. Я мог бы быть рядом, когда твои родители расстались. Должно быть, это было… – Он поворачивается и изучающе смотрит на меня. – Как ты сейчас?

– Лучше, чем раньше, – медленно говорю я. – Я начинаю воспринимать картину в целом. Видишь ли, я никогда не могла понять. Мими и папа казались такой идеальной парой. Но прошлой ночью Бин рассказала мне кое-что про них, чего я не знала. И сейчас я вижу все не настолько черно-белым. Я думаю… возможно, их отношения не были идеальными. Возможно, все произошло не на пустом месте.

– Я в этом уверен, – говорит Джо. – На пустом месте ничего не происходит. – После паузы он добавляет: – Так почему ты не на вечеринке?

Этот простой, прямой вопрос застает меня врасплох, и я отвечаю не сразу.

– Мы с папой не разговариваем. Отношения между нами действительно расстроились. Ты понятия не имеешь о том, что за фрукт Криста.

– Вчера вечером имел возможность распробовать, – говорит Джо. – Но ты и папа – это печально. Прежде вы были так близки.

– Ну да. – Я порывисто выдыхаю. – Это в самом деле грустно. Родственники… это такая засада.

– Верно. – Джо кивает. – Хотя у вас, по крайней мере, не доходит до потасовок.

Я понимаю, что он пытается меня подбодрить, и посылаю ему признательную улыбку.

– Я серьезно! – настаивает он. – На моих глазах родные в слезах покидали палату любимой бабушки. Они поддерживали друг друга под руки и утешали, как самая сплоченная семья. От такого зрелища способен прослезиться даже толстокожий медик. А через полминуты они устраивали в коридоре рукопашную. Странно, что клиническая медицина не выделяет такую отдельную категорию, как «пациенты, чьи травмы были получены в приемном покое в ходе семейного конфликта». У вас не вызывали неотложку, так что считай, что вам повезло.

– Пока не вызывали, – говорю я, и он смеется.

– Пока.

– Если папа не будет осмотрителен, Криста доведет его до неотложки, – бормочу я, закатывая глаза. – Из-за переизбытка сексуальных игр.

– Сексуальных игр? – Он вскидывает брови.

– Сегодня утром я застукала их за этим. Вот что бывает, когда подглядываешь за родственниками. Такого насмотришься. Криста изображала монашку.

– Монашку? – хохочет Джо. – Надо признать, она дама с фантазией.

– Майк Вудсон считает, что она планирует обобрать папу, – более серьезным тоном говорю я, внезапно желая услышать его мнение на этот счет. – Я не шучу. Он предупредил Гаса на вечеринке.

– И какие у него основания так считать? – с ошарашенным видом спрашивает Джо.

– Судя по всему, Криста целенаправленно охотилась на папу. Наводила о нем справки, а затем перешла к действиям. Она уже раскрутила его на бриллиант, а теперь собирается совместно открыть ресторан. В Португалии. Я боюсь, что она промотает его денежки, а потом кинет. – Я обеспокоенно смотрю на него: – А ты что думаешь?

– Хм. – Джо на мгновение задумывается. – Разве твоего отца так просто обобрать? По-моему, с мозгами у него полный порядок.

– Не знаю. – Я пытаюсь дать честный ответ на этот вопрос. – Думаю, можно, если хорошенько подольститься. Он довольно тщеславен.

– Ну, это его жизнь, – говорит Джо. – Может, с ним аккуратно поговорить, а?

– Пожалуй. – Я мрачнею. – Но только если это сделает кто-то другой, не я.

Джо неопределенно хмыкает, затем бросает взгляд на часы.

– Есть хочешь?

– Умираю с голоду, – признаюсь я. – Я не завтракала.

– Тогда пойдем на поиски съестного. – Он целует меня. – Тебе нужно набираться сил.

– Это обещание? – Я подмигиваю ему, и он смеется.

Джо надевает брюки и льняную рубашку, я натягиваю футболку и джинсы, а затем быстро обхожу домик, взбираюсь на верхний этаж и заглядываю в каждый угол. Матрешек нигде нет. Весь улов – несколько конфетных оберток и куча воспоминаний.

– Ну, прощай, дом, – говорю я, когда мы спускаемся вниз.

– Думаю, наша отвальная ему понравилась, – кивает Джо.

– Неплохо получилось. – Я улыбаюсь ему в ответ. – И должна заметить, вы классно выглядите, доктор Джо.

– Что ж, спасибо. – Джо надевает солнцезащитные очки и сразу становится еще неотразимее. – Ну, какие у тебя планы? – интересуется он, когда мы идем по высокой траве. – Пойдешь на бранч?

– На бранч? – Я недоуменно смотрю на него.

– Ну да. – Он пожимает плечами, как будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся. – Почему нет? Поешь, выпьешь, поздороваешься с родными…

Выходит, он не слышал, что я говорила все это время?

– Потому что меня не пригласили, или ты забыл? Я тут не в гостях.

– Знаю. – Джо говорит медленно, словно осторожно подбирая слова. – Просто я подумал. Ты здесь. И все здесь. Это твой последний шанс… я не знаю. Провести время со всеми в «Зеленых дубах». Теперь или никогда. – Он замолкает и внимательно смотрит на меня. – Не знаю, что произошло у вас с отцом. Я не в курсе, но уверен, что это отравляет тебе жизнь…

– Теперь мы с папой общаемся посредством односложных имейлов, – говорю я, глядя в землю. – И только по практическим вопросам. Это ужасно.

– Невероятно. Вы с отцом всегда были… – Он качает головой. – Но пусть даже так. Ты, Эффи, часть этой семьи. Мне горько видеть, как ты прячешься, точно ты тут посторонняя. Это и твой дом тоже. Твой дом тоже, – делает ударение он. – Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что ты должна войти через переднюю дверь с высоко поднятой головой. Гордая и сильная. Эффи Талбот пришла домой.

– Эффи Талбот пришла домой, – медленно повторяю я, потому что мне нравится, как это звучит.

– Эффи Талбот пришла домой. – Он делает паузу и пристально смотрит на меня, как будто пытаясь вдохновить. – Ты еще можешь присоединиться. Быть частью этого. А иначе, возможно, ты всегда…

– Ш-ш! – внезапно насторожившись, обрываю я его. – Смотри, это Лейси!

На поле выходит особа с потрясающими рыжими волосами в бледно-розовом платье. Она машет рукой – я напрягаюсь и отворачиваюсь.

– Пойдем в другую сторону, – горячо говорю я. – Быстро!

– И куда?

– Не знаю. Но надо делать ноги. Она не должна меня увидеть.

– Она уже тебя увидела, – замечает Джо.

Мы оба наблюдаем за тем, как Лейси фотографирует пейзаж. Она что-то кричит, и Джо весело машет ей в ответ.

– Не маши ей! – шепчу я.

– Прикажешь ее игнорировать? – Он фыркает от смеха, и я свирепо зыркаю на него.

– Думаешь, это смешно?

– Эффи, нельзя вечно прятаться, – терпеливо говорит Джо. – Может, воспользуешься этой возможностью и выйдешь из тени?

– Только не так, – негодую я. И вдруг меня осеняет мысль. – Погоди, Лейси ведь не знает, как я выгляжу. Ну, вот и решение. Я не Эффи, а кто-то другой. Усек? – Я быстро поворачиваюсь к нему. – Усек?

– Эффи. – Джо выдыхает. – Это нелепо.

– Вовсе нет! Не могу же я допустить, чтобы Лейси помчалась к Кристе и рассказала ей, что я здесь. Это было бы… – Я содрогаюсь. – Нет, это невозможно. Я буду твоей знакомой, окей? У нас утренний моцион. Мы болтаем. Как-то так. Мы поздороваемся, и ты представишь меня как… Кейт. А потом я уйду. – Я замолкаю, тяжело дыша. – Пожалуйста, Джо. Прошу тебя.

Он скептически смотрит на меня, затем вздыхает.

– Ладно. Только вот надень. – Он протягивает свои очки. – Твои талботовские глаза за километр видно.

– Не выдавай меня, – шепчу я, когда мы движемся навстречу Лейси.

– Не буду, – говорит Джо и повышает голос: – Лейси! Отличное утро, да?

– Потрясающее! Я делаю фотки для соцсетей. А это кто? – самым вкрадчивым голосом произносит она, быстро оглядывая мои потертые джинсы и футболку.

– Позвольте представить Кейт, мою знакомую, – чинно говорит Джо. – Кейт, это Лейси.

– Привет, – говорю я, вскидывая руку и стараясь смотреть в сторону. – Я, пожалуй, пойду…

– Приятно познакомиться, Кейт! – Лейси протягивает руку для пожатия. Блин. Теперь не отвертеться. Я опасливо приближаюсь и быстро пожимаю ее тонкую руку.

– Ваша знакомая, доктор Джо? – Лейси многозначительно приподнимает брови. М-да, у нее одно на уме.

– Вообще-то мы коллеги, – бодрым тоном сообщаю я. – Я тоже врач. Была тут поблизости и заскочила проинформировать о состоянии пациентки.

Ха. Блестящая импровизация, пусть даже это только мое мнение.

– Вы так внимательны, Кейт. – Лейси произносит это тоном, который я не вполне понимаю. – Очень дальновидно с вашей стороны заскочить вот так, по пути. И как пациентка? – Она вдруг драматически охает. – Только не говорите, что она скончалась.

Меня коробит от такого предположения, затрагивающего профессиональную репутацию Джо. Его пациентка, само собой, не умерла.

– Нет, пациентке гораздо лучше, спасибо, – любезно говорю я. – В любом случае мы почти закончили, так что я пойду. Приятно было познакомиться, Трейси.

Я умышленно перевираю ее имя – это еще один мастерский штрих – и собираюсь уходить, но тут Джо неожиданно говорит:

– О, Кейт, я забыл спросить. Какие у пациентки были утренние показатели?

Я в ужасе оборачиваюсь и вижу на лице Джо самое невинное выражение. Он думает, что это смешно?

– Удовлетворительные, – после паузы говорю я. – В целом. И это хорошо. Так что я пойду…

– Удовлетворительные? – Он приподнимает брови, и я мысленно костерю его.

– Удовлетворительные, – киваю я. – Вообще-то я отправила тебе показатели по эсэмэс, – в порыве вдохновения добавляю я. – Загляни в телефон и увидишь.

– Должно быть, я пропустил твое сообщение. – Он с невозмутимым видом подмигивает мне. – Напомни, а? Просто порядок цифр.

Нет, я его убью.

– Ну, – я сглатываю, – сегодня утром показатели были… – я мысленно прикидываю число, – стабильно на тридцати пяти. А ночью держались в пределах двадцать один – двадцать два.

– Низковато. – Джо делает серьезную мину.

– Да. Мы, конечно же, обеспокоились. Но потом она выровнялась. Вот.

– Ура! – восклицает Лейси, которая слушает наш разговор с самым заинтересованным лицом. – А можно пояснить для непосвященных?

– Кейт? – Джо наклоняет голову в мою сторону. – Ты пояснишь?

Ладно, сам напросился.

– Это означает, что пациентка будет жить, – без околичностей заявляю я, и Лейси стискивает руки. – Ее жизнь вне опасности. Она снова будет гулять с внуками в парке. Греться в лучах солнца. А большего мы желать не можем, потому что мы же врачи. Именно поэтому. – Я с героическим видом смотрю вдаль. – Все во имя жизни. Ради солнца.

Я бросаю взгляд на Джо, в улыбке которого мне видятся аплодисменты.

– Вы, медики, потрясающие люди! – мечтательно произносит Лейси. – Вам нужно медали давать!

– Думаю, Кейт обязательно что-нибудь получит, – с сардонической улыбкой говорит Джо. – Проводить тебя до ворот, Кейт?

– Да, пожалуйста. Пока, – обращаюсь я к Лейси и размашистым шагом ухожу по высокой траве. – Большое спасибо, – шепчу я, как только мы оказываемся вне пределов слышимости. – Мне так нравится толковать о медицине, и как ты догадался?

– Это было внезапное озарение… Кстати, складно вышло, – говорит Джо, чей рот насмешливо подергивается. – Может, тебе сменить жизненное поприще?

– Я подумаю.

Изгиб его рта внезапно напоминает мне о том времени, когда я, в белом халате, надетом на голое тело, и со стетоскопом устроила ему сюрприз на день рождения. Вспоминать наше прошлое было так больно, что я почти вытеснила из памяти все забавные моменты. Но сейчас они оживают, как нервы, возвращающиеся к жизни.

Мы молча доходим до ворот в сад, и там я машинально прижимаюсь к лавровой изгороди и проверяю, нет ли кого-нибудь поблизости.

– И что ты собираешься делать? – спрашивает Джо.

Я отвечаю не сразу – смотрю мимо него на любимые «Зеленые дубы». На приметную башенку. На витражное окно. На «уродливую» кирпичную кладку, которая только мне одной нравится. Теперь или никогда, сказал Джо и был прав. Я прощаюсь с «Зелеными дубами». Навсегда. Не уверена, что мне удалось с этим свыкнуться. Я и сейчас не могу с этим свыкнуться.

– Я хочу попрощаться с «Зелеными дубами», – слышу я свой голос. – Вот чего мне хочется. Зайти в дом, пока все будут на бранче, пройтись по нему и просто… попрощаться.

По ходу дела я поищу матрешек. Но каким-то образом фокус в душе сместился. Матрешки могут оказаться в коробке. А «Зеленые дубы» в коробке не окажутся. Тэми права: нужно ловить момент. Побыть в доме. Ощутить его.

– Хорошая мысль. – Джо сочувственно прищуривается. – Составить тебе компанию? Могу я чем-то помочь?

– Компания мне не нужна, спасибо. – Я сжимаю его руку. – А помочь ты можешь, присутствуя на бранче. Отвлекай их внимание и выиграй для меня время.

– Понял. – Он целует меня. – Будет сделано.

Глава 17

Я собираюсь попрощаться по-своему, на своих условиях. Огибая подъездную дорожку, вдыхая знакомые запахи растений, деревьев и земли, я чувствую решимость. Я войду через парадную дверь, высоко подняв голову, гордая и сильная – именно так, как сказал Джо.

Сейчас я метрах в шести от дома и направляюсь прямиком к двери, ощущая себя гимнасткой перед опорным прыжком. Глубокий вдох… подъем на пальцах… Вперед.

Легко и стремительно я в последний раз иду к двери дома моего детства. Я должна воспользоваться этим моментом. Я должна запомнить все детали. Свет, бликующий в окнах. Деревья, шелестящие под ветром. И…

Стоп.

С лужайки, где накрыт бранч, доносится такой взрыв хохота, что я невольно застываю на месте. Черт бы вас побрал, родственнички. Ну почему вы постоянно лезете в мои мысли? С чего вас так разобрало? Как вы смеете так веселиться?

Я прислушиваюсь к оживленно звучащим голосам, к стукам столового серебра о фарфор, и меня разбирает любопытство. Мне хочется взглянуть на стол. И на наряды присутствующих. И на блюда. И на то, кто с кем сидит. В принципе… на все.

Я просто взгляну одним глазком. А затем войду через парадную дверь, гордая и сильная. Да.

Я обхожу дом, пригибаюсь и ползу сквозь розовые кусты – и вот он, стол, передо мной, доступный обозрению. Выглядит впечатляюще – весь белый с серебром, ветерок раздувает флажки, ну просто свадьба под открытым небом. Я всегда считала, что моя свадьба будет праздноваться здесь, с внезапной грустью думаю я. Если она вообще будет.

Да что уж теперь. Ползем дальше.

Я подбираюсь ближе и окидываю взглядом гостей. Криста в шелковом платье с принтом и очень глубоким вырезом – ее загорелые сиськи смотрятся как музейный экспонат на постаменте. Лейси в том же бледно-розовом наряде. Бин в цветастом сарафане на бретельках, лицо прикрыто соломенной широкополой шляпой – она улыбается, но выглядит напряженной. Хамф в стильном черном льняном костюме – это наверняка подгон его бывшей ЗОЖ-подружки. Гас, судя по всему, навеселе – интересно, сколько бокалов он уже осушил. Глаза Джо скрыты за стеклами очков, он вроде бы потягивает газированную воду. Папа, как всегда, хорошо одетый и галантный, сидит в конце стола и улыбается своей загадочной улыбкой.

Пока я разглядываю их, из-за облака выходит солнце. Не знаю, в чем тут дело – в ярком свете или в чем-то еще, но они вдруг представляются мне матрешками, выстроившимися вдоль стола. У всех свои секретики, которые они прикрывают глянцевыми улыбками, или солнцезащитными очками, или соломенными шляпами. Или просто враньем.

– Прекрасный бранч, – вежливо говорит Бин Кристе. – И вечеринка получилась замечательная. Такая… э-э… душевная.

– Ну, спасибо, Бин, – говорит Криста, пленительно улыбаясь ей. – Мне хотелось, чтобы отвальная прошла как надо. Вы знаете, как мне дорог этот милый старый дом.

– Это точно, – после долгой паузы говорит Бин и делает большой глоток воды.

– Должна сказать, что деньги меня не волнуют, – доверительно сообщает Лейси Хамфу. – По-видимому, они мне просто не интересны. Я понятия не имею, что почем. Это меня занимает меньше всего! – Она вскидывает руки, и ее браслеты сверкают в солнечном свете.

– Нечасто такое услышишь, – улыбается ей Хамф.

– Ну, об этом я не знаю, – скромно говорит Лейси. – Но в этом я вся. – Она поворачивается и пристально смотрит на Джо, вызывающе посасывая полосатую бумажную соломинку. – Что-то доктор Джо притих. Кто-нибудь еще видел сегодня утром очаровательную Кейт?

Кейт?.. О боже, это она обо мне!

– Кейт? – Бин тотчас настораживается. – А это кто? Что за Кейт?

– Знакомая, – бесстрастно отвечает Джо.

– О, я бы сказала, что она не просто знакомая! – восклицает Лейси. – Она проделала весь путь сюда, чтобы поговорить о пациентке. В выходные! И видели бы вы, как она на него смотрела. Она, прошу пардону, вас глазами ела, доктор Джо.

Я с негодованием смотрю на Лейси. Что за дичь! Я держалась в профессиональных рамках. Строго в рамках.

– Нужно было пригласить ее на бранч, – говорит Криста. – Ваши друзья – здесь желанные гости, и вам это известно, доктор Джо.

– Я предложил ей остаться, – после паузы говорит Джо, – но она не захотела навязываться.

