Кейт Клейборн

Любовь с первого взгляда

Kate Clayborn

LOVE AT FIRST

Copyright © 2021 by Kate Clayborn

Cover design by Kensington Publishing Corp.

© Четверикова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Нони

Тебя сильно любили.

По тебе сильно тоскуют.

Ты (и твой Ромео) живы в наших воспоминаниях

Пролог

Когда Уилл Стерлинг впервые увидел Нору Кларк, он едва мог видеть вообще.

Из прохладной тени раскидистого клена, к которому он прислонился в тот солнечный день, весь окружающий мир виделся ему расплывчатым: зеленые, но бесформенные листья кроны над ним, скучно-темная мебель с нечеткими углами на участке слева, высокое, песочного цвета здание напротив; черные двери всех квартир казались бледно-серыми, расплывчатыми прямоугольниками, выходящими на деревянные балконы, которые, если не прищуриться, шли в глазах волнами.

Он уже привык к этой расплывчатости, или, может, ему и не пришлось привыкать. Уилл даже не помнил времени, когда ему не нужно было щуриться, чтобы четче видеть предметы, хотя знал, что все становится еще хуже. Знал, что сидеть на втором ряду в школе больше не помогало, что в прошлом году он иногда выходил с третьего урока – английской литературы, единственной дисциплины, куда они ходили вместе с Кейтлин, которой нравилось сидеть на дальнем ряду, – с пульсирующей головной болью. Уилл знал, что чистая белая кожа бейсбольного мяча стала краеугольным камнем, что лучше всего он различал ее на фоне ясного голубого неба, а это значит, что в облачные дни от тренера ему доставалось по первое число.

Он знал, что едва ли может сказать, улыбается ли его мать, если не подойдет к ней вплотную.

Но… очки? Уилл Стерлинг в очках? На поле в этих огромных запотевших спортивных окулярах, как у Брэндона Тенни?

Он не мог примириться с этой мыслью, пока нет. Так что весь прошлый год обманывал школьную медсестру на проверке зрения: списывал с тетради соседа, а не с доски или экрана, сперва – как он надеялся, вежливо и очаровательно – спросив на это разрешение. Он держал кулачки за ясные дни.

Ненадежные глаза Уилла вернулись к расплывчатому черному прямоугольнику, который он старался рассмотреть поближе: именно через него его так бесцеремонно выпроводили двадцать минут назад.

– Жди снаружи, – сказала мать резким, незнакомым тоном, означавшим, что день у нее явно пошел не по плану. Двух с половиной часовая поездка в Чикаго, где Уилл никогда раньше не был, обещание ничего не говорить отцу, и ни единого слова предупреждения о том, что они будут стоять в темном коридоре на первом этаже этого многоквартирника и мать постучит в дверь с почти хамской настойчивостью.

– Это твой дядя, – сказала мать, когда дверь открыл совершенно незнакомый низкий мужчина с грудью колесом. Уилл стоял достаточно близко, и глаза его находились на подходящем уровне, чтобы заметить, как рот мужчины на миг приоткрылся, но затем замкнулся, а челюсть напряглась.

– Мой брат, – мягко добавила мать, в ее тоне проскользнула какая-то эмоция.

«У тебя есть брат?» – подумал он в замешательстве, мысли плавали, но он протянул мужчине – своему дяде – руку, чтобы пожать.

– Я Уилл, – произнес он автоматически, вежливо, радуясь тому, что за последние месяцы, после того как ему исполнилось пятнадцать, голос почти перестал ломаться. Уиллу он сам показался куда взрослее и увереннее, чем он ощущал себя на самом деле.

Но мужчина – его дядя, дядя, о котором он никогда не слышал, – не пожал ему руку. Даже не взглянул на него. Он только уставился на мать Уилла так, будто увидел призрак или кого-то живого, но вернувшегося с того света.

В квартире, где пахло сигаретами и тем же средством для полировки мебели, что использовала его мать, никто даже не порывался сесть, никто не произнес ни слова. Его дядя – Донни, наконец сказала мать, поскольку мужчина не выразил интереса в дальнейшем знакомстве, – стоял у коричневого кресла (бугристого, но плохо различимого ненадежными глазами Уилла), засунув руки глубоко в карманы джинсов. Мать осталась стоять у двери, и Уилл тоже. Она ждала, думал он, пока ее искренне, радушно пригласят.

Но даже Уилл мог видеть, что этого не будет.

– Не при твоем ребенке, – сказал наконец Донни. Это были первые его слова, услышанные Уиллом.

«Твой ребенок», – повторил Уилл про себя. Он всегда умел слушать и сразу все понял. Может, этот Донни и был дядей Уилла, но точно не собирался становиться с ним одной семьей, так что Уилл пытался убедить себя, что все в порядке. В конце концов, он был единственным ребенком и до этого момента думал, что его родители тоже были единственными детьми. У остальных в его школе были бабушки, дедушки, братья и сестры, всегда большие семейные праздники. Но дом Стерлингов был маленьким, немноголюдным. Лишь они втроем. Ни кошки, ни собаки, ни даже золотой рыбки, чтобы ничего не усложняло жизнь.

Уилл почувствовал, как шея у него раскраснелась, в животе погорячело, а мышцы рук напряглись. В последнее время он легко заводился, быстро зверел. Когда его не занимали мысли о девушках – в основном Кейтлин, но, если честно, взгляд у него блуждал еще как, – он становился угрюмым, легко отвлекался и замыкался в себе. Если учитель говорил правду, то все это часть взросления, но в то же время Уиллу казалось, что у этой сбивающей с толку вспыльчивости есть причина. Пусть ему всего пятнадцать, но он уже выше этого странного Донни, к тому же он качается для бейсбола. И ему не нравилось, когда с мамой говорили так резко.

Но затем мама указала ему на дверь, сказав ждать на улице, – и его просто ошарашили эти слова… этот приказ. Дома его родители всегда вели себя расслабленно, дружелюбно, даже немного рассеянно, и Уиллу казалось, будто это был не столько метод воспитания, сколько желание уделить больше времени друг другу и их взаимной, иногда утомительной привязанности, зато… ему разрешали ложиться позднее, чем другим детям, он мог не спрашивать разрешения на все подряд и не показывать выполненную домашнюю работу каждый вечер или не предупреждать, что он поздно вернется домой с тренировки.

Так что Уилл, шокированный – ситуацией, каждым мгновением, которое к ней привело, – вышел. Через заднюю дверь вместо передней – тот самый расплывчатый черный прямоугольник, который он сейчас рассматривал. Зрение и яркое июльское солнце не позволили бы ему увидеть, что происходит внутри, поэтому, выйдя, он притворил только экран, а стеклянную дверь оставил открытой. Стоя на шатких деревянных досках, Уилл повернулся налево и сделал пару мелких, шатких шагов с террасы. Пересек нагретую солнцем лужайку к раскидистому, слишком крупному для этого двора дереву.

И стал ждать.

Попытался сконцентрировать глаза и ум.

Почему ему никогда не рассказывали о том, что у него есть дядя? Почему мать приехала сюда – и привезла Уилла, – не сказав отцу? Почему, если задуматься, дома в последнее время было как-то тихо, а мама с папой мрачнели и чаще стали запираться от него в спальне, отмахиваясь от всех вопросов, когда наконец выходили?

Может, кто-то другой сказал бы, что дело идет к разводу. У многих в команде Уилла родители были в разводе, у одного и вовсе была жуткая ситуация: с судом, социальными работниками, отцом и матерью, которые постоянно соревновались друг с другом, даже на трибуне во время игр. Но Уилл слишком хорошо знал своих родителей, чтобы подозревать их в расставании. Стерлинги любили друг друга, любили так, что от всех их тайных, обычно улыбчивых взглядов друг на друга и близости, когда они сидели рядом, от их прикосновений, шепотков и поцелуев Уилл иногда чувствовал себя третьим лишним. Как нежеланная собака, кошка или золотая рыбка.

Как помеха.

– Эй! – прервал его мысли голос откуда-то сверху.

Девчачий голос.

Даже по такому краткому и обыденному восклицанию он показался Уиллу прекрасным. Словно первые ноты смеха.

Он поднял голову – рефлекторно, в предвкушении.

А затем… она и правда рассмеялась. Смех вырвался в воздух над ним, спустился по балкону, как ветви плюща, заставив Уилла замереть, а его юношеское сердце сбиться с ритма так, как этого не случалось прежде. Позже, намного позже, когда он позволил себе задуматься об этом дне, дне, в который почти вся его жизнь переменилась, он вспомнил, что только голос этой девушки показался ему чем-то знакомым посреди странного двора дома, где его только что обнаруженный дядя говорил с его матерью, грустной, скрытной, раздраженной и напуганной. Он показался таким знакомым и приветливым, что Уилл на несколько мгновений даже забыл, каким странным был весь его день в целом. И, как ни стыдно это признать, он совершенно забыл о Кейтлин.

– Эй, – повторила девушка уже громче и снова засмеялась. Он оттолкнулся от дерева и шагнул к навесу, чтобы увидеть ее… или увидеть что-то, предположительно бывшее ею.

«Расслабься», – сказал он себе, откинув прядь волос со лба. Он полагал, что с верхних этажей его не видно, но совершенно ясно…

– Убирайся оттуда! – крикнула она, как только он вышел из тени. Уилл замер. Второй приказ за день? Определенно нетипично, но в этот раз он понятия не имел, чем провинился.

Но потом.

Потом он увидел ее.

Третий этаж, справа. Ее расплывчатый – ну конечно же, расплывчатый – силуэт, но небо за ней было ярко-голубым, и расплывчатость с таким же успехом могла быть вызвана ее движениями. Она размахивала руками, длинный жгут прямых каштановых волос, забранных в хвост, перевесился через плечо, обтянутое белоснежной футболкой. Из-за бортиков балкона ног девушки не было видно, но Уилл понимал, что она прыгает – по дергающемуся хвосту и звуку глухих ударов о деревянные половицы.

– Давай, давай! – вопила она, и он уже почти отступил, теряя весь свой дух от шока и досады, что его так… прогоняют. Особенно она. Но заметив, как два мохнатых коричневых силуэта – с извивающимися за ними пушистыми хвостами – соскочили с балкона на линию проводов, которая пересекала двор, и пронеслись мимо него, Уилл с облегчением и счастьем понял, что девушка кричала не на него.

Она кричала на…

– Белки, Нонна! – вопила она через плечо расплывчатому черному прямоугольнику у себя за спиной, и он нахмурился, подивившись второму слову. Он его раньше не слышал. Уилл осторожно шагнул вперед. Он сощурился и разглядел, что ее лицо было овальным. Она уперлась руками в бока, повернулась к убегающим белкам, как будто хотела удостовериться, что они и правда убегают. Если до этого сердце у него сбилось с ритма, то теперь оно заколотилось с какой-то отчаянной быстротой.

При знакомстве с Кейтлин все было не так. Все было не так и при встрече со многими другими девчонками, в кого он влюблялся за последние пару лет. В этот раз было иначе. В его сердце и в голове.

Она вздохнула, резко и раздраженно, уронив руки и наклонившись вперед, чтобы что-то рассмотреть.

Уилл только сейчас обратил внимание, что окружало ее на балконе: из щелей досок и козырька выглядывала зелень. Очертания девушки потеряли ясность, и он стал проклинать зелень и свое зрение. Как он поймет, если она на него посмотрит? Может, она и сейчас его видит, через все эти доски и растения? Надо придумать, что ей сказать. Может, Уиллу стоит спросить о белках? Или узнать, что такое «нонна»? Можно ли придумать фразу, которая не превратит его в сталкера-извращенца, кем он сейчас, скорее всего, и выглядит?

Он немного хмыкнул, удостовериться, что голос не сломается, – и девушка тут же выпрямилась.

Может, просто надо поздороваться. Это ведь не странно, да?

Он открыл было рот, чтобы сказать «привет», но его что-то… стукнуло. Прямо по макушке. Он потянулся к голове, но в него снова что-то попало, а затем еще раз. Не больно, не сильно. Скорее как первые капли дождя. Падали, отскакивая от него, на землю.

Она в него чем-то кидалась?

Стук, стук, стук. В волосах было что-то теплое и влажное. Впервые с той минуты, как он услышал ее голос, Уилл посмотрел вниз. У ног его лежали ярко-красные шарики, он поднял один из них. Идеальные зрелые помидорки черри со следами укусов двух бесстрашных белок, за которыми гналась девушка на балконе. Кажется, впервые за долгие часы он улыбнулся. Поднял еще несколько, хотя девушка продолжала сбрасывать во двор наполовину изъеденные плоды. Уилл выпрямился, держа ладони чашечкой на уровне пояса, и посмотрел наверх: лицо девушки было устремлено в другую сторону. Они швыряла эти домашние, городские, выросшие на балконе помидорки, даже не глядя, но Уиллу почему-то еще больше захотелось подойти к ней и познакомиться.

Он прошел к черному прямоугольнику задней двери. Однако не стал подниматься на балкон дяди, а встал у лестницы, думая, что с этой точки его будет лучше видно… и ее будет лучше видно. Он бы позвал ее. Сказал бы: «Эй», – прямо как она сказала кому-то другому. Спросил бы: «Ты, кажется, что-то уронила?» – а затем улыбнулся и поднял руки с помидорками. Он надеялся, что у нее достаточно хорошее зрение, чтобы разглядеть семена помидоров у него в волосах.

Но тут он услышал голос матери из-за экрана, из-за черного расплывчатого прямоугольника, о котором он уже и позабыл.

– Нам нужна помощь, – говорила мать. – Мы с мужем, оба… молим тебя о помощи.

В третий раз за день сердце Уилла переменило ритм.

Он заставил себя вслушаться, застыть без движения. Если девушка сейчас смотрела на него, она могла бы принять его за статую. Декор лужайки для ловли помидоров, которого она раньше не замечала.

Но в те долгие, роковые минуты, пока Уилл слушал разговор матери с дядей, о котором никогда прежде не слышал, и кожа его покрывалась испариной от шока, девушка его не волновала.

Позже он вспоминал, как громко и резко прекратился их диалог: мать на повышенных тонах назвала Донни жестоким, упрямым и сказала, что он еще пожалеет о своем решении. Что если позволит ей сейчас уйти, то никогда больше не увидит ни ее, ни Уилла.

Позже он вспоминал тишину в ответ.

От этой тишины он опустил руки, едва заметив, как помидоры падают на землю. Он пошел к лестнице, за своей матерью, хотел узнать, сработал ли ультиматум, но мама опередила его: открыла экран и выбежала из квартиры вся побледневшая. Вблизи Уилл заметил слезы у нее на щеках. Пройдя мимо, она даже не взглянула на него, но он сразу понял.

Сразу понял: она знает, что Уилл все слышал.

Он последовал за ней к машине, поняв, что впервые за долгое время едва может за ней угнаться, хотя ноги у нее куда короче. Они прошли под деревом, через двор к переулку, где недавно припарковались.

Он сидел на пассажирском сиденье, наблюдая, как мать возится с ключами зажигания, и только затем вспомнил о девушке. Вспомнил ее голос, ее смех, ее нонну, белок и испорченные помидоры. И подумал, как глупо, что он ее заметил. И что это показалось таким важным. Сейчас все в окружавшем его мире было глупым: школа, лето, Кейтлин, бейсбол, – все, что не касалось слов его матери и их с отцом отчаянной просьбы. Все было глупо в нем самом: его беспокойство, перепады настроения, абсурдная влюбленность в швыряющихся томатами незнакомок, его тупое долбаное зрение и юношеская спесь.

Он коснулся ее запястья.

– Мам, – сказал Уилл, решившись именно в тот момент, когда услышал собственный голос. Он решил соответствовать своему возмужавшему голосу. Решил, что все услышанное им в той квартире обязывало его повзрослеть.

– Все в порядке, – ответила она, и он подумал, что мама сказала это скорее для себя, нежели для него, но все же сжала его руку в ответ, стараясь успокоиться. – Все в порядке, – повторила она. Он повторил за ней. Несколько раз, пока она не успокоилась достаточно, чтобы вести машину.

Когда мать включила задний ход, Уиллу на один краткий отчаянный миг захотелось обернуться к небу, к тому балкону на третьем этаже. К девушке с чарующим голосом и длинным хвостом. Девушке, которую он не смог даже рассмотреть.

Он не обернулся.

Он решил покончить с расплывчатыми вещами. Со своей незрелостью.

Утром в понедельник он позвонил офтальмологу с офисом в торговом центре достаточно близко к дому, чтобы доехать на велосипеде, и записался на прием, уже понимая, что не пройдет ни один из его тестов на остроту зрения. Позднее в тот же день он пришел на летнюю тренировку, только чтобы уйти из команды, и проигнорировал все протесты пораженного, сбитого с толку тренера, а потом и протесты Кейтлин, с которой расстался спустя пару часов.

Он не позволил себе даже думать о девушке с балкона.

Теперь он все видел предельно ясно.

Глава 1

Шестнадцать лет спустя

Лучшим временем дня для Элеаноры ДиАнжело Кларк был, к возмущению многих, вовсе не день.

Лучшим временем дня были часы перед рассветом.

Она совсем недавно прониклась такой симпатией к четырем часам утра. Поначалу, после приезда, раннее пробуждение было для нее не столько желанием, но необходимостью. Требованием дней, которые рано начинались и растягивались допоздна, а также последствием нарушений сна. В такие моменты четыре утра ничем не отличалось от любого другого часа: они были темнее в качестве, но не в характере. Очередная сторона мрачного, человечного процесса прощания, пройти через который она не была – и никогда не будет, по ее ощущениям, – готова.

Когда все закончилось, а дневное время наполнилось делами и какими-то формальностями, когда до нее наконец начала доходить реальность ее новой жизни, ее отношение к четырем часам утра начало меняться. Порой она просто сидела с чашкой горячего кофе, уставившись в пространство; горячий пар обдавал заплаканное лицо. Порой просыпалась от беспокойного, дурного сна и выходила через заднюю дверь на балкон, вдыхая свежий, прохладный осенний воздух, словно это лекарство. Порой она сидела за старым письменным столом и составляла списки, которые определяли ее задачи на день и помогали чувствовать себя уверенно в месте, где ей ни разу за всю жизнь не понадобилась уверенность.

Однако день за днем четыре часа утра перешли на более плавный ритм, и Нора подстроилась под него, немного изменив свои импульсивные привычки. В гармонии тишины и мрака она попивала кофе и не выходила на улицу, если было холодно, давая разуму плавно, неспешно проснуться. Списки она писала позже, а в раннее утро просто дышала свободно. Думала и не думала, вспоминала и не вспоминала. Позволяла себе просто быть.

За восемь месяцев просыпаться в четыре утра стало традицией, секретным ритуалом, которому она даже дала имя. Вечером, ложась в кровать, она открывала приложение с часами на телефоне и включала будильник под названием «Золотой час». Затем закрывала глаза и начинала ждать ощущения перезагрузки, которое приносил этот ранний час, нежного приветствия наступающего дня.

Она даже начала думать, что в четыре утра все налаживается.

Кроме.

Кроме одного.

С тех пор прошло уже две с половиной недели, и теперь Нора проводила каждый день именно так, как сейчас: сидя на балконе в пижаме и нервничая.

А все из-за Донни Пастернака.

Нора знала, что так думать нельзя, что так чувствовать нельзя. Кто же обвинит человека в собственной смерти? Особенно такого мирного и доброго, как Донни? Кто будет сидеть и осуждать – соседа, друга, почти родного – человека, который так внезапно и неожиданно, так преждевременно ушел? Кто будет настолько… злиться?

Ответ таков: Нора.

Нора будет.

«Ты не злишься на Донни, – отчитала она себя, – ты понимаешь, что дело в другом».

Она отпила кофе, стараясь уловить ощущение золотого часа. Было прекрасное еще-не-утро: теплое, без влажности, очень приятное, – именно такого она и ждала всю свою первую суровую зиму в Чикаго.

Но не вышло.

Она злилась. Она злилась, психовала, и ей было страшно, потому что тихий, добрый Донни Пастернак умер, а это уже достаточно плохо, особенно так скоро после Нонны. Но, помимо этого, к ней пришло ужасное осознание того, что быть соседкой, подругой и почти членом семьи не значит ровным счетом ничего, когда речь зашла о том, что делать с его квартирой.

Нора никогда не тешила себя иллюзиями о том, что другие думают о старом кирпичном здании на шесть квартир, который стал для нее первым в жизни настоящим домом, хотя за годы характер суждений изменился. Когда она впервые приехала с визитом, родители всю дорогу от аэропорта тихо – если честно, не очень тихо – обсуждали, что Нонна потратила уйму лет и денег на этот «домишко», когда могла после смерти мужа, дедушки Норы, остаться в своем прекрасном доме в пригороде, последний платеж за который был внесен уже давным-давно. Спустя двадцать лет мнения изменились: разве это не самый ветхий дом в районе? Может, ему стоит немного подтянуться, чтобы соответствовать? Неужели никому и в голову не пришло освежить его, сделать немного современнее? Эти полосатые обои в коридорах… они что, из бархата?

Дело в том, что никто не ценил классику. Люди не понимали, что такое преданность!

Нонна всегда так говорила.

Нора прикрыла глаза, задумавшись, что бы Нонна сказала сейчас. Наверное, что Донни был далеко не «люди». Она бы сказала, что доверяла Донни. Что Донни, как и другие жильцы дома, ставшие ей семьей (и совсем не «как»!) за все эти годы, позаботился о том, чтобы квартира перешла в хорошие руки, к тому, кто понимал этот дом. На самом деле так считали все жильцы. В конце концов, Нонна завещала квартиру Норе, потому что знала: внучка позаботится о ней. Она знала, что Нора любит этот дом так же сильно.

– Может, он оставил квартиру кому-то из нас, – сказал Джона неделю назад, на первом собрании жильцов после смерти Донни. Нора стояла у входа, на бетонном полу в подвале прачечной – суровая реальность под подошвами ее кроссовок. Лица соседей светились надеждой, ей вспомнились три неудачные попытки дозвониться до нотариуса Донни.

«Думаю, нам бы уже сказали, – думала она. – Думаю, нам бы сказали, если бы наследником стал один из нас».

Однако Нора не произнесла этого вслух. Она изобразила улыбку и сказала: «Наверное, нам лучше подождать, пока что-то не выяснится», – сжимая устав жильцов с чувством надвигающегося рока. Если это не один из них, она не знала, кто стал наследником. Сколько лет она знала Донни, и он был мирным и добрым, а еще – одиноким. Ни девушки, ни парня, ни друзей, ни семьи за стенами этого дома.

Четыре утра – это слишком рано для очередного звонка нотариусу?

Нора с силой выдохнула, пустив рябь по едва пригубленному кофе темной обжарки. Дело в том, что ей давно пора было перестать предаваться размышлениям в четыре утра. Может, следовало снова составлять списки дел, потому что те неотвеченные звонки точно предвещали неладное: наверняка какая-то безликая фирма по инвестициям в недвижимость прямо сейчас прочесывала записи о смертях в округе Кук[1], ища возможность провернуть какой-нибудь свой трюк. Они могли заявиться на мусоровозке, выкинуть все вещи мирного и доброго Донни Пастернака; они бы точно жаловались на обои в коридоре («Никакой преданности!» – фыркнула откуда-то Нонна). Месяцем позже перед домом красовалась бы табличка «Продается», указывавшая на квартиру Донни, с ценником – и это стало бы началом конца дома, в котором Нонна построила свою вторую жизнь, который – со щепоткой случая и горой усилий – стал одной большой семьей.

Она снова вздохнула – в этот золотой час ситуация была в самом деле «горе мне», – выпрямила ноги и встала с кресла, жестко, прямо, приготовившись. Она не может просто сидеть и ждать… должен быть выход.

В этот момент дверь внизу открылась.

Норе было знакомо утро в четыре часа.

Норе было знакомо утро в четыре часа в этом доме.

Она точно знала, что никто, кроме нее, никогда не выходит на балкон в этот час.

Никто, кроме.

Никто, кроме… кого-то новенького.

♥ ♥ ♥

Нора понимала, что будет во всех смыслах совершенно неприемлемо броситься на балкон и, перегнувшись через перила, спрашивать человека внизу, как ему винтажные обои. Во-первых, солнце еще даже не взошло. Во-вторых, под пижамой у Норы не было бюстгальтера. В-третьих, если обои были единственным, с чего она могла начать разговор, ей не помешало бы чаще общаться с людьми.

А может, внизу тот самый нотариус, который не знает телефонного этикета? Или хуже! Лицо безликой фирмы по инвестициям? Конечно, время было раннее, но, может, эти люди круглыми сутками и без выходных воплощают свои обоененавистнические планы? Она точно была не готова к подобным стычкам, особенно без бюстгальтера и заготовленного слайд-шоу о меркантильных трендах рынка недвижимости.

«Сначала бюстгальтер», – сказала она себе, потянувшись к дверной ручке, и застыла.

А что, если это вообще кто-то другой?

Нора не могла это объяснить, это предчувствие… предчувствие, будто еще рано уходить в квартиру, будто она должна встретиться с открывшим ту дверь человеком.

Само собой, раннее утро никуда не делось, как и отсутствие белья на ней, к тому же она так и не придумала, с чего начать разговор, так что решила, пусть это знакомство хотя бы на какое-то время останется односторонним. Она аккуратно поставила чашку с кофе на столик на балконе и – благодарная за тишину деревянного пола под босыми ногами (спасибо ее осведомленности о самых скрипучих половицах) – сделала шаг к перилам и пристроилась в промежутке между многочисленными цветочными горшками.

А затем выглянула и посмотрела по диагонали вниз, на балкон Донни.

Сначала она увидела лишь темный силуэт, очерченный светом из квартиры. С ее ракурса было видно лишь тело: на перилах балкона, выдававшегося во двор чуть сильнее, чем балкон Норы, были широко расставлены длинные руки; между ними и стройной талией, переходящей в широкую, вогнутую спину, образовались треугольные пустоты; голова между напряженными плечами была низко опущена.

Нора словно любовалась скульптурой, предметом искусства, который полностью поглощает внимание. Который настойчиво заставляет тебя быть в моменте, запоминать увиденное. Пока не взойдет солнце. И не закончится золотой час.

И тут ее осенило.

Вряд ли в такое позе стоял бы риелтор, которому она собиралась демонстрировать слайд-шоу.

Эта поникшая, ссутуленная поза свидетельствовала о… скорби?

Нора ахнула от удивления и резко отступила от перил.

Опрокинув один из горшков.

Удар терракоты о дерево, звук рассыпавшейся земли, шелест трясущихся вощеных листьев – все это показалось Норе самым громким звуком с момента возникновения Вселенной.

Она с силой зажмурилась. Постаралась застыть и не двигаться, как он. Если все получится, мужчина на балконе подумает, что горшок сбил порывистый ветер, существующий исключительно на уровне третьего этажа. Или какая-нибудь живность. Да, звучит логично. Енот или особенно сильная бел…

– Здравствуйте?

У него был низкий голос, но спросил он так тихо и осторожно, что Нора решила молчать, застыв, как статуя, пока он не уйдет в дом. А позже (и в бюстгальтере) она бы спустилась, представилась, принесла ему свои искренние извинения и ни словом не обмолвилась бы о своей жалкой, эгоистичной надежде на то, что Донни в конце концов поступил правильно.

Правда, было немного нечестно игнорировать его, особенно после того, как она подглядывала и вообще последние полчаса необоснованно злилась на его ушедшего от болезни возможного родственника. Тогда можно просто сказать: «Привет», и на этом все. Извиниться за беспокойство. И не спрашивать о его отношении к винтажным обоям.

Она шагнула к перилам, в последний момент сообразив перекрестить руки на груди.

Нора посмотрела вниз, и в этот раз он смотрел прямо на нее.

Он был высоким – она поняла это даже с высоты своего балкона. Вот как хорошо она знает этот дом: может понять параметры человека в зависимости от окружения – перил, козырьков, дверных проемов. Даже в прямом положении плечи у него были широкими, но в целом он выглядел стройнее, чем в первоначальной ссутуленной позе. Может, дело в одежде – слишком темной, чтобы по-хорошему рассмотреть мужчину, и свободной, как пижама. Норе понравилась мысль, что они оба на балконах в неглиже.

Однако она увидела что-то в его лице – залитом теплым золотистым светом из квартиры, – отчего у нее перехватило дыхание, а время как будто остановилось. Он был начисто выбрит, с квадратной челюстью и нахмуренными бровями, в которых читался заданный им вопрос. Эти четкие, очерченные линии сами по себе были очень привлекательными, но с дополнявшими их плавными изгибами становились еще красивее, просто потрясающими. Густые волнистые волосы, взъерошенные так, что Нора даже задумалась, нет ли на первом этаже какого-то особенного ветра с чрезвычайно хорошим вкусом. Приоткрытые полные губы. О глазах Нора могла лишь догадываться, потому что их скрывали блики очков в темной оправе.

Она сглотнула.

– Привет, – прошептала она ему наконец.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, и ей показалось, что у него очень хорошо получается замирать. Даже профессионально. «Может, он мим», – сказала особо впечатленная часть ее мозга. «Нет, караульный в замке», – возразила она сама себе. Все еще под впечатлением, учитывая полное отсутствие замков в, ну… Иллинойсе.