У Бин пунцовеет лицо, и вид становится взъерошенный.

– Значит, ты с этой Кейт…

– Коллеги. – Джо отпивает воды.

– Не просто коллеги, если хотите знать мое мнение, – говорит Лейси.

– Это так? – уныло интересуется Бин. Она настолько трогательна в своем расстройстве, что мне хочется то ли хихикнуть, то ли успокоить ее. Может, отправить ей сообщение, что Кейт – это я?

Нет. Не сейчас. Она меня сразу выдаст.

– Видели бы вы их, Бин, – говорит Лейси. – Мне пришлось отвести глаза!

– А разве флиртовать с коллегой – это профессионально, а, Джо? – запальчиво осведомляется Бин. – Разве это этично?

– Мы просто разговаривали о пациентке, – спокойно говорит Джо.

– Бросьте, доктор Джо, – смеется Лейси, бросая на него кокетливый взгляд. – Признайтесь, что у вас с этой Кейт обоюдный интерес.

Несколько мгновений Джо глядит на нее, словно решая, как ответить, затем кивает:

– Не спорю, она привлекательная.

– Так я и знала! – радуется Лейси.

– Действительно красивая, – добавляет Джо. – Если подумать, она – самая красивая женщина из всех, кого я знаю. – Он бесстрастно смотрит в глаза Лейси. – Бесспорно.

Я сразу заливаюсь краской. Я знаю, что ему лишь хочется позлить Лейси. Но тем не менее.

– Вау! – со смешком произносит Хамф. – Хотелось бы на нее взглянуть!

– На самую красивую женщину из всех, кого вы знаете! – уязвленно восклицает Лейси.

– Теперь мы просто обязаны с ней познакомиться, – подает голос Криста. – Лейс, ты не сказала, что она ослепительная красавица.

– Очевидно, я ее не разглядела. – Лейси откидывает назад пышные, уложенные феном волосы, и хотя глянцевая улыбка не сходит с ее лица, но по всему видно, что ее самолюбие задето. – Красота в глазах смотрящего, не так ли? – Она заходится от смеха. – Потому что я бы сказала, что ваша Кейт смахивает на серую мышку. Но каждому свое! – Она хищнически улыбается Джо. – Вообще-то я не придаю значения внешности. Меня она интересует меньше всего. В этом я вся. Мне главное то, что внутри. Понимаете? – Она поворачивается к Хамфу, точно ожидая одобрения. – Сердце. Душа. Личность.

– Наверное, я слишком поверхностен. – Джо пожимает плечами, и я прикусываю губу, стараясь не расхохотаться.

Ноги уже затекли от сидения в кустах, и я слегка меняю позу. И вообще хватит таращиться. Нужно идти прощаться с домом, как подобает сильной гордой женщине. Но любопытство сильнее меня. Оторваться от этого кафе-шантана, который являет собой моя семья за бранчем, просто невозможно.

– Да, к сожалению, мы с Ромилли расстались, – сообщает Гас Джо. – Это был естественный финал. И это очень печально.

– Очень печально, – осторожно соглашается Джо.

– Очень… очень… очень печально. – На лице Гаса отражается мимолетная блаженная улыбка, и он тотчас укоризненно прикрывает рот рукой. – Извини. Я не хотел улыбаться. Это было не к месту. Потому что это очень печально. – Он весело фыркает и тут же спохватывается: – Очень… очень печально.

О боже, Гас пьян. Но его можно понять.

– Мне жаль, – говорит Джо, чьи губы кривятся. – Это действительно звучит крайне… печально.

– Так и есть. – Гас прикладывается к бокалу вина. – Такая меня берет тоска при мысли о том, что я никогда больше не услышу, как она говорит: «Гас, долбаный ты придурок».

– Есть чему огорчаться, – с серьезной миной произносит Джо.

– И я о том. Не знаю, как переживу. – Гас тянется к бутылке вина и кивает на бокал Джо: – Зальем мои печали?

– Разумеется, это не секрет, почему Эффи не приехала на уик-энд.

Услышав свое имя, я резко перевожу взгляд на другой конец стола. Хамф распинается перед восхищенно смотрящей на него Лейси, которая придвинулась так близко к нему, что ее рыжие волосы падают ему на плечи.

– И почему же? – вопрошает Лейси и затем выдыхает. – Погодите! Я, кажется, догадываюсь. Она избегает вас!

– Она всегда была влюблена в меня, бедняжка, – заявляет Хамф, и я чувствую прилив негодования. Так вот что он говорит, когда меня нет поблизости?

– Ну разумеется, – понимающе кивает Лейси.

– Когда я ее бросил, она была в полном отчаянии. Умоляла меня передумать, засыпала письмами… – Хамф делает паузы, смотрит задумчиво, точно припоминая. – Мне было жаль ее, я – человек сострадательный. Но хотите знать, Лейси, во что я действительно верю?

– Во что? – живо откликается Лейси, и Хамф одаривает ее мудрой, благородной улыбкой, точно он далай-лама.

– Нельзя полюбить насильно. Вот так просто. Нельзя полюбить насильно.

– Это так глубоко. – Лейси смотрит на него с восхищением.

– Как бы не так! – презрительно замечает Бин. – И, Хамф, ты все придумал. Эффи не была влюблена в тебя!

– При всем уважении, Бин… – Хамф с сожалением смотрит на нее. – Вряд ли Эффи всегда откровенна с тобой.

– А вот представь себе. – Бин сверлит его взглядом. – И мне известно, что она не была влюблена в тебя.

– Если тебе так хочется думать…

Он корчит рожицу Лейси, которая смешливо прикусывает губу и говорит:

– Надо же, бедняжка Эффи, какая досада! – Она морщит носик.

– Не смей называть Эффи бедняжкой! – запальчиво возражает Бин. – Что ты вообще об этом знаешь! Эффи избегает Хамфа – придет же такое в голову! Это бред!

Справедливости ради, решаю про себя я, от Хамфа мне лучше держаться дальше в любой ситуации. Но не по причине безнадежной влюбленности.

– Тогда почему ее здесь нет? – парирует Лейси со злобным огоньком в глазах. – Почему она отсутствует на семейном празднике?

– У нее было свидание, – с ходу выдает Бин. – У нее было свидание со спортсменом!

– Приходила бы вместе с ним! – кроет Лейси. – По мне, так это странно. Все здесь, кроме Эффи! И не говори мне, что тут обошлось без весомой причины. Мы все знаем, в чем она. Точнее, в ком. – Она указывает на Хамфа, точно доказывает дело в суде, и с торжествующим видом поднимает бокал.

– Вы там о чем говорите? – Папа внезапно поднимает голову, и все вздрагивают. Тут только до меня доходит, что он впервые подал голос. Все это время он держался совершенно обособленно и сидел в конце стола, уставившись в телефон. Но сейчас он впервые поднял глаза, присоединился к разговору и даже снял солнцезащитные очки.

Он слегка поменял позу, и теперь с моей наблюдательной позиции его лица почти не видно. Поэтому я ползком перемещаюсь за кустами, пока не нахожу новую точку обзора.

– Вы там о чем говорите? – снова спрашивает он, наполняя свой бокал.

– Про Эффи, – отзывается Бин, бросая грозный взгляд на Хамфа.

– О, про Эффи. – Папа слегка морщится и делает большой глоток вина. Когда он ставит бокал, рука у него слегка подрагивает, и я вдруг понимаю, что он тоже пьян. – Малышка Эффи, – задумчиво говорит он. – Как сейчас вижу ее, бегущей по лужайке с розовыми крылышками феечки. Помните?

– Ох уж эти феечкины крылышки! – Лицо Бин смягчается. – Конечно. Сколько времени она отказывалась их снимать – год?

– А помнишь, Бин, когда ты по ошибке сунула их в стиральную машину? – вмешивается Гас. – Тогда пришлось заказать другую пару, и целый день мы притворялись, что не помним, куда они подевались?

– О боже! – Бин заливается смехом. – А она все время приставала с вопросами! «Где крылышки? Где мои феечкины крылышки?»

– А мы такие: «Не волнуйся, Эффи, они обязательно скоро найдутся».

Я чувствую, мои щеки заливает свекольный румянец. Ох, зря я подслушиваю. Это неправильно. Стыд и позор. Нужно уходить. Прямо сейчас.

Но я почему-то не могу.

Вся компания, вежливо наклонив головы, слушает семейные воспоминания, и, когда папа снова собирается заговорить, воцаряется выжидательная тишина.

– А помните цирковой день рождения Эффи? Какая у нее была мордашка!

– Это было потрясающе, – кивает Бин. – Лучший праздник на свете.

– Счастливое было время. – Папа делает еще один большой глоток вина. – Пожалуй, самое счастливое время в моей жизни.

Что?

Что папа только что сказал? Я в полной растерянности гляжу в его мечтательное лицо. Самое счастливое время в его жизни?

Я чувствую, как мое смятенное, израненное сердце снова начинает оживать.

– Бин, ты была права, – внезапно поворачивается к ней папа. – Эффи должна быть здесь. Я уверен, что у нее были причины для отказа, и я знаю, что она очень упрямая, но… – Он замолкает, его лицо мрачнеет. – Мне бы очень хотелось, чтобы она передумала. Сегодня мы все должны быть здесь.

– Она – брошенная женщина, Тони, – со знающим видом произносит Лейси. – А брошенная женщина в своей решительности не уступит паровозу.

– Я в последний раз говорю, что Хамф тут ни при чем! – взрывается Бин. – Это из-за того, что ее, блин, не пригласили!

– Ее, конечно же, пригласили, – с недоуменным видом говорит папа. – Не говори ерунды, Бин.

– Тут, как я уже говорила, имело место маленькое недоразумение, – плавно вклинивается в разговор Криста. – Я припозднилась с отправкой ее приглашения, я тебе говорила это, Тони. Ошибочка вышла, а она расшумелась. Но ведь она уже давно не переступает порог этого дома, так что… чему тут удивляться! – Криста издает короткий смешок. – Кому еще долить?

– Приглашение не просто припозднилось! – с порозовевшими щеками произносит Бин. – Это было пассивно-агрессивное антиприглашение. Эффи почувствовала, что ее приход нежелателен. Папа, а ты сам видел это так называемое приглашение, которое получила Эффи?

– Я… – Папа неуверенно смотрит на Кристу. – Ну, Криста любезно взяла на себя подготовку всего мероприятия…

– Ты его не видел! – в голосе Бин звучит изумление. – Ты не проверил. Ты понятия не имеешь о том, что происходит в твоей собственной семье! Мы не можем дозвониться до тебя, папа! Мы не можем поговорить с тобой! Неудивительно, что Эффи не пришла! Я сама могла не прийти! А, Криста? – Она оборачивается. – Ну ты и лгунья! Все те басни, которые ты рассказывала вчера, что якобы написала Эффи, это же полная туфта. Ты не умоляла ее прийти. Это чушь собачья!

Слышится что-то вроде общего аханья, Лейси прижимает руку ко рту, точно смотрит корриду.

– Возможно, я напечатала письмо, но не отправила, – твердо говорит Криста. – Виновата. Но, в самом деле, из-за чего сыр-бор? Я послала Эффи любезное личное приглашение. Если бы ей хотелось прийти, она бы пришла. Но она предпочла остаться в стороне. Это ее решение. – Криста задиристо вскидывает подбородок.

– Говоришь, она почувствовала, что ее приход нежелателен? – Папа смотрит на Бин так, точно не понимает смысла сказанного.

– Да!

Повисает тишина. Папа кажется совершенно ошеломленным, и я недоверчиво смотрю на него сквозь листья. А как, он ожидал, я буду себя чувствовать? Что, по его мнению, происходит все это время? Он что, не понимает, как мне было больно?

Я высказываю свои мысли вслух, сердце, подхлестываемое праведным негодованием, начинает биться все сильнее. И вдруг я представляю себя со стороны и краснею от унижения. Что со мной случилось? Что я делаю? Прячусь за кустами, говорю сама с собой, цепляюсь за обиды. В то время как мне следует… что?

Разобраться с ними, звучит в моей голове тихий голос. Решить этот вопрос. Я веду себя как Гас с Ромилли, внезапно со стыдом понимаю я. Ухожу от проблемы, вместо того чтобы взяться за нее. Гас прятался за работой, я прячусь за кустами. Но суть одна и та же. Нельзя решить проблему, прячась от нее.

Возможно, я не понимаю, что движет папой. И он, возможно, не понимает, что движет мной. Но мы никогда не разберемся с этим вопросом, не начав разговор. Пусть даже он не самый приятный. Пусть даже тяжелый. Пусть даже мне придется сделать первый шаг.

Но… что я могу сделать? Как вообще подступиться? Просто выйти из-за кустов?

От этой мысли я впадаю в ступор. Возможно, стоит подождать еще немного. И потом, мне отчаянно хочется услышать продолжение этого разговора.

– Бин, а почему ты раньше об этом не сказала? – говорит папа. – Почему ты не поговорила со мной?

– Я пыталась! – взрывается она. – Как только Эффи рассказала мне про приглашение, я позвонила тебе. Я оставляла сообщения… я все перепробовала! Но до тебя было не добраться! Я тысячу раз звонила тебе на этой неделе, но всегда отвечала Криста и отфутболивала меня.

– Он был занят! – становится в оборонительную стойку Криста. – Тони, ты сказал мне, тебе некогда говорить с детьми. Я следовала инструкциям.

– Я даже на вечеринке не могла с тобой толком поговорить. И Гас тоже. – Бин потрясенно мотает головой. – Можно подумать, ты нас избегаешь. А потом Эффи сказала: «Да забей!» Но разве на такое можно забить? – Бин останавливается, делает глубокий вдох и продолжает более спокойным голосом: – Эффи не упрямилась. Она была обижена.

Мой мозг тотчас критически переосмысливает это утверждение. Если честно, то я, конечно, упрямилась. Но и была обижена. И мне кажется, что до папы это наконец-то доходит. Это видно по его лицу. Он явно осмысливает информацию. Глаза смотрят отрешенно, он моргает, как будто осознавая. Он что, только сейчас видит картину в целом? Он вообще на какой планете находится?

Наконец его взгляд снова фокусируется, в лице чувствуется напряжение.

– Кто-нибудь поддерживает связь с Эффи? – спрашивает он. – Кто-нибудь знает, где она находится прямо сейчас?

Я машинально приподнимаюсь, тотчас спохватываюсь и ныряю назад в кусты.

– Прямо сейчас? – недоуменно вопрошает Бин. – Ты имеешь в виду… непосредственно в эту минуту?

– Да, – говорит папа. – Кто-нибудь знает?

За столом наступает странное оживление. Бин дико смотрит на Джо, затем – на Гаса, который также смотрит на Джо, который кашляет и делает вид, что пододвигает стул, а на самом деле кивает в сторону дома.

Что за пантомима, в самом деле! Тоже мне, агенты под прикрытием!

– Я не совсем уверена, – сдавленным голосом произносит Бин. – Гас, а ты знаешь, где Эффи?

– Я… м-м-м… – Гас потирает лицо. – Трудно сказать. Да где угодно. Теоретически.

– Вот именно, – кивает Бин. – И это осложняет задачу. Узнать… где она. – Бин тянется за водой и делает большой глоток.

– Знаете, я чуть не отправил ей сообщение сегодня утром, но… В итоге я так и не знаю, почему этого не сделал. – Папа глубоко вздыхает с сокрушенным видом. – Когда только мы все перестанем ошибаться?

Компания за столом, кажется, слегка ошарашена этим риторическим замечанием, кроме Лейси, которая радостно выдает:

– Я уверена, что ты, Тони, не ошибаешься! На то ты и крутой бизнесмен!

Папа бросает в ее сторону отсутствующий взгляд, затем тянется к телефону. Мгновение спустя у меня в кармане слышится гудение, я нашариваю телефон и достаю его. Я знаю, кто это, но тем не менее у меня перехватывает горло, когда я вижу это слово. Папа. На экране телефона. Папа. Наконец-то.

Большой палец уже машинально тянется принять звонок, но я тотчас в растерянности останавливаюсь. Нет. Не глупи. Я не могу ответить, прячась здесь, под кустом, где всем будет слышно. Но не ответить я тоже не могу. Что же делать?

Сидя на корточках, я оцепенело наблюдаю за тем, как гудит телефон, в голове полный кавардак – и вдруг точно понимаю, что нужно делать. Тяжело дыша, на неслушающихся ногах я ретируюсь в сторону дома, подальше от праздничного стола.

– Она не отвечает, – слышится папин голос, когда я выпрямляюсь и на цыпочках семеню к задней двери.

Это я пока не отвечаю. Но скоро, очень скоро я дам о себе знать. И не по телефону. Лично.

Я передвигаю вешалки в гардеробе Бин и ощущаю беспокойство, почти нервозность. Мне хочется наладить отношения с папой. Действительно хочется. В нашей истории есть моменты, которые лишены смысла, есть моменты, которые, как кажется, делают примирение недосягаемым. Но ведь и Джо представлялся мне недосягаемым. Так что, пожалуй, нет ничего невозможного.

Только нужно найти подходящее платье. Это главное. Криста и Лейси со своими накладными ресницами и в безупречных нарядах все еще внизу, и я не допущу, чтобы они смотрели на меня с жалостью.

Я в считаные секунды пробралась в дом и взбежала по лестнице и сейчас развила лихорадочную активность. Мне хочется как можно скорее попасть на бранч. Скорее скорого.

Наконец нужное платье найдено – синее, с цветочным принтом и поясом, – и оно сидит на мне изумительно.

Я поспешно крашусь, катастрофу на голове приводить в порядок некогда, поэтому я подкалываю волосы блестящей заколкой Бин.

Напоследок, для куража, я брызгаю в себя бронзатором, смотрюсь в зеркало и опрометью выскакиваю из комнаты. Я лечу вниз по лестнице и на повороте вижу сквозь французские двери, ведущие на балкончик мезонина, праздничный стол. Хотя я спешу, но не могу отказать себе в удовольствии обозреть сцену с этого ракурса. Вид самый идиллический: семья собралась за красивым столом в залитом солнцем саду. Ветерок треплет флажки. Хрусталь и фарфор поблескивают на солнце. Все при параде, папа, как благородный патриарх, восседает во главе стола.

Вот вы сейчас у меня удивитесь – эта мысль щекочет нервы, и сердце начинает учащенно биться. Как же обставить свое появление? Я подойду прямо к папе. И скажу… что?

Папа, это я.

Нет, ерунда. Он и так знает, что это я.

Папа, давно не виделись.