Затем он поднял правую руку. Медленно поднес ее к груди и почесал крупной кистью в области сердца.

– Вы… – произнес он, держа ладонь на сердце, и Норе вдруг сильно захотелось сосчитать удары ее собственного. Раз-два, раз-два.

– …напугали меня, – договорил он, хотя ни в тоне его, ни в тихом голосе не прозвучало и намека на испуг. Он чуть двинулся, опустив руку. Глаз все еще не было видно из-за бликов на стекле очков, но она чувствовала на себе его взгляд.

– Простите, пожалуйста, – извинилась она, придвинувшись к перилам и облокотившись на них все еще скрещенными руками. – Я не хотела…

– О нет, я… – начал было он, но замолк. Заговорив снова, он понизил голос: – Простите, если я разбудил вас, когда вышел сюда.

– Ничего страшного, – ответила она, кивая на здание. Такое ощущение, будто они двое были в сговоре, шептались в темноте. – Вы никого не разбудите.

Три из шести квартир в здании были заняты людьми с… не очень острым слухом, мягко говоря. А Бенни, который жил под Норой, при любом удобном случае пел дифирамбы своей машине, генерирующей белый шум, так что он определенно их не услышал бы.

– Я в это время всегда не сплю, – добавила она и поджала губы. Зачем она это сказала? Это же был секрет.

Он склонил голову набок, и все черты его лица словно разом изменились – поднятая бровь, вздернутый уголок рта. Что-то в его выражении неподдельного интереса и любопытства задело Нору за уязвимое, давно забытое место.

Словно она уже давно – многие месяцы, если честно, – ничего не чувствовала. И ни с кем не знакомилась.

Щеки у нее приятно потеплели.

– Правда? – спросил он.

– Да. – Она не собиралась ничего объяснять, особенно потому, что ее слова прозвучали бы… с придыханием, которое она не планировала. Но, не успев сообразить, она добавила: – Это золотой час.

«Нора! – заголосил ей разум (и без придыхания). – Что! Ты! Такое! Говоришь!»

У нее промелькнула надежда, что мужчина внизу не расслышал. Ну из-за этого своего ветерка на первом этаже.

– Золотой час?

Ладно, хорошо. Он расслышал.

Она прокашлялась. Надо было ответить, кратко, не странно (или с придыханием). Затем она бы завела разговор о Донни и принесла необходимые, на ее взгляд, соболезнования.

– Я так называю это время дня… или, видимо, еще не дня? – «Восхитительно», – подумала она, фигурально закатив глаза. – Всегда считала его таким спокойным и бесшумным.

Он снова замер, нахмурив бровь, будто раздумывая над ее словами. Затем криво ухмыльнулся, одновременно самоуверенно и самоуничижительно.

– Теперь он не такой бесшумный, – ответил он, шагнув к балкону, и Нора постаралась не обращать внимания на чувства, вызванные в ней его улыбкой и нежным голосом. Особенно в том самом месте под скрещенными руками.

«Боже, – думала она. – С этим лучше что-то сделать».

Она прижала их сильнее к груди.

– Ничего страшного, – повторила она, а губы невольно изогнулись в улыбке.

– В моей профессии это значит кое-что другое. Я про золотой час.

– Вы фотограф? – Нора слышала это словосочетание только в одном контексте: что-то про освещение в определенное время суток. И это время точно было не четыре утра.

Усмешка – и уверенность – потухли.

– Эм. Нет. Не важно. Это не очень… приятно.

Теперь была очередь Норы с любопытством склонить голову. Что неприятного может быть в сочетании «золотой час» в любом контексте?

– О чем вы?

Вот после этого ей абсолютно точно надо было найти способ вспомнить о Донни. Абсолютно точно.

Его грудь поднялась со вздохом и опустилась на выдохе. Когда он наконец заговорил, делал это очень робко. Как бы извиняясь.

– Мы так называем первый час после получения травмы. Серьезной травмы. Это время, когда… Это промежуток, когда лечение наиболее эффективно.

– О, ясно. – Она опустила взгляд ниже его лица, осознав одну деталь: он не в пижаме, это форма медработника. – Вы доктор?

– Да.

Ух ты, хорошо, что миссис Салас из квартиры 2Б еще спала. Нора почти слышала ее голос у себя в голове. «Доктор, Нора! – воскликнула бы она. – Ты разве не хочешь замуж за доктора?»

Нора прочистила горло, отметая эти мысли. Надо заговорить о Донни. Сейчас неплохое время.

Но вместо этого она спросила:

– Вы работаете в ночную смену?

– Я работаю, когда понадобится, – ответил мужчина, и ей показалось, что она слышит усталость в его голосе. – Все время.

Это прозвучало так… упаднически, то, как он это произнес. Так вымотанно. Она открыла рот, чтобы что-то сказать: что ей жаль, что это, должно быть, очень тяжело. Однако он ее опередил:

– Вы тоже?

– Работаю ли я тоже все время?

Он улыбнулся ей, теперь по-другому. Нора подумала, что эта улыбка как рассвет, хотя вокруг было еще темно. Эта улыбка озарила все мысли в голове девушки: Донни, квартира, дом.

– Вы работаете в ночную смену? – уточнил он.

– Ой, нет. Я просто жаворонок, наверное. Работаю днем. Из дома.

Он этого не спрашивал, верно? Но внезапно этот разговор обрел для Норы характер золотого часа. Тайный, особенный и только для нее.

– О, правда? – спросил он с этой сладостной ноткой интереса в голосе. Он поправил очки, и в эту секунду Нора поддалась абсурдному порыву притяжения к этому мужчине. Она почти пропустила его следующий вопрос.

– Кем вы работаете?

Она улыбнулась ему, в предвкушении пошаркивая ногами по деревянному полу. Ей уже давно не представлялось возможности поговорить, по-настоящему поговорить о своей работе с кем-то, кроме своих коллег. Ей нравилось то, чем она занималась, несмотря на все мигрени, одолевавшие ее в последнее время, новое положение дел и так далее. Ладно. Она ответит на этот вопрос, а затем поднимет тему Донни.

– Я занимаюсь дизайном в…

Но, прежде чем она успела закончить, ее речь прервал крик.

– Что за черт?! – воскликнул мужчина, повернув голову в сторону, во тьму черной уже не-ночи.

Нора не сдержалась.

И засмеялась.

Он посмотрел на нее, снова поднеся руку к груди и мило погладив ее в области сердца. Этого высокого красивого мужчину в очках было так легко испугать, что… ей стало невероятно весело. Она была полностью и искренне им очарована.

– Это кот, – сказала она с нотками смеха в голосе. – Бродяжка. Наверное, один из стаи здоровяков.

Она перестала смеяться, кое-что осознав. Нора не слышала этих котов уже пару недель, с тех пор как…

– Донни, – вырвалось у нее.

Мужчина внизу резко опустил руку.

Повисла долгая неловкая пауза, во время которой душа Норы точно покинула тело. «А вот это уже без меня!» – видимо, сказала она, весело помахав на прощание.

Нора прокашлялась.

– Он… Эм. Он их подкармливал.

Затем повисла новая пауза, еще дольше. И куда более неловкая. Просто ужасное начало разговора о соболезнованиях.

Мужчина снова повернул голову во двор, откуда донесся жалобный кошачий стон, и взялся за перила, словно ища опору. Ей отчаянно хотелось сказать что-нибудь, что угодно, но она понимала, что ему нужна минутная передышка. За последние месяцы ей уж точно потребовалось немало таких передышек. Вот чем хорошо четыре утра, верно? Бедняга.

Ее немного беспокоило, что она никогда его не видела и не слышала о нем от Донни. Но вряд ли это что-то значило. Донни был не слишком разговорчив, ни с кем особо не делился – даже с Джоной, который знал его дольше всех в доме. И работал он до последнего дня: уходил в семь утра и не возвращался до половины шестого вечера. За пределами дома у него была целая жизнь, о которой Нора и не знала. Может, у него была толпа знакомых, просто он их не приглашал.

– А там не было дерева? – прервал мужчина внизу ее размышления.

– Да, – ответила она механически, тут же посмотрев на пустующий участок травы. – Его убрали через пару месяцев после моего переезда сюда в прошлом году.

Она с большой тоской занималась срубом дерева. Это был ее первый поступок как президента жилищной ассоциации и казался таким грозным, роковым, особенно вскоре после смерти Нонны. «Я не хочу, – говорила она всем в страхе, что о ней плохо подумают. – Хотелось бы мне оставить его как есть». Но это дерево сгнило до основания, и, честно сказать, им повезло, что оно само не обрушилось. В конце концов она смотрела, как его убирают: целый день работали пилы, мужчины в грузовиках, а щепки сыпались на землю, как снегопад. Нора не плакала, хотя ей очень хотелось.

– Погоди, – сказала она, осознав, что пропустила самую важную деталь из сказанного им. – Так ты здесь бывал?

– Однажды. В детстве. – Его голос изменился, только Нора не поняла, как именно. Может, это из-за перемены воздуха вокруг: небо светлело, предрассветное полотно стало темным, бархатно-синим. Она хорошо знала это время и поняла: золотой час подходит к концу.

Он прочистил горло:

– Он был моим дядей.

Нора моргнула, ее одолевали шок и облегчение. Так он все-таки был родственником! «Преданность!» – самодовольно воскликнула где-то Нонна, хотя рано еще было судить.

– Мне очень жаль. Соболезную вашей утрате, – сказала Нора.

Мужчина резко опустил голову, как бы соглашаясь или в знак уважения к Донни. Сердце у Норы сочувственно и понимающе сжалось.

«Ужасно, что я так высоко», – подумала она, хотя оказаться внизу было бы странно. Что бы она сделала, обняла его? Без бюстгальтера? Катастрофа. Просто возмутительно. Нонна, само собой, никогда бы так не поступила.

– Я его мало знал, – сказал мужчина, и вот тогда… тогда она услышала. Его голос стал звучать немного сдавленно. Немного рассеянно.

Немного… непреданно.

«Нет, Нора, – сказала она себе, – это все твои беспокойные разговоры в четыре утра. Он, наверное, еще в шоке, как и ты».

Мужчина внизу снова поднял руку к груди и почесал. Затем кашлянул.

– Вам тут нравится?

Нравится ли ей?!

Ну и вопрос. Это место хранит лучшие воспоминания о ее детстве и юности. А теперь она счастливо вверила ему и всю свою жизнь. Она весь день могла рассказывать об этом доме, отсюда и взялась идея сделать слайд-шоу. Может, самое время спросить об обоях? Хотя логичнее сначала поговорить о людях и…

И снова их разговор прервали: это были резкие короткие гудки, – мужчина похлопал себя по ноге.

– Черт, – сказал он. – Простите. – В секунду его лицо осветилось голубым светом экрана. Свободной рукой он водил по волосам, и она смотрела, завороженная. У него были красивые волосы, о чем она не собиралась сообщать ему вслух.

– Надо бежать, – добавил он. – Похоже, другой золотой час ждет.

– Ясно. – Нора вдруг разволновалась. Она не успела сказать, что была знакома с Донни. Не успела задать столько вопросов: самый главный – что он знает о доме, ну и, конечно, его имя. И не успела ответить на его вопрос, казавшийся важнее всех.

Ей не просто нравилось. Она любила этот дом.

– Постойте, – начала она в порыве сказать одну эту вещь, пока золотой час не закончился.

Однако он ее не услышал. Мужчина уже подходил к двери.

Прежде чем зайти внутрь, он взглянул на нее, бликуя очками.

– Увидимся, – сказал он.

Однако не дождался ответа и на этот раз.

Глава 2

Итак, ответ он знал с самого начала.

Это место не может понравиться.

Во-первых, тут пахло. Не то чтобы ужасно, будем честны, но вряд ли кому-то понравится, если каждый день дома его будет встречать этот запах. Все равно что сунуть голову в плесневелый ящик. Внутри будут лишь пыльные плюшевые зайчики и, может, горстка ржавых монет.

Во-вторых, лампы. Как и любому, кто большую часть своих дней (и даже ночей) проводил под тоскливыми флуоресцентными лампами больницы, Уиллу нравились старые добрые лампы накаливания или же современные светодиоды. Что ему не нравилось, так это бронзовая люстра – и так висевшая довольно низко, еще и со звенящими стеклянными висюльками, – о которую он постоянно бился головой в коридоре, и тоже бронзовые бра, пухлощекие херувимчики, которые как бы наблюдали за ним, пока он шел по коридору.

Кстати, о коридоре: обои. Они были… золотыми или некогда золотыми, а в свете люстры (опасной) и бра (жутких) их оттенок казался не шикарным металлик, а выцветшим горчичным. Примерно каждые двадцать сантиметров текстура менялась, Уилл провел ладонью по обоям и подумал: «Быть не может».

Но так и оказалось. Они бархатные. Полосатые бархатные обои.

Кому такое понравится?

«Быть не может», – снова подумал он, но в этот раз не про обои.

«Быть не может, что это она».

Та девушка на балконе шестнадцать лет назад и женщина, с которой он познакомился утром. Этого… просто не может быть.

Она ведь так сказала, в конце концов, то есть почти что сказала. Она переехала сюда в прошлом году.

Очевиднее и быть не может.

Это не она.

Только… что-то в ней было. В ее голосе, когда она произнесла: «Привет», – в ее смехе, в хвостике, который упал ей на плечо во время их разговора. Что-то было в том, как она выглядела, стоя на балконе, пусть далеко и в кромешной тьме. Что-то было в том, как сердце его подпрыгнуло, словно икнув, когда он ее увидел.

Но нельзя было об этом думать.

– Могу я, эм?..

Мысли его прервал чей-то голос. Уилл опомнился: девушка-бариста вежливо ждала, когда он отдаст ей свою многоразовую кружку для кофе. Она понимающе улыбнулась, привыкшая к персоналу со всех уголков больницы, которые приходят к ней за очередной спасительной дозой, пытаясь прийти в себя после всего, что этой дозы потребовало.

– Да, прости, Джанин, – ответил Уилл, протягивая кружку. – Я буду как всегда и внутривенно, если есть, – добавил он, что было плохой шуткой наподобие бытующей в кофейне: «Кто любит погорячее?» – но на большее он был не способен в данных обстоятельствах, а именно: он не спал с трех утра, за четыре часа в больнице он принял двадцать пациентов, а еще из головы у него не выходила девушка на балконе.

Нет, не девушка. Не мог он стоять тут и думать о девушке.

Лучше думать о квартире.

Уилл прошел к концу стойки в ожидании заказа, пытаясь сосредоточиться на важном, по крайней мере, пока ему не поступил очередной вызов.

Так, квартира, хорошо. Ее надо освободить. Чем скорее, тем лучше.

То есть за год.

«Вот же гребаный Донни».

После звонка нотариуса на прошлой неделе он частенько повторял про себя эту фразу. К тому моменту Донни был мертв, судя по всему, уже несколько дней, и Уилл старался принять новости о смерти дяди так, как тот заслуживал: ровно, с отрешенностью человека, который постоянно сталкивается со смертью. В конце концов, он какое отношение имеет к смерти Донни? Никакого, вот что, – вот это он пытался донести до нотариуса.

Но, как выяснилось, когда ты единственный наследник и распорядитель недвижимостью так называемого дяди, отношение имеешь самое непосредственное. А поскольку эта недвижимость еще и связана с жалким, пассивно-агрессивным, связывающим по рукам и ногам завещанием и последней волей человека, отношение к ней иметь придется еще долго.

Год до того, когда он сможет продать квартиру. Год зловонных коридоров, злополучных бра и горчичных обоев.

«Год с девушкой на балконе», – подумал Уилл и тут же сжал челюсти.

«Уилл, сосредоточься!»

– Ваш кофе, доктор Стерлинг, – сказала Джанин, спасая его от самого себя.

В любой другой день он бы ее поправил. «Можете звать меня Уилл», – сказал бы он, как всегда, потому что и через шесть лет после окончания меда ему не сильно нравилось, когда его называли доктором за пределами больницы, а порой и в ней, – когда он думал, что это важно, когда думал, что пациенту так лучше, он представлялся только своим именем.

Но сегодня… Сегодня он лишь улыбнулся и поблагодарил ее. Сегодня он бы весь день слушал «доктор Стерлинг» в свой адрес, если это поможет собраться с мыслями, если поможет держать необходимую дистанцию – между мужчиной, каким он был здесь, в кафетерии больницы, и мальчиком, которым чувствовал себя сегодня утром. Сначала – когда вошел в загроможденную, затхлую квартиру, где не был шестнадцать лет.

А затем – когда вышел в темный прохладный воздух на балкон и увидел, что сверху на него смотрит девушка.

Он по-настоящему нервничал.

– Вот же гребаный Донни, – пробурчал он себе под нос.

– Кто такой Донни? – послышалось сзади, и Уилл на миг прикрыл глаза.

Ну конечно. Конечно же, это был самый нервирующий человек на всю больницу.

– Доброе утро, доктор Авраам, – сказал он, чуток ненавидя себя за пониженный голос. Он и так говорил почти басом, но в разговорах с Джеральдом Авраамом звучал и вовсе как на прослушивании на роль Дарта Вейдера. Никогда в жизни он так не жаждал срочного вызова, как сейчас, но если пейджер не зазвонит, он совершенно точно и прочно застрял. Доктор Авраам был его непосредственным начальником в отделении неотложной помощи, а если бы и не был, все в больнице знали то, что Уилл узнал за восемь месяцев с окончания ординатуры и начала работы здесь: просто так уйти от этого человека невозможно, особенно если он начал тебя расспрашивать. Это был пятидесятишестилетний мужчина с ростом 167 сантиметров, гробовой серьезностью и без какого-либо чувства юмора.

– Так что это за Донни, о котором вы говорили?

Уилл повернулся и опустил взгляд на начальника, но мужчина вел себя как и всегда при их встрече где-либо: не смотрел на него в ответ. Кроме тех случаев, когда он стоял, а Уилл сидел, зрительный контакт был исключен, но Уилл научился не принимать это близко к сердцу. Прямо сейчас доктор Авраам глаз не сводил с кофейного прилавка, однако Уилл-то знал, в чем дело.

Он ждал ответа.

– Да так, не важно, – сделал попытку Уилл.

– Я очень надеюсь, речь идет не о пациенте.

– Совершенно нет.

Не моргая, Уилл глотнул обжигающего кофе. Вдобавок к голосу Дарта Вейдера он ненавидел и свою склонность нелепо подражать формальному тону доктора Авраама. «Недавно скончавшийся родственник», – сказал ему зараженный Авраамом мозг, и только в раздражении на собственный внутренний голос он вдруг выдал:

– Мой умерший дядя.

Старик уже почти повернул голову. Но потом покряхтел и качнулся назад на пятках в своей обычной манере. Если он делал так, находясь неподалеку, пока Уилл раздавал указания медперсоналу или устанавливал диагноз, значит, был чем-то недоволен и позже скажет, что это «неординарный выбор» или «отклонение от нашей практики».

Уилл ждал.

– Полагаю, он совершил нечто до или после момента смерти, чем заслужил такое обращение?

«С чего бы начать?» – подумал Уилл. Но сделал только новый глоток и ответил:

– Оставил мне свою квартиру.

И все вещи в ней тоже. Насколько он знал, там все еще стояло коричневое кресло. И пахло так же, отчего на него нахлынули воспоминания того жуткого дня. Он и на балконе оказался, пытаясь просто уйти куда-то. Но встретил там…

– Необычный повод для проклятий, – сказал Авраам. Джанин подала ему стакан с кофе через прилавок. По виду она тоже нервничала, и Уилл понимающе улыбнулся ей, когда доктор Авраам шагнул к прилавку, кивнув в знак благодарности. Авраам был не просто всезнайкой, он еще и вежливостью не отличался, что подтвердилось, когда он развернулся и направился к выходу, как бы намекая, чтобы Уилл следовал за ним.

Что Уилл и сделал, ведь старик писал отчеты о его работе.

– Квартира где-то здесь? – спросил Авраам, когда Уилл поравнялся с его шагом.

Он снова стиснул челюсть, скрипя зубами; ему тут же захотелось прекратить этот разговор. В этом и проблема. С самого звонка нотариуса он понимал, что должен разобраться с этим, с наследством Донни: заняться документами, утвердить в суде и прочее, – но вместо этого загрузил себя делами, не сидел на месте. Он задерживался в больнице, брал дополнительные смены дежурного врача в другой клинике, где иногда работал в свои выходные, пытаясь вытеснить из головы шум мыслей о Донни и его квартире. Ночью, когда он не мог уснуть и лежа считал часы до будильника, Уилл решил: хватит руминаций и нелепых попыток избежать проблемы. Он молниеносно принял душ, накинул больничную форму и поехал по адресу, указанному в документах, на которые пялился целую неделю.

Он был настроен на практичное решение. Ответственное.

А затем поддался отчаянному порыву выйти на балкон, подальше от вещей Донни. И теперь из-за этого порыва он думал лишь о девушке, чьего имени даже не знал, вместо решения насущной проблемы. А теперь еще и хотел прекратить разговор?

Да он вел себя как ребенок!

– На севере, – ответил он решительно. – Рядом с Логан-сквер.

– Это значительно увеличит расстояние до работы, но…

– Я не могу там жить, – ответил Уилл, резче, чем рассчитывал. Он вспомнил горчичные обои, жуткие светильники – наверное, кишащие призраками – в коридоре и беспорядок, который оставил Донни. – Надо от нее избавиться.

– У меня сестра – риелтор, – сказал Авраам, совершенно нетронутый тоном Уилла. Возможно, потому, что сам на девяносто три процента выражался не менее резко. Однажды Уилл стал свидетелем того, как доктор Авраам сказал плачущему двенадцатилетнему мальчику с сотрясением, что футбол – «спорт для идиотов».

– Согласно завещанию, я не могу продать ее раньше чем через год.

Авраам склонил голову и нахмурился.

– Ну и ну. А это законно? Знаете, у меня брат – юрист.

Сколько же у него удобно устроившихся родственников? Уилл подумал, что лучше не говорить о своей бессоннице, иначе услышит о какой-нибудь сестре-сомнологе. И точно уж не стоит упоминать, что девушка, с которой он сегодня в половине пятого утра разговаривал, на мгновение показалась ему той, что кидалась в него помидорами шестнадцать лет назад.

Тут бы понадобилась сестра-психиатр.

– Я говорил с адвокатом. Он сказал, что завещание можно оспорить до утверждения судом, но это только растянет процесс.

«Ставлю сотню долларов, что в итоге ты оставишь себе квартиру на этот год, – заявил юрист, пылко и искренне. – Донни ее обожал». Уилл был убежден, что это неправда, хотя на тот момент и квартиры не видел.

Это неправда, потому что, по мнению Уилла, Донни никого не любил.

Он вспомнил бродячих котов, и его кольнула злость. Как оскорбительно.

Они свернули в длинный коридор, который вел к отделению неотложной помощи, и Уилл по привычке прибавил скорость. В этом и была вся неотложка, затягивала, словно скоростная воронка, даже когда событий там было немного. По мере приближения ты ускоряешься сам, а внимание притягивается к первому возникшему вопросу. Уиллу это всегда нравилось.

Но тут доктор Авраам остановился.

Уилл остановился тоже. Они все еще были на ногах, так что никакого зрительного контакта. Просто стояли, уставившись на двойные двери, словно собрались штурмовать замок.

– Моя бывшая жена, – начал доктор Авраам, и Уилл почти, почти засмеялся. Господи, еще одна родственница. Для Уилла подобное было почти непостижимо.

– У нее три квартиры в городе.

Уилл удивленно поднял брови. Должно быть, неплохо. Еще несколько дней назад у него не было ни одной квартиры в собственности, и он не планировал ею обзаводиться, пока не выплатит еще хоть какую-то долю необъятного студенческого займа. До того как он узнал о годовом условии в завещании, лучшим в наследстве Донни было то, что продажа квартиры значительно уменьшит его ежемесячный счет от правительства. Это, конечно, случится, но не скоро.

– Все сдает в краткосрочную аренду. Довольно прибыльно.

Уилл посмотрел на доктора краем глаза, в этой фразе было меньше педантизма, чем обычно. Мужчина поглаживал отворот халата, и на секунду – даже не секунду и не половину секунды – он заколебался.

«Ну и ну», – подумал Уилл, вторя Аврааму. Он глотнул кофе, думая, не приготовила ли Джанин случайно без кофеина.

– Это… – начал было он, проглотив, но Авраам явно не предполагал диалога, поскольку не дал Уиллу продолжить.

– Она работает через какой-то сайт. Видимо, когда все устроишь, квартиры сами себя окупают. Там почти ничего не нужно делать. Она много путешествует.

Он снова погладил отворот халата. Авраам был единственным в неотложной помощи, кто регулярно носил белый халат, и до настоящего момента Уилл смеялся, что это патологическая настойчивость на так называемой профессиональной презентабельности. Однако и нервный тик давал о себе знать, это беспрестанное поглаживание лацканов.

Краткосрочная аренда – это хорошая мысль. Он снимал такие квартиры, когда учился на четвертом курсе меда, примерно на месяц каждую, пока проходил интернатуру в разных местах. Но то жилье всегда было свободным от хлама, чистым, мебель была обычной, незамысловатой, в коридорах на этажах не было никаких свисающих люстр, бра с херувимами и бархатных обоев.

Он снова вспомнил девушку на балконе, и сердце в очередной раз упрямо екнуло.

– Я ей позвоню, – сказал Авраам.

Уилл моргнул в недоумении.

– Что, кому?

Авраам нарушил свой запрет на зрительный контакт и поднял раздраженный взгляд на Уилла.

– Бывшей жене, – отрезал он.

– Ясно, – ответил Уилл, чувствуя, как краснеет шея сзади. – Прошу прощения.

«Прошу прощения», – блин. Он поправил очки. Краткосрочная аренда – это и правда хорошая мысль. Может, самая правильная. От нее уж точно больше пользы, чем от бессонницы или размышлений о десятиминутном разговоре с девушкой, с которой он почувствовал себя подростком.

– Ничего не случится, если я просто позвоню, – сказал Авраам. Он включил свой «профессионально-презентабельный» тон, намекая, что Уилл слишком долго отвечал.

– Конечно, – сказал он наконец. – Ничего не случится.

♥ ♥ ♥

Звонок был только началом беды.

После смены Уилл сидел в кафетерии напротив миниатюрной, ярко одетой женщины, которая представилась как «Салли уже не Авраам». А вместо рукопожатий при встрече она предпочитала объятия. Она всего день назад вернулась с двухнедельного отдыха на Карибах, и, хотя Уилл во время первого звонка – на протяжении которого Авраам стоял настораживающе близко – убеждал ее, что ничего срочного в вопросе нет, она настояла на личной встрече.

– Время – деньги! – воскликнула она, заверив Уилла, что больше всего любит обсуждать бизнес.

И, судя по ходу встречи, это была… совершенная правда.

Она не остановилась на достигнутом.

Все три квартиры Салли находились в Уикер-парке: цокольные апартаменты в Норт-Элк-Гроув, в тихом, но близком к магазинчикам Милуоки районе; одна квартира на Уэст ЛеМойн, «проблемная» из-за частых неполадок с кондиционером и лифтом в здании; и, наконец, ее жемчужина – лофт на Вестерн-авеню с бесплатной парковкой и посуточной оплатой, которая летом взлетала до небес. Фотографии каждой были у нее на планшете, открыты на сайте для показа Уиллу, и просмотр их сопровождали комментарии, которые можно назвать не иначе как «щепетильные». Теперь Уилл знал, откуда у нее каждый тщательно отобранный ковер. А также был в курсе мыслительного процесса Салли при выборе места для каждого из них. Ему, наверное, и не надо было разбираться в расположении ковров, но за детали он был благодарен. Он уже был вовлечен в эту идею, вдохновился ею.

Но в его уме все еще теснились сомнения, и они усилились, когда Салли передала ему планшет, демонстрируя впечатляющий список положительных отзывов на каждую квартиру, даже с проблемным кондиционером. Прокручивая парад восклицаний («ПОТРЯСАЮЩЕ!», «ЧАРУЮЩЕ!», «В ПАРЕ ШАГОВ ОТ ГОЛУБОЙ ВЕТКИ!»), Уилл почувствовал вину за то, какая гигантская, непреодолимая разница лежала между квартирой Донни и теми апартаментами, что Салли так гордо ему показывала.

Он чувствовал себя так, словно должен сообщить пациенту плохие новости.

Он положил планшет, прокашлялся.

– Дело в том, – начал он, пока Салли пролистывала принесенную с собой неоново-розовую папку на трех кольцах. – …что у меня квартира… не настолько хорошо выглядит, как вы показываете. Там требуется много работы.

Салли махнула рукой, а другой потянулась за планшетом.

– Это легко. У меня уйма лояльных ко мне подрядчиков. Я еще буду на солнышке греться, а у тебя уже все готово будет!

Он поерзал на стуле, ощущение адресанта плохих новостей только усилилось.