Но это звучит так, как будто я его виню. О боже, может, пусть просто как пойдет…

С лужайки доносится взрыв аплодисментов, и я вздрагиваю: это Хамф изобразил на траве позу йоги. В дополнение к льняному костюму он надел кожаные шлепки и сейчас, с задранными к лицу ногами, выглядит не сказать чтобы комфортно.

Так, нужно понять, что там происходит. И прежде чем я успеваю осознать, что творю, я распахиваю двери на балкончик, окрыленная новым планом. Я буду стоять здесь, пока меня не заметят, а потом так небрежно скажу: «Всем привет!» – и посмотрю, как у них челюсти отвиснут.

Голос Хамфа, возникая откуда-то между ног, растекается в летнем воздухе.

– Как видите, мои внутренние органы координируются, – пыхтя, сообщает он. – Я чувствую поток о-ру, ощущаю ее. Она движется по моему телу, исцеляет недуги, которые встречает на своем пути.

– Он сказал: «Я чувствую, потоком сру»? – с озадаченным видом спрашивает папа у Джо, и тот давится напитком.

– О-ру, – говорит он, явно стараясь не рассмеяться. – Он сказал о-ру. Судя по всему, это концепция Спинкена.

– Потрясающе! – говорит Лейси, аплодируя. – Хамф, вам нужно заняться акробатикой. У вас природные данные.

– Лейс, продемонстрируй, как ты садишься на шпагат, – кричит Криста, когда Хамф раскручивается обратно. – Видели бы вы ее шпагат!

Но Лейси морщит носик.

– Не в этом платье, дорогая.

Пока меня никто не заметил, поэтому я делаю шаг вперед и облокачиваюсь на старенькую деревянную балюстраду. Мое платье развевается на ветру, я вслушиваюсь в разговор. Теперь-то они должны меня увидеть, верно? Может, стоит подать голос, размышляю я, и тут мое внимание привлекает пронзительный возглас Бин.

– Что? – обращается она к Кристе. – Что ты только что сказала?

У нее опрокинутое лицо, и у меня внутри все переворачивается. Что стряслось?

– Бин? – говорит папа, но сестра не реагирует на него.

– Они продали мою мебель, – с рыданием в голосе сообщает она Гасу. – Продали, не сказав мне ни слова. Мою мебель с Кроликом Питером. Она отойдет покупателям вместе с домом.

Я в полном шоке. Что они сделали? Что?

– Как ты мог! – говорит Гас папе, который, похоже, плохо понимает, что к чему. – Ты продал мебель Бин?

Папа сглатывает, он явно не в своей тарелке, а затем говорит:

– Криста?

– Покупатели пожелали приобрести кое-что понравившееся из обстановки, – оправдывается Криста. – С агентами все было согласовано. Ты не говорил о том, что мебель не продается.

– Какого черта этим занималась Криста? – взрывается Бин.

– Я просто помогала вашему отцу, – огрызается Криста. – В последнее время у него было дел по горло. Вам бы, дети, об этом помнить, вместо того чтобы приставать к нему из-за всякой облезлой рухляди.

– Мими бы знала. – Бин смотрит на папу страдальческим, негодующим взглядом. – Мими никогда бы этого не допустила. Я хотела забрать мебель к себе и поставить в свободную комнату. Я хотела ее для… – Она замолкает и, покраснев, отворачивается.

Для своего малыша, вдруг с горечью понимаю я. Возможно, изначально она хотела эту мебель для себя. А теперь хочет ее для малыша. Я с тревогой смотрю на сестру, и мне кажется, что ее терпение достигло предела.

– А знаешь что? – говорит она, неожиданно отодвигая стул. – Эффи была права. Она все это время была права, а я ее не слушала. Семьи больше нет. Мы уничтожены.

– Ну-ну, Бин, – встревоженно говорит папа. – Мы с этим разберемся, обещаю.

Но Бин, кажется, даже не слышит его.

– Я делала все, – дрожащим голосом говорит она. – Старалась поддерживать связь, старалась прощать, читала книги, слушала подкасты. Я пришла на эту гребаную вечеринку, сделала гребаную прическу, от которой болит голова, и хватит с меня. С меня хватит. – Резким движением она срывает шляпу и начинает выдергивать из волос шпильки, продолжая свой отрывистый монолог. – Эффи была права. Семья уничтожена. Вдребезги. Прицельным попаданием бомбы, и нас уже не собрать. Никогда. Мы – как разбитая тарелка. Как вот эта разбитая тарелка. – Она хватает ближайшую – белую, филигранную.

Я настолько поражена взрывом ее негодования, что вцепляюсь в балюстраду. Этого не может быть. Бин – оптимистка. Бин всегда за примирение. Если Бин сдастся…

– Тарелка не разбита, – говорит Криста, глядя на Бин, как на ненормальную.

– Да что ты? – пронзительно вскрикивает Бин. – Сейчас мы это исправим. – И под изумленными взглядами всех присутствующих она швыряет тарелку о каменные плиты террасы, и та, само собой, разбивается. – Упс, – говорит она Кристе. – Надеюсь, ты не планировала толкнуть и ее до кучи. Если так, спиши на естественную убыль. Упс. – Она хватает другую тарелку и шмякает о каменные плиты и ее. – Еще естественная убыль. Досадно, да, Криста, когда уничтожают то, что тебе дорого?

Бин хватает третью тарелку, и тут Криста встает, ее ноздри раздуваются.

– Только посмей разбить эту тарелку, – зловеще говорит она, ее грудь в вырезе шелкового платья то поднимается, то опускается. – Только посмей.

– А что мне помешает? – Бин издает странный смешок. – Ты уже столько всего уничтожила! Перекрасила кухню Мими, развалила наш дом, облила коктейлем Эффи… а сейчас переживаешь из-за тарелок?

Криста холодно меряет ее взглядом.

– Это тарелка твоего отца.

– Да ну? – истерически вскрикивает Бин. – Конечно, кому знать, как не тебе! Ты ведь приглядывалась к нему прежде, чем с ним познакомилась, да, Криста? Наводила справки, приценивалась к дому. Кстати, сколько стоит эта тарелочка? Может, он отпишет ее мне в своем завещании! Да, папа? – Она поворачивается и швыряет тарелку в солнечные часы на лужайке – осколок рикошетом попадает в ногу Хамфу.

– Ой! – вопит он. – Ты меня травмировала!

Бин, вздрогнув, замирает, и вся компания цепенеет вместе с ней.

– Ну извини, – тяжело дыша, говорит Бин. – Мне действительно жаль. Но знаешь что, Хамф? Твоя нога – это из разряда сопутствующего ущерба. Как моя мебель. И кухня Мими. И все, что нам дорого. – Слезы текут по ее розовым щекам. – Все уничтожено. Эффи была права. – Она падает на стул и громко всхлипывает. – Все уничтожено.

Это невыносимо. Это просто невыносимо. Я не могу смотреть на то, как моя дорогая, кроткая, оптимистичная и доброжелательная сестра плачет.

– Бин! – Я отмираю и, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, сильно наклоняюсь над балюстрадой. – Бин, пожалуйста, не плачь! Все будет хорошо!

– Эффи? – Бин поднимает зареванное недоумевающее лицо.

– Все будет хорошо! – Я наклоняюсь еще сильнее, жалея, что не могу ее обнять. – Клянусь тебе! Мы найдем способ. Мы…

Я умолкаю на полуфразе, потому что раздается треск – и во второй раз за день мне приходит мысль, что сейчас я умру: деревянная балюстрада прогибается под моим весом и обрушивается вниз.

Я даже не успеваю вскрикнуть – пикирую к земле, не в силах вздохнуть, онемев от шока, ничего не соображая…

Шмяк.

– Ой!

– Блин!

Каким-то чудом руки Джо ловят меня перед самым приземлением, и мы оба падаем на землю, пару раз переворачиваемся кубарем и останавливаемся. Несколько секунд я смотрю ему в лицо, пыхтя, как поршневой двигатель, не в состоянии понять, что произошло. Затем он медленно разжимает руки.

У него белое лицо. У меня, судя по ощущениям, тоже.

– Спасибо. – Я сглатываю. – Спасибо за… Спасибо.

Голова кружится. К горлу подступает тошнота. Неужели вытошнит? Надеюсь, обойдется. Я делаю глубокий вдох и, оглядывая конечности, издаю нервный смешок.

– Даже синяка нет, – говорю я. – Ни царапинки. Ты крут.

– Руки-ноги двигаются? – строго спрашивает Джо.

– Гм… – Я показательно дрыгаю ногами и руками. – Да, порядок. А ты как?

– И я в порядке, – улыбается Джо. – Спасибо. А теперь медленно вставай. И если где-то болит, скажи.

Я послушно встаю и осторожно шевелю конечностями.

– Все нормально. Лодыжку слегка тянет. Но я в порядке.

– Хорошо. – Он выдыхает. – Хорошо. Пожалуй, перила нужно починить.

Все это время застольная компания наблюдает за нами в гробовом молчании, но сейчас Лейси выходит из ступора и, указывая на меня, неожиданно вопит:

– Кейт!

– Эффи, – поправляет ее Гас. – Это Эффи.

– Эффи? – Лейси недоверчиво щурит глаза. – Это Эффи? Я знала, что на самом деле она не доктор! Я знала, что все это брехня!

– Кейт? – Бин таращится на меня, и я понимаю, что в ее голове все становится на свои места. – Ну слава богу! Так это ты – Кейт! Гора с плеч. Значит, вы… – Она переводит взгляд с Джо на меня и обратно. – Вы двое?..

– Так что больше, Бин, никаких нравоучений по поводу неэтичности служебных романов, – говорит Джо, беря меня за руку и целуя кончики моих пальцев. – Как ты себя чувствуешь? – обращается он ко мне.

– Меня слегка потряхивает, – признаюсь я. – Но… сам знаешь. Ладно. Бин, а ты в порядке? – с беспокойством спрашиваю я.

– Вообще-то нет, – говорит Бин. – Но жить буду.

– Выпей воды. – Джо наливает стакан и наблюдает за тем, как я осушаю его. – И не парься.

– Только посмотрите на этих голубков, – едким тоном произносит Лейси. – Значит, ты все-таки пришла на семейный праздник, Эффи. Не смогла остаться в стороне? Должно быть, у тебя горели уши!

– Еще как! – Я бросаю уничтожающий взгляд на Хамфа, который поспешно отводит глаза.

– Ты, Эффи, прямо как снег на голову. – Гас смеется собственной шутке. – Улавливаешь? Свалилась.

Криста пока молчит, и я, когда поворачиваюсь к ней, чувствую, что наша старая вражда не утихла, потрескивает, как прежде. Но мне до этого нет дела. Я намерена быть выше. Переступая через разбитую посуду, я спокойно направляюсь к ней с самым достойным выражением лица.

– Спасибо за любезное приглашение, Криста, – чопорно говорю я. – По здравом размышлении я решила его принять.

– Добро пожаловать, Эффи, – поджав губы, говорит Криста. – Здесь тебе всегда рады.

– Спасибо, – рассыпаюсь в благодарностях я. – Ты так внимательна.

– Всегда пожалуйста, – скрестив руки на груди, ответствует Криста.

Ну, теперь только папа. Наконец-то. Пока я на него даже не посмотрела. Не до этого мне было. Но сейчас…

Я поворачиваюсь к нему, и меня пробивает дрожь – настолько он бледен.

– Я думал, ты насмерть убьешься, – говорит он. – Я думал… О господи… – У него вырывается нечленораздельный звук, похожий на скрип ржавой музыкальной шкатулки, затем он резко выдыхает. – Но обошлось. Ты цела. Остальное не важно.

– Папа… – Я с трудом сглатываю.

– О, Эффи. – Мы встречаемся взглядами – эти глаза я помню с детства. Теплые, с искринками глаза папы.

– Папа… – снова говорю я. А что говорить дальше, не знаю. С чего начать? – Папа…

– Кхм. Простите. – При звуках мужского голоса мы оба вздрагиваем.

Я изумленно поворачиваю голову и вижу на террасе лысеющего субъекта в костюме – он держит портфель и с неловким видом смотрит на нас.

– Извините, что нарушаю… э-э… семейную идиллию. – Он делает несколько шагов вперед, осторожно ступая среди осколков. – Меня зовут Эдвин Фуллертон. Я из агентства недвижимости Блейков. И тут от имени Ван Бьёренов.

– Кого? – Гас морщит лоб.

– Семейства Ван Бьёрен. Они покупают поместье.

Он показывает на дом, и мы все беспокойно переглядываемся.

Значит, фамилия покупателей – Ван Бьёрен. Никогда не слышала ее прежде, и, по-моему, она звучит зловеще. Неудивительно, что они прошлись по дому и тырили все подряд.

– И что они хотят? – спрашивает папа.

– Они поручили мне уточнить, проедут ли по дорожке автофургоны. Вы позволите мне провести замеры? – Он снова кашляет. – Но если момент неподходящий, то вы скажите.

Он старательно избегает смотреть на разбитые тарелки, на окровавленную ногу Хамфа и заплаканное лицо Бин и в итоге устремляет взгляд к небу, точно вдруг заинтересовавшись облаками.

– Конечно. Пожалуйста. У нас тут просто… – папа делает паузу, обдумывая, как бы точнее охарактеризовать происходящее, – бранч.

– Понятно. – Эдвин тактично кивает. – Есть еще пара вопросиков, которые я хотел бы с вами согласовать, мистер Талбот. Но, повторюсь, если момент неподходящий… э-э… – Он переминается с ноги на ногу. – Я оставлял вам сообщение на телефоне.

– И вы, и все мы, – весело отзывается Бин. – На этой неделе наш папа был категорически недоступен. Так что неудивительно.

Я обеспокоенно смотрю на нее. Что-то Бин совсем не похожа не себя. Говорит цинично, лицо напряженное и скептическое. Вид такой, точно она обманулась в своих жизненных надеждах и больше не намерена заморачиваться на эту тему.

Агент нервно переводит взгляд с Бин на папу.

– Да нет, никаких проблем, – говорит он.

– У риелторов, возможно, проблем нет, – соглашается Бин, – а у его детей – есть. Тут, видите ли, мачехи распродают направо и налево дорогое сердцу имущество. Такие дела. Вот такая у нас семейка – хоть стой, хоть падай. Скажите, – доверительным тоном говорит она, – а Ван Бьёрены не выказывали желания приобрести эти тарелки? – Она берет целую и машет ею у него перед носом. – Потому что среди них могут быть пошкрябанные. Вы уж не обессудьте. – Она указывает на расколоченный фарфор. – Естественная убыль, знаете ли.

Эдвин Фуллертон безмолвно взирает на осколки, а затем снова смотрит на Бин, как бы не совсем понимая, шутит она или нет.

– Мне нужно свериться с контрактом, – наконец говорит он.

– И дайте нам знать, – говорит Бин. – Потому что нам ужасно не хочется подвести Ван Бьёренов. Врагу не пожелаешь такого кошмара. – Она моргает. – Врагу в буквальном смысле.

– Хорошо. – Похоже, Эдвин Фуллертон теряется с ответом. – Ну, м-да.

– Прошу… – Папа, судя по всему, взял себя в руки. – Прошу вас проследовать в мой кабинет.

– Врагу не пожелаешь! – кричит им вслед Бин, когда они удаляются. – Счастье Ван Бьёренов для нас превыше всего!

Я переглядываюсь с Джо и вижу, что он тоже под впечатлением от видоизмененной личности Бин. Что с ней произошло?

– Пойду-ка я тоже, – обращается Криста к Лейси. – Послушаю, о чем они толкуют. А ты, дорогая, наливай себе вина или чего еще. И вы, Хамф.

Она уходит, даже не взглянув на нас, я тотчас перевожу дух и открываю рот, но Хамф оказывается более прытким.

– Сильно кровь хлещет? – обеспокоенно спрашивает он. – Мне нужно в отделение неотложной помощи, но я без машины. Меня привез папа. Кто меня отвезет?

– В отделение неотложной помощи? – Джо скептически смеется. – В этот рассадник «традиционной медицины», ты серьезно?

– Может, скоординируешь, что там нужно? – предлагает Гас, подливая себе вина. – Внутренние прибамбасы. И о-ру тебя исцелит, Хамф. Доверься своему о-ру.

– Смешно, – с натянутым видом произносит Хамф. – Но ты сам не понимаешь, о чем говоришь, так что не пытайся.

– Я думал, о-ру своей трансцендентной силой исцеляет все подряд, – говорит Джо. – Излечение начинается с о-ру и ею заканчивается, или не так?

– Всегда. Есть. Исключения, – говорит Хамф, буквально выплевывая каждое слово.

– Ах, исключения. – Джо с усмешкой смотрит на Хамфа, но затем вроде бы смягчается. – Ну, как человек, придерживающийся другого направления в медицинской науке, я должен сказать, что тебе непременно нужно обратиться в отделение неотложной помощи. Эта колото-резаная рана выглядит нехорошо. Выражаясь профессиональным языком.

– Я вызову такси. – Лейси встает с деловитым видом. – Я вас отвезу, Хамф. Я буду вытирать вам вспотевший лоб. И, в отличие от некоторых, не буду смеяться над вашими убеждениями. – Она встряхивает волосами и обращается непосредственно к Джо: – Если люди верят в пенициллин, так почему бы им не поверить в о-ру?

Джо ошарашенно смотрит на нее.

– Потому что… – Он трет себе лицо. – Слушайте, я даже не знаю, что вам сказать.

– Вот именно! – торжествующе заявляет Лейси, как будто только что забила гол прямым попаданием в ворота. – Хамф, дорогой, пойдемте. Я останусь с вами и прослежу за тем, чтобы все было в порядке. А потом вы, может быть, покажете мне свою клинику. – Она соблазнительно хлопает ресницами. – Я мечтаю больше узнать о вашей работе.

Кто бы сомневался. И о шикарном доме. И о титуле. Хотя я на ее месте не очень-то раскатывала бы губу, уж мне-то это известно.

Лейси протягивает руку, Хамф опирается о нее, и парочка удаляется: она – решительным шагом, а Хамф – подпрыгивая на одной ноге.

– И да, – он вдруг вспоминает о манерах и оборачивается, – пожалуйста, поблагодарите своего отца и Кристу за восхитительную вечеринку и передайте им мои сожаления о том, что я не могу попрощаться лично. Я обязательно напишу.

– Конечно. И удачи! – Мне вдруг становится немного его жаль. Я бы не стала связывать с о-ру или с Лейси большие надежды на счастье.