– Я этого не планировал, – сказал он нарочито непринужденно. Он не мог винить женщину, которая считает, будто ему не составит труда нанять ремонтную бригаду. Многие думают, что доктора подтираются купюрами. Некоторые – возможно, думал Уилл. Ему до такой жизни было до смешного далеко. – Хотелось бы обойтись без больших затрат для начала.

Салли посмотрела на него полным уверенности и решительности взглядом. Уилл подумал, что подрядчики у нее не только лояльные, но и напуганные. Ему почти хотелось, чтобы на встрече присутствовал и доктор Авраам. Было бы неплохо увидеть хоть раз, как его ставят на место.

– У вас есть время? Потому что время почти так же хорошо, как и деньги, когда дело заходит о таких вещах. Я имею в виду мои квартиры. – Она указала пальцем на экран планшета. – Сейчас они выглядят отлично, но так было не всегда.

Она повернула планшет и показала фото из личного архива: заставленная гостиная, как показалось Уиллу, квартиры в Норт-Элк-Гроув. Она выглядела темной и заброшенной, с ветхой мебелью и запятнанными стенами. То есть… похожей на квартиру Донни.

Салли перелистнула фото, показала ту же комнату со свежеокрашенными стенами, светлой мебелью и после перестановки.

– Светлые стены и прочные чехлы многое изменили. Через какое-то время доход был достаточный, чтобы сделать квартиры еще лучше, но в самом начале усилия приложить пришлось.

– Впечатляюще, – сказал Уилл, рассматривая фото и пытаясь представить те немалые усилия, которые эта женщина, вероятно, приложила. Он даже не знал, что за чехлы она имеет в виду. Ну, к тяжелой работе ему не привыкать. Это означало, что он трудоголик, а значит, скопил достаточно неистраченных отпусков. Наверное, он мог взять целых две недели. Может, к концу отдыха Салли и не закончит, но все же. Мог бы это сделать.

Он потянулся к планшету, перелистнул фото назад, затем вперед. Ему нравилось видеть эту разницу. Он точно не грезил о двух неделях жизни в квартире Донни, копании в его вещах, но мысль обо всем этом – чистке, обработке антисептиком, ощущении нового начала – ему даже нравилась. Две недели на то, чтобы убрать из этой квартиры все, с глаз долой – из сердца вон. Две недели – и деньги будут у него в кармане, а отсчет до истечения нелепого условия начнется. Две недели – и имя Донни станет для него пустым звуком.

Две недели пережить легче, чем целый год.

– Что насчет регистрации? – спросил он, уже серьезнее. Уилл немного изучил вопрос, когда выдались свободные минуты. Салли пользовалась сайтом, созданным жителями самого Чикаго и потому пользовавшимся лучшей репутацией, чем огромные международные сайты по краткосрочной аренде, которые нарушали почти все жилищные нормы и правила в городе. Хотя Уилл посмотрел несколько статей на Trib, где говорилось, что попыток отнять у тех сайтов лицензию вряд ли будет мало.

– Я тут тоже в теме, – сказала Салли, пожимая плечами. – Если жилищная ассоциация еще не в списке зданий, запрещенных к сдаче квартир под аренду, то после вашей заявки на регистрацию уже туда не попадет.

Она постучала по подбородку, нахмурившись.

– Вы сказали, вашей квартире нужен основательный ремонт, но как насчет всего здания? Его ремонтировали?

Уилл прыснул, вспомнив обои.

– Боже, нет.

Лишь сказав это, он ощутил странное чувство вины. Как будто за ним следили разумные настенные бра с херувимами.

Или девушка с балкона на третьем этаже.

Он с досадой поерзал на стуле. Последние часы у него так хорошо получалось выкинуть ее из головы и сосредоточиться на этой катастрофе. У него не было ни времени, ни желания на отвлекающие факторы. И не было времени быть таким, как этим утром. Он должен был вести себя ответственно. Сконцентрироваться.

– Это неплохо. С юридической точки зрения, – сказала Салли. – Если зданием никто не занимается, то и его документами, наверное, тоже.

– Я бы не сказал, что им не занимаются, – ответил он, толком не зная. Он понятия не имел об этих документах; они находились в стопке вместе с остальными, которые он взял из офиса нотариуса. И все равно он чувствовал эту вину.

Не обратив на это внимания, Салли взяла планшет.

– А какой адрес?

Он ответил не думая и нахмурил бровь, увидев, что она тыкает по экрану.

– Что вы там смотрите?

– Смотрю, не зарегистрирован ли кто как индивидуальный предприниматель в этом здании. Если такие есть, то вы точно не станете там первым арендодателем.

– И вы можете это проверить?

– Веб-сайт Cook County, – сказала она, тык-тык-тыкая. И нахмурилась. – Хм-м.

Прозвучало это не очень.

– Все квартиры в частной собственности. Досадно, но это не самое худшее. Моя квартира на Вестерн выглядела примерно так же, когда я купила ее. Похоже, вам придется провести небольшую кампанию.

«Кампанию». Он представил, как стоит на пустом дворе без деревьев и смотрит на балкон на третьем этаже. Сердце стучит, в ладонях погрызенные помидоры.

Но это было глупо, ведь он уже не ребенок.

К тому же. Это. Была. Не. Она.

– Вы уже говорили с кем-то в доме? – спросила Салли.

Он кашлянул.

– Э, немного. Я общался с женщиной с третьего этажа сегодня утром. – «В золотой час», – бесполезно вставил внутренний голос.

– Постойте, не надо, – сказал Уилл, увидев, что Салли снова печатает. Искать ИП было одним. Но выискивать подробности жизни людей в доме было неправильно, особенно девушки на балконе. – Вам не обязательно…

– Элеанора ДиАнжело Кларк, – произнесла Салли, не дав ему закончить.

Сердце Уилла екнуло, руки дрогнули. Но в области сердца он тереть не станет.

Имя было красивым. Элеанора.

Салли не обратила внимания, но это к лучшему. Да и какое значение имело ее имя?

– То есть предположительно. Другой житель третьего этажа – мужчина по имени Джона. Так что Элеанора, видимо, та девушка.

Будь проклято это еканье. В медицине против него так и не появилось средства, хотя у него и был совсем другой случай.

– В любом случае, – сказала Салли, – Джеральд сообщил мне – неохотно, честно говоря, но вы ведь его знаете, – что все здесь вами очарованы. Вы сможете пустить в дело этот докторский шарм! Улыбка и умение убеждать, пока прибираетесь, – и у вас все готово!

Уилл покряхтел и выпрямился на стуле. Верно. По сути, две недели. Это было ему по силам. И все были им очарованы! Взять хоть бы его кофейные шутки или как его всегда звали утешить плачущего ребенка. Или взрослого… Это ему по силам. Собрать волю в кулак, привести квартиру в порядок, достать денег, выкинуть Донни из головы. Девушка с балкона тут ни при чем.

Просто надо сконцентрироваться.

Салли захлопнула чехол планшета и улыбнулась ему так, будто они только что совершили сделку.

– Будь я вами, – произнесла она радостно, – я бы начала с Элеаноры.

Глава 3

– Он назвал тебя мисс Кларк!

Нора поджала губы и стала молить о выдержке, пока в толпе распространялись недовольные шепотки. Это собрание жильцов проходило совсем не гладко.

Уже второе подряд. Нора не то чтобы считала, да и предыдущее было, по сути, коллективным скорбным плачем по Донни, но это о чем-то говорило. Этим утром – собравшись впопыхах – соседи Норы на вид были столь же потрясены и ошеломлены, как и в прошлый раз. Привычные дела: отчеты о жилищном обслуживании, бюджет, график мероприятий – все это перенеслось на будущее.

Все из-за молодого человека на балконе и его отвратительного письма.

Его письма!

– Мэриан, – сказала Нора, стараясь не выдавать голосом своего возмущения. – Может, вернешь мне пока что письмо?

– Мисс! – ответила Мэриан, подчеркивая слово, восклицая – Ми-и-и-исс! – и точно еще не собираясь возвращать письмо Норе. Женщина смотрела на него сквозь очки, словно пытаясь воспламенить его взглядом. – Даю балл за отсутствие предубеждений в отношении тебя, Нора, но вообще все это не по-соседски!

– Верно, – сказала Нора, стоя у стиральных машин и протягивая руку за письмом. – Если бы только…

– Чужие, – произнесла тихо Эмили, тряся головой. – Здесь.

– Не понимаю, как это должно работать, – вмешался Джона, скрестивший руки поверх тощей груди. – Люди въезжают и выезжают. Это типа отеля?

– Ага, – ответил Бенни, тоже скрестив руки. Они с Джоной всегда сидели вместе; Бенни, будучи чуть младше и тише, уже давно пребывал в неизменном восхищении от громких заявлений восьмидесятилетнего Джоны.

– Типа отеля! – ужаснулась Эмили, Мэриан мягко похлопала жену по руке в знак поддержки. Однако сейчас ее внимание было разделено между утешением и возмущением, поскольку она все еще смотрела на письмо.

– Он уже подал заявку на регистрацию! – возопила она обиженно, и Нора с точностью поняла, что та чувствовала.

Мужчина с той утренней встречи, в конце концов, ничего не понимал про этот дом.

Все дни после их встречи Нора проводила золотой час у себя на балконе, слушая его движения внизу. Сначала она убедила себя, что ждала лишь возможности закончить разговор, рассказать, почему он обязательно влюбится в этот дом так же, как она. Но правда в том, что она в тишине предрассветных сумерек ждала не только этого – она ждала его нежной улыбки, его шепота.

Она была убеждена, что он вернется.

Но его не было.

Он лишь прислал письмо.

Она сделала шаг вперед, движимая новой волной возмущения от такого предательства, и потянула письмо из рук Мэриан, надеясь, что оно утратило часть своих сил с тех пор, как она открыла его прошлым вечером. Тогда, стоя у кухонного стола, Нора осознала – словно в голове завыла сирена, – что пока она (наверняка от дефицита в окружении мужчин ее возраста) поддавалась какому-то балконному гипнозу, очаровавший ее парень строил свой коварный план. Заявка на регистрацию была понятна, но ведь он задумал еще и какие-то, как он написал, «небольшие улучшения», которые «не сильно потревожат» других «квартирантов» (квартирантов! У Норы чуть мозг не вскипел). Он планировал начать с понедельника. Планировал, что это не займет больше двух недель. Планировал, что помещение (помещение! Возмутительно) будет готово к сдаче в краткосрочную аренду уже в начале июня.

А она пока что спланировала только это экстренное собрание.

Нора прокашлялась.

– Я сделала распечатки с сайта, которым он собирается пользоваться, – объявила она, потянувшись к стопке бумаг на стиральной машине. Не самое духоподъемное решение использовать стиральную машину в качестве кафедры, но ситуация экстренная. – Как вы видите, минимальный срок аренды у них три дня, а максимальный – полтора месяца.

В этот момент Нора уловила, как постепенно побледнела Эмили, сжимая только что полученный листок. Эмили всегда была очень восприимчивой, склонной к переживаниям, но после небольшого инфаркта пару лет назад – он и стал причиной ее преждевременного ухода на пенсию – все обострилось, и это даже до смертей Нонны и Донни. Дважды в неделю Нора покидала рабочий стол, чтобы пообедать с Эмили; эту обязанность они чередовали с мистером и миссис Салас. Она считала, что Эмили надо обратиться к психотерапевту, но пока что все ненавязчивые советы Норы воспринимались в штыки.

– Три дня – это плохо, – сказал мистер Салас. – Это те, кто приезжает на выходные. Напакостят и уедут, а я сомневаюсь, что парень будет ухаживать за квартирой, будто это хороший отель.

Эмили передернуло, и Нора внутренне поморщилась оттого, что мистер Салас все усугубил, но он ведь был прав. Нора видела адрес отправителя на конверте. Уилл Стерлинг (и снова предательство: фамилия была не Пастернак! Зато у него было имя врача из сериала «Главная больница», что Нора нашла крайне оскорбительным) жил довольно далеко, в южной части города, и регулярные поездки сюда доставляли бы много хлопот, особенно учитывая его режим работы. Он мог или забросить квартиру, или нанять кого-то для поддержания порядка, а это значит больше людей, больше суеты.

Суета не в правилах этого дома. Или не была в них до недавнего времени.

– Нора, мы можем этому помешать? – спросила миссис Салас. – Изменить устав?

Нора, словно пристыженная, сглотнула. Если бы она лучше старалась, то изучила бы жилищный устав сразу после смерти Нонны. Она бы внимательнее отнеслась к тому, что, по сути, его не обновляли с тех пор, как Нонна попыталась перевести здание в кондоминиум. Она бы сделала всю необходимую уборку и ремонт, пока Донни был жив, чтобы не возникло таких ситуаций, как сейчас.

Но она не постаралась, в этом уж точно. Она разбиралась с переездом и работой, с документами на квартиру Нонны. Она скорбела.

Нора прочистила горло.

– Нет, не можем. Когда вы им занимались, то поставили условие, что любое решение, касающееся здания, должно приниматься единогласно всеми жильцами, без исключения.

Нора всегда любила это в истории дома – обещание, данное жильцами друг другу много лет назад, официальная печать, подтверждающая, что они стали друг другу семьей. А теперь – пока Уилл Стерлинг строит где-то там свои планы – Норе пришлось признать, что все это было, как сказала бы Нонна, очень некстати!

– И поэтому теперь нам нужен племянник Донни, – сказала миссис Салас, качая головой.

На несколько мгновений все затихли, и сердце Норы сжалось. Они были в шоке от случившегося: у Донни все это время был кто-то, о ком он ни разу никому из них не сказал. И это само по себе было похоже на предательство.

– Ужасный поступок с его стороны, – произнес Джона сурово, и Нора не сразу поняла, что он вовсе не о своем усопшем друге, – превратить эту квартиру в номер отеля.

Эмили всхлипнула, и Мэриан снова мягко похлопала ее по руке.

Миссис Салас спросила:

– Как он может так поступить с Донни?

Все затихли, в этот раз больше с грустью, нежели в удивлении, и Нору вдруг охватило желание заступиться за своих соседей, за Нонну и Донни. Если Уилл Стерлинг появится здесь еще на одно утро (Он сказал: «Увидимся!»), вот что она должна сказать ему. И вот за это она любила этот дом – за то, как люди, не связанные кровным родством, заботились друг о друге, словно семья.

Она уловила какую-то перемену, все разом подняли на нее взгляд, будто внезапно всерьез отнеслись к вопросу миссис Салас. И что это значило? Теперь было не важно, как именно предал ее Уилл Стерлинг, ради Нонны и всех соседей Нора обязана была пресечь его планы по сдаче квартиры в аренду. В конце концов, никто и глазом не моргнул, когда Нонна попросила Нору сменить ее. Никто не усомнился, потому что они доверяли Нонне и верили, очень верили в Нору.

Она выпрямилась, ободренная этой их верой.

Она со всем справится. Она обязана.

– Он не поступит так с Донни, – твердо произнесла она. – Я не позволю.

И тут она осознала, что на самом-то деле все смотрели не на нее.

– Здравствуйте, – сказал кто-то сзади.

♥ ♥ ♥

Голос она узнала сразу.

Это было другое «здравствуйте», не мягкий осторожный вопрос с балкона Уилла – нет, Донни; она из принципа будет считать это балконом Донни. Это «здравствуйте» он произнес во весь голос, уверенно. Даже не обернувшись, она поняла: он улыбается. Или усмехается. Это «здравствуйте» говорило, что он стоял прямо там в тот момент, когда она необычайно уверенно заявила о его будущем в этом доме.

От этого «здравствуйте» она в ужасе обернулась.

На долю секунды, смущенная и ошеломленная, она приняла ту же позу, как когда уронила растение: замерла, как статуя, зажмурив глаза и задержав дыхание. Все настолько походило на то утро несколько дней назад, что ей пришлось напомнить себе, в чем разница: в прачечной пахло пылью, в руке она держала письмо, Бенни многозначительно, хотя и запоздало кашлянул, а еще она была полностью одета.

Она открыла глаза и повернулась к нему.

И… так.

Итак!

Он был выше и стройнее, чем казалось раньше, – ракурс, с которого она смотрела на него в первый раз, искажал пропорции. Лицом к лицу казалось, будто он заслонял собой весь коридор. Рельеф груди отчетливее виднелся под футболкой с длинными закатанными рукавами, и ни одной из рук он не схватился за неиспуганное сердце. Он держал их в карманах широких потускневших джинсов, все в положении его тела выдавало, что ему привычно и комфортно.

Нора решила, что он и правда усмехался, усмешка подходила его позе и ужасно хорошо выглядела на его все еще красивом лице: встрепанные, будто ветром, волосы, густые, темно-каштановые, дополняли темные брови и ресницы, за которые ей бы пришлось отдать минимум полторы сотни баксов в Sephora, потому что мир несправедлив к женщинам. Может, она бы заметила еще и цвет его глаз, но была слишком озабочена очередным предательством этой трансформации между балконом и прачечной.

На нем не было очков.

Очки очень ей понравились.

– Ты, – сказала она, не подумав, и лицо загорелось от того, как это прозвучало в ее же ушах: единственный слог выражал не столько презрение, сколько нанесенную боль и пронзительное разочарование. Письмо в руках тяжелело, казалось безразмерным.

Он не ответил, только усмешка поколебалась, Нора и сообразить ничего не успела, как он обошел ее, вытянув руку, на лице его появилась широкая, обезоруживающая, совершенно очаровательная улыбка, и она почти застонала, поняв: он точно знал, кому улыбаться, чтобы разрядить обстановку.

– Привет, – сказал он миссис Салас, протягивая руку. – Я Уилл Стерлинг.

– О боже, – ответила она, пожимая ее. Она обожала сериал «Главная больница».

– Вы, должно быть, слышали обо мне, – сказал он, стыдливо улыбаясь. Он как бы устремил всего себя к женщине: ссутулился, что, видимо, было для него естественно, его врачебная участливость напомнила ей о сиделках, которые ухаживали за Нонной в ее последние дни.

Когда он двинулся в сторону мистера Саласа, его поза одновременно осталась такой же и чуть изменилась; он сказал:

– Здравствуйте, я Уилл, – и так поднял брови на крепкое рукопожатие мистера Саласа, что тот и сам мог бы воскликнуть: «О боже!» – польщенный реакцией Уилла.

Норе пришлось сдерживаться, чтобы не закатить глаза.

Он направился к Мэриан с Эмили, и к Норе наконец вернулся голос.

– Я достаточно вас представила, передав содержание письма, – заявила она ледяным тоном, и ее голос прозвенел на весь подвал. Соседи как будто разом вспомнили себя и ее, очнувшись от чар новоприбывшего.

Уилл выпрямился, почувствовав этот холод, а когда посмотрел на Нору, улыбка сошла с его лица. В тесноте помещения если бы он сделал лишь шаг назад от выстроенных полукругом стульев, то оказался бы рядом с ней, будто они напарники по дурацкому школьному проекту, где надо вставать перед всем классом и делать вид, что ты не страдал, делая все сам, пока другой расслаблялся.

Нора прокашлялась, решив продемонстрировать – хотя это была совершенная ложь, – что она была готова спорить.

– Мы…

– Я не хочу причинять никому из вас неудобства, – тут же встрял он, и когда она метнула в него гневный взгляд, он поднял руки – мягко, почтительно и до смешного серьезно сдаваясь. – На самом деле мне даже повезло, что я нашел всех вас сразу, потому что я бы хотел…

– Хотел объяснить, что нашел лазейку в документах и хочешь этим воспользоваться? – отрезала Нора, поднимая письмо.

Мэриан издала негромкий «хм-м!», словно Нора забила очко. В другой ситуации она была бы рада такой поддержке, но, когда Уилл к ней повернулся – с поднятыми как бы в удивлении бровями, но в совершенно спокойной позе, – возникло ощущение, будто он выигрывает. Он знал, что может подловить ее на словах о документах.

– Не вижу здесь никакой лазейки, – сказал он, пожимая плечами. – Жилищный устав не запрещает владельцам сдавать квартиры в краткосрочную аренду. А я владелец.

Если бы он не бесил ее так сильно, она бы подмигнула. У, парень, ты пришел к нам в дом и ведешь себя так, словно Донни вообще не существовал.

– Послушайте, – сказал Джона. Тон у него был приказной, хотя весу в нем было не больше шестидесяти килограммов и указывал он на Уилла шишковатыми, пораженными артритом пальцами, так что эффект был несколько смазан. – Не думаю, что вам стоит общаться с ней в таком тоне. Она здесь главная.

– Да, сэр, – ответил Уилл. – Я в курсе, что она президент вашей ассоциации, поэтому и написал ей первой. Но, понимая, что все вы прожили здесь настолько дольше…

– Вы о чем вообще говорите? – почти закричала Мэриан. – Нора с нами уже двадцать лет!

Даже не взглянув, Нора ощутила, что Уилл повернулся к ней. От его взгляда у нее весь правый бок обдало жаром.

На несколько секунд все затихли и ждали, пока Уилл ответит. С Мэриан Гуднайт разговор такой: если она задает вопрос, ты отвечаешь, и быстро. Все это знали.

Все, кроме Уилла Стерлинга.

– Я думал, вы сказали, что переехали в прошлом году, – сказал он с пылающего правого бока Норы.

– В прошлом году! – воскликнул Джона. – Да она жила здесь с пеленок!

– Она не жила здесь с пеленок, – поправила миссис Салас. – Ты путаешь с Бенни.

Джона почесал лоб, посмотрел на Бенни, который и в самом деле провел в этом доме добрую часть детства. Лет сорок назад.

– Она появилась тут, когда ей было девять, помнишь, Джона? – спросил мистер Салас. – У нее была стрижка под горшок.

Джона нахмурил тонкие седые брови, а затем, хлопнув по колену, рассмеялся.

– Точно! Я тогда все лето звал ее Ринго.

Бенни рядом с ним фыркнул.

– Хорошо, что ты отрастила волосы.

Теперь правый и левый – словом, оба – бока горели от смущения. Не коснуться своего хвоста, чтобы убедиться в его наличии, казалось гераклическим усилием. Прямо сейчас ей было столь же неловко, как и в девять лет, когда она стояла у этого дома с родителями на горячем асфальте с новым чемоданом и ужасной тревогой.

– Вы жили здесь с девяти лет? – спросил Уилл, не как в золотой час, но все же мягче и тише. Она посмотрела на него.

Карие глаза. У него были карие глаза, на оттенок или два светлее волос и бровей. Они так сфокусировались на ней, что разглядеть оттенок было легко.

– Эм-м. Это сложно.

– Сложно, – повторил он. Ее ошеломили его взгляд и томный голос, так что на секунду она даже забыла о своей публике. И даже о том, зачем они тут собрались.

Но тут Джона закричал:

– Что они говорят?

Она снова посмотрела на своих соседей.

– Ничего. Это не важно.

Краем глаза Нора уловила движение Уилла, но не повернулась, чтобы рассмотреть, что он делает. «Он уходит», – подумала она, стараясь испытать от этого облегчение. Коли на то пошло, она по крайней мере остановила каток его шарма до того, как он тронулся. Сейчас он уйдет, а она продолжит думать, как все решить.

Она ждала, глядя вперед, что он хотя бы вскользь попрощается с ними.

Но нет.

– Мисс Кларк, – обратился к ней Уилл, прямо как в своем кошмарном письме. – Мы можем поговорить снаружи?

♥ ♥ ♥

Он не стал ее ждать.

Нет, он вышел из подвала, словно палку проглотил, что было совсем не похоже на ту расслабленную, очаровательную манеру, с которой Уилл здесь появился. Когда Нора, со вспотевшими ладонями, поднималась по затхло пахнущей подсобной лестнице, она почти надеялась, что он уже ушел.

Несколько минут ушло на то, чтобы не обращать внимания на какофонические последствия его появления в подвале: соседи разразились критикой Уилла Стерлинга («Хам!» – мнение Мэриан, с которым согласились Джона и Бенни; «Какой-то угрюмый», – предложил мистер Салас, ему возразила более приветливая миссис Салас, сказав: «Наверное, он просто нервничал!»; и наконец, «Очень высокий!» – высказалась Эмили, и, видимо, это был не комплимент). Затем все разом начали высказывать советы и напоминать Норе о личных причинах неприязни к краткосрочной аренде. Выходя с лестницы во двор, она слышала требования и увещевания:

«Нора, ты должна ему объяснить…»

«Ему надо знать, что…»

«Ему придется понять, что…»

Она открыла дверь и вышла в ясный теплый день, а Уилл стоял и ждал ее. По центру двора, скрестив руки на груди, уставившись вниз на черный кованый железный стол, бывший общей собственностью всех соседей.

Он едва ли заметил, как она подошла, и даже не дернулся, когда Нора встала совсем рядом. Нахмурившись, он не сводил взгляда со стола, как будто высматривал что-то в нем. И ей почему-то страсть как захотелось присоединиться к высматриванию. Должно быть, они выглядели, будто склонились в печали над гробом или могильной плитой, а не над столом, где Джона с Бенни на прошлой неделе устроили весьма постыдное соревнование в поедании картофельных очистков.

– Вы сказали, в прошлом году. – Он наконец нарушил молчание, Нора посмотрела на него, но он не ответил тем же. Он как-то прицепился к столу и определенной, совершенно неважной точке ее биографии.

– Это отчасти правда. Я переехала сюда в прошлом году. А ребенком я… каждый год я проводила здесь лето. И часто приезжала по праздникам. Вот что Джона имел в виду, когда сказал про двадцать лет.

Руки у него шевельнулись, напряглись. Но он промолчал.

Ее раздражало это сердитое молчание. И чего он ждал – что она расскажет ему всю биографию за несколько минут их предрассветного разговора? Хотя и сам ни словом не обмолвился об этом ужасном плане по аренде квартиры. Это ей следовало его отчитывать! Она бы начала с его выходки в подвале. Да, она хотела его ухода, но то, как он вышел, было грубо. Она бы так и сказала. Она бы указала ему на его манеры! Нонна так бы и поступила.

Но когда она повернулась к нему и открыла рот, все ее негодование превратилось лишь в…

– Я думала, вы носите очки.

Она тут же снова уставилась на стол, под который ей в этот момент очень хотелось спрятаться. Он к тому же отлично подошел бы в качестве надгробия ввиду ее преждевременной смерти от стыда.

Уилл рядом прокашлялся. Он заговорил, возможно, опять с усмешкой, – Нора не знала, она была поглощена своей новой могилой.

– Ношу иногда. Но у меня есть и контактные линзы.

– Ах да. Конечно. Наверное, очень удобно.

Повисла долгая пауза. Во время нее он, без сомнения, пытался подавить смех.

– Мисс Кларк, – произнес он наконец, и лучшим в этой фразе было то, что она подожгла в ней желание вновь заговорить; или хотя бы напомнила о его письме и о том, зачем они вообще здесь собрались.

Они повернулись друг к другу, Уилл опустил руки и сунул их в карманы. С каким бы хмурым и обескураженным лицом он ни покинул подвал, сейчас оно смягчилось. Само собой, этому помогло нелепое замечание по поводу его очков, и девушка мысленно щелкнула себя по носу за то, что дала ему такую фору.

– Необязательно называть меня мисс Кларк, – сказала она, хотя по строгости тона можно было подумать, что к ней следует обращаться именно как к мисс Кларк. – Можете звать меня Нора.

– Тогда Нора, – ответил он спустя секунду, и оказалось, лучше ей от этого не стало: во-первых, потому, что ей чересчур понравилось, как он это произнес и как посмотрел на нее в этот момент.

Словно он знал ее.

Под футболкой ей вдруг стало тепло от… раздражения? Да, она точно назвала бы это раздражением. Никакие другие варианты чувств к этому мужчине не были доступны.

– Вам надо уяснить, – начала она, потому что при мысли о советах соседей спадало… раздражение, – что это здание вряд ли подходит для организации того, что вы описали в своем письме.

– Не вижу никакой проблемы. У меня есть квартира, в которой я не намерен жить. У меня есть разрешение сдавать ее в аренду на краткосрочной основе. Здесь все подходит.

Ладно, вот теперь он раздражает, совершенно откровенно раздражает.

– Дело не в вашей… вашем помещении. – Щеки у нее загорелись. Почему слово «помещение» прозвучало так пошло? Загадка! Она поспешила продолжить:

– Дело в людях, что живут здесь. Мы не подходим для этого.

– Вам не придется ничего делать. Как и написал, я займусь уходом за квартирой и сделаю все возможное, чтобы…

– Вы не сможете этого делать. Вы живете на другом конце города и все время работаете. Сами так сказали.

Челюсть у него дрогнула.

– Я не хочу причинять никому вреда.

– Но уже причиняете. Поймите…

«Отлично, – подумала Нора, – помнишь реплики».

– …поймите, что этот дом особенный. Все его жильцы живут здесь уже очень давно, и мы…

– Точно. Вы здесь уже двадцать лет, да?

Она прищурилась.

– Пусть так… Да! Двадцать лет, хотя не понимаю, почему для вас это так важно. В любом случае я знаю об этом месте все, чего не знаете вы, и, уверяю, из-за вас у жильцов будет немало проблем.

– Но это неправда.

Она недоуменно моргнула.

– Что неправда?

– Что вы знаете все. Например, вы не знали, что дома нет в реестре запрещенных к сдаче в краткосрочную аренду зданий.

Ладно, два очка уходят к нему, если надо будет сообщить счет Мэриан. Он был прав – вот что было хуже всего. Он был совершенно прав.

И все же. Все же. Двадцать лет! Нельзя забывать, что Нора знала множество неизвестных ему вещей.

И намерена была их использовать.

– Я помню, вы сказали, что плохо знали своего дядю, – сказала она, и его взгляд тут же переменился. Уверенность пропала в одно мгновение, сменившись сначала опаской и уязвимостью, а затем, когда она договорила, твердостью и решительностью.

– А я знала его хорошо. Он бы этого не хотел. Он любил эту квартиру.

Он уставился на нее. Далеко не тем мечтательно-звездным взглядом, как в их утреннюю встречу.

Совсем не тем взглядом.

– Наслышан, – отрезал молодой человек.

– Просто мы, – сказала она, даже радуясь, что в голосе просочились умоляющие нотки, – мы семья.

На секунду ей показалось, что это сработает. Он потупил взгляд в землю и переступил с ноги на ногу. Ей показалось, он даже кивнул.

Но если и так, то не в знак согласия.

– Что ж, Нора, – ответил он (и ей! не понравилось! как!), встретив ее взгляд своими глазами без очков и всяких признаков понимания. – Я не член вашей семьи. Так что.

Так что?

Это «так что» прозвучало как заявление. Как бы дружелюбно ни началось их общение на балконах, вернуться к нему невозможно. Теперь они по разные стороны баррикад.

Во дворе было непривычно тихо, недвижно, и у нее возникло ощущение, будто за ними наблюдают, будто все разошлись по квартирам и теперь сквозь задние двери наблюдали с любопытством и озабоченностью, как Нора разрешит ситуацию.

Так что, думала она, присваивая это заявление себе. Первой она не сломается. Она не сдвинется с места, где воздух между ними словно становился все более разреженным, а тело гудело от странного, сковывающего смятения: смеси гнева и притяжения, досады и радости.

Первой она не сломается.

Когда его телефон пиликнул снова, она не дрогнула. Но стоило ему потянуться за устройством в карман и взглянуть на экран, она позволила себе с облегчением выдохнуть. Победа по умолчанию – это все еще победа.

– Мне надо идти, – сказал он, но было ясно: ему очень не хотелось первым покидать поле боя.

«Отлично», – подумала она, лелея мысль, что все соседи увидят его уход. Когда он развернулся и пошел к задней изгороди, в ней вдруг проснулась безрассудная, незаслуженная уверенность.

– Трудности я вам обеспечу! – крикнула она ему вслед.

Он застыл. Затем развернулся и, кажется, посмотрел мимо нее, на здание, на балконы. Ей стало интересно, видит ли он наблюдающих за ними соседей. Улыбка – нет, усмешка – снова заиграла у него на лице, и она подумала (поверить не могла, что подумала!), что было бы неплохо украсть эту усмешку поцелуем.

– Раз так, хорошо! – прокричал Уилл через двор. – Хорошо, что к трудностям я привык!

Глава 4

Честно говоря, было легче думать о ней как о враге.

С врагами у Уилла опыта было достаточно. Правда, не с людьми, хотя, если задуматься, мужчину, в чьей квартире он сейчас находился, можно было к ним отнести. Нет, врагами Уилла всегда было нечто большее… разные институции. Школьные системы, правительственные программы, бухгалтерии – такого рода. И раз он стал врачом, ему удалось сохранить эту кровную неприязнь и во взрослой жизни, хотя сейчас, по его мнению, у него был куда более зрелый взгляд. Но в юности, полной страха, злости и печали, наличие врагов помогало ему концентрироваться, помогало выживать. Когда есть враг, все просто. Ты и он друг против друга, это отвлекало от другой проблемы, которая скорее была такой: ты против себя самого.

Ты против страха. Ты против печали. Ты против злости.

Так что с Норой – судя по всему, той самой девушкой с балкона – пусть лучше будет «он против нее», а не «он против своих воспоминаний о ней». И не «он против своего к ней притяжения». И даже не «он против своих мальчишеских, глупых чувств к ней».

В течение двух дней с их последней встречи он думал о своем будущем. Вместо размышлений, какая она вблизи – длинный хвост, светло-голубые глаза, – он ходил по магазинам для дома, закупался краской, поддонами и валиками. Вместо размышлений, что она сказала – будто защищала Донни, будто эта груда кирпичей была для нее чем-то вроде семьи, – он запоем искал компании по вывозу грузов, доставку матрасов, клининговые службы. Вместо размышлений о том, что он чувствовал в подвале – неуверенность, шаткость, отверженность, – он просматривал страницы с похожим жильем под аренду в том же районе, набрасывая три варианта описания квартиры, которые выложит, когда придет время. Он был вовлечен.

И, будучи вовлеченным, он мог думать о ней и ее соседях как очередной институции. Что ж, легкий враг. Ничего личного.

Приехав к Донни этим утром, он был готов к сопротивлению, допускал, что на двери квартиры может висеть какая-то надпись. Требование прекратить или по крайней мере наспех начерканное «УБИРАЙСЯ». Но ни с чем подобным он не столкнулся, ни у кого в окне даже занавеска не дернулась, когда он заходил в дом со стопкой узких коробок под мышкой. Даже бра в коридоре выглядели равнодушно, хотя думать иначе было бы странно. Еще и тишина в квартире Донни просто оглушала: не слышно было даже шагов этажом выше.

Значит, бойкот, хорошо. Так даже легче.

Уилл начал с кухни, посчитав, что так будет проще, – вряд ли бы он нашел там что-то чересчур личное, к тому же у него был длинный список самого нужного для арендаторов, предоставленный Салли. Он включил любимый подкаст о «Скорой помощи», эпизод о синдроме длительного сдавления, который хотел послушать, и начал разбирать вещи. Оставить, отдать, выкинуть.

Проще простого.

Но тут в дверь постучали.

Он чуть не пропустил это за звоном кастрюль, сковородок и голосом женщины из динамика телефона, который во всех потрясающе мерзких подробностях описывал технику проведения фасциотомии[2]. Подняв голову, Уилл услышал второй, решительный стук и приглушенные женские голоса.

«А вот и наша институция», – подумал он, задержав дыхание, пока пробирался через кучи мусора. «Не думай о ней как о Норе».

Он открыл дверь на словах о «нагноении в месте хирургического вмешательства» и увидел два знакомых лица – оба не Норы, – вперившихся в него, в руках у каждой гостьи было по накрытому фольгой блюду.

– Эм, – начал он, пытаясь переговорить рассуждения о цвете гноя в подкасте. – Позвольте, я… – Он попятился и выключил его. Что бы ни было под фольгой, пахло это беконом и углеводами – вот и институционные ритуалы или вроде того: не то типичное среднезападное радушие, не то гора соболезнований, не то все вместе. На выступление вражеской армии не похоже, если, конечно, они не подмешали слабительное в еду.

– Извините, – сказал он, неловко улыбаясь, потому что, если это знак примирения, надо вернуть в дело свой шарм. Что было довольно легко в отсутствие Норы.

– Мы принесли вам гостинцы! – сказала одна женщина, он неловко пожал ей руку. Помада на ее губах была настолько кричаще-красной, что он почти слышал ее.

– Я ваша соседка сверху, Коррин Салас, а это… – Она прервалась и тыкнула локтем в бок своей спутнице. Реакции на это не последовало, и она снова заговорила: – Это Мэриан Гуднайт, она живет в другом конце коридора от вас. – Снова тычок.

– Не знаю, есть ли у вас аппетит, – отрезала миссис Гуднайт, протягивая блюдо и кивая в сторону его телефона. – …раз такое слушаете.

– Должно быть, это по работе! – воскликнула миссис Салас. – Нора говорила, что вы врач! Если позволите, я протиснусь, чтобы поставить блюдо…

Он и сказать ничего не успел, она уже прошла мимо, окруженная облаком парфюма и щебетания, а спутница молча (и ничем не пахнув) последовала за ней на кухню, расталкивая коробки «Оставить», «Отдать» и «Выкинуть». Минуту спустя пришло осознание, что два блюда – это только начало, что у обеих были сумки на плечах, которые женщины стали распаковывать.

– Так, теперь все разложим, – сказала миссис Салас, не ему, да и, судя по всему, никому конкретно. Глаза и руки ее были заняты просто безумным количеством еды, которую она водружала на запятнанную столешницу Донни. – Закину вам в холодильник. Что до контейнеров, с красными крышками можно оставить здесь, а с голубыми надо убрать в холодильник, хотя, если вы не собираетесь съесть все, что в контейнерах с красными крышками, их тоже можно держать в холоде.

Он недоуменно прокашлялся. Что за бред тут происходит? Разве можно столько еды набить слабительным?

– Это очень…

– О нет, – прервала его женщина, упершись руками в бока. – Забыла печенье! Подождите меня одну минуту. – Она уже шаркала в его сторону, обходя вещи Донни так же, как Уилл, но совершенно бессознательно. – Я сейчас вернусь. Мэриан, расскажи пока ему о кране в ванной!

Когда все затихло, они с незнакомкой Мэриан Гуднайт уставились друг на друга через заваленную блюдами столешницу и всю ширину квартиры, в которой, как он считал, Уилла явно не хотели видеть.

– Миссис Гуднайт, – начал он. – Приятно познакоми…

– Хотелось бы узнать, как это вы так быстро получили такое разрешение, – сказала она, оторвавшись от расстановки еды. Ее голос напомнил Уиллу голос его учительницы в третьем классе: громкий, требовательный, постоянно разочарованный. Она скрестила руки и подняла брови поверх золотой оправы очков.

На секунду он поднял руку к лицу, словно чтобы поправить свои собственные, но вспомнил, что сегодня без очков.

И выбор этот никак не был связан с Норой.

Честно говоря, взгляд, которым его одарила Мэриан Гуднайт, был довольно устрашающим, но зато более понятным, чем их появление с гостинцами. Они явно разыгрывали сценку с плохим и хорошим полицейскими, так что он расслабил плечи, сунул руки в карманы и приготовился к битве.

– У меня есть связи, – ответил он, улыбаясь.

Мэриан прищурилась.

– В этом весь Чикаго, не так ли? Кого вам пришлось убить?

Он недоуменно моргнул.

– Что? Никого.

Она осмотрела его с ног до головы, выпятив губу.

– Вам-то небось легче. Со всеми вашими… таблетками.

Боже мой! Какая злая старушка. Ему это даже понравилось.

– Я никого не убивал.

Она прыснула:

– Посмотрим.

Он поджал губы, хотя сам не понял, почему впервые за день его рассмешило именно обвинение в тяжком преступлении. И что бы миссис Салас ни имела в виду насчет крана в ванной, ему вряд ли расскажут, ведь миссис Гуднайт опять его игнорировала, она открыла холодильник и стала заполнять полки, которые Уилл только полчаса назад помыл.

Через несколько минут комнату вновь наполнили парфюм и щебетание: миссис Салас вернулась с уже открытой жестяной банкой мантекадитос[3], как она их назвала.

– Возьмите одно, – сказала она, почти что швырнув печенье ему в лицо, и Уилл задумался, не собираются ли его убить.

Но, пожевав угощение – сливочное, хрустящее и вполне приятное орудие убийства, если уж на то пошло, – он понял: старушки что-то замышляют.

Миссис Салас не просто принесла тонну еды, она обрушила на него тонну вопросов и тонну тем для разговора. Ей во что бы то ни стало надо было знать, в какой области он врач, в какой больнице работает и смотрел ли когда-нибудь шоу про дерматолога, который целыми днями выдавливает прыщи. И ей обязательно надо было показать Уиллу текущий кран в ванной, про который Донни рассказал на своем последнем собрании жильцов и для починки которого Уилл должен вызвать сантехника. Ей надо было поведать ему о крошечной дверце кладовки в шкафу хозяйской спальни, ведь сам он мог ее не найти. Ей надо было спросить, не находил ли он ножниц с красными ручками, которые она одолжила Донни в прошлом месяце, и не нужна ли Уиллу коробка с почтой Донни, которую миссис Салас держала у себя.

Нет, это было не убийство.

Это было куда… запутаннее.

Заполнение квартиры Донни вещами, хотя он решил от них избавиться.

Заполнение времени Уилла разговорами, хотя действовать ему надо было быстро.

Это было не просто так.

Это был саботаж.

♥ ♥ ♥

На еде дело не закончилось.

Едва прошло полчаса с ухода первых гостей, как в дверь снова постучали, и на этот раз – с выпивкой.

Домашней выпивкой, если точнее, приготовленной мужчиной среднего возраста по имени Бенни, который жил на втором этаже и держал дома маленькую пивоварню. Он принес Уиллу бутыль какого-то американского пшеничного эля со стаканом, чтобы Уилл попробовал. Вспомнили и про еду: оказалось, Бенни слышал, что Мэриан принесла картофельную запеканку, и ничего, если он возьмет пару кусочков? Десять минут спустя Бенни уже сидел в коричневом кресле Донни, держа тарелку картошки с беконом и сыром, а затем пришел муж миссис Салас, и, представляете, он бы хотел угоститься мантекадитос. А еще он зашел кое-что вернуть: ручной пылесос Донни, который взял на починку, – и принести соболезнования Уиллу, какое горе для всех нас, но пылесос теперь как новенький, так что он оставит его прямо здесь, на журнальном столике, если никто не возражает.

После обеда Уиллу показалось, что можно отдохнуть, никто не беспокоил его целый час, но, когда в дверь раздался очередной вежливый стук, он даже щеку закусил, чтобы не взвыть от отчаяния. В кои-то веки в дверях никого не было, но на полу стояли три растения в горшках, и в одном из них, прямо меж сочными зелеными листьями, была записка:

«Уважаемый доктор Стерлинг, – начиналась она мелким аккуратным почерком. – Я забрала их из квартиры вашего дяди после его смерти и присматривала за ними с того времени. К каждому растению я написала рекомендации по уходу, они на горшках. Надеюсь, они будут хорошо расти в ваших руках. Скорблю вместе с вами, Эмили Гуднайт».

Ага, запасной игрок, ведь она, как и другие жильцы, могла отнять у него кучу времени этими рекомендациями с тем же мощным запалом подробностей. У него в жизни не было комнатного растения, а у Донни были, отчего Уиллу стало до нелепого обидно. Он уже перебирал в голове коллег, кому мог бы их отдать, но не успел он занести последнее растение в квартиру, как на лестнице послышались шаги.

Он словно был на самой долгой в жизни смене.

Это оказался старик, наехавший на него днем ранее в подвале, – невысокий, он очень проворно спускался по лестнице, неся коробку, которая немного подрагивала у него в руках.

– Я могу вам помочь? – спросил Уилл, ступая вперед и уже недовольный собой. Чертовы инстинкты. Зачем Уилл позволяет им облегчить саботаж соседей? Зачем пускает их внутрь, потакает их болтовне и провожает будто дорогих гостей?

Старик взглянул на него поверх коробки, прищурившись.

– Я в вашей помощи не нуждаюсь, – сказал он слишком громко, и его голос эхом отразился от стен коридора, возможно напугав херувимчиков. – Да я бы тобой жим лежа мог сделать, Шпала.

Господи, ладно. Шпалой его еще не называли. Но ведь его раньше и не обвиняли в убийстве ради разрешения на аренду и не отдавали ему три комнатных растения, так что. Сегодня многое случилось впервые. Он вздохнул, когда мужчина обошел его и прошел в квартиру Донни, будто сам был в ней хозяином.

Коробка оказалась на сиденье кресла, и старик протянул Уиллу руку.

– Я Джона Хэждак. Мне восемьдесят лет, и я живу здесь дольше кого бы то ни было, следовательно, мне больше всех не нравятся твои действия.

– Ладно, – сказал Уилл, отвечая на крепкое рукопожатие таким же. Эта прямолинейность принесла облегчение. Ему хотя бы не придется кормить старика картошкой и разговорами.

Опустив руку, Джона указал на коробку.

– Здесь кое-какие вещи твоего дяди, в основном инструменты, которые я у него брал, еще пара книг, но я так и не прочитал их.

– Хорошо. Спасибо, что занесли. – «А теперь, пожалуйста, уходите», – думал Уилл, но озвучить это ему не хватило прямоты.

– Ты на него совсем не похож.

Уилл пожал плечами.

– Я уж не в курсе. – Тогда, много лет назад, вид у него был не самый удачный.

– И он никогда о тебе не рассказывал. Вообще.

Слова ужалили, но Уилл не обратил внимания. Он подошел к креслу, делая вид, что рассматривает содержимое коробки. Но на самом деле ничего не видел.

– Неудивительно, если вы к этому клоните. Они с мамой поссорились много лет назад.

Насколько можно судить по крупицам сведений, которые ему удалось вытащить из мамы в следующие недели после их неудачной поездки к Донни, причиной их ссоры было в основном поведение мамы в то время, когда она познакомилась с отцом Уилла. Убегала из дома, врала, ругалась с матерью. Поначалу казалось, что дело в переходном возрасте, но в конце концов она сбежала, прихватив немалую долю сбережений матери и Донни. Она так просто это рассказывала, без угрызений совести. Может, даже с долей гордости.

Он залез в коробку, порылся в вещах, стараясь выглядеть при деле.

– Я лишь говорю, что никто из нас понятия не имел о твоем сущ…

– Джона, – раздался чей-то голос в дверях. Сам не зная почему, Уилл всегда чувствовал облегчение при появлении Норы, и сейчас тоже. Из всех его сегодняшних посетителей она была страшнее всех, опаснее всех. И наверное, она пришла его добить.

Но сперва он подумал о другом. Он поднял на девушку взгляд – и единственной мыслью в его голове было: «Наконец-то».

«Наконец-то она пришла».

Ее волосы снова были забраны в гладкий прямой хвост, который ему совершенно внезапно и безрассудно захотелось дернуть. Одета она была так же, как и предыдущим днем: свободная серая кофта, укороченные темные леггинсы, кроссовки, которые явно не ступали на улицу.

Она была очень красива.

«Какая разница, идиот? – одернул он себя. – Она враг».

– За тобой приехали, – сказала она Джоне.

– Уже? – Он пригладил седые лохмы и похлопал по карманам. – Рано она сегодня. – Старик посмотрел на Уилла. – Я слежу за тобой, паренек! – рявкнул он и пошел на выход.

– Никакого алкоголя, – с тревогой в голосе сказала Нора, когда он приблизился.

– Разумеется, разумеется. – Он обернулся на Уилла и заявил, что сидит в «приложениях для знакомств!», а затем обошел Нору, шепнув ей что-то, что Уиллу не удалось расслышать.

По телу врача прошла волна негодования. С него довольно этого фарса в духе «мы одна семья», который перед ним целый день разыгрывали, отвлекая от дел и замедляя процесс. Он наконец отвел взгляд от Норы и оглядел комнату. Изначальный беспорядок превратился в еще больший, и он догадался, кто за этим стоит.

– Вижу, вы с пустыми руками, – произнес он, направляясь к кухне. – Неожиданно.

Краем глаза он видел, что она все еще в дверях и не решается войти, в отличие от своих соседей. Почему-то это его только больше взбесило. Он хотел, чтобы она зашла, вот что хуже всего.

– Могу я что-то вам предложить? Запеканку, небольшой электроприбор? Может, цветок в горшке? – спросил он.

Она шагнула внутрь, и ему пришлось усмирить непослушное сердце. В ее приходе не было ничего необычного. Из всех соседей осталась лишь она одна, а ему явно не видать покоя, пока все они к нему не сходят. Для галочки, вот и все. Это же просто.

– Что ж, – сказала она, осматривая квартиру. Она явно была ей не так хорошо знакома, как Джоне, и это почему-то успокаивало. – Теперь вы со всеми познакомились.

– Со всеми, кроме Эмили, – ответил он, указав на растения.

Нора пожала плечами и осторожно коснулась одного крупного листа.

– Она застенчивая.

– Должен признаться, идея была неплохая, – сказал он, подняв все еще почти пустую коробку «Выкинуть».

– Не понимаю, о чем вы.

Он показал коробку.

– Не хотите взглянуть на мои успехи в уборке кухни? Или, если это неинтересно, могу рассказать о бражке Бенни, которая слегка меня затормозила. О, и пишется она через «р», если вы не знали. – Он не знал и добрые 10 минут думал, что Бенни спрашивает его о бляшках в сосудах. – Она как-то связана с пивом. Я сегодня многое узнал.

Лицо у нее вспыхнуло.

– Это было не… – Она покряхтела. – Мы просто хотели поприветствовать вас в доме.

В том растении ничего интересного не было, она просто избегала его взгляда.

– Не уверен, что у вас получилось, как вы задумывали. – Ответил он, и она сжала губы.

– Просто Джона немного грубоват.

– Дело не в Джоне. Мэриан думает, что я пользуюсь доступом к медикаментам в преступных целях.

Наконец она посмотрела на него, едва сдерживая проступающую улыбку. Видеть эту борьбу – пухлые розовые губы, ямочка на левой щеке – было нелегко.

Это было невыносимым наслаждением.

– Мэриан – сторонница теории заговора, – сказала она наконец.

– Я так и понял. Она думает, я сделал что-то противозаконное, чтобы получить разрешение.

Улыбка резко пропала.

– А сделали?

– Нет. Мне немного помогли. У моей приятельницы есть несколько таких квартир. – Он не знал, стоит ли называть Салли приятельницей, но прошлым вечером она написала ему, спрашивая, начал ли он ремонт, и прислала селфи на фоне кафе в отеле. Это было по-приятельски.

Нора закатила глаза.

– Ну конечно. Вы, значит, собираетесь превратить это в бизнес? Ждете еще одного умершего родственника с недвижимостью?

– Нет. Я и этого не ждал. Я же говорил, что мы почти не были знакомы. И удивлен не меньше вас.

Она нахмурила бровь, скрестила руки на груди и снова осмотрелась. За день до этого она неплохо выступила, сказав, что Донни – это член семьи, о которой она без конца твердила, но теперь в этом можно было усомниться. Ее взгляд блуждал, то и дело задерживаясь на каких-то деталях: коробке в кресле, стопке газет рядом, черно-белой фотографии стадиона «Ригли-филд» над плоским телевизором. Она искала ответы.

– А вам не любопытно? – спросила она, смотря на него. – В смысле… раз вы его не знали. Не хотите выяснить, почему он оставил квартиру вам?

Не поднимая головы, он кинул грязные кухонные полотенца в коробку на выброс. «Любопытно» – не то слово. Ему было досадно, ужасно обидно. Любопытство насчет Донни виделось ему уступкой, а он не хотел ни в чем уступать.

– Не особо. А если бы и было, он уже не ответит на мои вопросы. Зацикливаться на прошлом бессмысленно, всегда так считал.

Она нахмурила бровь.

– Какое-то время без этого не обойтись.

– О чем вы?

Она шагнула вперед, заглянула в оставленную Джоной коробку, затем обогнула кресло и встала рядом с ним у длинной кухонной стойки, открывающей вид на гостиную. Пробежалась глазами по комнате – утвари, которую он вытащил из нижних шкафчиков, стопкам посуды, которые умудрился достать из верхних.

– О том, что вы окружены прошлым. Его прошлым, в частности.

Он сглотнул, почувствовав жар на шее. Подумал о компаниях по вывозу грузов, стоимости наиболее полных пакетов их услуг. Если бы он мог себе это позволить, они бы уже разбирали вещи, избавив его от прошлого Донни. Которое было ему ни капли не нужно.

– Буду расторопнее, – сказал он немного сдавленно и посмотрел на нее. – Если вы не помешаете.

Она отвернулась от него, посмотрела на гостиную и на балконную дверь. Ему нравился ее профиль: линия переносицы, угол челюсти, изгиб шеи сзади, открытый благодаря собранным в хвост волосам.

– Я надеялась, вы передумаете.

Она говорила тихо, словно раскрыла ему тайну. Словно он опять оказался на балконе, выжидая, пока ее голос спустится до него. Уилл бы и правда передумал, если бы она продолжала так с ним говорить. Если бы они были одни, в темноте. Если бы Донни не имел к этому никакого отношения.

Она прокашлялась и заговорила снова, лишив голос всякой мягкости. «Уже лучше», – сказал он себе.

– После, ну. После знакомства со всеми. Здесь живут реальные люди, а не вложения в недвижимость.

– Реальные люди делают вложения в недвижимость. Я реальный человек.

Она обернулась на него, прищурившись.

– Вы не понимаете, что я хочу донести.

– Разве? А что вы хотите донести, Нора?

У нее вырвался звук – быстрый разочарованный выдох, почти что стон, и… да. Ему стало не лучше, а совсем наоборот. Он закусил щеку, стал повторять, как мантру: легче, легче, легче, – пытаясь ощутить превосходство, когда она сдалась, опустила взгляд и собралась уходить.

Что было дальше, объяснить он не смог, кроме как опять же: инстинкты его подвели. Он не мог не проводить ее до двери.

То ли она не ожидала его появления сзади, то ли хотела что-то ему сказать. Нора внезапно развернулась, прямо у коричневого кресла, которое он так возненавидел, и поскользнулась на газетах. Она вмиг пошатнулась, вскинув руку, чтобы поймать равновесие. Он мог бы дать ей приземлиться на подлокотник, немного помять коробку Джоны, зато она бы не ударилась.

Но нет.

Он поймал ее за руку.

Ладонь к ладони. Они с хлопком соединились и сцепили пальцы.

Скрепили печать.

Он слегка нагнулся над ней и в такой близости мог рассмотреть все: тонкие волоски, вьющиеся вдоль линии роста волос. Невероятно маленькие искорки золота, таящиеся в голубой радужке глаз. Особенность, которую он заметил на ее левой щеке, оказалась не ямочкой, а тонким прямым шрамом, едва видимым глазу. И вспышку белизны слегка неровных нижних зубов, когда она изумленно раскрыла губы.

Стучащий на ее шее пульс.

«Черт, – подумал он. – Черт, ее ладонь».

Словно ток прошел по нему. По всей левой руке. И прямо к сердцу.

«Отпусти, – продиктовала какая-то часть его мозга. – Это опасно».

Но мозг он не слушал. Он слушал сердце, екавшее от потрясения, бьющееся в унисон с ее пульсом. Он смотрел, как она смотрит на него – тоже разглядывая все детали вблизи. Проскользнула мысль, что притянуть ее к себе будет легче всего. Стоило ей разрешить, он бы тут же так и сделал. Поймал бы ее нижнюю губу своей, он бы…

– А… кто-то еще есть?

Он моргнул и выпрямился. Едва осознавая, что все еще держит ее за руку, хотя оба они крепко стоят на ногах. Голос ее звучал тихо, почти как шепот.

«Нет. Никого нет», – хотел ответить Уилл.

Но, честно говоря, он понятия не имел, о чем она спрашивает, – мозг давно оказался за бортом. И только спросил в ответ:

– Кто-то еще?

Вена на ее шее все еще пульсировала.

– Я… э…

Она прочистила горло и, потупив взгляд, чуть шагнула в сторону. Он тут же отпустил ее ладонь и открыл было рот, чтобы извиниться – что он себе позволяет, как может так держать ее за руку? – но она выдала окончание своей фразы:

– Я лишь думала… слушайте, вам явно неинтересна эта квартира. Но, может, кому-то другому из вашей семьи она нужна? Может, они могут ее выкупить…

Как по щелчку разум к нему вернулся. Легко: она снова враг.

– Я сирота, – отрезал он. – И Донни, видимо, тоже был, вот что между нами общего. Ни братьев, ни сестер. Так что нет, Нора. Никого нет, кроме меня.

Все, что он в ней рассмотрел, исчезло. От тонких волосков и до пульсировавшего местечка на шее.

Он почти жалел об этом, почти хотел взять свои слова назад. Он как мог старался не поднимать эту тему в разговорах, собеседники почти всегда чувствовали себя крайне неловко. Дело не в том, что ему сложно было говорить об этом – все-таки у него было достаточно времени, чтобы привыкнуть. Скорее людям было нелегко это слышать. Они либо колебались, пытаясь выразить сочувствие, либо, что еще хуже, начинали задавать вопросы, на которые он не хотел отвечать. Говорить о своем сиротстве сейчас – она стояла так близко, что могла бы взять его за руку, если бы хотела, – казалось дешевым трюком.

Но этот дешевый трюк его спас: на секунду он почти забыл, почему Нора Кларк не для него.

– Мне жаль, – произнесла она. И, надо отдать ей должное, сказала она это, ни секунды не колеблясь. – Правда, мне очень и очень жаль.

Он пожал плечами, надеясь выглядеть обыденно. Незадетым.

– Если вы не против, я бы вернулся к уборке.

– Да, конечно! – сказала она, делая шаг в сторону, аккуратно, чтобы не наступить на газеты. В этот раз он даже не попытался ее проводить.

Дойдя до двери, она остановилась и развернулась.

– До встречи, – сказала она, но Уилл, кажется, пропустил ее слова.