Мы наблюдаем за тем, как они огибают дорожку и исчезают из поля зрения, расслабляемся и смотрим друг на друга.

– Так я и знал, что без отделения неотложной помощи не обойдется, – говорит Джо. – Между нами, я уже им позвонил.

– Что за бранч без неотложки, – говорю я, чувствуя себя на взводе. – Это всем известно. О боже… – Я оглядываю террасу и лужайку, усыпанные битой посудой, и истерически смеюсь. – Вы только посмотрите! У риелтора, наверное, был нервный припадок.

– Он сейчас звонит Ван Бьёренам с криком: «Быстрее въезжайте, пока они тут все не разгромили! Они все чокнутые!»

– Ты прав. У него было такое лицо! – Я издаю еще один истерический смешок. – Джо, ты уверен, что хочешь иметь дело со мной? Потому что должна тебя предупредить, что у меня довольно отвязная семейка.

– Да я к вам уже привык. – Джо одаривает меня быстрой улыбкой, потом вопросительно смотрит на Бин и снова на меня.

Я поворачиваюсь к Бин и чувствую внутреннее беспокойство. Она сидит, глядя вдаль, с босыми ногами на стуле, обхватив колени руками, и нас не слушает.

– Бин, ты в порядке? – с тревогой спрашиваю я. – У тебя, похоже… стресс.

– Нет у меня стресса, – тотчас возражает она.

– Бин, – я прикусываю губу, – скажи честно.

– В самом деле нет. – Она поворачивается ко мне. – У меня вообще ничего нет. Мне плевать. С меня хватит. Плевать на дом… на семью… на все. Я свободна! – Она как-то странно смеется, и это совсем на нее не похоже.

Я оторопело смотрю на Джо, который хмурится.

– Бин, послушай, – снова начинаю я. – Я поговорю с папой насчет мебели…

– Не надо.

– Но…

– По фигу! – решительно перебивает меня Бин. – Мне действительно по фигу. Я как резинка, которую сильно натягивали очень много раз, и знаешь что? Я лопнула. Я сдаюсь. Я пойду в паб и наемся чипсов. – Она отодвигает стул, надевает сандалии и берет сумочку. – До отвала.

– В паб! – восклицает Гас. Он осушает бокал, встает, покачиваясь, и хватается за спинку стула. – В паб. Потрясающая идея. Нужно было сразу идти в паб, а не сюда! – Он выразительно взмахивает рукой, точно произносит речь перед многотысячной аудиторией. – Паб – это верняк. Но мы не учимся на своих ошибках. Мы никогда не делаем выводов.

– Тогда пошли, – говорит Бин. – Сейчас мой выход.

– Слушай, сходи с ними и проследи, ладно? – быстро шепчу я Джо. – Бин в очень странном настроении, а Гас в стельку пьян.

– Конечно, – шепчет он в ответ. – А ты что, не пойдешь?

– Я чуть позже. У меня тут… незаконченное дельце.

– Ладно. – Он кивает и легко стискивает мне руку. – Понятно.

– Эффи… – Бин подходит ко мне и неожиданно обнимает. – Я должна извиниться. Ты была права. Ты во всем была права. Ты все верно понимала, а я заблуждалась. – Она мотает головой. – Мы больше не семья. Все уничтожено. Это конец.

– Бин, не говори так. – Я в ужасе смотрю на нее.

– Ты сама это сказала! – возражает она и снова издает странный смешок. – И это правда!

Она снова обнимает меня и уходит, по пути прихватив под руку Гаса, а я смотрю им вслед в полном смятении. Да, я действительно это сказала. И не кривила душой. Но от Бин это слышать как-то неправильно. Мне хочется схватить ее и закричать: Мы не уничтожены! Еще не поздно! Мы все можем исправить!

Но так ли это?

Я медленно перевожу взгляд на дом, безмолвно стоящий в свете полуденного солнца. Есть только один способ это выяснить.

Глава 18

Я снова, подобно гимнастке, готовой ко второй попытке, стою перед «Зелеными дубами», исполненная решимости. На этот раз я ни на что не буду отвлекаться.

Легко и стремительно я в последний раз иду к двери дома моего детства. Я должна воспользоваться этим моментом. Я должна запомнить все детали. Своеобразную (а не уродливую) кирпичную кладку. Примечательные дымовые трубы. Витражное окно. И…

Стоп.

Хамф?

Я не верю своим глазам. Из двери появился Хамф и сейчас стоит на пороге, держась за косяк, как будто иначе свалится. Кого-кого, а его я меньше всех ожидала увидеть. Я думала, он уже в больнице. Или пал жертвой чар Лейси. Или и то и другое.

– Привет, – жалобно произносит он при моем приближении. – Лейси собирает вещи. Потом мы поедем в больницу.

– Отлично. Надеюсь, там за тобой присмотрят. Бин не хотела тебя травмировать, – с чувством вины добавляю я. – Это была случайность.

– О, я знаю, – говорит Хамф. – Бин и мухи не обидит. Она была немного… – он морщит лоб, – не в себе?

– Да, – говорю я. – Ну… сам знаешь. Из-за всего.

– Я ее не виню. – Хамф кивает, похоже, с искренним сочувствием.

– Ты не знаешь, этот риелтор по-прежнему у папы?

– Нет, он вышел несколько минут назад, – говорит Хамф, указывая пальцем куда-то влево от дома. – Не знаю, куда он направился.

– Ладно, спасибо. – Я вежливо улыбаюсь и уже хочу пройти в дом, когда он говорит:

– Подожди, Эффи. Можно задать тебе вопрос? Ты долго стояла на балконе, прежде чем упала?

Я с любопытством смотрю на него, не понимая цели вопроса. Но, увидев смущенное выражение на его физиономии, тотчас смекаю, куда он клонит.

– Тебя интересует, слышала ли я, как ты говорил, что я была безумно в тебя влюблена и засыпала любовными письмами? – Я бросаю на него многозначительный взгляд.

Хамф заливается краской и становится больше похож на неуклюжего парня, с которым я когда-то встречалась, чем на самоуверенного практикующего врача из Института Спинкена.

– Ты никогда не любила меня, я знаю, – поникнув головой, бормочет он. – Извини.

– Все нормально, – говорю я.

– Я слегка не в себе, – с несчастным видом говорит он. – Похоже, мои родители собираются разводиться. – Он поднимает на меня глаза. – Дома просто бедлам.

– Правда? – Я морщусь. – Его везде навалом.

– Наверное. – Вся его напускная важность исчезла. В его глазах я вижу тревожное, испуганное выражение, которое мне знакомо, и чувствую к нему прилив симпатии. Даже теплоты.

– Знаешь что? – слышу я свой голос. – Все будет хорошо. У тебя все будет хорошо. Если захочешь поговорить, звони. Поболтаем по-дружески.

– Спасибо, – говорит Хамф. – От души.

– Тебя будет колбасить, но ты держись, потому что ты прорвешься. Способ отыщется.

А у меня нашелся способ? В конце концов?

– Радостно слышать. – Такое ощущение, что Хамф ловит каждое мое слово. – Это вдохновляет. Ты всегда выглядишь такой собранной, Эффи.

Я невольно прыскаю от смеха.

– Это я-то собранная? Ты что, не слышал, как меня чихвостили за ужином?

– Но тебя не было на ужине! – с изумленным видом восклицает Хамф. – Откуда ты это знаешь?

– Я сидела под консольным столиком, – говорю я, – и все слышала.

– О, – Хамф потирает нос, переваривая эту новость. – Ясно. Как бы там ни было, а я считаю, что тебя оклеветали. Я всегда тебя считал очень собранным человеком. Именно поэтому я тобой восхищался.

– Хамф, ты не восхищался мной, – говорю я, закатывая глаза.

– Восхищался, – настаивает он. – Всегда. – В его лице мелькает странное выражение, затем он добавляет: – Значит, теперь ты снова с Джо?

– Да. – Я не могу сдержать счастливой улыбки. – Я с Джо.

– Ага. – Он несколько раз кивает. – Ну… да. Логично. Абсолютно.

– А ты… с Лейси? – осторожно интересуюсь я.

– Лейси – не моего поля ягода, – честно признается он. – Она скоро это поймет, но сначала, надеюсь, довезет меня до больницы.

Я и забыла, что Хамф может быть забавным и самокритичным. На протяжении лет я мысленно изображала его себе исключительно в негативном свете, но этот образ не совсем соответствовал действительности. Возможно, так я заглушала в себе чувство стыда за то, как обращалась с ним.

– Прости, – импульсивно говорю я.

– За что?

– Хамф, я ужасно поступила с тобой. Тогда.

– И ты прости. – Он пожимает плечами. – Теперь я понимаю, что совсем скверно целовался. Но я исправился.

Я опять прыскаю от смеха, он улыбается в ответ, и я решаю, что когда-нибудь непременно приглашу его выпить.

– Ну, пока, – говорю я и слегка касаюсь его руки.

– Пока. – Он смотрит на дом. – Хорошее было время.

– Хорошее, – киваю я.

Мы немного молчим, а потом я вскидываю подбородок и переступаю порог. Эффи Талбот пришла домой.

Я иду по тихому холлу и чувствую внутри нервозную пустоту. Я не знаю, что скажу папе. Мысли, как гоночные автомобили на «Формуле-1», носятся по кругу.

Тут дверь папиного кабинета открывается. Он видит меня, и мы оба замираем.

– Эффи, – наконец говорит он, вид у него столь же настороженный, какой себя ощущаю я.

– Папа, – сдавленным голосом произношу я. – Я подумала… может быть, нам стоит поговорить?

– Прошу. – Он кивает на кабинет, точно я пришла на собеседование, и я захожу, ощущая себя слегка нереально.

В кабинете все по-прежнему: старый письменный стол, компьютерные мониторы, шахматная доска на столике у камина. Когда-то мы играли в шахматы, с болью вспоминаю я. Когда Бин и Гас поступили в университет, я осталась одна и, сделав домашнюю работу, приходила в кабинет. Папа пил джин с тоником, мы делали несколько ходов и откладывали партию до следующего раза.

Я поднимаю глаза и вижу, что папа смотрит на меня с грустью.

– Я думал, ты не придешь на вечеринку, – говорит он. – Но я рад, что ты передумала, Эффи. Пусть даже твое появление получилось столь драматическим. Но впредь, пожалуйста, давай без бейсджампинга, иначе мне будут вызывать неотложку из-за сердечного приступа.

Он как будто старается меня рассмешить, и я пытаюсь улыбаться, но у нас не очень получается. Слишком нервозная атмосфера царит в этой комнате. Или только я ее ощущаю?

– Папа… – Я замолкаю, различные варианты продолжения роятся в голове. Я была так расстроена… Я чувствовала себя настолько изолированной… Почему ты игнорировал мои сообщения? Вместо этого я слышу свой голос, который говорит: – Папа, мы за тебя переживаем.

– Переживаете? – Папа недоуменно смотрит на меня, явно сбитый с толку. – Переживаете?

– Да. Я, Гас, Бин… – Я делаю шаг вперед, внезапно ощущая острую потребность озвучить свои страхи. – Папа, насколько хорошо ты знаешь Кристу? Что вообще ты про нее знаешь? Потому что у нее есть план действий, это точно. Они с Лейси тайком приценивались к мебели. Мы их слышали. А тебе известно, что она приметила тебя еще до вашего знакомства? Гас узнал об этом от Майка Вудсона.

– От Майка Вудсона? – У папы ошарашенный вид. – Майк Вудсон судачит обо мне?

– Все переживают! – сбивчиво и горячо продолжаю я. – Люди за тебя волнуются!

– Спасибо, конечно, но напрасно, – натянуто начинает папа, но я не позволю ему снова отмахнуться от меня.

– Пожалуйста, выслушай, – настойчиво говорю я. – Пожалуйста. Криста наводила о тебе справки в «Гербе Холихеда», а потом сделала вид, будто вы случайно познакомились. Она лгала, папа! Ей нужны твои деньги! У нее уже есть большой бриллиант. Мими ты никогда не покупал больших бриллиантов. И она хочет вложить все твои деньги в ресторан в Португалии, и мы считаем… мы так переживаем… – Я слышу приближающуюся дробь Кристиных каблуков и замолкаю.

О боже. Сердце отчаянно колотится. Она слышала меня? И что именно она слышала? Если да, то в каком-то смысле это даже хорошо. Так или иначе, но эта история должна выйти наружу.

Криста заходит в кабинет в сопровождении Бэмби, и по ее ледяному взгляду видно: она слышала.

– А тебе все неймется, да? – презрительно говорит она. – Знаю, ты считаешь, что я охочусь за деньгами. Взбредет же такое в голову! В этом доме нет денег. – Она подходит ближе и смотрит мне прямо в глаза тяжелым, немигающим взглядом. – Я не охочусь за деньгами. У меня свой собственный бизнес. Я плачу по счетам. И это, чтобы ты знала, не бриллиант – думаешь, я такая дура? – Она так агрессивно встряхивает «камушком», что я вздрагиваю. – Это цирконий. Будь у меня охота раскошелиться на что-нибудь стоящее, я бы купила акции Nasdaq. Да, Бэмби? – добавляет она, и пес тявкает.

Цирконий?

Я тупо смотрю на кулон, поблескивающий на ее загорелой коже.

– Это не бриллиант? Но и ты, и папа говорили…

– Ну и что, что мы говорили? – нетерпеливо перебивает меня Криста. – Какая разница? Мы прикалывались. Я сказала твоему отцу: «Пусть дети считают, что я охочусь за деньгами», – и это было смешно. Но ведь вам до всего есть дело, да? Всякий раз, когда ему хотелось немного поразвлечься, вы, детки, сразу наезжали на него. Особенно ты, мисс Эффи. – Она тычет в меня пальцем. – Господи, как это меня бесит! И пока ты тут разглагольствуешь, моя сестра Лейси, да будет тебе известно, оказывает вам услугу. Ее бывший торгует антиквариатом. Она кое-что в этом смыслит, и у нее есть контакты. А у твоего папы полный звездец с деньгами. Вот о чем вам нужно переживать, а не о моем «камушке».

– Звездец с деньгами? – растерянно повторяю я.

– Криста! – вмешивается папа, на нем лица нет.

– Пора им узнать! – заявляет Криста, поворачиваясь к нему. – Скажи ей, Тони!

– Эффи… – Папа со страдальческим видом трет себе лоб. – Я в самом деле думаю, что ты все неправильно поняла.

– Что значит «звездец с деньгами»? – Я смотрю на него во все глаза.

– Это преувеличение. – Папа хватается руками за край стола. – Но… у меня есть финансовые проблемы. И одно время они занимали меня целиком.

– А почему ты не сказал? – Я смотрю на него потрясенным взглядом.

– Я не хотел вас беспокоить, дорогая, – говорит папа, и Криста издает громкий нетерпеливый возглас.

– Боже, дай мне силы! Ты вечно боишься «побеспокоить детей». Они взрослые! Пусть беспокоятся! Они должны беспокоиться! И если я услышу хоть еще одно слово насчет этой гребаной кухни…

Ощущение такое, будто она хочет дать волю своим чувствам, и я разворачиваюсь к ней, кипя от негодования. Я поверить не могу, что у нее хватает наглости упоминать о кухне.

– Кухня Мими – это произведение искусства. – Мой голос гневно дрожит. – Она была чудесная. Ею восхищались не только мы, но и вся деревня. И если ты не в состоянии это понять…

– Другого выхода не было! – презрительно перебивает меня Криста. – Все агенты по недвижимости твердили одно и то же. Отличный дом. Ну ладно, странный и уродливый. – Она пожимает плечами. – Но вполне подлежащий продаже. Но кухня – как бельмо на глазу, с ней нужно что-то сделать. Смыть. Закрасить. Избавиться от всех этих белок, крыс и прочей живности.

Я таращусь на нее, потрясенно моргая, не в силах говорить. От всех этих белок, крыс и прочей живности?

– Там не было крыс, – наконец обретая голос, говорю я. – Там крыс в помине не было.

– По мне, так все они выглядели как крысы, – равнодушно парирует Криста. – И тогда я сказала: «Хорошо. Я сама этим займусь». Я умею обращаться с валиком. Но твой папа стал причитать о Мими, о драгоценных воспоминаниях и о том, что дети его убьют. И тогда я сказала: «Вали все на меня. Скажи им, что это моя идея. Мне плевать, что обо мне думают твои дети». А потом дело сделано, кухня выглядит на миллион долларов, и угадай что? Просмотров становится намного больше. Но разве мне говорят спасибо? Разумеется, нет. Я знала, что ты взбесишься, – добавляет она, сверкая глазами. – Я сказала: «Эффи такая, она закатит истерику». И точно. Как в воду глядела.

У меня пылает лицо. Мне никогда не приходило в голову… Я никогда не догадывалась.

– Почему ты не сказал, папа? – Я поворачиваюсь к нему, охваченная волнением. – Ты должен был сказать. Ты должен быть объяснить насчет риелторов, обсудить с нами. Мы бы поняли…

– А ты не думаешь, что у твоего отца и без того было дел по горло? – впивается в меня взглядом Криста. – Он, прошу пардон, только и делал, что нервничал и стрессовал. Думаешь, у него было время названивать вам и обсуждать шкафы? Я сказала ему: «Не говори им, Тони. Мы просто сделаем это. Дело сделано, и все тут».

– Стрессовал из-за чего? – непонимающе говорю я, и Криста взрывается.

– А сама как думаешь? Я уже говорила! Из-за денег. Я уже сказала, что в этом доме денег нет.

– Но я не понимаю, – говорю я, чувствуя, что немного схожу с ума. – Вчера за ужином ты сказала, что у папы выдался замечательный год в плане инвестиций! Ты сказала, что он купается в прибыли! – До меня вдруг доходит, что я себя выдала. – Я пряталась под консольным столиком, – смущенно добавляю я. – На самом деле… я все время была на вечеринке.

– Что? – Папа выпучивает на меня глаза, затем внезапно фыркает, как мне кажется, от смеха. – Ох, Эффи.

– Ты была под консольным столиком? – резко спрашивает Криста.

– И перед ужином тоже, – добавляю я. – Когда ты… проверяла столовое белье.

И свое собственное, мысленно транслирую я. По огонькам в глазах Кристы я делаю вывод, что она поняла.

– Следовало догадаться, что ты просочишься, – холодно произносит она. – Этого вышибалу нужно засудить. Его обязанностью было отфильтровывать незваных гостей.

– А со мной у него вышел облом. И я слышала, как за ужином ты говорила, что у папы был замечательный год. Что он заработал чертову тучу. Ведь она говорила, да, папа? – обращаюсь я к нему.

– Криста пыталась повысить мою самооценку, – морщится папа. – Она хотела как лучше, но…

– Кому какое дело? – с вызовом спрашивает Криста. – Держи лицо, вот что я говорю. Пусти немного пыли в глаза. Пусть все думают, что ваш папа в отличной форме. Это лучше, чем говорить правду и испортить всем вечер.

– Так… что это за правда? – говорю я, поочередно глядя на них обоих.

– После развода все стало непросто, – медленно говорит папа, – и Криста… Криста старалась помочь.

– И столько благодарности огребла за это, – Криста скрещивает руки на груди, – просто класть некуда.

У меня голова идет кругом. Я по-прежнему смотрю то на Кристу – деятельную, броскую, кипящую от негодования, – то на папу, который на ее фоне выглядит серым и измученным.

Я заблуждалась насчет Кристы? Мы все заблуждались на ее счет? Но нет. Нет. Мой мозг отказывается в это верить. Она не пригласила меня на вечеринку, ведь так? Она облила меня коктейлем, ведь так?

– Эффи, – серьезным голосом говорит папа, – ты действительно отказалась прийти на вечеринку просто потому, что не одобряешь мой выбор партнерши?

– Нет! – уязвленно говорю я. – Разумеется, нет! Да, мы с Кристой не ладим. Но это не повод отказаться от вечеринки. Все дело в приглашении. Это было антиприглашение.

Папа вздыхает.

– Дорогая, Криста объяснила, что допустила ошибку. Каждый может ошибиться…

– Это не было ошибкой, – со свежей обидой говорю я. – Это было преднамеренно. И… я решила, что оно было и от тебя тоже, – чуть тише добавляю я. – Я решила, что ты не хочешь, чтобы я приходила.

– Что? – возмущенно произносит папа. – Как ты могла такое подумать?

Я смотрю на него, и меня переполняет разочарование.

– Брось, папа. Ты неделями бойкотировал меня. На следующий день после скандала на кухне я оставила тебе сообщение на голосовой почте, но ты даже не ответил. Потом ты прислал мне ужасный имейл насчет переадресации корреспонденции. Это было как… ладно. Я поняла. Папа не хочет разговаривать. Отлично. Мы не будем разговаривать.

– Но я приглашал тебя на ланч! – в смятении возражает он, хмуря брови. – Я приглашал тебя на ланч, Эффи, но ты не ответила.

– Что? – Я выпучиваю глаза.

– Я предложил пообедать. Когда посылал тебе подарочную корзину. И голосового сообщения от тебя я не получал.

Я ошеломленно смотрю на него. Он думает, что я лгу?

– Я оставила голосовое сообщение на следующий же день, – тяжело дыша, говорю я. – На следующий же день. И о какой корзине ты говоришь? Я никакой корзины не получала.

– Она была из «Фортнума»[2]. – У папы сконфуженный вид. – Это был небольшой знак примирения. Эффи, ты должна была ее получить.

– Папа, получи я корзину из «Фортнума», я бы об этом знала, – дрожащим голосом говорю я. – Я бы ее не проглядела.

– Но мы ее посылали! Точнее, Криста посылала, – поправляется он. – Я был занят по горло, и она настояла на том, чтобы заказать ее самой и избавить меня от хлопот. – Он поворачивается к Кристе, и выражение недоумения на его лице сменяется ужасом при виде ее наглой, вызывающей мины. – Криста? – зловеще тихо произносит он.

– Я забыла, и что с того? – говорит Криста. – Я зашивалась! И потом, корзина из «Фортнума» – ты серьезно, Тони? Корзина из «Фортнума» тебе не по средствам!

Она забыла? Или просто не удосужилась?

– А что насчет моего голосового сообщения? – с внезапным подозрением вопрошаю я, и Криста пожимает плечами.

– Твоему отцу приходит уйма сообщений на голосовую почту.

– Ими занимаешься ты? – Я смотрю ей прямо в глаза, и она выпячивает подбородок.

– Я защищаю его от них. Я у него вроде личного помощника. Моя работа – фильтровать фуфло.

У меня просто нет слов. Фильтровать фуфло?

– Ты ведь ничего не передаешь, да? – внезапно понимаю я. – Ты что, удаляешь сообщения? Ты умышленно отрезаешь его от всех контактов? Ведь у Бин и Гаса та же история, папа, – добавляю я, поворачиваясь к нему. – Никто не может с тобой связаться. Все пытаются, все хотят с тобой поговорить, но это невозможно.

– Криста? – Папа поворачивается к ней, у него на лбу пульсирует жилка. – Криста, что происходит?

– Ты сказал мне решать самой, – говорит Криста, которая кажется совершенно невозмутимой, – вот я и решила, что ты слишком печешься о своих детях. Бог ты мой, они уже не дети, они взрослые. Если хочешь знать, им почти всем нужно взрослеть.

Я смотрю на папу, и мне становится не по себе, потому что он бледен и дрожит.

– Может, и так, – произносит он, как будто голос ему не подчиняется. – Но это мне решать. Мои отношения с детьми – это мне решать. – Он молча и пристально смотрит на Кристу, затем добавляет, почти про себя: – Я знал, что у нас разные приоритеты, но… – Он снова осекается, потом вздыхает. – Эффи, оставь нас с Кристой на минутку, пожалуйста.

У меня ёкает сердце. О боже мой…

– Да, конечно, – бормочу я.

С колотящимся сердцем я выхожу из кабинета, закрываю дверь, отхожу на несколько шагов – и останавливаюсь. До меня доносятся их голоса – повышенные, раздраженные.

Я стою, слегка оцепенев, прислушиваюсь к их словесной перепалке и отчаянно пытаюсь понять, о чем идет речь. Может быть, мне следует тактично удалиться. Но я почему-то не могу. Ноги точно приросли к полу. Что происходит?

Внезапно дверь распахивается, и Криста выносится в коридор – глаза мечут молнии, дыхание прерывистое.

Блин. Надо было уносить ноги, пока была возможность. К горлу подступает страх, когда она, стиснув челюсти, подходит прямо ко мне и, откинув назад светлые волосы, окидывает меня презрительным взглядом.

– Что ж, мисс Эффи, твоя взяла. У нас с твоим отцом все кончено.

– А мы не состязались, – чуть слышно говорю я.

– Тебе виднее.

Она снова меряет меня взглядом, затем лезет в сумку за сигаретами.

– Нашли охотницу за деньгами. Хватает же наглости! Да, я присматривалась к твоему отцу. А хочешь знать почему? Потому что пожалела его. Он выглядел разнесчастным. А мне не хотелось вляпаться в какого-нибудь психопата, поэтому я поспрашивала о нем. И история, конечно же, оказалась самой банальной. Жена просыпается поутру, хочет развод и обирает его. Мужик отправляется в бар, и Криста собирает его в кучу. Не знаю, почему я это делаю, наверное, у меня комплекс спасительницы.

– Мими не обирала папу! – Я неуверенно смотрю на нее.

Криста пожимает плечами и сует в рот сигарету.

– Скажем так, она себя не обидела.

– У нее квартира в Хаммерсмите! – восклицаю я. – Это тебе не «Ритц»!

Криста смотрит на меня, а потом принимается хохотать с неподдельной радостью.

– Так ты совсем не в курсе, да? – Она достает золотую зажигалку и несколько раз щелкает ею, пытаясь прикурить. – Мими получила не только квартиру в Хаммерсмите, а намного больше. Видела бы ты ее банковский счет. Нет, за нее можно только порадоваться, чего не скажешь о твоем отце. Наслушалась я о вашей драгоценной Мими, – добавляет она, когда сигарета наконец-то прикуривается. – И душевная-то она, и милая. Рисуночки рисует. Платьица льняные. Корзиночки. И все такое. – Она делает глубокую затяжку, а затем холодно добавляет: – Можно быть триста раз душевной и милой, а когда нужно – как кремень.

Мими? Кремень?

У меня не укладывается в голове. Но, возможно, мне не видна вся картина, с неохотой признаю я. Я ведь отказывалась поверить в то, что она может быть резкой с папой. Я никогда не видела, как Мими решает деловые вопросы. А раздел имущества при разводе – явно вопрос такого рода.

– Бэмби, пойдем! Мы уходим! – Криста уже развернулась на каблуках, и тут до меня неожиданно доходит. Она знает о папе такое, что известно только ей, и сейчас мой единственный шанс это услышать.

– Криста, а что на самом деле произошло? – быстро говорю я. – С папиными деньгами?

Она поворачивается, и поначалу мне кажется, что не станет отвечать. Но потом она пожимает плечами.

– Он начал делать все более рискованные инвестиции, а закончилось тем, что дни напролет не отлипал от компьютера. – Она выдыхает струю дыма. – Мой отец был букмекером. Я этот страх в глазах вижу сразу. Поэтому я вмешалась, стала отвечать на звонки и пыталась ему помочь. Думай обо мне что хочешь, – она встречается со мной взглядом сквозь облачко дыма, – но я была его командой. А в итоге что? Все кончено. Тони – хороший мужик. Он мне нравится. Но его прицеп – боже упаси! – Она снова окидывает меня презрительным взглядом, и я сглатываю. Я никогда прежде не воспринимала себя как прицеп. – Ну что, Бэмбичка, любовь моя, – говорит она, когда пес подбегает к ней, – пойдем.

– Подожди! – говорю я. – Еще один вопрос. Ты признаешь, что нарочно облила меня коктейлем?

– Возможно, – без сожаления говорит она. – Ну так пристрели меня. А ты обозвала меня охотницей за деньгами!

– А ты не пригласила меня на вечеринку. – Мне снова становится до боли обидно. – Это была наша последняя семейная вечеринка в «Зеленых дубах». Ты намеренно меня проигнорировала и утаила правду от папы.

Криста делает затяжку и сощуривает глаза.

– Возможно, мне следовало отправить тебе приглашение. – Она пожимает плечами, точно в порыве саморефлексии. – Но ты мне действительно под кожу лезла. Ты меня вконец задолбала. По-другому не скажешь.

– Окей, – говорю я, внезапно чувствуя желание рассмеяться. – Ну, спасибо за откровенность.

– Возможно, потому что у тебя есть стержень, – задумчиво говорит она. – А у твоей сестрицы, надо сказать, кишка тонка. Вы с ней совсем разные. С тобой стоит лезть в драку.

– Вот как? – говорю я, не уверенная, что это комплимент. – Что… спасибо.

– Всегда пожалуйста, – говорит Криста.

Я, точно под гипнозом, смотрю ей в лицо, накрашенное сильно и безупречно, и у меня возникает очень странное чувство – что я хотела бы лучше узнать Кристу. Эту женщину, с которой мы люто враждовали. Которая, не задумываясь, разрушила мои отношения с отцом. Она причинила столько вреда нашей семье, чуть не разлучила нас навсегда. Но теперь я также понимаю, что папе было хорошо с ней, она дарила ему радость и оказывала практическую помощь. Пусть она совершенно аморальна, но она сильная, дерзкая и гораздо глубже, чем я думала.

– Ты больше похожа на куклу-матрешку, чем все мы, – вырывается у меня, и Криста тотчас ощетинивается.

– Это я-то матрешка? – возмущенно говорит она. – Я тебе не кукла, у меня все настоящее! – Она указывает на свое тело с впечатляющими формами. – Кроме сисек, конечно. Но сделать сиськи – это дело чести. – Она обиженно пыхает сигаретой и тушит ее о ближайшую подставку. – Пойдем, Бэмби, мы уходим.

– С тобой все будет… в порядке? – слышу я свой голос.

– Буду ли я в порядке? – Криста издает язвительный смешок и разворачивается ко мне. – Я построила бизнес, отключила аппарат жизнеобеспечения мамы и врезала по морде акуле. Думаю, я справлюсь.

Она откидывает назад волосы и идет вверх по лестнице, а я смотрю ей вслед, чувствуя себя слегка опустошенной. Потом из кабинета слышится папин голос: «Эффи? Эффи, дорогая, ты еще там?» – и я бросаюсь к нему.

– Да, – кричу я. – Я еще здесь. Все еще здесь.

Когда я вхожу в кабинет, папа сидит на стуле у камина, перед ним шахматная доска, и на мгновение мне кажется, как будто мы вернулись в прошлое.

– Я налил нам выпить. – Он кивает на два бокала виски рядом с шахматной доской.

– Спасибо, – говорю я, садясь напротив него. Папа поднимает бокал, я нерешительно улыбаюсь в ответ, и мы оба делаем по глотку.

– Ох, Эффи. – Он ставит бокал и выдыхает. – Мне так жаль.

– Мне тоже жаль. Это было… – Я подыскиваю слова. – Думаю, у нас произошло недопонимание.

– Дипломатично сказано, – иронически произносит папа. – Мне все еще не верится, что Криста… – Он замолкает и прикрывает глаза.

– Папа, – говорю я, – давай не будем.

Я действительно считаю, что обсуждать Кристу нам с папой не имеет смысла. (Тем более что потом я это сделаю с Бин.)

Папа открывает глаза и недоверчиво смотрит на меня.

– Ты действительно все это время была на вечеринке?

– Да, все время, – киваю я. – Пряталась то тут, то там.

– Но почему? Только чтобы не попадаться на глаза Кристе, ведь нет же?

– Нет! – Я невольно смеюсь. – Я искала матрешек. Они тебе не попадались?

– Матрешки? – Папа задумчиво хмурится. – Слушай, я их видел… Но где – убей не помню…

– Бин сказала то же самое. – Я вздыхаю. – Думаю, упаковщики на них наткнутся…

– Матрешки не пропадут, – заверяет папа и вдруг хохочет. – Поверить не могу, что ты пряталась под консольным столиком. А помнишь, в детстве ты спряталась под ним в Рождество?

– Я тоже об этом вспоминала, – киваю я. – А ты спрятался вместе со мной. И разрешил мне принести пудинг.

– Счастливое было время, – говорит папа.

По его лицу пробегает тень, он тянется за бокалом. Теперь, когда я сижу к нему довольно близко, я вижу, что с момента нашей последней встречи морщин на его лице прибавилось. Он постарел. Стал тревожнее. Совсем не похож на человека, который никогда не был так счастлив.

Какой же ты артист, папочка. Ты можешь обмануть гостей и даже собственную семью. Но в жизни тебе приходится трудно, понимаю я. Труднее, чем ты хочешь это представить.

И внезапно на меня накатывает стыд. Я когда-нибудь спрашивала папу, как у него дела? Воспринимала его как человека? Или только как отца, который обязан быть супергероем, не должен разводиться, продавать дом и вообще не косячить, никогда и ни в чем?

– Папа, ну почему ты не рассказал, что у тебя такие проблемы с деньгами? – нерешительно спрашиваю я.

– Ох, девочка моя. – Он тотчас извлекает на свет маску весельчака. – Не заморачивайся. – Он ослепляет меня уверенной улыбкой Тони Талбота, и я хватаюсь за голову.

– Папа, перестань. Я уже не ребенок. Расскажи мне. Если бы ты сказал правду еще тогда, когда я застукала Кристу за фотографированием мебели, вместо того чтобы орать на меня…

Теперь, мысленно проигрывая ту сцену, я воспринимаю ее иначе. Папа оборонялся. Ему было стыдно. Он был не в состоянии признать правду – что у него денежные проблемы – и потому перешел в нападение.

Несколько секунд он молча смотрит на меня, потом выражение его лица меняется, он трет себе щеку.

– Ты права, Эффи. В тот день я повел себя неправильно. Прошу прощения. И да, я забываю, что вы уже взрослые. Ладно. – Он делает глоток виски и честно смотрит на меня. – Дела пошли из рук вон. И все это моя вина. Когда мы с Мими решили расстаться, было очевидно, что имущество придется поделить, а «Зеленые дубы» – продать.

– Я никогда даже не задумывалась о… – я смущенно замолкаю, – финансовых договоренностях.

– А зачем тебе об этом задумываться? – Папа бросает на меня проницательный взгляд. – Дорогая моя, не нужно считать, что вопрос решался со скандалом. Мими справедливо получила то, что ей причиталось. Мы оба были довольны. Но… это все поменяло. Мои финансовые планы не предполагали развод.

Возникает пауза, он снова делает глоток, а я мысленно прикидываю, с кем он мог поговорить об этом.

– И чем больше я раздумывал о продаже «Зеленых дубов»… тем труднее мне было свыкнуться с этой мыслью. – Он глубоко вздыхает, оглядывая комнату. – Это ведь не просто дом – думаю, ты меня понимаешь.

Я молча киваю.

– Поэтому я решил предпринять титаническое усилие ради сохранения «Зеленых дубов». Это была моя огромная, фатальная ошибка. – Он смотрит в бокал. – Я пошел на большие инвестиционные риски. Нарушил все свои собственные правила. Будь я клиентом у себя самого… – Он качает головой. – Но остановить меня было некому. Я был слишком самоуверен, – честно признается он. – Я считал, что я лучше играю в эту игру, а на деле оказалось иначе.

– И что произошло? – испуганно спрашиваю я.

– Вмешалась злодейка-судьба, разумеется. Я был на грани катастрофы. – Папа говорит легко, но его глаза серьезны. – Были две жуткие недели, когда я боялся, что мы останемся не просто без «Зеленых дубов», но вообще без дома. Тогда-то я и передал Кристе бразды правления семейной жизнью. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как об операции по спасению своих активов. – Он замолкает, как будто снова переживая в уме те события. – Беда в том, что я не забрал эти бразды обратно. Передать ей заботы по дому было естественным решением. Я ей доверял.

– И как сейчас… обстоят дела? – Я с трудом осмеливаюсь задать этот вопрос.

– Жить будем. – Видя выражение моего лица, он подается вперед и ободряюще хлопает меня по плечу. – Все будет хорошо, Эффи. Правда. Такого замечательного места у нас, пожалуй, не будет, но жизнь продолжается. Я буду скучать по «Зеленым дубам», но что есть, то есть.

Он наливает себе еще виски и предлагает мне графин, но я качаю головой.

– Я понимаю, папа, – говорю я. – Я понимаю, почему ты старался спасти «Зеленые дубы».

– Ты знаешь, как я был горд, когда мы переехали сюда, – задумчиво говорит он. – Мальчонка из Лейтон-он-Си, в этом доме. Я помню, как однажды к нам приехал в гости мой старый дедушка. Помнишь его?

– Э-э… смутно, – говорю я.