Но заметил – и думал об этом еще долго после ее ухода, – как она потирала ладонь большим пальцем другой руки.

Ладонь, которой она соприкоснулась с ним.

Глава 5

– Ему не нравится.

Нора взглянула через плечо Дипы на дверь конференц-зала. Может, Остин скоро вернется, но она, если честно, сомневалась. Ему не свойственно было устраивать сцены, так что даже легкое недовольство и просьба «вернуться к этому позже» – а ведь таймер окончания встречи даже не прозвенел! – означали жирную точку. Сейчас он уже наверняка вернулся за свой непростительно прибранный стол и мял шарик от стресса с лого Verdant Media, который хранил в коробке в верхнем правом углу.

– Ну мы стараемся как можем, – сказала Нора, стараясь поддерживать непринужденность, с которой говорила все последние сорок пять минут онлайн-звонка. Так выглядела ее тактика «обычных рабочих будней», которую она оттачивала с тех пор, как Остин скрепя сердце позволил ей перейти на удаленную работу. Она поняла, что, пока ведет себя так, будто ничего не изменилось, у него не будет повода усомниться в своем решении. – Клиент у нас не то чтобы простой.

– Р-р-р, – недовольно произнесла Дипа, закатив глаза. – Ты даже не представляешь. Во время ужина на прошлой неделе она спросила, можем ли мы сделать мобильную игру. Показала мне битмоджи себя «для вдохновения».

Нора поерзала на неудобном стуле, еле удержавшись, чтобы не скривиться. Частично реакция была на ситуацию с битмоджи, но по большей части на фразу: «Ты даже не представляешь». Она «не представляла», потому что ее давно уже не звали ни на ужин, ни на обед, ни на кофе, ни на фреш с клиентами. Она не очень по этому скучала – для нее подобные мероприятия были худшей частью проекта, – но знала, что Остин скучает по ней на этих встречах. Он не один раз уже жаловался Норе на неумелый покерфейс Дипы. Наверное, она и на ужинах так же закатывала глаза, как сейчас на звонке.

– Что, если мы переработаем цветовую гамму? – предложила Нора, стараясь не провалиться в чувство вины. Теперь она жила здесь, и все. Остину придется привыкнуть, что ее больше нет в Сан-Диего, и единственный способ ему помочь – это продолжать хорошо выполнять свою работу и доказать, насколько она незаменима для него. – Кажется, ей всегда не очень нра…

– Она нам не подходит, – сказала Дипа. – Заклюет нас до смерти, прежде чем поймет, что для нее стать звездой важнее, чем спасать мир.

Нора вздохнула, понимая, что Ди права. Когда Остин основал Verdant Media, его миссия была предельно ясна: стать лучшим дизайнерским и маркетинговым digital-агентством для брендов, ориентированных на устойчивое развитие. Десять лет назад это было уникально, но сейчас так делали все: сама Нора одновременно обслуживала тридцать пять крупных сайтов, и еще семь проектов были в разработке. Большинство клиентов были компаниями, но с недавних пор Остин начал работать с подобными клиентами – «экоинфлюенсерами», как он их называл, – людьми, кто выкладывает в инстаграм фотографии крафтовой косметики и бытовой химии в милых флакончиках.

Норе этот новый тренд не нравился, но владелец компании Остин, и это Остин взял Нору в качестве стажера, когда той было всего двадцать. Благодаря Остину она стала одной из немногих на курсе, у кого к выпуску уже была работа. Благодаря ему она вблизи наблюдала успех маленькой компании на протяжении десяти лет. И благодаря Остину она занималась тем, что любила и умела делать, даже когда захотела работать на другом конце страны.

– Я с ним поговорю, – сказала Нора, закрывая все окна, касающиеся экоинфлюенсеров, на втором, большом мониторе, и с облегчением проморгалась. У нее до сих пор не получилось организовать пространство, экран все еще был слишком близко к лицу во время работы.

На дисплее ноутбука Дипа на секунду вышла из кадра и вернулась с косметичкой цвета металлик. Нора улыбнулась новому порядку старых вещей. Еще работая в офисе, они с Ди часто зависали в туалете на третьем этаже, где почти никогда никого не было. Ди поправляла макияж, пока они болтали о работе, жизни и других вещах. Теперь они делали то же самое, но зеркалом служила картинка на видеозвонке. Норе казалось слегка странным говорить с тем, кто настолько крупным планом показывал нанесение туши и блеска для губ, но, справедливости ради, Ди была хороша в макияже.

– Итак, рассказывай. Что там случилось с новеньким парнем? – спросила Дипа.

Теперь Нора даже не подумала сдержать презрительный прищур. Случилось то, что она все испортила и теперь пряталась у себя в квартире уже полтора дня, пытаясь отойти не только от того, что она заставила его о себе рассказать, но и от того, что осознала про себя после их прикосновения. Этим утром впервые за много месяцев она не стала вставать с кровати в четыре утра. Одеяло сбилось к ногам, а она смотрела в потолок, стараясь выкинуть из мыслей невероятно яркий и крайне неприличный сон про Уилла Стерлинга и возможностях его ладони.

– Эм, – произнесла Нора.

– Дай угадаю. Твой план задушить его добротой провалился. А я говорила тебе: спрячь в квартире рыбу. У тебя есть ключ. Запах будет невыносим.

Нора решительно помотала головой, а Ди в этот момент сотворила что-то кистью и хайлайтером, чему можно посвятить целый урок на YouТube.

– Нет, мы таким не занимаемся. Мы не преступники.

В ответ Дипа закатила глаза, но Нора знала, что подруга не стала бы такого делать. Наверное.

– Тогда, как ни тяжело в этом признаваться, ты его не остановишь. Ты в курсе, что в моем доме теперь где-то двадцать квартир, сдающихся на Airbnb? И я уверена, что как минимум еще несколько соседей будут сдавать квартиры во время Комик-кона. – Тут она прервалась. – Стоп, может, и мне так сделать?

– Нет, – выпалила Нора раздраженно, хотя Дипа жила в двенадцатиэтажном здании с бассейном на крыше, который никакой связи не имел с любимым Норой и ее соседями домиком на шесть квартир.

Ди пожала плечами, что-то ища в сумке.

– Деньги-то неплохие. – Не услышав ответа Норы, она подняла взгляд к экрану, держа в руке золотистый флакон с помадой, и подозрительно прищурилась. – Почему ты сегодня такая странная?

– Я не странная! – Блин, она слишком громко это сказала. Дипа прищурилась еще больше.

– Еще как странная. У тебя на лице написано. Прямо как во время работы над…

– Не произноси это, – перебила Нора, чье лицо тут же вспыхнуло румянцем. Через пару месяцев после ее переезда в Чикаго они с Дипой вместе работали над запуском платформы для бренда экологических секс-игрушек. Нора так и не оправилась от того, что ей приходилось произносить слово «дилдо» во время рабочих презентаций.

– Элеанора! – окликнула ее Дипа, глаза у нее из щелок превратились в широкие блюдца. – У вас с этим парнем что-то было?!

– Что? Нет! Он даже не в моем вкусе. – Ложь, потому что у Норы не было определенного вкуса на мужчин. Взглянув на печальную историю ее отношений, можно заключить, что в ее вкусе были примерно «мужчины, которые слишком много о себе думают». Она поняла, что у многих женщин в двадцать первом веке вкус такой же.

Ди все еще смотрела на экран так, словно видела сквозь него все грязные мысли Норы, так что надо было срочно исправлять это недоразумение.

– У нас случилось это… не знаю. Я на что-то наступила в квартире, поскользнулась, а потом мы…

– Занялись сексом?

– Нет! И не кричи, мы на работе!

– Я на работе. Ты дома.

Нора пропустила это мимо ушей.

– У нас не было секса. Он, он схватил меня за руку, а потом… не знаю. Мы застыли в таком положении. На несколько секунд.

Дипа недоуменно моргнула.

– Вы… подержались за руки. – Она стукнула себя по голове и рассмеялась. – Это так в твоем духе. А что потом?

Нора не хотела говорить, что потом. Лицо Уилла в тот момент, когда он произнес: «Я сирота», – стало одной из тех вещей, которые ей не хотелось вспоминать, прямо как разговоры о дилдо в конференц-зале. Ей никто еще не говорил, что сирота. Немного по-дикенсовски, честно говоря, но ей ведь всегда нравилось читать.

Но, судя по лицу Уилла в тот момент, он бы захлопнул книгу.

Бескомпромиссно.

Она пожала плечами.

– Ничего. Это было что-то мимолетное. Мы вроде быстро опомнились. Я пыталась уговорить его передумать, а он заверил меня, что этому не бывать.

– Спрячь. Уже. Рыбу. – Ди как раз наносила помаду, так что прозвучало это скорее как: «Рячь. Э. Ыу».

– Я не хочу портить ему жизнь, – ответила она, хотя подразумевала иное: «Я не хочу его ранить». Ей казалось, будто она уже это сделала каким-то образом. Она нутром это почувствовала, когда он отпустил ее руку. Словно в животе образовался камешек сожаления.

Но а как же чувства соседей? Вчера она сидела с Эмили, уговаривая ее перестать читать в интернете о проблемах, возникающих из-за краткосрочной аренды. Как же полный надежды взгляд Мэриан, которым она одарила Нору, когда они встретились у почтовых ящиков? Или Джона, поднимающий свой сухой кулачок со словами: «В следующий раз мы его сделаем!»?

Как же то, чего хотела бы Нонна?

– Я только хочу… хочу, чтобы он понял, почему здесь это не сработает.

Дипа задумчиво промычала, убирая помаду и доставая спрей-фиксатор макияжа. Когда они обсуждали решение какой-то дизайнерской проблемы в туалете третьего этажа, в этот момент у Дипы обычно возникала идея. Макияж словно действовал как гимнастика для ее мозгов.

– Без обид, Нора, но с тех пор, как ты там поселилась, я услышала от тебя как минимум шесть странностей твоих соседей, из-за которых я бы немедленно собрала сумку и сбежала назад в дикий мир жизни с людьми моего возраста.

– Это грубо. Они…

Ди отмахнулась, наморщив свеженакрашенные губы.

– Они твоя семья. Они замечательные, да-да. Он наверняка это понял по гастрономической бомбежке, или что это было. Тебе надо дать этому парню увидеть то, что покажется дико странным его будущим арендаторам. То, что ты едва ли замечаешь.

Нора нахмурила бровь в раздумье. Ей в голову ничего не пришло, и это доказывало правоту Дипы, но затем она взглянула на настольный календарь и увидела запись на завтрашний вечер. Если перевернуть страницу, то в следующем месяце будет та же запись. И через месяц, и еще через месяц.

– Вроде ежемесячных поэтических чтений? – спросила она скорее риторически.

– У вас в доме каждый месяц проходят поэтические чтения? Эм, да. Это, я бы сказала, странно.

Ум Норы уже взрывался идеями. Хотелось бы знать, где был весь креатив на звонке с Остином, когда они пытались найти решение для адского эко-инфлюенсера, но теперь уже не важно.

– Это не странно, – пробубнила она. Затем посмотрела на экран и улыбнулась изображению подруги. – Но я превращу это в настоящее безумство.

♥ ♥ ♥

Поначалу Нора не сомневалась в полной поддержке Нонны.

Во-первых, погода была настоящим подарком свыше: тепло, но не влажно, ни облачка на сумеречном небе. Легкий ветерок играл разноцветными бумажными фонариками, висевшими на веревке, протянутой от одного угла забора до другого. Все было таким идеальным, что Нора даже лишний раз проверила погоду в приложении на телефоне, вдруг на них надвигалась внезапная гроза.

Но нет – небо обещало быть ясным на протяжении еще как минимум шести часов.

Для чтения поэзии времени предостаточно.

Но дело было не только в погоде. После звонка с Дипой днем ранее она решила составить список, который получился длинным – правда, невероятно длинным, – а затем спустилась к Мэриан с Эмили, нервничая из-за того, как Мэриан отнесется к просьбе изменить свои ежемесячные планы и получится ли воплотить задуманное до конца.

Но, как и с погодой, все вышло просто идеально. Мэриан не только поддержала ее, но и сразу же – в духе крутой учительницы, какой она была несколько десятилетий, – приступила к работе над вечерней… э, усовершенствованной… повесткой, пока Нора с остальными соседями занялись логистикой. Ой, почти все приглашенные в последний момент смогут прийти? Отлично. У флориста из Уэст-Фуллертона оказалась целая охапка цветочных венков по огромной скидке из-за отменившегося мероприятия? Великолепно. Бенни собирался принести ящик того самого американского пшеничного эля, которым угощал Уилла пару дней назад? То что надо. Ой, у парня через пару домов были микрофон и динамик, которые можно было взять взаймы? Почему бы и нет?

К семи двор был забит под завязку, воздух наполнился шумом людских голосов, разносился аромат мяса на гриле, за которое с гордостью отвечал мистер Салас, согласившийся на участие только при условии, что не будет читать никакой поэзии.

Так что вечеру недоставало лишь одного.

Появления внезапно пропавшего Уилла Стерлинга.

Нора сидела за приветственным столиком, который они с Бенни поставили у забора. Она поправила венок из маргариток, водруженный на голову, затем одернула верх хлопкового сарафана со спущенными плечами, который выбрала, – длинный и струящийся, по ее мнению, он подходил заявленной теме «Майского вечера». А под ним босые ступни касались прохладной, сухой и колкой травы, она позволила себе прочувствовать этот момент, успокоиться, но все еще вертела что-то пальцами и высматривала шумную машину Уилла на дороге.

Он заезжал утром, сказала Эмили. Она видела, как он заносил банки с краской в квартиру Донни, но два часа спустя заметила, что машины уже нет, а больше он не приезжал, включая все время их подготовки. Нора считала, что он взял отпуск, что собирался проводить в доме все дни и ночи напролет. Но если он не приедет, у Мэриан все еще будет прекрасный поэтический вечер.

А вот Нора останется с носом.

Она уже начинала терять надежду, красивая коробочка перед ней была почти пуста, когда Нонна снова помогла ей, – машина Уилла прогрохотала по гравию и припарковалась, и Нора даже сцепила руки, чтобы не вскинуть их в победной радости.

Он вышел не сразу, отчего ее обдало волной удовлетворения. Через лобовое стекло его лица было не разглядеть, но Нора воображала, каким хочет его увидеть: округленные от удивления глаза, отвисшая челюсть. Она надеялась, что он уже готов бежать куда подальше.

Но, выйдя из машины и выпрямившись во весь рост, Уилл хлопнул дверью и не выглядел как трус, готовый бежать.

Он был спокоен, полон самообладания и удивительно красив, потому что на нем были его ужасные (ужасно прекрасные) очки. Одет он был не так просто, как обычно, – не в больничную форму, джинсы или выцветшую футболку. На нем были темно-синие брюки по ноге, в них была заправлена выглаженная голубая рубашка с аккуратно закатанными до локтей рукавами.

Она подавила вздох. Но не восхищения! А злости.

Видя, что он идет, Нора снова одернула верх ее вдруг показавшегося слишком богемным сарафана. «Не надо нервничать, – выговаривала она себе. – Ты к этому готовилась».

– Привет, – сказала она весело. – Как раз вовремя!

И все-таки она немного нервничала, потому что на какой-то миг, когда он подошел и остановился перед ней, его взгляд задержался на ней: сперва на цветочном венке, затем спустился ниже, скользнув – так быстро, что ей вполне могло лишь показаться, – по обнаженной коже плеч.

Он прочистил горло и поправил очки, а Нора подумала: «Вот он. Вот кто в твоем вкусе».

– В честь кого вечеринка?

Нора пожала плечами, точно не думая, что этот жест очень выгодно подчеркнул ее плечи.

– В честь всех. Целого дома! Я очень рада, что вы смогли приехать.

– Уверен, вы понимаете, что такого намерения у меня не было. – Он осмотрелся, уловив взглядом микрофон в глубине двора, и нахмурился. – Что бы это ни было за мероприятие.

В ответ Нора улыбнулась.

– Это ежемесячные поэтические чтения Мэриан! – Она обвела рукой весь двор. – Разве не здорово? Может стать немного шумно, зато весело. И хорошо, что вы здесь, сможете проникнуться. Может, оставите своим… арендаторам заметку. Чтобы знали, чего ожидать.

Он посмотрел на нее, вздернув бровь.

– Представить не могу, как вы добились разрешения на такое мероприятие.

Она постаралась обойти вопрос, чтобы не солгать.

– Да вы жить не можете без разрешений, – съязвила она.

– Как и без Чикаго.

Она поправила вещи на столе, которые и так лежали ровно. Поняла, что поэтические чтения при публике, большей части которой за шестьдесят, вряд ли будут шумными. Куда важнее было то, чтобы Уилл полагал: в их доме так постоянно.

– Ну, как я и сказала, это мероприятие проходит каждый месяц.

– «Это»?

Она кивнула.

– Оно самое крупное. Но мы вообще много чем занимаемся.

– Да неужели?

Нора подняла на него взгляд и прищурилась. Наверняка таким тоном он говорил с детишками в отделении «Скорой помощи», которые клялись, что понятия не имеют, откуда у них в носу изюм, монетка или деталька лего. Нужен список – будет ему список. Пусть сколько угодно строит свое скептическое докторское лицо.

– Ну каждое воскресенье у нас…

– Доктор Стерлинг! – крикнула миссис Салас через весь двор, залихватски помахав корзинкой. Шаркая, она направилась к ним, накинув корзинку на руку и держа пиво Бенни в другой. Миссис Салас умела веселиться, пусть ей для этого хватало лишь стакана некрепкого пива.

– У меня есть для вас венок! – сказала она, подойдя к Уиллу. – Знаете, мы с Норой получили на них большую скидку. Эти венки на самом деле из…

– Магазина, где мы заказываем их каждый месяц! – тут же вмешалась Нора. Она предупредительно посмотрела на миссис Салас, а затем перевела взгляд обратно на Уилла. – Скидка в знак благодарности за дело, вроде того. Ну вы понимаете.

– Конечно, – ответил он, но было ясно, что нет, он совершенно не понимает. Он перевел взгляд на миссис Салас, которая глазела на него, словно смотрела «Главную больницу» в состоянии опьянения. – Не стоит, миссис Салас. Думаю, я справлюсь без венка.

Она хихикнула и хлопнула его по руке, корзинка у нее на руке раскачивалась между ними.

– Да вы не волнуйтесь! Я приберегла очень мужественный! Если вы об этом беспокоитесь! Как большинство мужчин. Нора, подержи мое пиво.

Нора выполнила указание, закусив губу, чтобы не рассмеяться. Если чтение поэзии для Уилла уже перебор, она дождаться не могла обрушить на него хаос встреч клуба любителей робототехники мистера Саласа. К сожалению, они проходили всего раз в три месяца, однако Нора совершенно точно попросит его перенести их собрание на пораньше.

– Я и не беспокоюсь, – ответил Уилл, все еще расплываясь в своей кошмарной, совершенно чуждой гендерным предубеждениям улыбке.

– Миссис Салас, – Нора постаралась выдернуть ее из транса.

Она моргнула.

– Да, конечно! Вот. Он больше как лавровый венок. – Уилл многозначительно посмотрел на Нору, затем покорно присогнул колени и склонил голову к миссис Салас, чтобы она надела венок. Нора очень возмутилась видом копны его густых волос, нежно вьющихся вокруг листочков. Если честно, она возмутилась и тем, что миссис Салас удалось потрогать его волосы, но отбросила эту мысль.

Когда он выпрямился, миссис Салас приложила руку к груди и вздохнула:

– Да вы настоящий олимпиец! Нора, разве он не похож на олимпийца?

– Коррин! – окликнул ее мистер Салас, стоя у гриля, и миссис Салас закатила глаза.

– Никак не может понять, как выкладывать еду на тарелку, клянусь. В общем, увидимся, доктор Стерлинг!

Она удалилась, и Уилл поправил свой венок.

– Не похож я на олимпийца, – пробубнил он.

Нора прыснула.

– Вполне, как будто только что получили «золото» в дисциплине «кому некомфортно сильнее всех».

– У меня правда нет на это времени.

– Что ж, как хотите. Удачи вам пробраться мимо Мэриан. – Она посмотрела в сторону микрофона, у которого стояла Мэриан, затем задумчиво постучала пальцем по подбородку.

– Может, вы могли бы пойти к себе на балкон и послушать оттуда. Донни так всегда делал.

Уилл посмотрел на нее, наклонив голову так, что покосился венок, и стиснул челюсть.

«Попался», – подумала она.

– Могу и здесь побыть немного, – отрезал он.

– О, супер! Венок у вас уже есть, теперь держите вот это. – Из кучки свернутых листков она взяла один и протянула Уиллу. Он вперил взгляд в бумажку. Ладонь Норы чуть дрогнула, будто ей хотелось скорее приблизиться к его.

«Это так в твоем духе», – слышались ей слова Дипы.

Его ответный жест был осторожным. Он и вовсе ее не коснулся.

– Что это? – спросил он. Она проигнорировала кольнувшее ее разочарование.

– Ваше стихотворение. Я попрошу Мэриан пригласить вас пораньше, чтобы вы могли вернуться к…

– Мое стихотворение?

– Да. Каждый должен прочитать стихотворение, свое или чужое. У вас-то свое вряд ли есть! Хотя, мне кажется, кто-то будет импровизировать.

– Каждый. Должен. Прочитать. Стихотворение.

Она устремила сияющий взгляд в толпу. Этот вечер никогда не кончится.

– Ага.

– А сюда… всегда столько народу приходит?

Она не взглянула на него, полностью сосредоточившись на соседях плюс от пяти до десяти приглашенных по ее просьбе гостей на каждого.

– Весной и летом да. В холодное время года все собираются в квартире Мэриан и Эмили, так что народу меньше, но незначительно. – Она посмотрела на него. – Иногда люди вроде… ну. Выходят в коридор. Но уверена, что вам это не помешает. – Она улыбнулась, сделав многозначительную паузу. – Или вашим арендаторам.

Она уже было подумала, что выиграла этот вечерний бой: улыбкой, иронией, неожиданным обязательством читать стихи. Даже рыбу прятать не пришлось. Его застали врасплох, а Дипа была права: Норе вовсе не пришлось разъяснять суть жизни в этом доме. Надо было всего лишь показать: в этом доме отдыхающему не расслабиться. В этом доме нельзя просто пожить пару дней и уйти.

Но затем он поднял руку с листком бумаги и медленно – демонстративно, дразняще, подумала она, – постучал его углом по ладони другой руки. Не сводя с нее темных глаз, изогнув губы в улыбке под стать покосившемуся венку.

Ей тут же захотелось вырвать листок обратно. Отрубить себе кисть, которая дрожала при мысли о касании его ладони.

Он шагнул назад, улыбаясь все шире. Словно знал, что она думала о его стихотворении и ладони и своей ладони.

– Что ж, тогда я пойду и увижу все своими глазами, – сказал он.

Уилл развернулся, чтобы слиться с толпой, и тут у Норы возникло очень странное чувство.

Чувство, что планы Нонны на этот вечер были далеко не такими простыми, как казалось на первый взгляд.

Глава 6

Может, ей казалось, что ему будет не слишком комфортно в толпе.

Но у него-то все было просто отлично.

Освещенный огнями разноцветных бумажных фонариков, из-за которых ему то и дело приходилось нагибаться, со стихотворением в заднем кармане и пивом в руке, Уилл активно кивал истории бывшего ученика миссис Гуднайт (он так и знал, что она была учительницей: у кого еще мог быть такой тон?) о том, как ему влетело, когда он прилепил жвачку к столу на ее уроке.

Уилл смеялся на забавных моментах, а после задавал верные уточняющие вопросы, прямо как в ответ на десятки баек из жизни – и не только о Мэриан, – которые услышал на этой вечеринке. Кого они знали, где работали, где выросли, как оказались на поэтических чтениях в субботу вечером.

Вот так Уилл завоевывал толпу: был вежлив, вовлечен и скромен. Пожимал руки, от души смеялся, не терял заинтересованности. В жизни все это помогало ему оставаться в зоне комфорта, в которой ему не приходилось отвечать на вопросы о себе, где можно было сохранять дистанцию. К тому же на работе, в больницах и клиниках, это всегда играло ему на руку, помогая добиться доверия пациентов. Он старался как мог, чтобы люди не так переживали, оказавшись в месте со словом «неотложная» в названии, даже когда разговор был о болях в груди или кости, торчащей из ноги наружу. Сегодня он настроил разум на рабочее поведение. Этот дом был словно укрытие от мира, и для Норы с соседями его план по сдаче квартиры Донни оказался сродни сердечному приступу или сложному перелому.

Но сейчас, на этой вечеринке во дворе дома, Уилл спокойно и уверенно улыбался, охотно слушал, и никто, кажется, особо не беспокоился.

Даже Нора.

Странно, но он как будто чувствовал ее даже через весь двор – его тело словно понимало, где находится ее. Когда парень с историей про жвачку замолчал, пожал ему руку в последний раз и сказал, что пойдет занять место, Уилл лишь поднял взгляд и тут же увидел Нору, его глаза сами нашли ее в толпе. Она стояла у микрофона с Мэриан и невысокой женщиной, которая, он был почти уверен, была Эмили Гуднайт. Все трое склонили головы над листком бумаги в руке Мэриан, и Нора, кивая, что-то на нем указывала. Затем Эмили наклонила голову и указала на что-то другое, а Нора выпрямилась, чуть отклонившись, и засмеялась, придерживая рукой цветы на голове. Внезапно Уилл снова вспомнил о спорадических болях в груди, вызванных Норой. Этот сарафан, гладкая кожа плеч с россыпью веснушек, вместо хвостика – густая свободная коса…

«Даже не думай», – велел он себе, вспоминая ее высокомерное приветствие и радость от целого выступления насчет этого сборища и дурацких венков. Пусть эти люди устраивали поэтические чтения ежемесячно, но, если каждый раз придется вот так в этом участвовать, он лучше съест свой лавровый венок, за который неприятно цеплялись волосы. Если Нора надеялась, что он испугается и отступит от своих планов… ну ее ждет сюрприз. Они затеяли соревнование счастливых и я-так-наслаждаюсь-этим-вечером улыбок, и он был намерен его выиграть.

И тут она на него посмотрела. Не было смысла делать вид, что он не наблюдал за ней, поэтому он поднял свой стакан, склоняя его в честь этого не очень-то дружественного соревнования. У нее не было напитка, чтобы ответить на жест, но ему показалось, что она вскинула подбородок.

Все последовали примеру парня со жвачкой – начали занимать места в рядах складных стульев, выстроенных перед микрофоном и по периметру двора, Уилл сделал то же самое и встал за последним рядом у группы молодых людей, которые, как он догадался, еще недавно были студентами Мэриан. Впереди сидела Нора с другими жильцами дома, из них только Мэриан стояла у микрофона в ярко-желтом сарафане, сочетающемся с тюрбаном у нее на голове.

– Добро пожаловать, – сказала она почему-то не настолько строгим учительским тоном, как обычно. Она говорила без бумажки, кратко представила программу вечера: сначала стихотворения – в случайном порядке – читают те, кто вытащил их из корзинки на входе («Вытащил?!» – подумал Уилл, вспомнив, как Нора выдала ему листок, будто входной билет), затем выступают авторы собственных поэтических сочинений. У Мэриан были и правила: брать еду и напитки можно, но не во время чьего-то выступления. Хлопать разрешается, но щелчки предпочтительнее. Если кому-то надо в туалет, можно воспользоваться уборной, но только в квартире Эмили и Мэриан и только помыв после руки.

Когда Мэриан закончила, Нора присоединилась к ней у микрофона с корзинкой в руке. По разлившемуся в воздухе ожиданию было ясно, что почти все знают, как проходят эти вечера, или по крайней мере им хорошо объяснили при входе. Уилл заметил, что окружающие начали доставать свои листочки, и тоже вытащил свой.

– Теперь внимание. Номер вашего выступления написан в правом верхнем углу вашей бумажки. Вы всегда можете отказаться, но я, честно говоря, не понимаю зачем.

Уилл поднес листок ближе к свету фонарика, чтобы рассмотреть цифры. Шестнадцать, ладно. Сунул его обратно в карман и отпил немного пива, надеясь, что они перейдут к собственным произведениям до того, как настанет его очередь. Однако когда Мэриан потянулась в корзинку, он посмотрел на микрофон и встретился взглядом с Норой. По лицу девушки он понял, осознал, что она наверняка подтасовала…

– Номер шестнадцать! – крикнула Мэриан, и лицо Норы Кларк озарилось улыбкой.

«Чтоб тебя!» – подумал Уилл, но не подал виду, он не позволит поэзии себя сломить, черт бы ее побрал. Он поднял руку, хотя даже не понял зачем, ведь наверняка после его прихода на всех бумажках в корзинке написали номер шестнадцать.

– Ну что, – сказала Мэриан, пока Уилл выходил к ней. – Кто бы мог подумать, сегодня наш вечер открывает совершенно новый гость! – По залу прошла рябь щелчков, редкие хлопки, и он смущенно помахал рукой.