– Ну, он приехал к нам в «Зеленые дубы», и я как сейчас помню его лицо, когда он увидел дом. Помню, он сказал: «А ты молодчина, Тони!» – Папино лицо светлеет при воспоминании. Потом он с грустью добавляет: – Он, конечно, был тот еще плут, мой дед. Я рассказывал тебе о том, как мы с ним решили вместе заняться бизнесом? Мы придумывали всевозможные схемы быстрого обогащения. Все, разумеется, с треском проваливались.

– Нет, – смеюсь я. – Может, как-нибудь встретимся за ланчем и ты мне расскажешь?

– Охотно, моя дорогая. Это будет здорово.

Я представляю, как мы сидим в уютном пабе, возможно, у камина, и папа рассказывает мне уморительные истории о своем прошлом. От самой этой мысли мне становится тепло и спокойно.

– Но дело было не только в этом, – медленно продолжает папа, вертя в пальцах бокал. – «Зеленые дубы» – не просто статусное место, этот дом был нам дорог. Он был эпицентром нашей семьи. Меня беспокоило, что с нами станет без него. Будем ли мы по-прежнему… ощущать себя семьей.

– Конечно, будем, – с неожиданной для себя убежденностью говорю я. – Нам не нужны «Зеленые дубы», папа. Мы все равно будем собираться, будем вместе, будем семьей. Просто это будет… по-другому.

Откуда взялись эти слова? Я даже не знаю. Но, произнося их, я понимаю, что внутри меня созрела новая решимость. И я намерена сделать так, чтобы они стали реальностью.

– Ты очень мудрая, Эффи, – прищурившись, говорит папа. – Зря я раньше не обращался к тебе за советом.

Это точно, мысленно отвечаю я, но вслух ничего не говорю, чтобы не испортить момент.

– Мне нужно поговорить с Бин, – более серьезным тоном добавляет он. – Мне нужно с ней помириться.

– Папа, ты не должен продавать ее мебель, – говорю я. – Это разобьет ей сердце. Разве нельзя отказаться от продажи?

– Ох, Эффи. – Он качает головой. – Мне жаль. Покупатели попались непростые, с запросами. Боюсь, как бы вся сделка не сорвалась.

– Но…

– Эффи, мы не можем упустить эту сделку. – Он выдыхает, и я понимаю, что его беспокойство не на пустом месте. – Я найду способ возместить это Бин каким-то другим образом.

Несколько мгновений мы оба молчим. Продавливать этот вопрос дальше бессмысленно. Но это неправильно, упрямо думаю я.

Луч солнца появляется из-за облака и снова исчезает – я смотрю на папу, который, похоже, погрузился в воспоминания. Тишина такая, что кажется, я могу сказать что угодно.

Осторожно, словно ступая по тонкому льду, я делаю глубокий вдох и тихо говорю:

– Долгое время я не могла поверить, что вы с Мими расстались. У меня просто в голове не укладывалось. Я все время разглядывала фотографии, где вы вместе. Типа этой, помнишь?

Я порывисто достаю телефон и нахожу фотографию, где я стою на лошадке-качалке. Я держу телефон, и мы вместе смотрим на снимок. Папа. Мими. Я в балетной пачке с растрепанными хвостиками. Все мы сияем от радости.

– Ты выглядишь счастливым, – говорю я.

– Мы были счастливы, – кивает папа.

– Это было взаправду? – Я вдруг понимаю, что задаю ему вопрос. – Это не было… Ты ведь не притворялся?

Из-под моих ресниц выкатывается слеза и бежит по щеке – выражение лица у папы меняется.

– О, Эффи, – встревоженно говорит он. – Дорогая девочка. Так вот что ты подумала?

Я смотрю на экран, у меня щиплет нос. Да, я слышала, как он говорил направо и налево, что это было счастливое время. Но что, если это тоже был спектакль?

– Дело в том, что… ты казался счастливым, а потом объявил нам, что вы разводитесь, – говорю я, по-прежнему напряженно глядя в экран. – А теперь я оглядываюсь назад, на то время, когда я была маленькой, на все те прекрасные, счастливые воспоминания, и думаю… а что же было правдой?

– Эффи, посмотри на меня, – говорит папа и ждет, пока я с неохотой подниму глаза. – Пожалуйста, послушай меня. Все ваше детство мы с Мими были действительно, по-настоящему счастливы. И еще долго после, когда вы все уехали из дома. Но даже потом мы не были несчастливы. Просто мы… больше не подходили друг другу. Но до тех пор наше счастье было настоящим. Ты должна верить этому. – Он наклоняется вперед, его взгляд серьезен. – Ничего надуманного не было. Любовь, которая существовала между Мими и мной на протяжении нашего брака, была настоящей. – Он делает паузу, как будто обдумывая, что сказать дальше. – Но и трудности, через которые мы проходили, тоже были реальными. И будущее, каким бы оно ни выглядело, будет реальным на свой лад. Отношения – это не снимок. – Он кивает на телефон. – Это путешествие.

– А как ты думаешь, вы когда-нибудь смогли бы снова сойтись? – спрашиваю я, потому что этот вопрос постоянно крутится в моей голове с того фатального дня. Я спрашиваю, но сама знаю ответ. – Ладно, – быстро говорю я. – Я все понимаю.

– О, Эффи. – Папа смотрит на меня, у него глаза тоже немного увлажнились. – Иди сюда.

Мгновение спустя мы уже обнимаем друг друга, я по-прежнему сжимаю в руке телефон, его рука крепко обхватила меня. Я так давно не обнимала папу. Мне казалось, я больше никогда не смогу его обнять.

– Э-э… простите? – В дверь заглядывает Эдвин Фуллертон, вид у него оторопелый. – Не хочу нарушать такой… момент, – говорит он, неловко глядя на свои ботинки, – но у меня есть еще пара вопросиков.

– Вот как? – бормочет папа, но я уже отступаю к порогу.

– Не беспокойся, папа, все в порядке. У тебя дела. И у меня тоже.

Глава 19

Я выхожу из дома в теплый летний день, испытывая легкое потрясение от всего в целом. Это хорошо, говорю я себе. Это все позитивно. Криста свалила. Мы с папой разговариваем. Я и Джо снова вместе. Жизнь налаживается.

Но почему-то нет ощущения, что она налаживается. Мне беспокойно, как будто нужно что-то сделать, но что именно, я толком не знаю.

Найти матрешек, напоминает мне внутренний голос, и я выдыхаю. Да, я приехала сюда ради этого; да, это была моя цель. Но на душе у меня свербит не из-за кукольной семейки, а из-за моей собственной.

Обойдя дом, я выхожу в сад, вижу террасу, где по-прежнему валяются осколки тарелок, и в смятении их разглядываю. И это такими запомнятся нам «Зеленые дубы»? Вопли, слезы и разбитая посуда?

Тут у меня звонит телефон, я рассеянно открываю его и обнаруживаю сообщение от Бин.

Ты где?? Тут стали подавать коктейли! Заказать тебе мохито?

Немного подумав, я набираю:

Ты вернешься в «Зеленые дубы»?

Ответ приходит почти сразу:

Туда?? Ты рехнулась?? Я заказываю тебе мохито.

Я пялюсь на ее сообщение, затем набираю:

А как же птичья купальня? И остальное, что ты хотела забрать на память?

И снова она отвечает почти мгновенно:

По фигу. Не хочу ничего на память. Подтягивайся бухать.

Я отправляю ей смайлик в виде поднятых вверх больших пальцев, мол, все классно, но в душе чувствую себя иначе. Так быть не должно.

Не задумываясь, я набираю Тэми, потому что если кто и может дать мне мудрый совет, то это она.

– Эффи! – слышится ее радостный голос. – Наконец-то! Нашла матрешек?

– Нет, – признаюсь я. – И не очень-то искала.

– Не искала?

– Начала искать. Но все время отвлекалась. На семейные дела.

– Ага, – говорит Тэми. – И что за семейные дела?

И я, чувствуя, что меня все слегка достало, выдаю:

– Тэми, наша семья трещит по швам. Разбита вдребезги.

– Ну да, – после паузы говорит она. – Я в курсе, детка. Ты уже мне это говорила.

– Нет, это другое. Хуже. Бин в ярости убежала с бранча, сказав, что семья распалась и этого уже не исправить.

– Бин? – в голосе Тэми слышится изумление.

– Представь себе. Это было ужасно. Она била тарелки.

– Била тарелки? – у Тэми вырывается смешок. – Прости. Прости. Я понимаю, ты в стрессе. Но чтобы Бин била тарелки?

– Она ранила Хамфа. Ему пришлось поехать в отделение неотложной помощи. – Меня вдруг пробивает на хи-хи. – Но из положительного то, что папа с Кристой расстались.

– Гонишь! – выдыхает Тэми. – Ну, дела! Когда в следующий раз у вас будут семейные посиделки, не забудь пригласить меня, окей?

– Господи, Тэми, ты и должна была тут быть, – с сожалением говорю я. – Я уверена, что половина гостей были в «Зеленых дубах» впервые в жизни. Ты должна была попрощаться с домом. Такой должна была быть наша вечеринка…

Я осекаюсь на полуслове, в мозгу внезапно щелкает. Вот оно. Ну конечно. Вот оно. Это была неправильная вечеринка от начала до конца. Глупая, фальшивая, претенциозная – совсем не таким должно быть прощание с «Зелеными дубами».

Я встаю, ощущая неожиданный прилив сил и уверенность в том, что именно нужно делать.

– Тэми, можешь приехать сюда на поезде? – внезапно спрашиваю я.

– Что сделать?

– Я устраиваю вечеринку. Прощание с «Зелеными дубами». Сегодня вечером.

– Еще одну вечеринку? – удивленно говорит она.

– Да, но другую. Не помпезную, а такую, какой она должна была быть. С костром на кургане… с напитками… семейную вечеринку Талботов.

– Класс, я в деле, – в ее голосе слышится улыбка. – Я приеду следующим поездом. Костер я ни за что не пропущу!

Я нажимаю отбой и тоже улыбаюсь. Это будет вечеринка, которая должна была быть с самого начала. С правильной компанией. Без Хамфа. Без Лейси. Без кучи посторонних, пришедших выпить на халяву. Я быстро создаю новый документ и пишу приглашение:

Приглашаю на курган в последний раз насладиться видом «Зеленых дубов». 20:00. Напитки. Еда. Костер. С любовью от Эффи. Ответа не нужно. До встречи.

Я копирую текст, на мгновение задумываюсь, а затем создаю в мессенджере новую группу, в которую включаю себя, папу, Бин, Гаса, Джо и Тэми.

Я называю ее «Прощальное ура Эффи». Затем вставляю текст приглашения и без проволочек отправляю его.

Глава 20

Вечерний воздух все еще теплый, когда Гас, поднаторевший в разжигании костров, подкладывает в кострище очередную охапку веток.

– Куда положить коврики? – интересуется папа. Он только что достиг верхушки кургана и запыхался.

– Сюда. – Я указываю на траву позади Гаса. – Где мы всегда сидим.

Это место с лучшим панорамным обзором. Если повернуться в одну сторону, внизу виден дом и подъездная дорожка, так что можно понять, кто приехал, а в другую сторону открывается захватывающий вид на поля. В полной мере оценить красоту видов с кургана я смогла, только когда выросла.

– Напитки! – Бин, добравшаяся до вершины с парой бутылок вина, тоже пыхтит. – Боже, я не в форме.

– Молодчина, Бин, – говорит папа, и сестра отвечает ему настороженной полуулыбкой. Мы все еще слегка ершимся. По крайней мере, Бин ершится. Гас все еще пьян, хотя и отрицает это. Джо держится дипломатично. А я – за главную.

Мне нравится распоряжаться. Я отмечаю это про себя, даже когда говорю Бин, куда поставить вино. Нужно будет найти себе жизненную стезю, где я в итоге займу командные позиции.

– Готово! – Тэми появляется на вершине с флажками, которые она забрала с лужайки. – Что за вечеринка без флажков.

Я бросаю взгляд вниз на тихий аккуратный газон. Теперь, когда флажки убраны, а осколки собраны, никогда не догадаться, что там была вечеринка. Но не семейный отвязный праздник. Та вечеринка закончилась. А вот сейчас будет настоящая.

Тэми втыкает в землю бамбуковый шест и начинает привязывать вокруг него флажки.

– Я помогу, – подходя, говорит Гас. – Тут требуются мускулы.

– У меня есть мускулы, – возмущенно говорит Тэми. – Я хоть сейчас побью тебя в армрестлинге, Гас.

– Шарики! – объявляет Джо, появляясь как детский аниматор со связкой гелиевых шаров, покачивающихся над его головой. – Забрал их из гостиной. Как насчет украшения стола в стиле «Версаль»? – с невозмутимым видом вопрошает он. – Могу и их притащить.

– Думаю, обойдемся без них, – тоже с невозмутимым видом говорю я. Мимо проходит Бин, и я касаюсь ее руки, потому что мне давно хочется кое-что ей сказать. – Послушай, Бин, – шепчу я ей на ухо, – нужно еще раз поговорить с папой насчет твоей мебели. Убедить его.

– Нет, – шепчет она в ответ.

– Но я уверена, что мы могли бы его убедить…

– Знаешь, с меня хватит. – Сестра довольно резко перебивает меня. – Она мне больше не нужна. Плевать.

Я с противоречивым чувством смотрю, как она спускается вниз с холма. По-моему, ей не плевать. Но пока я не буду продавливать это дальше. Все и так довольно шатко.

– По-моему, можно зажечь костер, – говорю я Гасу и наблюдаю за тем, как он сноровисто принимается за дело. Рядом папа открывает вино.

– О, Эффи, – говорит он. – Я только что вспомнил, что действительно видел твоих матрешек.

– Что? – настораживаюсь я.

– Да, они были у Кристы.

Несколько секунд я не могу произнести ни слова. Такое ощущение, что мое лицо окаменело. Матрешки были у Кристы?

– Она убиралась в диванчике под окном и спросила, что с ними делать. Я, конечно, сказал ей прибрать их, – поспешно добавляет он, видя мое потрясенное выражение лица. – Она пообещала положить их в надежное место. Так что матрешки в доме. Если ты не найдешь их, я спрошу у нее.

Меня вот-вот пробьет на истерический хохот. Криста? В надежное место?

Но это вечер наведения мостов. Поэтому я давлю в себе нервозность и изображаю улыбку.

– Спасибо, папа, – говорю я. – Уверена, мы их отыщем.

Тут появляется Бин с подушками, и я помогаю ей разложить их на земле. Сейчас мы все находимся в зоне комфорта. Мы все знаем, что делать.

Вскоре костер начинает потрескивать, все вооружились бокалами, а Джо притащил на вершину кургана поднос с колбасками. Он – бесспорная звезда вечера: по собственной инициативе смотался в магазин за провизией, после чего съездил к черту на кулички за Тэми, когда поезд, на котором она ехала, сломался.

– Равиоли с лобстером – это, конечно, откровение, – говорит Гас, глядя на поднос алчным взглядом, – но колбаски…

В этот момент огонь вспыхивает в полную силу, и мы все, повернув головы, смотрим, как он пылает и искрится. Сколько раз мы сидели здесь, просто глядя на мерцающее пламя! Это так естественно – собираться вокруг костра. В этом нет ничего надуманного. Вот такой должна быть настоящая отвальная.

Пусть конфигурация нашей семьи изменилась. Пусть все не так, как было. И в будущем будет совсем по-другому. Но, что бы ни случилось, мы останемся собой.

– Ну, за вас, Талботы, – говорит Тэми, глядя по сторонам. – И спасибо, что пригласили меня.

– Не за что, – ласково говорит Бин. – Ты практически выросла здесь

– Счастливые воспоминания. – Тэми оглядывает дом, сад, домик на дереве, виднеющийся вдалеке. – Так много счастливых воспоминаний. Но у всех нас будут новые.

– Да, – решительно произносит Бин. – План таков.

– Это верно, – улыбаюсь я ей.

– Нельзя держаться за что-то только из-за воспоминаний, – задумчиво продолжает Тэми. – Иначе никто никогда не переезжал бы в другой дом. Или в другую страну.

– Вот именно, – кивает Бин. – И не бросал бы дерьмового бойфренда. С каждым дерьмовым бойфрендом связано по крайней мере одно хорошее воспоминание. Но их нужно отпускать. Иначе только и будешь, что охать о том чудесном времени, «когда мы гуляли по осенним листьям».

– Найл, – сразу говорю я, и Бин уныло кивает, потому что она слишком долго оставалась со своим университетским парнем по имени Найл, о чем мы многократно говорили.

– Я до сих пор помню, как мы уезжали из нашего дома во Франции, – ностальгически произносит Тэми. – Это был тяжелый день. Мне так счастливо жилось там. Место было солнечным… Мы жили возле пляжа… Я ходила босиком… – Она качает головой, точно сама себе не верит. – Потом я очутилась в Лондоне – я не знала языка, все время шел дождь, и все казались такими недружелюбными… И я думала: «Моя жизнь разрушена! Все кончено!» – Она улыбается мне. – Но, как вы знаете, в конце концов все сложилось очень хорошо.

Я чувствую, что кто-то садится на коврик рядом со мной, оборачиваюсь и вижу Джо.

– Молодец, – тихо говорит он. – Ты все изменила.

– Ну, не знаю, – осторожно говорю я.

– Нет, у тебя получилось. Это здорово. – Он раскидывает руки. – Это идеально. Пусть даже без лобстеров и диджея.

– Что? – восклицаю я в притворном ужасе. – Ты называешь стремной прощальную вечеринку Кристы?

– Некоторые мужчины из раза в раз женятся на одной и той же женщине, – говорит Джо, задумчиво глядя на папу. – Они знакомят тебя со своей второй женой, а она – копия первой, только зовут по-другому. – Он делает паузу. – Твой отец не из таких, верно?

– Нет, – невольно хихикаю я. – Не настолько. Кстати, спасибо, что все купил, – добавляю я. – И что съездил за Тэми. Я тебя почти не видела сегодня.

– Я знаю, – кивает Джо. – Вообще-то я хотел спросить тебя кое о чем. Ты осуществила свою миссию? И в чем ее суть? Сейчас ты можешь мне сказать? – добавляет он, в его глазах отражается свет пламени. – Ты доверишь мне свою тайну?

– Ну ладно, – говорю я, как будто это огромная уступка с моей стороны. – Я ищу моих матрешек. Это набор расписных деревянных кукол, которые вкладываются друг в друга. Они у меня сколько я себя помню. Я собиралась найти их и уйти. Но потом… – я обвожу взглядом курган, – другие вещи оказались более значимыми.