– Приветствуем доктора Стерлинга, – сказала Мэриан, которая, очевидно, решила представить его в наименее желательном для него свете, хотя это было еще ничего по сравнению с тем, что она сказала дальше, когда он подошел к ним с Норой. – Он въехал в наш прекрасный дом после кончины нашего дорогого Донни, который был дядей доктора Стерлинга. Поприветствуем его.

Уилл стиснул зубы, скупо кивнул в ответ на сочувственные шепотки аудитории. У него почти вырвалось: «Пас!» или «Я не въезжал в этот дом!» – но, когда Мэриан обошла его и села на первый ряд, Нора наклонилась к нему так близко, что можно было уловить свежий запах цветов в ее волосах. Кончик косы едва касался его локтя.

– Я не просила ее это говорить, – торопливо прошептала она.

Он опустил голову, поднес губы к ее уху, подумав, что уже в шаге от победы в их соревновании, если только позволит себе вслух заметить, как легко она вздрогнула от его близости.

– Но вы попросили ее назвать мой номер первым? – прошептал он в ответ, после чего отпрянул от нее и развернулся к зрителям, будто всю жизнь только и делал, что выступал на сцене.

Уилл подождал, пока Нора не займет место, вытащил свой листок, чувствуя на себе ее взгляд, но не собираясь отвечать на него. Он покорит этот зал; докажет, что он лучший хренов чтец поэзии, которого они когда-либо слышали.

Он потянул за ленточку, молясь, чтобы Нора не догадалась подсунуть ему что-то супердлинное или суперстранное. Так будет сложнее, но, если надо, он готов на все.

Разворачивая листок, Уилл как мог сдерживал первую за вечер искреннюю улыбку, ведь сразу узнал имя поэта. Пробежался глазами по не очень большому количеству строк, потомил публику еще пару секунд. Он надеялся, что Нору аж трясет в нетерпении.

Затем сделал шаг вперед к микрофону и прокашлялся.

– Меня зовут Уилл, – представился он, а потом уже дал себе улыбнуться. – И по иронии судьбы мне попался Шекспир.

♥ ♥ ♥

– Неплохо выступил, Шпала, – сказал Джона, подойдя к Уиллу, который после выступления вернулся на свое место за задним рядом. Стоять вот так бок о бок со стариком было все равно что стоять с доктором Авраамом, и на секунду Уилл замешкался, не понимая, куда смотреть.

– У тебя отличный голос для поэзии.

Ладно, он посмотрит. Но только чтобы узнать, не издевается ли над ним Джона.

Но старик говорил серьезно, и Уилл принял похвалу, которая в целом совпадала с отзывами других гостей о его выступлении. Его проводили громкими щелчками, аплодисментами со стоячих мест, а между выступлениями других ему даже удалось поболтать с кем-то из гостей, упомянуть тут и там о своих планах по сдаче квартиры на случай, если кто-то был так же любопытен, как Мэриан, и они могли замолвить за него словечко. Нора его избегала, что он засчитал за свою победу. Он знал: она думала, что он струсит, что это отобьет у него желание воплотить свой план.

– Спасибо, – сказал Уилл. – Вы тоже очень неплохо выступили.

– Я уже мастак в таких вещах. Тебе досталось очень грустное.

Уилл в недоумении заморгал.

– Что же в нем грустного?

На самом деле он не особо задумывался о том, что читает, – так старался не сбиться, произнести все спокойным тоном. Он запомнил что-то о весне, лете и еще каких-то цветах. Обычная поэтическая хрень.

Джона разочарованно вздохнул.

– Врачи. С вами явно что-то не так.

Уилл переступил с ноги на ногу. О чем же было стихотворение? Впрочем, какая разница? Он достаточно постарался, чтобы произвести впечатление. Наверное, он уже скоро пойдет, вернется к работе над квартирой Донни и закроет балконную дверь. Он потерял несколько часов, потому что его вызвали в клинику, где не хватало персонала, но намеревался поработать в квартире ночью.

– Легко вам говорить. Вам досталось стихотворение о бейсболе, – парировал он Джоне.

Джона посмотрел на него.

– Увлекаешься?

– Увлекался. – «Играл», – подумал он впервые за многие годы. Он почти не думал о бейсболе с тех пор, как… эм. Наверное, с тех пор, как последний раз стоял здесь, во дворе.

Ему надо уходить.

– Что это значит – «увлекался»?

– Сейчас времени смотреть матчи не хватает.

– Мы иногда смотрим здесь игры. Нора вешает простыню на перила балкона Донни, Мэриан и Эмили. И приносит свой компьютер, проектор и все остальное.

«Мы вообще много чем занимаемся», – вспомнились слова Норы. Наверное, просмотр бейсбола с помощью проектора тоже в это входит. Звучит здорово, но надо будет поговорить с ней насчет использования его балкона. Вряд ли арендаторам такое понравится. Может, получится отыскать ее, пока он не ушел к себе. Может…

– Следующий номер – девять! – объявила Мэриан, прервав его мысль, и Уилл решил воспользоваться последним шансом уйти, пока не началось выступление. Он поговорит с Норой потом, может быть, даже подождет ее на балконе рано утром, когда закончит работу на сегодня.

Но тут он увидел, как девушка встала с места, робко помахивая своим листком. Значит, номер девять.

– Милая Нора, – сказала Мэриан, приглашая ее к микрофону и приобнимая за плечи. – Нора прочитала здесь свое первое стихотворение, когда ей было всего десять.

Все поприветствовали эту новость щелчками. Даже через весь двор Уиллу показалось, что она краснеет от смущения. Нора наклонила голову, перекидывая косу на плечо, и улыбнулась Мэриан. Когда женщина заняла свое место, девушка шагнула к микрофону, одной рукой поправляя верх своего красивого сарафана с опущенными плечами.

«Она словно само лето», – подумал он, поняв, что поэтической хрени с него уже хватит.

Джона снова фыркнул. Либо у него проблемы с верхними дыхательными путями, либо он умеет читать мысли Уилла.

– Она впервые за долгое время решилась сама.

– Что?

Старик кивнул в сторону микрофона.

– Последние годы она читала стихи с Лидией, своей бабушкой.

– А, – ответил Уилл, теперь он пристальнее наблюдал за Норой: как она поиграла ленточкой у свертка, как колыхался подол ее сарафана, словно она переминалась с ноги на ногу.

Она нервничала.

Уилл почесал грудь. Кинул взгляд на Джону, а тот снова фыркнул.

– Итак, – мягко произнесла Нора в микрофон, разворачивая листок. – Оу.

Повисла долгая пауза, и Уилл покосился на Джону, затем на затылок Мэриан Гуднайт в первом ряду. Ей всегда надо столько времени, чтобы начать?

Нора покашляла, из-за микрофона звук вышел слишком громким.

– Ой, – произнесла она, и кто-то защелкал в знак воодушевления.

– Скажи, что ты пас, – пробубнил Уилл на выдохе и посмотрел на Джону, надеясь, что тот не расслышал.

Нора подняла взгляд, и Уилл заметил перемену в ее улыбке, ведь он весь вечер наблюдал за ней благодаря их мелочному соревнованию.

– У меня стихотворение Мэри Оливер, – произнесла она наконец. – Оно называется «Летний день».

Она начала читать, сделав перед этим глубокий вдох, и Уилл понял, что стоит затаив дыхание. Может, сам он ни капли не понял из стихотворения, пока стоял на сцене, но, когда читала она, он ловил каждое слово. Он слушал, как Нора читает о наблюдении за кузнечиком, о сидении на коленях в траве, о приятном безделье, о том, как все в конце концов и слишком рано умирает.

Закончив, она снова робко улыбнулась, сделала забавный мини-реверанс, и среди щелчков раздался смех, а Уилл наконец выдохнул. Казалось, все было в порядке: она позвала Мэриан обратно к микрофону, похлопала Эмили по плечу, взяла что-то с подноса, предложенного миссис Салас.

Но не вернулась на свое место.

Нора отошла в сторону и постояла там несколько секунд, но напряженная и хрупкая улыбка не сходила у нее с лица. Она словно ждала чего-то, и, когда Мэриан объявила, что настало время оригинальных композиций, Уилл понял, чего именно.

Она ждала, когда все отвлекутся. Ждала возможности уйти. Когда Мэриан пригласила к микрофону первого поэта за вечер, Нора не стала ее упускать.

Не прошло и минуты, как Уилл последовал за ней.

♥ ♥ ♥

Она не успела уйти далеко.

Он застал ее в вестибюле здания, где маленькие серебристые почтовые ящики сияли россыпью огней от висящей слишком низко люстры; где обои – стоит признать – в это время суток были скорее оттенка благородного металла, нежели горчицы. Она стояла спиной к нему и, слегка ссутулив обнаженные плечи, смотрела на входную дверь. Венка на ее голове уже не было – он болтался в ее опущенной вдоль тела руке. Но даже в этой пораженческой позе она казалась такой яркой – салатовый сарафан контрастировал с блеклым, старомодным оформлением вестибюля, венок в руке спасал от затхлого запаха.

– Эй, – мягко позвал он, боясь ее напугать.

Ее плечи тут же распрямились, она приподняла руку, а он перевел взгляд на ее отражение в стеклянной двери и увидел, как она, уменьшенная и едва заметная, провела пальцем под глазом.

Он шагнул к ней.

Но она развернулась к нему, вновь улыбаясь с гордо поднятым подбородком, венок чуть раскачивался у нее в руке.

Его это просто взбесило. Он уже наигрался за этот вечер и не хотел думать о том, почему отсутствие у Норы улыбки означало бы перемирие.

– Ой, привет! – воскликнула она тем же высоким и фальшиво-радостным тоном, каким встретила его в начале вечера. – Мне нужен был воздух.

Уилл молча наблюдал, как до нее доходит смысл собственных слов. Пауза, недоумение… почти неуловимая на лице досада.

– Эм… я про комнатный воздух. – Она снова поправила резинку, удерживающую на груди ее сарафан. – Наслаждаетесь вечером?

Он снова не ответил, потому что не знал, что сказать. Он вроде как наслаждался, пока не увидел ее такой – съежившейся, робкой, улыбающейся.

Она прочистила горло.

– Ладно, вижу, что вы злитесь. Но я не просила Мэриан назвать ваш номер первым, честно. – Она замолчала, потупив взгляд. Она когда-то успела надеть сандалии и теперь с шуршанием пыталась вытащить из-под подошвы подол сарафана. – Это просто совпадение.

– Я не беспокоюсь из-за этого, я хорошо выступил.

Она снова принялась раскачивать венком, уголок ее сжатых губ пополз вверх, отчего на щеке появилась ямочка.

– Да, вы были неплохи. Хотя грустное, конечно, стихотворение.

Настал его черед переминаться с ноги на ногу. Блин, ему определенно надо перечитать то стихотворение. И все же она впервые за вечер сказала что-то искреннее, что не казалось частью представления. А ведь без труда могла схитрить, особенно учитывая, что привело его за ней.

– У вас тоже вроде как.

Она взглянула ему в глаза и опустила голову. Снова издала неуверенный, фальшивый смешок.

– Кто же знал, что стихи о лете такие грустные?

– Нора. – Он не понял, почему произнес ее имя, особенно так. Словно хотел отчитать. Словно видел ее насквозь.

Она отмахнулась.

– Глупости говорю.

– Сомневаюсь.

Она подняла голову, их взгляды встретились, и его екающее сердце пронзило болью, потому что глаза у нее блестели от слез.

– Нора, – произнес он опять, но уже мягче.

– Я не… Я не хочу говорить об этом. – Она выставила вперед руку, и он понял, что снова шагнул к ней. – Особенно с вами.

Ой.

Уилл сделал шаг назад, неловко прокашливаясь. Когда он уже поймет, что эта девушка не хочет его тут видеть? Ну стоит сказать ей спасибо за такое успешное напоминание. Сейчас он должен развернуться, пройти по коридору с херувимами-сталкерами и вернуться к ремонту.

– Нет, постойте, – остановила его она. – Простите, я в смысле… эм. После того, что вы мне сказали… что вы… ну… – Она затихла, очевидно не в силах произнести слово, которое он выпалил ей несколько дней назад. Она переложила венок из одной руки в другую, несколько лепестков опало. – То есть… потеря бабушки с этим не сравнится.

Он расслабился. Так это не потому, что она не хотела его видеть, по крайней мере сейчас. Но ему все равно надо идти, пора было вернуться к ремонту.

Но он не ушел. Уилл прислонился плечом к стене, прямо у почтовых ящиков, и сунул руки в карманы. Вспомнил, как она вроде бы вытерла слезу, и после этого уже ни за что на свете не мог заставить себя развернуться и пойти в квартиру Донни.

– Думаю, для скорби не существует ярлыков. Видимо, вы были близки.

Нора кивнула.

– Ей было девяносто два. Правда, все… знаете, все хорошо. У нее была долгая насыщенная жизнь, и в конце она была, ну, не совсем в себе. Так что…

Она снова затихла и так знакомо пожала плечами. Он точно так же отвечал на вопросы примерно год, когда ему было семнадцать. «Он долго болел», – говорил Уилл тогда. «Хорошо, что ему больше не нужно страдать», – отвечали люди.

– Это все равно тяжело, – сказал он. – Не важно, как именно это происходит. Не важно когда. – Он вспомнил ее стихотворение: «Ведь правда, все в конце концов и слишком рано умирает?»

Вот это стихотворение грустное, подумал он.

Она кивнула и отошла к стене, повторяя его позу: прислонилась к стене с другой стороны от почтовых ящиков. Не улыбнулась, отчего он с облегчением выдохнул.

– Наверное, не стоило говорить, что я сирота, – сказал он, предлагая свою искренность в ответ на ее. – Отец умер, когда мне было семнадцать, а мама еще через год. Я тогда уже был взрослым.

Она поглядела на него долгим взором.

– Это… не то чтобы взрослый.

Что еще осталось сделать, как не пожать плечами, знакомо и искренне?

– Достаточно взрослый, – ответил он и сменил тему: – Джона сказал, вы с твоей бабушкой раньше вместе читали стихи.

Она замялась, бросив на него мягкий вопросительный взгляд, на секунду он подумал, что она не отступится и спросит, что значит «достаточно взрослый».

Но на его лице, видимо, отражалось что-то протестующее, так что Нора не стала давить, она оперлась на стену всей спиной, вытянув скрещенные лодыжки. Податливая ткань свободно струящегося сарафана собралась спереди складками – на животе, бедрах, острой линии тазовых косточек, – и его тело обдало жаром изнутри. Поняв, что слишком откровенно уставился, он тут же поднял взгляд к ее лицу, хотя она на него даже не смотрела. Она вглядывалась в люстру с висящими кристаллами.

– Сегодня было странно, – сказала она. – У меня было чувство, что… Не знаю. Наверное, что она рядом. Но не как жуткий призрак, а как помощник. Что она присматривает за мной.

Он вспомнил момент, как Нора резко перебила миссис Салас, когда он приехал вечером. Коснулся лаврового венка у себя на голове.

– Она помогла достать венки по скидке?

Нора издала смешок – тихий, с придыханием, и в кои-то веки он не пронзил его сердце. Но добрался до других пылающих жаром частей тела, хотя с этим при желании легко было справиться. Уилл глубоко вдохнул через нос и вжал пальцы в ладони. Успокоился.

– Да, наверное. Но еще помогла с погодой и со всеми, кого мы пригласили… – Она прервалась и глянула на него краем глаза, поняв, что чуть не проговорилась.

Теперь засмеялся он.

– Я понял, что сегодня народу было больше обычного. Их позвали специально для меня. – Сейчас, наедине с Норой, в этом странном, обклеенном обоями вестибюле, он даже не мог злиться на нее за всю эту клоунаду, раз уж она ее хоть немного успокаивала. Он лучше пожертвует сном и наверстает за ночь упущенное время. – Может, это она вызвала меня к микрофону первым.

Нора улыбнулась. В этот раз искренне.

– Если честно, я тоже об этом думала.

Несколько секунд она молчала и поправляла венок, закрывая в нем пустые места.

– Это стихотворение Мэри Оливер, – заговорила она наконец, – было одним из ее любимых. – Он заметил, как она изменилась в лице: нахмурилась, поджала губы. – Наверное, поэтому я немного распереживалась, читая его.

– Не думаю, что кто-то это заметил.

Она посмотрела на него.

– Вы заметили.

– Ну, – сказал он, но это не было внятным ответом. Ведь ответ, что он замечает вообще все, связанное с Норой Кларк, ничего хорошего им не принесет.

– Вы сами такое чувствовали?

– Что?

– Что я сегодня. Будто Нонна была со мной. Вы чувствуете такое со своими родителями?

– Да нет. Они и при жизни не очень-то были рядом.

Едва произнеся это – быстро, бездумно, как бы невзначай, – он пожалел о своих словах. Тут же закрыл рот и стиснул зубы. Это не в его правилах. Он ни с кем ни обсуждал родителей, максимум – делился сухими, очевидными фактами. Кем они работали или когда умерли. Остальное показывало их, и его заодно, в невыгодном свете. А теперь в глазах Норы – девушки, которая в силу ее знакомства с Донни и так была, на его вкус, слишком тесно связана с запутанной историей его семьи, – он выставил своих родителей эгоистами, пофигистами или хуже того. А себя – недовольным, мелочным и обиженным.

Как ребенок.

Почему нельзя было сказать что-то вежливое, утешительное или отвлеченно-сочувственное? На работе он так и отвечал. На складе его памяти, как консервы на полках, хранились все виды ответов.

Но с Норой он как будто не мог найти подходящий. С Норой у него будто вообще не было ответов.

Она повернулась и оказалась лицом к нему, взглядом побуждая его продолжить. Тут он понял, что она вовсе не собиралась менять тему. Просто нашла к ней другой подход. С одной стороны, это вызывало в нем восхищение наряду с поэтическим вечером, который она устроила, и не важно, что все это очень сильно усложняло Уиллу жизнь. Это был хитрый, мягкий и почему-то обезоруживающий ход.

Но с другой стороны, ему хотелось оказаться как можно дальше отсюда.

Подальше от нее и всего, что он чувствовал рядом с ней, от всего, чего боялся из-за этих чувств.

Не надо было вообще идти за ней сюда.

– А вы… – начала было Нора, но он ее перебил.

– Мне пора, – сказал он немного резче, чем намеревался. – Завтра приедет грузовик для вывоза мусора.

Она недоуменно моргнула.

– Вывоза мусора?

Он снял лавровый венок.

– Надо избавиться от кое-каких вещей, – сказал он. «Почти всех», – пронеслось у него в голове.

«И от этого чувства», – подумал он.

Он протянул ей лавровый венок, и она посмотрела сначала на венок, затем на Уилла. И этот взгляд был хуже всех улыбок, которые он целый вечер видел у нее на лице. В нем были замешательство, стыд, но больше всего – разочарование. Он пожалел, что надел сегодня очки.

Он усиленно сдерживал дрожь в руке, ожидая, пока Нора возьмет у него венок, но в итоге понял, что это бессмысленно. Она надела свой венок себе на голову, разгладила складки зеленого сарафана. Напоследок она посмотрела ему в глаза, взгляд ее был сух и холоден.

– Оставьте себе, – сказала она наконец.

Обходя его, она не улыбнулась.

Глава 7

После вечера поэзии Нора приняла решение.

Ей не нужно было встречаться с Уиллом, чтобы сорвать его планы.

Не нужно было видеть его взъерошенные ветром волосы, или притягательные очки, или пристальный темный взгляд за ними. Ей не надо было видеть, как он улыбается, хмурится и эту его морщинку между бровей. Ей уж точно не надо было видеть, как он двигается: ходит, прислоняется к чему-то, кладет руки в карманы, – и как быстро он мог перемещаться, когда, очевидно, хотел поскорее от нее уйти.

Совсем нет. Нора могла делать все нужное и без необходимости встречаться с Уиллом Стерлингом, и начала она с того, чтобы помешать ему найти место для мусорного контейнера.

Это было совсем не сложно: пара звонков соседям по району, пара просьб припарковаться в определенных местах. Самое лучшее в доброжелательности – в добрососедстве! – то, что в подобных вопросах всегда можно положиться на помощь многих людей. К шести утра в день приезда грузовой машины перед домом уже выстроилась вереница автомобилей, а в переулке у двора яблоку было негде упасть. Если Уилл надеялся быстренько избавиться от вещей бедного Донни, то его надеждам суждено было разбиться в пух и прах.

На самом же деле все вышло немного сложнее, чем Нора предполагала, потому что Уилл либо передумал, либо неправильно объяснил, что имеет в виду под «вывозом мусора». В итоге к его квартире подъехали машины благотворительной организации и местной компании по переработке. По словам Эмили, домоседки и безупречного наблюдателя, благотворители урвали львиную долю вещей. Это точно подпортило Норе гаденькое удовольствие усложнить Уиллу жизнь, однако Эмили с миссис Салас так рыдали над выброшенным креслом Донни, а Мэриан как-то неожиданно и мрачно притихла, что у девушки все же осталось немало гнева, который можно пустить в дело.

Со времени этого «дня благотворительности» усилия Норы сосредоточились в основном в области электронной почты, и она обдумывала нечто среднее между вечером поэзии и предложением Дипы подкинуть Уиллу дохлую рыбу. Пока что вербовка окружения несколько нарушала привычный уклад ее дня, и Норе было совестно за то, чем она занимается, когда надо работать над сайтом все еще кошмарной эко-инфлюенсерши. Каждый раз, проходя мимо окна или отправляясь по своим делам и поручениям соседей, она бросала взгляд на машину Уилла Стерлинга. Он был здесь, разбирал квартиру Донни по частям, а значит, времени у нее было в обрез.

А еще, подумала она, последние несколько дней они старательно избегали друг друга.

Сидя за заваленным рабочим столом, она боролась с желанием встать и выглянуть в окно на случай, если он появится. На самом деле само существование этого желания создавало проблему. Каждый раз при встрече с Уиллом Стерлингом она будто забывалась. Не раз при воспоминании об их разговоре после поэтического вечера в животе у нее начинало трепетать – от того, как он смотрел на нее, как слушал.

Как отворачивался, когда они оказывались слишком близко.

«Они и при жизни не очень-то были рядом».

Он не хотел этого говорить; это стало ясно, как только она увидела его лицо. Дело было не только в том, что он соскочил с темы, заговорив о вывозе мусора. Дело было во взгляде, каким он посмотрел на нее перед уходом: в нем была смесь злости, обиды и смятения. Как будто он последовал за ней, а она обманула его ожидания.

Единственным утешением для Норы было то, что при каждом их разговоре Уилл тоже как будто забывался. Когда их орбиты пересекались, все шло не по плану. Все-таки она не собиралась рассказывать ему про Нонну, Мэри Оливер и подстроенный поэтический вечер. Но хватило лишь взгляда Уилла, ее имени, в его устах звучащего так мягко и просто, – и будто на них снова опустился золотой час.

Чувство, будто можно говорить и говорить.

А еще слушать и слушать.

В тот краткий и тяжелый миг молчания, когда он произнес это, ей захотелось лишь остаться с ним и продолжать разговор. Конечно, о сравнении и речи быть не могло: родители Норы живы, здоровы и сейчас наверняка были все в пыли на каких-нибудь раскопках без сотовой связи, – однако Нора не могла не поддаться порыву. Ей хотелось знать, чувствовал ли Уилл себя таким же одиноким, что и она, когда родителей не было рядом.

Ее размышления прервало всплывшее на компьютере уведомление, она взглянула на экран и увидела сообщение от человека, чьего ответа она ждала. Конечно, это было согласие, она уверена, и надо бы радоваться или вздохнуть с облегчением. Но следом за мыслями об Уилле, его прошлом и том, что между ними общего, пришло сомнение, стоит ли открывать письмо.

«Забываешься», – подумала Нора с досадой.

Однако она не кликнула по сообщению, а встала из-за стола и потянулась, прикрыв глаза и сопротивляясь настойчивому желанию посмотреть в окно. Ей надо было сосредоточиться и выкинуть из головы все ненужное, а затем уже открыть письмо и действовать согласно своему новому плану, тому, что не включал в себя встречи с Уиллом Стерлингом. В тот вечер было ошибкой стараться… в каком-то роде сблизиться с ним. Ей нужно придерживаться заданных рамок, нужно…

Открыть дверь.

Ничто в прогрохотавшем на всю квартиру стуке не намекало, что это ее соседи. Миссис Салас, если честно, и вовсе не стеснялась заходить без стука; к счастью, Нора всегда была одета и готова к подобному. Да и вообще, в этом доме не принято было стучать, ведь все знали распорядок друг друга до мелочей: когда сосед проверяет почту или ходит за продуктами. И тут такой резкий стук? Это было еще более…

Она и половину коридора не прошла, как в дверь снова постучали, и она выкрикнула нетерпеливое: «Я уже иду!» – в ответ.

Взгляд в глазок подтвердил ее подозрения, она глубоко вдохнула и открыла дверь мужчине, с которым ей не надо было встречаться, замершему перед ней с поднятым кулаком, готовому снова постучать. Волосы у него, как всегда, были очаровательно взъерошены, а губы сжаты, и нет, ей совсем не надо было встречаться с ним, но, черт, как же при этих встречах у нее билось сердце! Она скрестила на груди руки и приготовилась играть равнодушие.

– Чем могу…

– Вы что-то сделали с моей квартирой?

Разум Норы в очередной раз на пару секунд переключился к самым что ни на есть пубертатным мыслям, но вернулся назад к реальности. И к приличию!

– Прошу прощения? – спросила она, думая, что официозность спасет ее от мыслей о квартире Уилла. «Не смотри вниз», – убеждала себя Нора, словно человек, стоящий на очень узком карнизе очень высокого здания.

– Это вы туда что-то подбросили? Что-то, что очень сильно пахнет?

У нее округлились глаза, а у него сузились.

– Это точно вы, – сказал он сухо.

– Нет! – возразила Нора, но слишком быстро. Слишком виновато. Как человек, который точно хотя бы раз задумывался об идее подкинуть дохлую рыбу. Но ведь она этого не сделала.

– Это не я, честно, – выпалила она первую отговорку свежепойманного убийцы. Даже она сама не поверила в свои слова.

– Да вы вся покраснели, как только я сказал это.

Она не поддалась порыву расцепить руки и прижать ладони к щекам.

– Наверное, просто нервы. Вы очень агрессивно стучали.

– Просто скажите мне, где оно лежит, и побыстрее. Мне кажется, эта вонь пойдет дальше, понимаете ли.

Фу, звучит не очень. Нора надеялась, что проблема не в системе очистки стоков здания. Она вдруг вспомнила неприятные подробности одного случая, рассказанного Нонной во время их воскресных вечерних звонков: примерно пять лет назад у них случилась катастрофа с канализацией аж на всю ширину улицы.

– Я не знаю, где оно лежит, потому что ничего не подбрасывала. – Однако она уже второпях надевала кроссовки, потому что остановить распространение запаха было ее ответственностью, даже если она тут ни при чем. – Чем оно пахнет?

– Унитазом из ада.

Фу, гадость! Звучит как проблемы с очисткой стоков. Она встала и сунула телефон в задний карман. В ее договоре был целый пункт по содержанию дома, а в голове был пункт о далеко не низкой стоимости срочного вызова сантехников на дом.

– Вечер поэзии – это одно, – сказал он.

– Уилл, – перебила она, немного толкнув его, и закрыла дверь. – Я ничего тебе не подбрасывала. Я бы так не поступила. – Спиной она ощущала его тепло, и реакция ее тела – сильнейшее желание прильнуть к нему – была такой острой и явственной, что Нора практически ринулась от нее прочь по коридору.

– Кто-то еще мог это сделать?

Она остановилась у перил и развернулась. Одно дело обвинять ее, но никто – она ручалась, – никто из соседей больше не обсуждал план с дохлой рыбой по видеосвязи. Нора уже собралась было яростно защищать моральные принципы жильцов дома, но при взгляде на него поняла, что эта маска напряженности и нетерпения соскользнула с его лица. Он был как будто… загнан в угол.

– Нет, – ответила она куда мягче, чем намеревалась. Как устоять перед этим лицом? – Они не стали бы.

Он прокашлялся, потупил взгляд и кивнул в сторону двери напротив квартиры Норы.

– Я на днях столкнулся с Джоной. После вывоза мусора. Он казался взбешенным.

– Это же и не вывоз мусора был, – выпалила она. Господи! Она что, его адвокат? Конечно, это был самый настоящий вывоз мусора. Как бы. И вообще она снова занималась тем, за что всего несколько минут назад ругала себя, – забывалась.

Желая как можно скорее уйти из коридора, Нора повернулась к лестнице. Ей нельзя витать в облаках рядом с мужчиной, которого надо считать врагом, когда она окажется в этом адском унитазе.

– Вперед, – позвала она Уилла, спускаясь, но сказано это было скорее себе, чем ему.

♥ ♥ ♥

– Я ничего не чувствую, – произнесла она, стоя посреди яркой и поразительно чистой квартиры, известной ранее как квартира Донни. Она была здесь не так давно, и тогда повсюду валялись вещи Донни, в квартире был бардак и почти невыносимо спертый воздух. При всей ее браваде о чувстве общности и коллективности, квартира Донни на первый взгляд не выглядела как жилье человека из сплоченного коллектива.

Но теперь здесь было свежо и солнечно: раздвижная дверь на балкон открыта, дневной свет струился на свежеокрашенные стены, на полу было чисто, только несколько коробок были аккуратно составлены у стены. Кухня сияла, даже несмотря на старые шкафчики и столешницы. Конечно, здесь еще было пустовато и неуютно, но разница была значительная.

Уилл, очевидно, проделал большую работу.

И, очевидно, был уже близок к завершению.

– Чувствую только запах краски и отбеливателя, – добавила она, подумав, что ее изумленное молчание становится слишком очевидным.

Уилл кивнул вправо.

– Надо пройти по коридору.

Она кивнула и нервно вздохнула, показывая, что пойдет за ним следом. Естественно, она могла бы пойти сама – планировки у всех в доме были одинаковыми: спальня выходила на улицу, а гостиная во двор, так что все квартиры выстраивались в столбик длинных и узких планировок, как и во множестве других домов Чикаго. Но за Уиллом она хотя бы могла ужаснуться запаху, чтобы он не заметил. Даже коридор теперь казался ярче, и, обернувшись на два модных светильника, которые он поставил, ей стало… хм! Ей стало почти завидно.

И тут она учуяла.

– Ой, – произнесла она, остановившись у спальни, прямо перед дверью в туалет. Запах был не таким ужасным, как описал его Уилл, но и приятным его было не назвать. – Теперь чувствую.

– Ага. Насколько могу судить, это не из ванной. Протечек нет, в шкафчиках тоже порядок.

Она подошла к дверному проему и заглянула в ванную, которая сияла не меньше кухни: на столешнице у раковины стоял лишь флакон жидкого мыла для рук, рядом с душем ровно висела чистая белая шторка. В тон ей на сияющем хромированном сушителе висели мягкие белые полотенца. Эй, а у нее такого не было! Ей приходилось пользоваться дурацкой сушилкой, которая занимала место на столешнице, и каждый раз, когда Нора пользовалась феном, его шнур застревал между рейками. Падая, сушилка дважды чуть не отшибла ей палец ноги. Так, он что, еще и смеситель поменял? Этот выглядел неплохо, намного функциональнее, чем ее…

– Думаю, запах отсюда, – произнес он.

Уилл указал на самую большую спальню в квартире, с панорамными окнами, ту, что выходила на улицу. Она ничем не отличалась от спальни в квартире Норы, той, что когда-то принадлежала Нонне. То, что сделал из нее Уилл – чистая комната, лишь (ах!) свежезаправленная кровать и пара прикроватных тумбочек, – напомнило ей, какая она большая, когда не заставлена мебелью Нонны. Нора упорно не хотела ее выкидывать, хотя было непросто уместить в спальне все необходимые для себя вещи.

Слава богу, времени размышлять над этим не было, поскольку причина их нахождения здесь резко себя проявила. Запах все еще был не таким ужасным, как она представляла: он напомнил ей запах подвала в общежитии, где она жила весь последний курс колледжа, – но это точно не тот аромат, которым хочется себя окружить.

– Проверил под мебелью? – спросила она.

Уилл кивнул, стоя в дверном проходе. Она проследила за его взглядом к двум вентиляционным крышкам, которые были подняты со своего привычного места в деревянном полу, и с любопытством нахмурила бровь.

– Я думал, что… – начал он, но замялся. – Я думал, что ты могла подкинуть что-то в вентиляцию.

Нора метнула на него пораженный взгляд.

– Господи боже! – воскликнула она. – За кого ты меня принимаешь?

(За того, кто об этом хотя бы раз задумывался.)

Он пожал плечами.

– Я не…

– Погоди, – перебила она. – Ты слышал?

Не успел он ответить, как она жестом указала ему молчать и повернула голову. Тишина. Но она поклясться могла, что секунду назад что-то слышала, едва уловимое, очень тонкое…

– Сюда! – скомандовала она, призывая его подойти. – Теперь слышал?

Подзывать его было непредусмотрительно, потому что, как только Уилл оказался рядом, ей снова захотелось стать ближе, прижаться к нему. Вот бы уткнуться в него лицом, вдохнуть аромат мягкой на вид футболки, ей бы тогда не пришлось нюхать…

– Я слышу, – ответил он, и она чуть не подпрыгнула.

«Забываешься», – осадила она себя.

– Правда? – спросила она, хотя пропустила, что он услышал, из-за своих непристойных обонятельных фантазий о мужской футболке. – Звучит как…

– Господи, здесь животное?

– Тсс. – Она на цыпочках прокралась к шкафу, а спустя пару секунд тишины обернулась на него и прошептала: – Ты там уже смотрел?

Он кивнул и шагнул к ней. А затем, будто они репетировали, Нора вынула телефон из заднего кармана, включила фонарик, а Уилл потянулся открыть дверь шкафа.

Несмотря на день вывоза не-мусора, шкаф еще не разобрали, и Нору овеяло грустью при виде таких родных выцветших фланельных рубашек Донни.

– Это тоже отправится в «Добрую волю», – пробормотал Уилл.

Пропустив слова мимо ушей, Нора встала на цыпочки и посветила на верхнюю полку.

– Я же сказал, что уже… – произнес он, но затих, когда звук раздался снова, откуда-то ниже. Он не успел ничего сделать, а Нора уже упала на колени и нырнула головой в шкаф. Уилл кашлянул, и тут она сообразила, что, во-первых, стоит в очень неловкой позе, а во-вторых, ее в любой момент может укусить зверек, негодующий, что его укрытие раскрыли.

С пола звук было слышно куда лучше, и, зная этот шкаф не хуже своего, она с точностью могла сказать, откуда он. Нора вспомнила дурнопахнущий подвал общежития и соседку со старым котом, который, к их несчастью, упорно промахивался мимо лотка.

Она поняла, что это за звук.

Отвела луч фонарика, чтобы он не светил прямо на приоткрытую, как она уже знала, небольшую кладовую дверцу.

А затем плавно отворила ее, и на нее уставились две пары круглых испуганных глаз.

– Поздравляю, – сказала она Уиллу, расплываясь в улыбке. – У тебя котята.

♥ ♥ ♥

– Кладовая дверца, – произнес Уилл в четвертый, наверное, раз за последний час, – …в шкафу.

Нора подавила улыбку.

– Миссис Салас пыталась тебе о ней рассказать, – произнесла девушка с ноткой самодовольства.

– Котята. – Он явно все еще был поражен.

Нора надеялась, он не чувствует ее трясущихся от смеха плеч, хотя такое сложно было не заметить. Нора с Уиллом ждали врача, сидя бок о бок на обтянутой искусственной кожей кушетке в малюсеньком кабинете ветеринарной клиники. Наверное, в другое время он бы отсел подальше, расслабленно прислонился к стене и раздражал Нору своей невозмутимостью, но сейчас, кажется, от шока даже на ногах устоять не мог. С одной стороны, это было забавно, а с другой, когда они соприкоснулись, Нора узнала, какова на ощупь ткань его футболки (и правда мягкая!), а еще кожа и мышцы (мягкая и не мягкие соответственно), что было уже совсем не так смешно.

На самом деле она не смеялась, пока они не приехали в клинику. Нора начинала хихикать каждый раз, как Уилл пытался объяснить ветеринару, что нашел двух котят в секретном отделении шкафа его, но не совсем его квартиры. До того ей удавалось сохранять маску серьезности, пока они решали технические моменты: надевали латексные перчатки, которые Уилл держал в машине, ловили котят и усаживали их в одолженный Мэриан пластиковый контейнер, выстлав его рубашками Донни. Пока Уилл занимался тем, чем занимался бы любой человек, обнаруживший животных у себя в шкафу, то есть наводил там порядок, Нора позвонила ветеринару, а затем, ни словом не упомянув странность инцидента, они сели в машину Уилла и отправились в клинику.

– Как они туда попали?

– Только не начинай опять, – произнесла Нора, закатив глаза.

– Я верю, что это не ты. Просто как?

Для мужского мозга Уилла это была неразрешимая задача. Она посмотрела на него краем глаза: он уставился в пространство так, будто эти котята ему по лицу врезали.

– Могу предположить, что они пробрались через заднюю дверь, которую ты оставляешь открытой, когда занимаешься ремонтом. – Она не хотела высказывать другое предположение, заключавшееся в том, что котят привела одна из тех бродяжек, которых Донни подкармливал.

Он повернул к ней голову, недоуменно моргая. На нем не было очков, но при такой близости это было совсем не важно. Она подумала, что Уилл – самый красивый мужчина, с кем она когда-либо сидела рядом. На острой линии его челюсти розовела тонкая ниточка царапины, которую оставил один из котят во время пересаживания в контейнер. Наверное, это и было своего рода «врезать по лицу».

Она все еще поддавалась привычке забываться рядом с ним, так что ей стоило усилий не коснуться этой царапинки пальцами.

– Да, – ответил он, хотя все еще выглядел несколько ошеломленным. Он что… смотрел на ее губы? Или ее тоже котенок поцарапал? – Наверное, так и было.

– Что собираешься делать?

– Наверное, закрывать эту дверь, – ответил он не думая, и в этот раз она не сдержала смех. Этот момент и вся ситуация были ужасно нелепыми, внезапными, а Уилл так просто, по делу и так неподходяще ответил, что смех просто вырвался сам собой. Нора до того расхохоталась, что ей пришлось упереться затылком в стену и вытереть проступившие от смеха слезы. Она расхохоталась до того, что ей не хватало кислорода и она начала жадно хватать ртом воздух, а лучшим было то, что Уилл смеялся вместе с ней – тише и сдержаннее, но так, что подрагивали кончики его растрепанных волос.

Успокоившись и вспомнив, что смех – это не типичное для них совместное занятие, они затихли, чувствуя неловкость. Из лобби доносились приглушенные звуки звонящих телефонов и гавканья собак. Нора подвинулась на кушетке, стараясь не обращать внимания на то, как их бедра соприкоснулись во время смеха.

– Я имела в виду, что ты будешь делать с котятами, – наконец сказала она, потому что теперь это молчание ее убивало.

– Ой, ну. Я… я не знаю. Я не могу их оставить.

Она посмотрела на него, лицо Уилла вновь посерьезнело.

– Кошки очень самодостаточные. Возможно, лучшие питомцы для врача-трудоголика.

Он вздернул бровь.

– Или даже лучше для кого-то, кто работает из дома.

– Ой, я не могу их взять, – воскликнула она радостно. – Жилищный устав запрещает домашних животных. Уверена, ты в курсе!

На самом деле она могла бы убрать этот пункт после смерти Нонны. Главной причиной его присутствия была ужасная аллергия Нонны на шерсть вкупе с астмой. Но Уиллу это было знать необязательно.

– Послушай, Нора…

Дверь в кабинет открылась, и перед ними снова возник доктор Тейлор с двумя ошарашенными, чистыми черно-белыми котятами.

Нора, как и полагается адекватному человеку, издала нечленораздельный высокий возглас. Уилл встал с кушетки, и она тут же ощутила, как ей не хватает тепла его сильного тела.

– Мои медсестры говорят, вам повезло обойти блох, – сказал доктор Тейлор, аккуратно ставя котят на смотровой стол. – Мы тщательно осмотрели их с гребнем и искупали. Эти двое здоровые ребята.

Указательным пальцем он почесал одному из котят под подбородком, и Нора в смущении отвернулась. Вообще-то, доктор Тейлор был довольно симпатичным, что она заметила бы гораздо раньше в любой другой день. День, когда она не занималась бы важным делом вместе со своим ужасно красивым заклятым врагом.

– Они здоровы? – спросил Уилл, что было намного продуктивнее, чем зацикливаться на оценке внешности доктора Тейлора. Нора встала и разгладила перед джинсовой рубашки.

Доктор Тейлор кивнул, доставая небольшой планшет из кармана белого халата и проводя пальцами по экрану.

– Оба выглядят хорошо, но результаты анализов надо еще подождать. Итак, где в вашей общей квартире вы н…

– Ой, – вставила Нора. – …Она не… Это точно не общая квартира.

Доктор Тейлор посмотрел сначала на нее, затем на Уилла, затем остановил свой… заинтересованный?.. взгляд на Норе. Так-так! Приятно было, что он обратил на нее внимание. Особенно если учесть, что она вся была в кошачьей шерсти. И, возможно, кошачьих испражнениях, но сейчас лучше об этом не думать.

– Уилл – мой сосед, – ответила она. – У него хороший нюх, но детективные навыки страдают. Так что я помогла ему…

– Уверен, вся история доктору ни к чему, – напряженно сказал Уилл. Она посмотрела на него: как же он сверлил взглядом доктора Тейлора! Она сразу узнала его, потому что не раз становилась мишенью для этого взгляда.

– Я не возражаю, – сказал доктор Тейлор, подмигивая Норе. Подмигивание – это уже немного слишком. Наверное, на первом свидании он только о себе бы и говорил. – Итак, вы оставите котят себе или…

– Знаете что, доктор Тейлор, мы с Уиллом как раз это обсуждали! – заметила Нора, наклоняясь ближе. – И я предложила ему оставить их у себя. Пока мы ехали, они все время пытались забраться на него.

– Не пытались, – резко вставил Уилл. – Слушайте, вы можете подсказать какой-то приют? По правилам дома мы не можем их оставить.

Нора сжала губы и посмотрела на доктора Тейлора, а тот нахмурил бровь и озадаченно хмыкнул.

– Надо сказать, это печально. А ваш управдом не может сделать временное исключение?

– Думаю, нет, – ответил Уилл. – Она настоящая брюзга.

Нора закатила глаза и тыкнула его локтем в бок (все еще крепкие мышцы!).

– Почему временное? – спросила она.

– Котята совсем малыши, я бы сказал, что их мать где-то неподалеку. Может, они попали к вам, пока вас не было, но не удивлюсь, если она придет искать их. У нас есть программа по стерилизации бродячих кошек, так что можем помочь, если она объявится.

– Ой, – вздохнула Нора, смотря на игриво дерущихся котят. Это ужасно. Что, если мама котят вернулась в квартиру Донни или бродила вокруг, в панике ища детенышей? Нора не очень любила кошек, но сейчас эта картина в ее голове выглядела кошмарно. Вдруг она вспомнила первое утро, когда встретила Уилла на балконе. Ей показалось, что тот крик издал дикий кот, но что, если это была попавшая в беду кошка-мать? Что, если в кошачьем сообществе разразился кризис из-за внезапной кончины Донни?

Она не хотела быть ответственной за усугубление ситуации.

– Пусть поживут у меня, я что-нибудь придумаю, – выдала она. – Вам надо будет позвонить, если их мама объявится? Или…

– Могу дать свой личный номер, – сказал доктор Тейлор, и она молилась, чтобы в этот момент он не подмигнул. Казалось, что вот-вот подмигнет. Что это было неизбежно. – Скорее всего, она подойдет к дому ночью. Если увидите, звоните мне в любое вре…

– Они останутся у меня, – перебил Уилл.

Нора и доктор Тейлор одновременно уставились на него. У Норы даже челюсть отвисла. Один котенок скрипуче (и радостно!) мяукнул.

– Если, э, их мама… – Он произнес «мама» как вопрос, – …вернется, то ко мне в квартиру. Уж лучше они будут у меня.

У него? Нора вспомнила светлые стены, чистое безличное пространство, которым теперь являлась квартира Донни. Нельзя держать котят в квартире, которую собираешься сдавать. И нельзя высматривать, вероятно, агрессивную кошку, если даже не живешь там, куда она может прийти.

Да что он такое творил?

Он не моргая смотрел на нее с напряженным выражением поцарапанного котенком лица, и, пусть выглядел он серьезно, ей казалось, что отголоски смеха все еще витают где-то между ними, как и тот самый золотой час, после которого прошла уже не одна неделя.

– Это временно, – добавил он так убедительно – даже как будто предупредительно, – что она действительно постаралась ему поверить.

Но в глубине души ей казалось, что теперь Уилла Стерлинга в ее жизни станет куда больше.

Глава 8

Ему стало казаться, что он никогда уже не выйдет за пределы этой квартиры.

Через четыре дня после того, как Нора Кларк опять перевернула все его планы с ног на голову, Уилл обнаружил себя в какой-то странной вневременной реальности, где его ежедневные обязанности крутились вокруг двух маленьких животных, чья жажда внимания могла сравниться лишь с жаждой разрушения результата всех усилий, которые он приложил к ремонту в квартире Донни. В дневное время он, казалось, пытаясь понять, как удержать их в комнате, где ему надо было красить, убираться или переставлять мебель, занимал их различными вещами. По ночам он беспокойно спал на функциональном, но ужасно неудобном диване, который доставили всего пару дней назад. Из двери во двор дуло холодным воздухом, одним ухом Уилл то и дело прислушивался к звукам снаружи, надеясь уловить появление кошки, ради которой все это затеял.

«Дурак, – ругал он себя, ворочаясь. – Кошка тут ни при чем».

В действительности доктора Тейлора нисколько не заботила кошка-мать. Его заботил лишь повод увидеться с Норой вечерком и, может, снова посмотреть на ее грудь – Уилл заметил, как он опустил взгляд в процедурном кабинете, и весь его мозг словно пронзило статическим электричеством. Но парень подумал, что лучше будет взять котят к себе, чем врезать доктору Тейлору по кадыку и вывести Нору из кабинета, как будто он имеет на нее право.

С другой стороны, последние пятнадцать минут он прибирал раскрошенный котенком рулон туалетной бумаги, а с Норой не виделся уже несколько дней, так что.

Видимо, инстинкты снова подвели.

– Так, – произнес он строго, сажая котят в контейнер с рубашками, который они все еще считали за свою кроватку, – ведите себя хорошо, если хотите вкусняшек.

Если три дня назад он бы журил себя за попытки торговаться с этими мелкими террористами, то теперь уже перестал притворяться нормальным в стенах этого дома. За последние дни он делал вещи куда страннее. Например: взял взаймы у мистера и миссис Салас две миски (с портретами персонажей «Волшебника страны Оз»), чтобы котятам было удобнее есть; принял в подарок от Джоны три обрезка ПВХ-труб (старик был прав, что котятам понравится по ним ползать); попил крафтовое пиво с Бенни во дворе, пока раскладывал лакомства для приманивания мамы-кошки; последовал рекомендациям в записке – на этот раз врученной с застенчивой улыбкой прямо в руки – от Эмили Гуднайт, которая посоветовала держать одно из растений подальше от котят.

И это если не считать трех раз, когда он подумывал пойти к Норе.

«Поднимись к ней и постучи, – говорила ему наэлектризованная часть мозга. – Возьми котят, рассмеши ее, как тогда».

«Спроси, почему она отдалилась».

«Спроси, почему она сдалась».

Конечно, это все был наэлектризованный мозг, потому что какая Уиллу разница, сдалась она или нет? На самом деле то, что она сдалась, было прекрасно – ему не угрожал ни срыв ремонта, ни коварные планы, ничего. Это значило, что все налаживалось. Этим утром он даже сам позвонил ветеринару-извращенцу, который признался, что наговорил бред: возвращение мамы-кошки было маловероятным, и, скорее всего, она бросила их до того, как Уилл с Норой их обнаружили. Согласно доктору Тейлору, кошка, вероятно, продолжила жить своей жизнью, а значит, и Уилл мог сделать то же самое – найти котятам дом или приют в одной из местных организаций по спасению животных, которые он уже начал присматривать.

После этого останутся только заботы о квартире. В любую минуту сюда может приехать Салли (уже не) Авраам – она даже из отпуска каждые несколько дней проверяла, насколько Уилл продвинулся, – чтобы оценить результат почти законченных преобразований. Стоит ей только дать зеленый свет, он повесит объявление о сдаче квартиры в аренду. Через пару дней он выйдет на работу свободным человеком, у которого не останется времени думать о котятах, Донни, его соседях и Норе Кларк.

Это было бы так нормально.

– Я не шучу, – сказал он лупоглазым котятам, когда в дверь постучала Салли. – Ведите себя прилично.

Открыв дверь, он не сразу сообразил, что эта загорелая до неузнаваемости женщина на самом деле Салли. Как будто она провела всю поездку, держа перед собой отражатель для загара. Она ослепила его белоснежной улыбкой и потянулась обнять, будто они старые друзья, но, увидев контейнер с котятами, быстро отстранилась и взвизгнула от восторга.

Уилл вздохнул: он знал, что будет дальше. Даже Мэриан Гуднайт просюсюкалась с котятами добрых двадцать минут, когда приходила занести ему посылку, которую он не заметил в вестибюле. И в самом деле эти твари были миленькими, даже когда пытались прорвать дыры в его новых покрывалах.

«Хотя все это совершенно не волновало Нор…»

– Как вы их назвали? – спросила Салли, сделав из подола своей оверсайз футболки гамак и усадив в него котят.

Уилл закашлялся.

– Я не давал им имен.

Салли посмотрела на него с распахнутыми от удивления глазами, белки, как и ее зубы, прямо-таки светились на фоне ее нынешнего загара. Уилл надеялся, что доктор Авраам этого не видел: он строго придерживался мнения о защите от солнечных лучей.

– Как можно было не дать им имен?

– Я не собираюсь их оставлять. Имена, наверное, дадут в приюте.

Салли глотнула ртом воздух.

– Это все мой бывший муж! Он плохо на тебя влияет! – воскликнула она.

– Я нашел три хороших, – ответил он быстро, потому что, боже, он ведь не становился похожим на Джеральда Авраама, правда? – Там их не усыпят, много волонтеров, передержки, все такое.

– Тебя надо назвать Квинси, – сказала Салли одному котенку, словно совсем не слышала Уилла. – А ты, ты похож больше на Фрэнсиса.

– Не хотите посмотреть квартиру? – спросил Уилл.

Салли кивнула, мечтательно смотря на котят.

Но собралась с мыслями, как только они начали. Котята спокойно сидели в импровизированном гамаке Салли, пока она хвалила молодого врача за прогресс и задавала вопросы, которые позволили ему рассказать, как много труда он вложил в ремонт за все дни и ночи, что торчал здесь. Он прислушался ко всем ее советам: постарался сделать квартиру чистой, нейтральной по гамме, простой. Он и сам едва верил в то преобразование, которое сам же и совершил.

– А вот здесь, – сказал он, приглашая ее жестом в спальню, – мне еще предстоит разобрать шкаф, но там по большей ча…

– Ой, здесь вы нашли этих малышей, да? – Она плавно качнула подол-гамак.

Уилл кивнул. Опасный, неприличный электрический разряд ударил ему в голову при мысли о том, как Нора встала на четвереньки и заглянула в шкаф. Он с неохотой мысленно извинился перед доктором Тейлором. Кто он такой, чтобы судить?

– Моя соседка нашла их, – ответил Уилл. – Та, что живет на третьем этаже.

– А, точно. Как ее зовут? Эстер?

– Элеанора, – сказал он и не почесал грудь. – Все зовут ее просто Нора.

– Так это она источник всех бед? – Салли заглянула в шкаф – очевидно, чтобы проверить его вместимость. В письмах он не особо мог объяснить ей, как запеканка и вечер поэзии связаны с ремонтом, так что ограничился сухой выжимкой из истории сопротивления соседей по дому.

– В последние дни бед было немного, – сказал он, стараясь не морщиться при виде того, как Салли развернула гамак и высадила котят на совсем недавно купленное одеяло. – Думаю, с тех пор, как я обзавелся котятами, отношение ко мне улучшилось. Многие заходят в гости.

«Но не Нора».

– Наверное, это вас немного очеловечило! – радостно воскликнула Салли. – Кому под силу ненавидеть спасителя котят? Никому.

– Я не спасал их, – начал было он, но Салли отвлеклась и, нахмурив бровь, подошла к панорамному окну. Уилл повесил темные портьеры всего лишь днем ранее. Он читал, что качество у них хорошее, а если отодвинуть их на одну сторону, в комнату все еще будет попадать много света, но, может, тут он ошибся. Или она заметила затяжки от когтей Квинси (Да что! Он! Такое! Говорил!), появившиеся утром, когда тот, забравшись на портьеру, висел на ней с безумным взглядом и растопыренными лапами.

– Хм-м, – протянула Салли, определенно увидев затяжки. Да кто будет на них смотреть? Съемщики на пару дней точно не будут. И тут он понял, что Салли смотрит вовсе не на портьеры.

Она смотрела в окно.

– Вы сказали, к вам улучшилось отношение? – спросила она, вздернув с любопытством бровь.

У Уилла вдруг возникло подозрение, почему Нора Кларк не заходила к нему. И какое-то чувство. Чувство, похожее на… облегчение?

Скорее на предвкушение.

Он не шагнул к окну, в глубине души зная, что не хочет расстраиваться, если снаружи все-таки окажется не Нора.

– Что она теперь натворила? – спросил он, надеясь, что звучит не слишком мечтательно.

– Не хочу быть тем, кто объявляет плохие новости, – сказала Салли, скрестив руки на груди, – но, думаю, она натравила на вас СМИ.

♥ ♥ ♥

Салли преувеличила.

Но не сильно.

Когда Уилл вышел на улицу, он увидел невысокую темноволосую женщину с диктофоном и микрофоном в руке, рядом стоял парень с профессиональной камерой, а вокруг собрались все жители дома – за исключением Норы – и словно ждали, когда им дадут право голоса.

«Черт», – подумал Уилл.

– Не волнуйтесь, – сказала Салли из-за его спины. – Я взяла Квинси и Фрэнсиса!

Уилл представления не имел, чем это поможет, но времени спрашивать не было: Бенни уже поднял руку, подзывая его к себе. Честно говоря, сложно было игнорировать чувство, будто Уилла предали; ему казалось, что они с Бенни уже становились друзьями: пили вместе пиво, приманивали кошек.

Возможно, он слишком близко принял это к сердцу. Может, эта девушка с фотографом пришли по другому по…

– Это он? – спросила репортер, стоило ему подойти.

«Черт», – подумал Уилл снова и изобразил улыбку.

– Привет всем. Я Уилл. У нас тут большие новости? – сказал он непринужденно.

Репортер – ее звали Яэль – работала на фрилансе для ежемесячной комьюнити-газеты, вроде тех, которые можно взять в ресторане или кофейне, если хочешь узнать о местных фестивалях, концертах или музейных выставках. А еще – он только сейчас это понял – их берут, чтобы прочесть душещипательную историю о содружестве соседей, которые живут бок о бок десятилетиями, ничего не меняя в укладе быта и оставаясь непоколебимыми даже при недавней волне роста цен и реновации зданий в районе.

– Мы только начали, но с удовольствием послушаем точку зрения новичка! – ответила Яэль. – Насколько я понимаю, несмотря на то, что вы унаследовали квартиру от родственника…

– Это я ей сказал. Надеюсь, ты не против, – сказал Джона.

– Что ж, таковы факты, – ответил Уилл. – А где Нора? – Странно, но ничто за последние пять минут не приглушило его ощущения, будто Нора вот-вот появится; оно даже обострилось. Наверняка это ее рук дело. Вот почему она его избегала. Из-за статьи в газете.

У этой девушки просто неуемная фантазия. И почему это так ему нравится?

– Она скоро спустится, – ответила Мэриан, но Уиллу показалось, что прозвучало это как-то лукаво.

– Надо сделать фотографию, – сказал фотограф. – Сейчас свет хорошо падает. Золотой час.

Уилл стиснул зубы.

– О, хорошо. Сначала фото, а потом еще побеседуем?

– А Уилл будет на фотографии? – спросила Салли, о которой он уже успел забыть. – Если да, ему надо взять Квинси и Фрэнсиса.

– А кто такие Квинси и Фрэнсис? – спросила Мэриан. – И кто вы такая?

Салли передвинула контейнер с котятами набок и протянула руку.

– Я Салли! Помогаю Уиллу подготовить квартиру к сдаче.

– Бог ты мой, какая загорелая! – воскликнул Джона, думая, что говорит шепотом.

Бенни издал тихий смешок, а Салли просияла.

– Только что вернулась из отпуска! – ответила она, довольная, что он заметил.

– Вы хотите быть на фото? – поинтересовался фотограф.

– Ой! – произнесла Салли.

Уилл отрезал:

– Нам ни к чему быть на фото.

– Надо дождаться Нору, – сказала миссис Салас, но, когда позади раздался звук открывающейся входной двери и Уилл повернулся, чтобы увидеть девушку, которую они все ждали, стало ясно: к фотосессии она не готовилась.

Что-то было не так.

Увидев его, она остановилась, немного замялась, отчего он решил, что Нора хочет развернуться и уйти обратно. Несмотря на теплую погоду, на ней был длинный мешковатый свитер кремового оттенка с растянутым воротом и потертые укороченные джинсы, потерявшие цвет и форму. Он мог бы сказать больше и о выражении ее лица, но его закрывал козырек бледно-голубой бейсболки со знакомой вышитой C.

– Ой, это она? Я представляла ее старше, – сказала Салли.

Уилл пропустил слова мимо ушей и шагнул к Норе.

– Не смей, – отрезала она и отступила к двери.

Эта фраза была для него словно пощечина.