– А я помню твоих матрешек. – Джо смотрит на меня. – Это потому ты вернулась?

– Я ими дорожу и боялась, что они потеряются, что, судя по всему, и произошло. – Я порывисто вздыхаю. – Папа говорит, что последней их держала в руках Криста. Очевидно, она определила их в «надежное место» – вероятно, в мусорное ведро. Но никогда не говори «никогда». Я не сдаюсь.

– То есть ты их не нашла? – Он смотрит на меня со странным выражением.

– Пока нет. Понимаю, тебе все это, наверное, кажется ребячеством…

– Нет. Вовсе нет. – Он вдруг издает недоуменный смешок. – Значит, все это время ты искала их?

– Да, – говорю я, задетая его веселым тоном. – А что?

– А то, что я знаю, где они.

– Что? – Я смотрю на него во все глаза.

– Они в холле. На подоконнике, прямо у входной двери.

– В холле? – У меня не укладывается в голове. – В холле? Не может быть!

– Жди здесь.

Прежде чем я успеваю ответить, он встает и быстро спускается с кургана, а оказавшись внизу, переходит на бег. Я наблюдаю за ним с ошарашенным видом. Откуда Джо может знать, где находятся мои матрешки?

Этого не может быть. Он ошибается. Он не знает, как они выглядят. Точнее, как выглядели, потому что они пропали… Нет смысла надеяться. Я жду, почти не дыша от напряжения, стиснув руки, едва осмеливаясь…

И тут, когда мое сердце чуть не выпрыгивает из груди, он появляется. Он пересекает лужайку и поднимается на курган, держа в руке что-то красное. Это матрешки. Мои матрешки. Я смотрю на них, и мои глаза увлажняются.

– Держи. – Джо протягивает их мне, и я выдыхаю, ощущая пальцами знакомые, гладкие, любимые контуры.

– Спасибо, – сглатываю я. Но одного этого слова явно недостаточно. – Огромное спасибо. Я не надеялась увидеть их снова.

– Я их помню, – говорит он, снова усаживаясь на коврик рядом со мной. – Они всегда были у тебя.

– Да.

– Они… славные, – замечает он, явно желая что-то сказать о матрешках. – Пожалуй, могут сойти за антиквариат.

– Возможно, – киваю я.

Я чувствую легкое опустошение. Столько поисков, а они все это время были в холле. Криста действительно прибрала их в надежное место. Просто не верится.

– Но я была в холле! – говорю я, вдруг вскидывая голову. – Как же я их не увидела?

– Они были наполовину прикрыты шторой, – говорит Джо. – Я бы сам не обратил на них внимания, только я некоторое время слонялся у входа, и эта все время мозолила мне глаза. – Он постукивает по самой большой матрешке. – У нее жутковатый вид. На мой взгляд, – поспешно добавляет он, когда я зыркаю в его сторону.

Как же я их не заметила, недоумеваю я. Пожалуй, я была не очень наблюдательна, когда прокралась в холл и юркнула в гардероб. Затормози я тогда и оглянись по сторонам…

Джо явно мыслит в том же направлении.

– Если бы ты, сидя в розовых кустах, сказала, что ищешь матрешек, я бы спросил: «Тех, что ли?» – и принес бы их тебе.

– Я бы их взяла, – медленно говорю я, – и сказала спасибо. А затем тотчас бы ушла. Я бы уехала в Лондон на следующем поезде.

Это логическое умозаключение меня слегка ошеломляет. Скажи я Джо про матрешек, я бы не сидела рядом с ним сейчас. Не случилось бы разговора в погребе. И в домике на дереве. Ничего бы из этого не было. При мысли о том, что все могло пойти иначе, я вздрагиваю.

– Все висело на волоске, – говорит Джо, выразительно приподнимая брови. – Мы могли бы никогда…

– Да. Я знаю. – И тут, глядя на мужчину, которого я почти потеряла, мне отчаянно хочется совершить еще один неправильный поворот, в иную неправильную вселенную. – Джо, я знаю, мы… – Я сглатываю, у меня горит лицо. – Но мы… Ты хочешь?.. Что с нами?

О боже, что я несу? Я не знаю, что он думает про нас, про все это. И вдруг я понимаю, что не могу тянуть дольше, мне нужно знать худшее. Или лучшее. Что это было, сегодня утром? Двое старых любовников встретились в последний раз, поблагодарив друг друга на прощание? Или это было…

На лице Джо отражается удивление – он внимательно смотрит на меня и весело щурится.

– Эффи, любовь моя, – говорит он. – К чему такие вопросы?

При слове «любовь» у меня сжимается горло, но я сдерживаю себя. Ему не рассиропить меня нежным выражением лица.

– Мне нужно знать. – Мой взгляд полон решимости. – Если жизнь чему-то научила меня, так это не домысливать, а констатировать. Прояснять. Потому что иначе… – я ищу правильные слова и вдруг ни с того ни с сего вспоминаю дурацкую скульптуру «Йога», – иначе можно предположить, что сборка включена. Тогда как на самом деле она не включена. И в результате… ну, ты понимаешь. Конфуз.

– Конфуз. – Джо открывает глаза шире.

– Да. – Я вздергиваю подбородок. – Конфуз. Так что я должна спросить и хочу, чтобы ты дал честный ответ. – У меня предательски дрожит голос: – Честный.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Джо смотрит на меня, его лицо серьезно, затем наконец он делает глубокий вдох.

– Что касается меня, – говорит он, – то сборка включена. Как ты относишься к такому варианту?

Что-то внутри меня отпускает. Думаю, это наконец-то расслабляется мышца, которая ужасно напрягалась последние четыре года.

– Отлично. – Я потираю нос, пытаясь скрыть свои чувства. – Да, такой вариант мне подходит.

– А мне бы подошел вариант построить жизнь с тобой, – как ни в чем не бывало произносит он. – Создать крепкое надежное партнерство. Я знаю, ты отлично умеешь мобилизоваться, пожалуй, лучше, чем я. Так что это мог бы быть… совместный строй-проект?

– Я умею обращаться с гаечным ключом. – Я пытаюсь рассмеяться, но получается не очень.

– Скажу даже больше… – Джо медлит, его взгляд становится более напряженным, – без тебя я не смогу построить жизнь, которую хочу. Ничего не склеится.

– Жизнь – сложная штука, – говорю я. – Может, для начала стоит попробовать изготовить полки?

Джо коротко смеется, затем притягивает меня к себе и целует с новой, окрепшей решимостью.

– Мы есть, – шепчет он мне в ухо. – Мы снова есть.

Я счастливо киваю у него на груди, одной рукой по-прежнему сжимая матрешек и обнимая его – другой.

Когда мы разнимаем руки, кажется, что прошло несколько часов. Джо с улыбкой наблюдает за тем, как я разъединяю матрешек, осматриваю их и выстраиваю по росту от самой большой до самой маленькой. Матрешки улыбаются мне с безмятежным выражением на лицах, они словно никогда не терялись. Никогда не пропадали. Словно ничего плохого и не было.

Я беру в руки самую маленькую деревянную фигурку и, вертя ее в пальцах, смотрю на Джо.

– Есть Джо, до которого я никогда не могла добраться, – говорю я. – Он прячется под толщей слоев. Прямо в центре тебя.

– Знаю, – выдыхает Джо. – Знаю. Я замыкаюсь в себе. Я закрываюсь от мира. Ничего не могу с этим поделать.

Несколько мгновений я смотрю на милую, знакомую с детства, самую маленькую куколку, а затем перевожу взгляд на Джо.

– Впусти меня в свой мир, Джо, – тихо говорю я. – Впусти меня. Я хочу быть в твоем сердце.

Джо кивает, его глаза серьезны.

– Я постараюсь. Я тоже этого хочу. И я хочу быть в твоем сердце.

– Ты уже там, – шепчу я, отлепляя с донышка куколки канцелярскую жвачку. Она прикрывает полость, в которой что-то поблескивает. Это серебряная цепочка с «самым маленьким бриллиантом в мире».

– Нет. – Джо чуть не бледнеет от потрясения. – Не может быть.

– Она горела все это время, – говорю я, показывая крохотную свечку. Джо молча осматривает ее, затем берет в руки и, вопросительно поглядев на меня, надевает цепочку мне на шею. От свечки исходит тепло, как будто я была без нее каких-нибудь пять минут.

– Эффи… – В глазах Джо отражается страдание, но, что бы он там ни собирался сказать, я отметаю это взмахом головы.

– Ни шагу назад, – говорю я. – Вперед. Только вперед.

– Матрешки! – Бин плюхается рядом со мной и берет одну в руки. – Ты нашла их!

– Это Джо нашел, – поясняю я. – Все это время он знал, где они находятся.

– Ну конечно, это он. – Бин потешно закатывает глаза. – Положитесь на Джо. Тебе следовало с самого начала спросить у него.

– Нет! – энергично возражаю я. – Все с точностью до наоборот. Мне не следовало с самого начала спрашивать у Джо. – Я собираюсь объяснить, что в таком случае мы все не находились бы сейчас здесь, когда замечаю за плечом Джо папу. Он тихо отошел от компании к краю кургана и сидит один, глядя на сад «Зеленых дубов». Его фигура неподвижна, а лицо, как никогда, печально.

Я подталкиваю локтем Бин – она поворачивается и обеспокоенно прижимает руку ко рту. Затем я перевожу взгляд на Гаса – он прерывает разговор с Тэми, и они оба тихо подходят к нам.

– Папа? – окликаю его я, толком не зная, что собираюсь сказать. Он поворачивает голову, и у него такое отчаянное лицо, что внутри меня что-то ухает. – Нам… нам нужна музыка! – чуть напряженным голосом объявляю я. – Давайте споем!

Я подбегаю к папе, решительно поднимаю его на ноги, хватаю за руку крест-накрест и неуверенно запеваю: «Забыть ли старую любовь…»

Несколько секунд никто не шевелится. Мой голос одиноко разносится в вечернем воздухе, и меня охватывает страх. Неужели никто не подхватит? Неужели это была дурацкая затея?

Но тут вдруг папин голос присоединяется к моему. Его рука сжимает мне пальцы, и я отвечаю пожатием. Бин хватает другую папину руку, ее прерывистое сопрано звучит едва слышно.

– Молодчина, – прямо мне в ухо говорит Джо и берет меня за руку. – Ты молодчина, Эффи.

Другой рукой он держит Тэми, которая поет со всей страстью, и Гас подтягивается в круг, ревя, точно он на матче по регби. И вот мы все уже связаны. Рука в руке, мы вздымаем и опускаем их в неровном ритме. Мерцающий огонь костра отражается на наших лицах, мы поем сбивчиво и немелодично, неловко смеясь, когда забываем слова, пихаясь и толкаясь, но все это кстати. Потому что мы вместе.

Глава 21

К полуночи с вином покончено, включая резервные запасы. А также с сидром, колбасками и шоколадным тортом. Папа ушел, сославшись на то, что староват ночевать на кургане под открытым небом. Костер уже догорел, и мы с Бин, Гасом, Джо и Тэми лежим в спальных мешках, среди подушек и одеял, которые удалось найти.

– Ужасно некомфортно, – жалуется Бин. – Как мы вообще тут спали все это время?

– Мы были пьяные, – выдвигает предположение Джо.

– Мы были молоды, – говорит Тэми. – На вечеринках где я только не спала: на полу, на ковриках, как-то в ванне… – Она изворачивается и взбивает подушку. – Эффи, а надувного матраса у тебя не найдется?

– Обычный сгодится, – говорит Гас. – Могли бы притащить сюда.

– Может, вам еще кровать с балдахином? – интересуюсь я. – Честное слово, нельзя быть настолько изнеженными. Это наша последняя ночь в «Зеленых дубах», и мы должны провести ее на кургане.

Я ни за что не сознаюсь в том, что мне тоже совершенно некомфортно. Это не важно. А важно то, что мы все здесь, как прежде. Пусть даже камни впиваются в спину и нет зеркала, чтобы Тэми могла вымазать на себя пять миллионов сывороток для лица.

Наконец я засыпаю беспокойным сном, в продолжение которого несколько раз просыпаюсь, чтобы подтянуть одеяло или прижаться теснее к Джо. В какой-то момент я ловлю себя на том, что смотрю на звезды, различаю в темноте волшебные скопления и прислушиваюсь к сонному бормотанию Бин. Потом я снова отключаюсь. И так всю ночь – бодрствование, сон, дрема, и вдруг уже семь утра, небо светлое, и все крепко спят, кроме меня, которая окончательно проснулась. Обычная история.

Я околела от холода, потому что во сне каким-то образом вылезла из спального мешка. Конечности болят, и я ощущаю себя девяностолетней старухой. Из положительного то, что наступил новый день, воздух чист и свеж, над головой – только небо, и ничего больше. Ни стен, ни окон – ничего. Я делаю глубокий вдох, испытывая чувство огромного удовлетворения, которое перевешивает чуть ноющую боль в плечах. Мы – молодцы. Мы это сделали.

Я сижу, опираясь на локти, и смотрю на подъездную дорожку, размышляя над тем, хватит ли у меня запала спуститься и приготовить всем чай или лучше ненароком разбудить Гаса и командировать его. И пока я смотрю, на дорожке появляется автомобиль – это «Вольво», который мне не знаком. Он останавливается, двигатель выключается, и мгновение ничего не происходит. Затем дверь с водительской стороны открывается, и я вижу женщину. Ей под сорок, она в джинсах, мокасинах и в свежей полосатой рубашке. У нее слегка растрепанные волосы, которые смотрятся очень привлекательно.

Заинтригованная, я наблюдаю за тем, как она делает несколько шагов в сторону дома, а потом просто смотрит на него. Затем она окидывает взглядом дорожку, снова делает шаг к дому и вдруг чисто по-детски ликует. Потом она поднимает глаза на курган, замечает меня и прижимает руку ко рту.

У нее такое открытое, дружелюбное лицо, что я встаю на ноги и спускаюсь к ней.

– Здравствуйте, – доброжелательно говорит она при моем приближении. – Простите, что нагрянула так рано. Я – Либби Ван Бьёрен.

– Ван Бьёрен? – Я ошеломленно смотрю на нее.

В ней нет ничего зловещего. Я представляла себе Ван Бьёренов совсем по-другому. (Как я теперь понимаю, они представлялись мне семейкой мрачных агентов ФБР в черных костюмах.)

– В агентстве по недвижимости сказали, что вы не будете возражать, если я заскочу, – говорит Либби Ван Бьёрен с сияющими глазами. – Я знаю, что дом перейдет к нам только в среду, но я проезжала мимо и не устояла перед соблазном. А вы… из Тал-ботов?

– Я – Эффи, – говорю я, протягивая руку. – Мы просто… – Я указываю на остальных, которые потихоньку вылезают на поверхность, протирают глаза и смотрят на нас с кургана. – У нас было что-то вроде прощальной вечеринки у костра. Мы ночевали под открытым небом.

– Вы ночевали под открытым небом? – оживляется Либби Ван Бьёрен. – Вечеринка у костра! Как чудесно! Все это место проникнуто волшебством. Оно колдовское. Домик на дереве. Башенка. У меня такие планы… – Она умолкает, потому что на дорожке появляется фургон, на боку которого написано «Служба переездов Гарсетт». – О, это к вам. Удачи! – Она корчит смешную физиономию. – Переезд – это кошмар, да? Мой муж считает иначе. В любом случае мне просто хотелось заглянуть и посмотреть. Я так волнуюсь. Вы были счастливы здесь?

– Да. – Я просто киваю. – Мы были здесь счастливы.

– Я влюбилась в этот дом с первого взгляда. Он такой причудливый. С витражным окном. А какая кирпичная кладка!

– Она не всем нравится. – Я чувствую себя обязанной сообщить об этом, и Либби Ван Бьёрен запрокидывает голову.

– Меня не интересует, что думают другие. Мне она нравится. Она своеобычная! Она уникальная!

– Я тоже всегда так считала. – Я улыбаюсь ей, проникаясь мгновенной симпатией. – Это уникальный дом. Его невозможно забыть.

– Могу себе представить. – Чувствуется, что она ловит каждое мое слово. – У вас большая семья? – Она смотрит на компанию на кургане. – Вы выросли здесь? Вам хорошо здесь было в детстве?

– Да. Мои родители вообще-то… они расстались. Но все отлично. Мы все… знаете ли, приспособились.

Работник службы переезда звонит в дверь, и на пороге появляется папа с чашкой чая в руке. Он удивленно смотрит на меня и на Либби Ван Бьёрен, и я машу ему в ответ.

– Ну, не буду вас больше отвлекать, – говорит она. – Было приятно познакомиться…

– Подождите, – говорю я, хватаясь за представившуюся возможность. – У меня один вопрос. Я знаю, что вы купили мебель с Кроликом Питером, которая стояла в одной из комнат. Дело в том, что мой отец продал ее без… Он не знал… – Я делаю паузу, стараясь выражаться связно. – Это мебель моей сестры. Она дорожит ею. И очень расстроилась. Можно, мы выкупим ее обратно?

– О господи! – Либби Ван Бьёрен сконфуженно прижимает руку ко рту. – Конечно. Конечно! Даже не переживайте на эту тему. Чувствуется хватка мужа. Дэн всегда старается что-то выторговать. Он ходил по дому, высматривая, что бы еще прикупить, просто так. Да, мебель нам понравилась, но если ваша сестра дорожит ею…

– Спасибо. Это действительно так. Спасибо.

– С Дэном я все улажу, не беспокойтесь. – Она понижает голос: – Говоря по правде, он даже не заметит.

Еще один фургон въезжает на дорожку, и Либби Ван Бьёрен делает смущенное лицо.

– Я вам мешаю. Извините. Я ухожу.

– Нет! – тотчас говорю я. – Пожалуйста, не уходите. Останьтесь еще.

– Ну, если вы уверены… – Она бросает взгляд на машину. – Вы не против, если я разрешу детям осмотреться?

– Детям? – Я недоуменно моргаю. – Ну конечно!

– Мне нужно отвезти их в дневной лагерь, но захотелось, чтобы они прониклись атмосферой…

Она направляется к машине, открывает заднюю дверь и после небольшой возни помогает вылезти двум девочкам. Они одеты в джинсы и кроссовки, блестящие волосы сколоты заколками. Одна держит старого кролика, другая – посасывает большой палец.

Взявшись за руки, они делают несколько шагов вперед, глядя на дом огромными глазами.

– Это наш новый дом! – ободряюще говорит Либби Ван Бьёрен. – Здесь мы будем жить, мои хорошие.

– Он страшный, – говорит одна из девочек и отворачивается, чуть не плача. – Мне нравится бабушкин дом.

– Она имеет в виду дом моей мамы, – поясняет мне Либби Ван Бьёрен. – Пока мы квартируем у нее. Эй, но в этом доме нам тоже понравится! – ласково обращается она к дочери. – Когда мы к нему привыкнем. Это Эффи! – Она указывает на меня. – Она жила здесь, когда была маленькой. Эффи, это Лора и Эленор.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с малышками, и смотрю в их насупленные, недоверчивые мордашки.

– Вам тут понравится, – серьезно говорю я. – Тут можно лазить по чердаку. И играть на лужайке. Еще есть домик на дереве. И можно прыгать по плиткам, – говорю я, вдруг вспоминая игру, в которую мы играли с Бин.

Я показываю девочкам старые плитки, установленные в траве и ведущие на вершину кургана, и мгновение спустя они играют в догонялки, прыгая с камня на камень, совсем как мы в детстве.

– Спасибо, – признательно говорит Либби Ван Бьёрен, и мы обе наблюдаем за малышками. – Переезд – это всегда тяжело. Новый дом, новая школа… Вы ходили в деревенскую школу?

– Да, – киваю я. – В ней та же директриса, что была при мне. Она классная.

– Это хорошо, – выдыхает Либби Ван Бьёрен. – Вам, наверное, тоже нелегко, – спохватывается она, точно эта мысль только что пришла ей в голову. – Уезжать отсюда после стольких лет.

– Все в порядке, – после паузы говорю я. – У нас все в порядке.

– Надеюсь, мы не подведем, – говорит она. – Содержать такой дом – это ведь ответственность, вы согласны?

– Я уверена, что вы справитесь. – Ее глаза смотрят взволнованно и обеспокоенно, и что-то внутри меня расслабляется. Я понимаю, что она полюбит «Зеленые дубы» и будет заботиться о них. – Я надеюсь, вам здесь будет хорошо. Оставайтесь сколько хотите. – Я указываю на девочек: – Пусть малышки привыкнут к месту. Приятно было познакомиться. И удачи!

– Вам тоже! И да, приезжайте, когда захотите, – пылко добавляет она. – В любое время. Мы будем вам рады.

– Спасибо, – помолчав, говорю я. – Возможно.

Я поднимаюсь на вершину кургана – Гас все еще спит, Бин сидит в спальном мешке, Тэми уткнулась в телефон, а Джо, чьи волосы стоят дыбом, с нетерпением дожидается меня.

– Кто это был?

– Новая хозяйка «Зеленых дубов».

– Ясно. – Джо смотрит на меня оценивающим взглядом. – Ты в порядке?

– В полном, – бодро откликаюсь я. – Все хорошо.

– Мне нужно возвращаться в Лондон, – зевая, говорит Тэми. – Сегодня понедельник.

– И мне, – вспоминаю я. – У меня смена в кейтеринге.

– Я думал успеть на поезд в половине девятого. – Гас изумленно пялится на часы. – Еще есть время для яичницы с беконом?

– Вы только на них посмотрите, – с умильным видом говорит Тэми, и я, проследив за ее взглядом, вижу малышек, которые играют в пятнашки вокруг розовых кустов.

– Думаю, им понравится тут жить, – говорю я, наблюдая за ними. – Я очень на это надеюсь.

Внутри меня все изменилось. Я стала сильнее. Я не просто могу отпустить, я делаю это с радостью. Я сконцентрирована на будущем. Я как раз собираюсь одолжить у Бин ее синий блейзер, чтобы доехать до дома, когда замечаю мужчину в коротких сапогах, который движется к кургану. Он не похож ни на работника службы переездов, ни на нового владельца «Зеленых дубов». У него добродушное лицо и курчавые волосы, и, когда он подходит ближе, я чувствую спазм в животе, потому что вдруг узнаю его. О боже, о боже…

– Меня зовут Адам, – говорит он, поднимаясь по кургану. Его голос звучит настороженно, но решительно, он поочередно смотрит на каждого из нас. – Адам Соломон. Я ищу Бин.

– Я здесь, – говорит Бин тоненьким и испуганным голосом. – Адам, я здесь. Привет.

Она выходит вперед из-за спины Гаса, и на ее лице отражается растущее волнение.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – снова говорит она.

Джо, стоящий рядом со мной, напряженно наблюдает. У Тэми глаза как блюдца, Гас перемещается, чтобы лучше видеть.

– Я хотел… – Адам сглатывает, легкий ветерок раздувает его волосы. – Ты не против… позавтракать?

– Хорошо, – опасливо отвечает Бин.

– И… пообедать?

– Хорошо, – снова говорит Бин.

– И поужинать? А потом снова позавтракать? И чтобы так… – он мнется, – было всегда?

Бин вдруг понимает, куда он клонит, и по ее лицу пробегает дрожь. Ее точно освещает луч солнца, и только теперь я понимаю, как долго длилась ее ночь.

– Я согласна, – дрогнувшим голосом говорит она, а на ее губах появляется радостная улыбка. – Да, я согласна.

– Хорошо, – выдыхает Адам. – Это… хорошо.

Он тянется к ней инстинктивным движением любящего человека, а затем, словно осознав присутствие пусть небольшой, но заинтересованной аудитории, берет руки Бин в свои и стискивает их.

Я выдыхаю, глаза начинает пощипывать. Адам смотрит на Бин твердо, как защитник, и я склонна думать, что проверку на звание «Мужчины, Достойного Моей Сестры» он выдержит.

– Давайте так… Я приготовлю кофе, а потом ты со всеми познакомишься.

Бин, слегка смущаясь, меняет тональность момента, и все, как по команде, приходят в движение.

– Мне нужно в душ, – объявляет Тэми.

– Мы должны поесть бекона, – говорит Гас. – Я могу приготовить рулетики с беконом.

– Я помогу, – вызывается Джо, а затем легко касается моего плеча. – Ты идешь?

– Я сейчас, – говорю я, и он кивает.

Я сижу на траве и смотрю, как Бин и Адам спускаются с кургана, Адам по-прежнему крепко держит ее за руку. Следом, волоча за собой спальные мешки и одеяла, своеобразной процессией движутся Джо, Гас и Тэми – все взлохмаченные, в помятой одежде. Точь-в-точь как прежде.

Вот они проходят по дорожке, а затем исчезают в двери дома. На мгновение воцаряется полная тишина. Работников службы переезда на дорожке нет. Либби Ван Бьёрен скрылась из виду, ее девчушек не наблюдается. Теперь только я и «Зеленые дубы».

Я порывисто тянусь к матрешкам, выстраиваю их в ряд на траве, а затем фотографирую на фоне «Зеленых дубов». Знакомые кукольные лица смотрят на меня и улыбаются нарисованными улыбками. Они неразрывно связаны, всегда семья и часть друг друга, даже когда разбросаны поодиночке.

Я делаю еще несколько снимков, играю с фильтрами, после чего убираю телефон. Я сижу, обхватив колени, и выдыхаю, в последний раз обвожу взглядом башенку, витражное окно, экстравагантную кирпичную кладку. Дорогие «Зеленые дубы». Дорогой уродливый старый дом.

Вряд ли я вернусь сюда, ловлю я себя на мысли. Я не вернусь. Мне это не нужно.

Эпилог

Год спустя

Я абсолютно уверена в том, что подружкой невесты на нашей с Джо свадьбе должна быть Скай. Она развита не по годам и скоро точно начнет ходить.

– Я читала, что один малыш пошел в восемь месяцев, – как бы между прочим говорю я Бин. – А другой – в семь. Это было на YouTube. Такое случается.

– Я не стану побуждать ее ходить только для того, чтобы она ковыляла на твоей свадьбе. – Бин бросает в мою сторону свирепый материнский взгляд. – Так что оставь свои затеи.

Мы обе смотрим на Скай, которая лучится в ответ радостной, прелестной улыбкой. Она валяется на коврике из овчины у себя в детской, обставленной мебелью с Кроликом Питером, и с явным восхищением разглядывает собственные ручонки. Если честно, меня они тоже восхищают. Меня все в ней восхищает, и бо́льшую часть свободного времени я провожу здесь, у Бин и Адама, помогая, чем могу.

– А если ползком? – предлагаю я. – Подружка невесты может перемещаться ползком?

– Ползающая подружка?

– Можем приделать ей собственный белый шлейф.

– Чтобы она походила на гусеницу? – ласково осведомляется Бин. – Или на белого слизня, ползущего по проходу.

– Да нет! – говорю я. – Ты ведь не будешь на них походить, да, Скай? – Я утыкаюсь лицом ей в животик и слышу, как у нее там булькает. Лето идет к концу, солнечный свет сочится сквозь муслиновые шторы, снизу слышится хлопок, а это значит, что коктейль «Апероль Шприц» уже на подходе. Настроение праздничное. В последнее время любое семейное сборище – это праздник. Так было во время помолвки и свадьбы Бин, затем рождения Скай, а теперь на очереди мы с Джо… Я кручу на пальце помолвочное кольцо, все еще не привыкнув к нему.

– Симпатичный кролик, – говорю я, замечая на кресле-качалке нового синего вязаного кролика, и лицо Бин оживляется.

– Это Мими сделала.

– Ну разумеется.

Мими прирожденная бабушка. Как только Бин выписали из больницы, Мими заступила на вахту и находится здесь почти безвылазно – стирает или гуляет со Скай вокруг квартала. Собственных детей у нее нет, за младенцами она не ухаживала, поэтому, как она сама любит повторять, для нее это тоже новое приключение. Как и для всех нас.

Теперь я ощущаю себя в семье по-другому. Я стала больше на равных с братом и сестрой. Когда Адама отправили в служебную командировку и он не смог проводить Бин на обследование, с ней пошла я и держала ее за руку. И я покупаю ей витамины. Это стало поводом для расхожих шуток.

Бин по-прежнему пытается взвалить на себя кучу дел. Такая уж у нее натура. Но мы с Гасом стараемся действовать на опережение. На Рождество я взяла на себя организацию подарков и даже устроила семейные посиделки на папин день рождения, и мы украшали крошечную елочку.

В тот день, когда Адам сообщил по телефону о рождении Скай, в семейной иерархии произошли подвижки. Я стала тетушкой. Папа – дедом… мы все сразу продвинулись на один уровень. Лучше всех это сформулировал Гас, когда мы на следующий день встретились в больнице. Он в своей манере иронично усмехнулся мне и сказал: «Ну что, мы больше не дети, да, Эффи? Будем взрослеть или как?»

После Ромилли у него случались подружки, но длительных отношений пока не сложилось. И у папы тоже кто-то есть. После вечеринки все какое-то время приходили в себя, но несколько месяцев спустя он объявил на одном из наших регулярных ланчей, что покупает скромную квартирку в Чичестере.

Чичестер папе подходит. Он стал понемногу заниматься парусным спортом и соседствует со старым университетским другом. Недавно он обмолвился о «даме, занимающей особое место в его жизни», с которой он хочет нас познакомить, но кто она такая, пока не разглашает. На этот раз обходится без фотографий в Интернете. Мы часто бываем у него, и в последний раз, когда мы прогуливались вдоль берега, я сказала Джо: «По-моему, здорово, что папа перебрался сюда, как думаешь?»

Бин, проживающая в коттедже с Адамом и лопочущей в детской Скай, на седьмом небе от счастья. А мне ужасно нравится быть помолвленной с Джо. (Если не считать моей ужасно нелестной фотографии в «Дейли Мейл» с припиской: «Любовь детства Доктора Сердец хвастается новеньким помолвочным кольцом во время вылазки в кофейню». Я там просто пила кофе.)

Школьные приятельницы засыпают меня сообщениями типа: «Мы так и знали!» и «Почему вы так тянули?» Хамф умилил своей поздравительной открыткой и пообещал в качестве свадебного подарка одеяло из шерсти альпака. (Он забил на метод Спинкена, теперь разводит альпак, которых у него семьдесят голов, и именует себя фермером).

Еще у меня есть работа. Наконец-то. Наконец-то. Я просто упорно искала. Каждый день. Не сдаваясь. И наконец судьба улыбнулась мне в ивент-агентстве, куда я уже обращалась и где открылась новая вакансия. Я недолго там проработала, но пока все идет хорошо.

Гас тоже процветает. Избавившись от Ромилли, он стал другим человеком. Меньше погружен в работу, больше вовлечен в реальную жизнь. Возможно, потому, что теперь реальная жизнь его больше привлекает.

Наша семья подобна игре, в которой нужно встряхнуть пластиковую коробочку, а затем попытаться загнать серебряные шарики во все маленькие полости. Порой это кажется неосуществимым. Но если набраться терпения, все получится, каждый рано или поздно найдет свое место.

Когда мы спускаемся из детской на кухню, я слышу, как папа болтает с Адамом о тесте для хлеба, и прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Если мы что-то твердо уяснили насчет Адама с тех пор, как он вошел в семью, так это то, что он помешан на приготовлении хлеба. Он дважды поручал папе присмотреть за закваской, и оба раза закваска прокисала, потому что папа был невнимателен. Сейчас, судя по всему, намечается третья попытка.

– Да, содержание глютена, – слышу я папин голос, когда захожу на кухню. – Безусловно. Это нужно иметь в виду.

– Слышите этот звук? Он-то вам и нужен… – Адам отрывается от постукивания по буханке и поднимает на меня глаза. – Все в порядке?

– За последнюю неделю Скай еще больше похорошела, – говорю я с умильным вздохом.

– А в три часа утра она вообще на пике формы, – говорит Бин, усаживая дочку в кресло-качалку – оно подержанное и покрыто стильной винтажной тканью, потому что это же Бин и «какая-то старая качалка» ей не подойдет.

– Как насчет «Апероль Шприц»? – Адам кладет буханку на решетку.

– Да, пожалуйста! – говорю я.

– Всегда, – улыбается ему Бин. – Я принесу хумус.

Мы отправляемся на террасу с напитками, хлебом, соусами и Скай, которую снова усаживают в кресло-качалку в тенечке, рядом со старой птичьей купальней из «Зеленых дубов». В маленьком садике Бин она смотрится великолепно. Даже лучше, чем прежде, потому что теперь ее действительно видно.

– Привет, привет! – Это Джо, который зашел в сад через боковую калитку. – Так и знал, что найду вас здесь.

Он целует меня, и я, ощущая плечом прикосновение его руки, в который раз не могу поверить в то, что мы вместе. Навсегда. Что все получилось. А могло бы быть иначе. Но это произошло.

Поздоровавшись со всеми и налив себе выпить, Джо возвращается ко мне и протягивает свой телефон.

– Ну что… я нашел дом.

– Что?

Я поднимаю глаза, мгновенно насторожившись, потому что мы, конечно, подыскиваем жилье, но такой вариант, как дом, даже не рассматривается. С таким же успехом можно искать маврикийского дронта. Дома либо стоят тонну фунтов, либо… Впрочем, одной этой проблемы за глаза. Они стоят тонну фунтов. Можно, конечно, жить у черта на куличках, как Бин, но Джо нужно добираться до больницы Святого Томаса, а я работаю в Сохо, поэтому окраины Большого Лондона мы исключаем. Даже Тэми прикусывает губу, когда я подступаю к ней с вопросом, удалось ли ей что-нибудь найти, а она именует себя консультантом по недвижимости.

– Дом, – повторяет он. – И он нам по карману.

– Дом? – Я хмурю брови. – Ты хочешь сказать – квартиру?

– Дом.

– Дом?

– Он… необычный. Риелтор сказал мне: «Есть дом, но он такой страшненький, что все от него отказываются».

– Страшненький? – Я заинтригована, и Джо ухмыляется.

– Так он выразился. Еще он назвал его «вычурным». Я подумал, ты захочешь на него взглянуть.

Я смотрю фотографию в телефоне и вижу самое фантастическое сооружение, какое мне только доводилось видеть. Такое ощущение, что в нем использовались четыре вида отделки: кирпич, искусственный камень, галечная штукатурка и вагонка. У него покосившийся фронтон и заваливающееся крыльцо, над которым нависает подгнившее дерево. Но этот дом говорит со мной. В его очертаниях чувствуется душа. Он просит: «Дай мне шанс. Я тебя не подведу».

Я прокручиваю фотографии: жуткого вида гостиная, зеленая ванная, коричневая ветхая кухня, три спальни, затем снова вид снаружи. Мое сердце уже переполняет любовь.

– Ба! – восклицает папа, заглядывая мне через плечо. – Ну и страшилище.

– Он не страшилище! – возражаю я. – А если и страшилище, то в хорошем смысле. Дом и должен быть слегка страшненьким. Это придает индивидуальность.

– Я всегда так думал. – Джо встречается со мной взглядом, и я понимаю, что мы с ним на одной стороне.

– Кому вообще нужны идеальные дворцы?

– Только не мне, – решительно говорит Джо.

– Эффи! – в ужасе восклицает Бин, заглядывая мне через другое плечо. – Ты это серьезно?

– Я в него влюбилась, – упрямо заявляю я. – Именно такой дом мне нужен.

– Но галечная штукатурка!

– Я обожаю галечную штукатурку.

– А окна? – в ее голосе слышится отчаяние. – Да вы разоритесь на их замене.

– Мне нравятся его окна, – с вызовом говорю я. – В них вся фишка.

– Куриные ножки готовы, – объявляет Адам, появляясь из кухни с противнем, и все поворачиваются в его сторону.

Мы рассаживаемся за деревянным столом, распределяем тарелки, куриные ножки, салфетки и бокалы, и я вполуха слушаю беседу о маринаде с травами, киваю и улыбаюсь. И все это время я продолжаю рассматривать под столом фотографии дома и фантазирую. Я фантазирую о будущем. О нас с Джо. О милом страшилище, которое станет нашим домом.

И о том, что все будет хорошо.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить моих мудрых редакторов – Фрэнки Грей, Кару Чезаре, Уитни Фрик и Клио Серафим, а также всех сотрудников издательского дома Transworld Publishers.

И, как всегда, моя огромная благодарность Араминте Уитли, Марине де Пасс, Ники Кеннеди и всем сотрудникам Soho Agency и ILA.

Примечания

1

Ночь Бёрнса – годовщина дня рождения поэта Роберта Бёрнса, национальный праздник в Шотландии.

2

«Фортнум» – престижный универмаг на Пикадилли, в Лондоне.

Content

Софи Кинселла
Незваная гостья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Благодарности

Примечания