– Мэриан, – обратилась она к женщине через лужайку. – Не сможете ли?..

– Я все сделаю, – ответила Мэриан, и Уилл обернулся к ней.

– Что с ней случилось? – спросил он, и в его тоне не было ничего непринужденного, совершенно ничего. Электричество вернулось с нежданной силой.

– Вряд ли это ваше дело, – ответила Мэриан со все еще лукавым лицом. Уилл заметил, как Эмили толкнула ее локтем в бок.

Миссис Салас цыкнула. Что за бред, как эта кучка может ему помешать? Уилл развернулся и прошел мимо Яэль с фотографом.

– Нора, – сказал он резко, когда она снова отступила. – Надо поговорить.

– Нет! – крикнула она громко, и, боже, ситуация становилась неловкой. Она неопределенно махнула рукой. – Я… вообще-то я кое над чем работаю.

Что-то в ее голосе было не так. Звучало не так.

– Это чрезвычайная ситуация, – процедил он сквозь зубы, явно преувеличивая, а затем приблизился к ней.

И сразу понял, что ситуация и вправду была чрезвычайной. Для него.

Сначала он заметил участок кожи у нее на груди: ярко-розовая полоса шла вверх по шее и угасала в болезненной бледности щек. Козырек отбрасывал тень на глаза, но нос все еще был виден и, боже, он весь покраснел у ноздрей и жутко распух на кончике и переносице. Даже не смотря ей в глаза, он понял, как они сейчас выглядят.

Все же он шагнул к ней и аккуратно поднял козырек.

– Нора, – вздохнул он, потому что все было еще хуже, чем он представлял. Глаза отекли, покраснели и слезились. Надо было ее спасать.

Она мотнула головой и опустила козырек.

– Все в норме! – сказала Нора, упершись спиной в дверь. – Правда.

– Ты больна.

Она посмотрела на него, щурясь даже от неяркого солнечного света, словно ей было трудно держать голову прямо, а глаза открытыми.

– Все нормально, это простуда, – повторила она.

– У тебя лихорадка.

Она поднесла руку к шее.

– Нет, просто здесь очень жарко.

– Тогда почему ты дрожишь?

Она напряглась, выпрямила плечи.

– Не выдумывай. Ты заработался, вот в чем дело. Наверное, у тебя все вокруг больные.

– Нет. Больная только ты. Прямо здесь, у меня перед носом.

Она вздохнула, возможно не ожидая, что вздох выйдет таким слабым. Таким… хриплым. Его охватила паника, полубезумие, словно он смотрел на человека в критическом состоянии. Уилл не мог думать о привычных врачебных действиях: ни о термометрах, ни о мазках слизистой, ни о капельницах. Все, что пришло ему в голову, – взять ее на руки и отнести в квартиру. Приложить ладонь к пылающему жаром лбу, попросить прилечь на кровать, которую он обустроит, принести ей воды, лекарств и уговорить их принять. Остаться рядом, еще остаться, пока ей не станет легче.

– Пойдем внутрь, я за тобой поухаживаю. – Внутри у него все сжалось. Не хватало лишь подмигнуть, как доктор Тейлор, чтобы совсем ее напугать. – Или давай отвезу тебя куда-нибудь. В мобильную клинику, куда захочешь.

Она немощно покачала головой и ссутулилась.

«Малышка», – хотел сказать он, что было абсолютно нелогично.

– Нора, – сказал он взамен, стараясь произнести ее имя как можно строже.

Она подняла на него глаза, увлажнившиеся еще больше.

– Не могу. Я не могу никуда с тобой пойти, – ответила она.

У нее дрожал подбородок, его сердце треснуло.

– Думаю, у меня аллергия на котят, – сказала она и разразилась слезами.

♥ ♥ ♥

На третьем курсе меда он провел четыре недели в частной семейной клинике в городке Висконсина, долгими днями теснясь в маленьком кабинете с терапевтом, пациентами и родственниками пациентов. В штате была лишь одна медсестра, никого в регистратуре, минимум оборудования и интернет-соединение с характером. Пока он был там, узнал о медицине куда больше, чем за все лекции в университете и опыт в других клиниках. За рабочую смену – большинство которых длились до одиннадцати часов – доктор Кэлхун видела все: от конъюнктивита до рака простаты. И помнила не только истории болезней пациентов, но их имена, имена их детей и даже клички животных. Ее крошечный кабинет всегда выглядел так, будто там взорвалась бомба с документами, у нее никогда не было с собой ручки, и самое большее, когда она разозлилась на Уилла, было на его третьей неделе работы – он как раз начал расслабляться, обрел уверенность – после осмотра им пациента с бытовым ожогом.

– В жизни не встречал такого нытика, – сказал он, когда мужчина ушел с перебинтованной рукой (скорее для вида, а не для пользы).

Доктор Кэлхун повернулась к нему со скоростью, которая при ее общей медлительности казалась невозможной.

– Ты же не назвал сейчас пациента нытиком? – резко произнесла она, а затем произнесла тираду, которую он никогда не забудет: о боли и отношении, страхе и одиночестве, об уважении, эмпатии и добре. В то время Уиллу казалось, что он знает о них все, что смерть родителей научила его всему, что надо понимать в жизни.

Но доктор Кэлхун показала ему, что каждый пациент – даже с бытовыми ожогами и склонностью к преувеличению – заслуживает того же сострадания, что и человек с серьезной травмой, хронической болезнью или в критическом состоянии.

Но вот Нора Кларк. Нора Кларк с острым вызванным аллергией синуситом могла бы испытать терпение даже доктора Кэлхун.

– Не хочу, – сказала она, сидя на своем вычурном цветочном диване с подогнутыми ногами.

Уилл не обратил на это внимания: он уже раз десять слышал ту же мысль в разных вариациях с тех пор, как они пришли к Норе полчаса назад, выбившись из дыхания за те панические, бешеные двадцать минут, пока она бегала от него вся в слезах. Отдав пару строгих команд: кому-то – проверить ее состояние, Салли – заняться котятами, фотографу – убрать камеру, он отправился в жутко горячий душ, агрессивно натирая себя мочалкой, переоделся в чистую одежду без следов кошачьей шерсти и рванулся в квартиру Норы.

– Я не хочу, чтобы ты входил, – сказала она сначала, все еще плача, но Мэриан наконец встала на сторону Уилла и открыла ему дверь, а затем прикрикнула на Нору, что ей нужен уход врача на пару дней и этот врач ничем не хуже других.

Стоило ему войти, как Нора зарядила в него целым комом «не хочу» в ответ на все предложения: произвести осмотр им или кем-либо еще, измерить температуру, осмотреть носовую полость, принять лекарство, выпить воды, присесть. Каждое из возражений было довольно слабым; Уилл понял, что в ее состоянии от всего плохо, даже от того, что могло бы помочь. Однако им с Мэриан – которая всего несколько минут назад ушла агитировать всех взяться за пылесосы – удалось уговорить ее на базовые вещи.

– Так, давай, – сказал он, ставя на журнальный столик перед ней металлическую миску с кипятком. – Наклонись вперед.

Она хныкнула в знак протеста, и Уиллу пришлось прикусить щеку, чтобы не улыбнуться. Час назад, носясь в панике с бьющимся в горле сердцем, он и представить не мог, что захочет улыбнутся. Но теперь, когда он был с ней рядом – приносил ей пользу, – он успокоился. Было невыносимо жалко видеть ее в таком состоянии, но по крайней мере он видел ее. Помогал ей.

С показным усилием она наклонилась и подняла на него все еще опухшие глаза.

– Это довольно неловко, доктор Стерлинг.

– Не зови меня так. Опусти голову, – сказал он.

Она вздохнула, кашлянула и поднесла лицо к миске.

– Я накину тебе на голову полотенце, хорошо? Это облегчит давление на кожу лица, а пока схожу за сильным противоотечным.

Она кивнула, и он издал тот же тихий вздох, что и в момент, когда коснулся пальцами ее шеи, чтобы оценить отек. Он вел себя как профессионал, даже накрывая ей голову полотенцем. Пришлось приложить усилия, чтобы не пялиться на полотно волос, рассыпавшихся по ее спине, – он впервые видел их распущенными.

Нора мягко застонала от облегчения, ненароком спровоцировав его отступление от профессионального поведения. Уилл шагнул от дивана и прокашлялся.

– Сбегаю в аптеку.

Она подняла голову.

– Это необязательно.

– Опусти голову, – сказал он, в ответ на что она скорчила рожицу.

– Ты совсем не умеешь общаться с больными. – Однако голову опустила и еще сильнее придвинулась к краю дивана. Заговорила вновь, но ее было не разобрать, так что Уиллу пришлось подойти, чтобы расслышать ее.

– Я не хотела вынуждать тебя избавиться от котят, – сказала она. – Вот почему ничего не говорила. Клянусь, я понятия не имела, что у меня аллергия. Раньше никогда не было.

В ее словах было столько самоуничижения, что он подошел еще ближе, сел на журнальный столик рядом с миской воды.

– Иногда аллергия выявляется поздно.

Полотенце качнулось в коротком и грустном кивке.

– Я все равно не собирался их оставлять, Нора, – заверил он, потому что подумал, вдруг ей от этого полегчает. Не ее вина, что он не создан для домашних животных, пускай Квинси и Фрэнсис (ну что ты будешь делать) были не так уж плохи.

– Моя подруга Салли, ты, может, заметила ее внизу, она может их взять, и она классная, так что не волн…

– Ты ведь так много здесь пробыл, – перебила она. – Так много дней, что мне казалось, ты передумаешь.

Оу.

Он сглотнул, не зная, что ответить. Он не передумал, конечно же, не передумал. Он все еще пытался вернуть вещи на круги своя: выставить квартиру на сайте и выйти на работу. Последние четыре дня он старался думать лишь об этом, хотя выходило не всегда.

А сейчас ему и не хотелось, чтобы вышло.

– Это сегодняшнее интервью… – произнесла она. Он отмахнулся, но она вряд ли увидела.

– Забудь, – ответил он, потому что ему правда хотелось лишь этого. Будучи здесь, с ней, заботясь о ней, Уилл не хотел обсуждать эту войну между ними. Которую он вот-вот выиграет, сделав пару кликов на ноутбуке и вернувшись к привычной жизни.

– Я хотела отменить его, – призналась Нора. – Мне уже не хотелось его проводить после того, как мы нашли котят, но мне было так плохо, что я потеряла счет дням, а потом, сегодня я уже…

– Нора, – прервал он, – давай потом об этом поговорим, ладно?

Она стянула полотенце, ее лицо порозовело и покрылось испариной, глаза все еще были опухшими, а губки надулись так печально, так очаровательно, как он никогда не видел прежде.

– Ужасно себя чувствую, – без сомнений захныкала она.

– Знаю, малышка, – сказал он, и это, конечно же, снова говорило статическое электричество.

Они уставились друг на друга сквозь вьющийся между ними пар от воды, и в эти секунды молчания казалось, будто они пришли к соглашению. Что, пока она в таком состоянии, они прекратят свою войну. Нора не будет радостно улыбаться, а Уилл не станет пытаться всех очаровать. Она признает, что ей плохо, а Уилл, видя ее состояние, будет звать ее малышкой.

Ничто не вернется на круги своя.

Она резко откинулась на спинку дивана.

– Кажется, я засыпаю, – пробубнила она в полусне.

– Это хорошо. – Он взял потускневшую вязанную крючком накидку, которая висела на подлокотнике дивана, подождал, чтобы Нора закинула ноги, и укрыл их.

– Только чуть-чуть. Посплю совсем чуть-чуть, раз на то пошло.

– Конечно, – сказал Уилл, надеясь, что проспит она долго и крепко. Видно было, что ей это нужно. А пока она спит, он выпишет ей рецепт, а затем протрет антисептиком каждый сантиметр в этом здании, где могли остаться следы пребывания котят, даже если на это уйдет вся ночь. Он едва ли спал четыре последние – еще одна ничего не решит.

– Я схожу за таблетками, хорошо?

Она тут же распахнула отекшие веки и нахмурилась.

– Ты ведь вернешься?

Он кивнул.

– Да, конечно. Оставлю их на…

– И останешься? – спросила Нора.

Он посмотрел на нее. И в этом взгляде была одна большая проблема: его слабость, прошлое, страх за то, чем все кончится, если они сблизятся.

Он знал, что она не имела в виду навсегда. Только на время, пока она плохо себя чувствует, только на срок их только что заключенной молчаливой сделки. И он понял, что тогда все в порядке. Что это он может сделать.

Одна ночь – и он вернется к привычной жизни.

– Да, – сказал он, нагнувшись, чтобы подоткнуть одеяло, и чуть не приложился губами к ее брови. «Не смей», – одернул он себя, прежде чем выпрямиться. – Я останусь.

Глава 9

Когда Нора очнулась в первый раз, он был у нее на кухне.

Он уже вернулся из аптеки: маленький белый бумажный пакетик лежал на боку на краю стола, – а еще он зашел за продуктами, купил немного мандаринов, буханку хлеба и готовый суп трех видов, один из которых уже грелся на плите. Шаркая, она вошла в кухню и по морщинке меж бровей Уилла, по напряжению в челюсти поняла, что вид у нее сродни самочувствию (то есть кошмарный!). Поэтому, когда он выставил перед ней упаковку жаропонижающего и открыл прописанное ей противоотечное средство, она без возражений приняла их, запив целым стаканом воды. Съела миску супа, и они поговорили каждый о своей работе, о чем угодно, только не о здании. Когда Нора закончила есть, Уилл указал ей на диван и сказал включить что-нибудь интересное по телевизору, но девушка снова уснула, не успел он и посуду домыть.

На следующий раз он был в холле.

В гостиной было темно, мягко струился свет лампы над духовкой, Нора встала, вся потная – как она поначалу подумала, от разразившейся лихорадки, – и с ощущением совершенно безосновательного разочарования обнаружила, что Уилла нет. Но, потерев глаза и вернув остроту еще нескольким органам чувств, она услышала знакомый шум абсурдно громкого телевизора Джоны и поняла, что свет шел не только от лампы над духовкой, но и от узкой щели прикрытой входной двери квартиры. Она с усилием поднялась с дивана, оставив на нем горячее одеяло, подошла на цыпочках к выходу и выглянула: Уилл стоял в дверях Джоны, широкой спиной прислонившись к дверному проему; на стенах мелькал свет от огромного телевизора, а Джона кричал о каком-то парне на первой базе. Она могла стоять и наблюдать еще долго – Уилл смотрел бейсбол вместе с одним из самых близких Норе людей на всем свете, с членом семьи, которую ей так хотелось познакомить с ним получше, – но, решив почесать голову, наткнулась на потные, липкие волосы, так что убежала в ванную принять душ и почистить зубы. Когда она вышла, переоделась в чистую пижаму, забрала влажные волосы в небрежный пучок, Уилл уже вернулся, складывал оставленное ею одеяло и как будто собирался уходить.

В третий раз он был в ее постели.

Спросонья она не сразу вспомнила, как он там оказался, а когда воспоминания к ней вернулись, стыдливо зажмурилась. Все началось с его требования принять еще жаропонижающего и выпить стакан воды (целый стакан! Как он любит доминировать в вопросах воды! Она не стала представлять, в чем еще он может доминировать. Не стала!) и продолжилось вполне результативным выговором (никаких фантазий, никаких!), когда Нора захотела немного позаниматься работой, которую не выполнила за день. Она вздохнула и признала наконец, что устала, но, может, лучше поспит на диване, потому что на кровати надо менять постельное белье, а диван вполне подходит, так что…

Он ответил:

– Ладно, давай сменим белье. – Уилл прошел в спальню, и пять минут спустя они уже разглаживали простыню на матрасе, избегая взглядов друг друга. Но все было в порядке: ей только надо забраться в кровать, а он пойдет по своим делам, это вполне нормально, хорошо, обычно. Глупо, что она вообще просила его остаться.

А потом – о боже, вот это неловкая часть истории – она снова попросила его не уходить. Забралась в свою прохладную, прекрасную кровать. Устроилась на боку и спросила, слышал ли он что-то о котятах от Салли, а он показал ей три видео на телефоне, как Квинси и Фрэнсис радостно исследуют новую стойку для лазанья и когтеточку. Ее снова потянуло в сон, сильно потянуло, она начала что-то бессвязно бормотать, произнесла: «Посиди тут минутку», – указала на матрас и пересмотрела на его телефоне видео с котятами дважды. Ей стало тоскливо из-за своей поздней аллергии, но не так тоскливо, чтобы снова уснуть.

Было еще очень темно, так что прошло немного времени, но, судя по улучшенному состоянию и сухости волос, проспала она значительно. У нее даже шея заныла, что странно, ведь подушки…

О нет. О нет-нет-нет.

Она спала не на подушке.

Она спала на коленях Уилла Стерлинга.

Щекой на его бедре, слегка вздымающемся от глубокого и ровного дыхания Уилла, который, видимо, заснул в той же позе, в какой до этого сидел: спина на изголовье, одна нога все еще на полу.

Нора осторожно – очень, очень осторожно – оторвала щеку, с ужасом осознав, что та вся мокрая.

Потому что во сне она его обслюнявила.

«Только не проснись», – молила она про себя.

– Эй, – сказал он сиплым голосом, потому что ну надо же ей было заснуть на человеке с самым чутким в мире сном.

«Только не смотри на ногу», – молила она про себя.

Он расцепил руки и положил ладонь на обслюнявленное бедро, а Нора зарылась лицом в руки и простонала.

Уилл издал смешок.

– Ну ты чего. Два дня назад котенок выполз из своего контейнера, напрудил мне на грудь и запищал прямо в ухо. Это пустяки. – Он поерзал, размял шею. – Как самочувствие?

Очень мило с его стороны. Продолжить разговор, не зацикливаясь на ее унижении. Наверное, надо взять назад слова о его неумении общаться с больными. В общем и целом подход «бывало и хуже» неплохо сработал.

Она осторожно вздохнула, с облегчением обнаружив, что впервые за три дня может дышать.

– Очень даже неплохо по сравнению с… вчера? Сегодня уже… завтра?

Он снова поерзал, похлопал по кровати в поисках телефона, нашел его в складках одеяла. Экран зажегся, осветив черты его лица, очаровательный изгиб улыбки. Она зачем-то вцепилась в простыню, вспомнив, как он назвал ее малышкой.

– Ты не поверишь, – сказал он и повернул экран к ней.

Она улыбнулась в ответ.

4:14, утро.

Золотой час.

♥ ♥ ♥

Они молчали несколько секунд, тянувшихся словно вечность – так долго, что экран телефона погас, так долго, что Нора почувствовала, как между ними нарастает волнительное предвкушение. На самом деле, несмотря на все, что произошло с того утра, когда они впервые встретились, – каждый золотой час Нора думала об Уилле. Об Уилле и их балконах, о том, как они перешептывались, даже не зная, что станут врагами.

Ей отчаянно хотелось верить, что он тоже об этом думал.

Но если сейчас он уйдет – потому, что убедился, что худшая стадия болезни позади, или потому, что она убрала обслюнявленную щеку с его бедра, – Нора поймет, что это воспоминание дорого ей одной.

– Ты даже когда болеешь, жаворонок, – сказал наконец он, уже тише, почти шепотом, почти как тем утром, и она вздохнула, как ей казалось, с облегчением, а следом откинулась на подушки, на которых так и не поспала. Нора старалась представить, что воздух между ними свежий, прохладный, воздух раннего утра.

Он останется.

– Думаю, да, – ответила она, распуская волосы. Шея перестала ныть, а неловкость отпала, когда они упали ей на плечо. Она подвинулась к изголовью и облокотилась, повторяя его позу. В таком виде все было вполне цивильно, обычно. Все равно что на диване. Сидеть, болтать – ничего больше.

– Болеть довольно забавно, – произнесла она, устроившись поудобнее.

Подача! Нормальная, диалоговая подача.

– Что в этом забавного? – спросил он, и она с облегчением улыбнулась.

– Ну это мое первое лето здесь со смерти Нонны. А тут я всегда болею именно летом. Обычно я приезжала сюда через пару дней после окончания учебного года. И в течение месяца заболевала.

Даже не соприкасаясь с ним, она почувствовала, как он изменился, весь напрягся.

– Может, у тебя аллергия не на кошек. А на что-то в самом здании…

Нора прыснула.

– Нет, нет. Постоянно было что-то новое. То простуда, то ротавирус. Два лета подряд у меня был тяжелый грипп, таких лихорадок я в жизни не переживала.

– Удивлен, что, несмотря на это, у тебя столько хороших воспоминаний об этом доме.

Она разгладила одеяло, внезапно насторожившись. Говорить об этом было рискованно, особенно учитывая, к чему привел их разговор на поэтическом вечере. Но ведь он просто спросил, правда? Вел себя как в утро их первой встречи. Интересовался ею. Хотел узнать ее лучше.

– Я никогда не болела во время учебы, никогда, – ответила она, поддавшись его заинтересованности, устроившись в ней как еще в одной уютной кроватке. – Ни одного пропуска со второго класса. В первом я сломала руку на экскурсии, так что пришлось пропустить половину занятий в тот день.

– Ты пропустила всего полдня из-за сломанной руки?

Она пожала плечами.

– Я любила школу. А еще родители были очень заняты работой. – Она окинула его долгим взглядом. То ли в комнате светлело, то ли глаза Норы уже привыкли к темноте, но она заметила, как Уилл наклонил к ней голову.

– Да? Кем они работали?

– Оба – профессора. Археологи.

– Что, правда? Как Индиана Джонс?

Она тихонько, как-то очень интимно, хихикнула. А как еще можно смеяться в одной кровати с кем-то? Казалось, что это их тайна, особый секрет. Как будто лихорадочный сон. Она уже не думала, в этом есть хоть что-то нормальное и обычное.

– Конечно, поскучнее Индианы Джонса. Но так они и познакомились, в аспирантуре. Они очень много работают во время учебного года: преподают и пишут свои статьи и так далее. Они даже довольно известные.

– Но не как Индиана Джонс.

– Нет. Как… ученые. Как ведущие археологических документалок.

– Ха, – произнес он и замолк. – Так они не брали отпуск летом или…

– Летом у них раскопки. Повсюду. Они даже сейчас на них. – Они не молодели, и с каждым годом это тревожило Нору все больше, но роли это не играло. Однажды она услышала от отца, что он был бы счастлив умереть на раскопках. «Занимаясь любимым делом», – сказал он, и Нора – которой было всего двенадцать – чуть не задохнулась от боли.

– И они не брали тебя с собой?

Она помотала головой.

– Думаю, это бы им помешало.

А вот это – вот это были дословные слова ее матери. «Нора, мне просто непрактично ехать с тобой к Нонне в этом году. Нора, не стоит тебе лететь в Грецию, особенно учитывая наше с отцом расписание».

– Но мне нравилось приезжать сюда. Здесь меня всегда окружали люди.

Уилл снова издал смешок – мягкий, понимающий. Наверное, думал обо всех ее неслучившихся визитах к котятам.

– Всегда, – сказал он с явным сарказмом.

Она улыбнулась ему.

– Может быть, мое тело понимало, что в этом доме болеть можно? Безопасно. Мои родители не лучшие… сиделки. У них на это нет времени.

Она замолчала, поймав себя на том, что теребит кончики волос – старая привычка, которая в детские годы так раздражала мать и в конце концов привела к той самой короткой стрижке в стиле Ринго Старра, с которой она впервые сюда приехала. Но, возможно, она судила о родителях слишком строго. Они все еще звонили ей, спрашивали, как дела. Пока она жила с ними, обеспечивали ее всем, что нужно. Они были умными, интересными, простыми. Часто говорили, что любят ее, и она верила.

Но… до Нонны им было далеко. Даже не сравнить. Они никогда не рассказывали ей о любимых вещах, не готовили с ней, не бодрствовали допоздна, складывая с ней пазлы или сажая рассаду в горшочки. Никогда не спрашивали, что Нора читает, и не говорили, что читают они. Никогда не радовали ее длинными запутанными историями из жизни, полными людей, с которыми она не встречалась и вряд ли встретится.

Она прикрыла глаза от накатившей утренней печали, которая обычно приходила зимой.

– Знаю, болезнь не так работает, – добавила она, когда снова смогла говорить.

Матрас немного двинулся: Уилл поднял с пола ногу и вытянул рядом с другой.

– Я болел только в ординатуре, когда брал несколько выходных подряд. Как только тело не реагирует на стресс.

– Ой, – выпалила она, испугавшись сравнения. – Я не имела в виду, что отношения с родителями были для меня стрессом.

Но ведь были. Стрессом было проводить столько времени в одиночестве. Стрессом было, что так сложно завести друзей, что основным кругом ее общения были люди намного старше. Стрессом было чувствовать себя маленькой и неудобной, девять месяцев в году ждать всего трех, а потом возвращаться с каникул и заново свыкаться с этой жизнью. В ретроспективе все это было стрессом.

Уилл молчал, Нора ощутила тянущее чувство стыда и досады. Плохая была подача; они словно вернулись в вечер поэзии, и это совсем не то, о чем он хотел бы с ней говорить. Не то, что должно их сблизить. Даже если ей казалось, что это между ними общее.

– Мои родители были вроде твоих.

Она застыла, не желая двигаться, говорить, вообще делать что-либо, что может нарушить эти чары раннего утра.

– Не с работой, но… – Он затих и провел рукой по волосам. Заговорив снова, он начал тараторить, так сильно, что Нора не до конца разбирала, что он говорит. – Друг с другом.

– Друг с другом?

Он прочистил горло и почесал грудь.

– Да, они были… они познакомились, когда были подростками. И всегда были крепко связаны. Помешаны друг на друге. Не хотели разлучаться.

Нора сглотнула, ощутив где-то в животе дурноту, не имевшую ничего общего с синуситом. Еще одно воспоминание с поэтического вечера: «Отец умер, когда мне было семнадцать, а мама еще через год».

– Звучит страшно, – сказала она. Она не скажет – не спросит – ничего больше.

Он долгое время молчал, а Нора могла лишь лежать рядом, но сантиметры между ними казались дистанцией в несколько этажей. Каково будет преодолеть ее? Придвинуться к нему близко-близко и в этот раз совсем не случайно? Не заснуть, а телом сказать, что чувствует боль и искренность этих слов?

– Я чувствовал себя одиноким, – сказал он и пожал плечами. – У меня были приятели в школе, но потом… ну дома было много дел, так что я все время был занят. Не уверен, что я научился быть хорошим другом. И у меня, очевидно, не было…

Он замолчал и обвел рукой воздух, окружающее их пространство, и Нора сглотнула, ощутив шок от внезапной печали при виде этого жеста. Именно это она и пыталась донести до него, говоря о доме и его жильцах, но какой же грустной вышла победа.

– Семьи, – прошептала она ненамеренно. Поняв, что сказанного не воротишь, она подумала, что на этом разговор закончится. Нора сообразила, что ему тяжело говорить о родителях. И Уилл ни за что не станет обсуждать…

– Донни и мама, – начал он, и у Норы перехватило дыхание. С синуситом не дышать было легко. – Они перестали общаться очень давно. Когда мама познакомилась с папой и сбежала с ним из дома. Я не видел его, пока однажды не приехал сюда.

Ей тут же захотелось задать кучу вопросов. И начала бы она с: «Когда: год, месяц, день?»

Но спросила лишь:

– Зачем ты приезжал?

– Мама узнала, что отец болен. Она отчаянно искала помощи.

Нора вспомнила Донни – как хорошо у него получалось вешать картины и чинить засоры в шлангах сушильных машин в постирочной. И что это он устанавливал всем кондиционеры, пока им не сделали вентиляцию, масштабный и дорогостоящий проект, который, по словам Нонны, Донни сам и воплотил. И как он каждые весну и лето поливал садовую мебель, если та пачкалась, хотя сам никогда ею не пользовался. И, боже, он ведь подкармливал всех тех кошек. Хотя они не были его питомцами.

– А Донни…

– Не помог, – ответил Уилл угрюмо.

В том, что Нора сказала дальше, виновата была лишь ее приверженность Донни, порыв сократить пропасть между тем, кого она знала и кого описывал парень в ее кровати.

– Донни был не очень-то богат, – тут же возразила она. – Может, он…

Уилл издал звук, слишком глухой, чтобы быть смешком.

– Она просила не денег.

– Оу. – Едва звук, едва вздох. Ей стало холодно, как будто озноб вернулся, но дело было в другом. Совершенно в другом.

– Она просила забрать меня к себе.

♥ ♥ ♥

Отчасти ей захотелось включить свет.

Достаточно было лампы на тумбочке, маленькой и приглушенной; ее мягкий свет идеально подходил для переходных моментов дня: когда она просыпалась и ложилась спать. Но сейчас, с Уиллом, все это смешалось. Казалось, словно это было началом и концом чего-то одновременно, и, может, поэтому другая ее часть вовсе не хотела включать свет.

– На лето? – прошептала она.

– Нет, – ответил он тем же сухим, деловитым тоном. – Навсегда.

Она сглотнула, горло снова саднило. Вероятно, пора было опять принять лекарство или посидеть над миской с кипятком, как заставлял вчера сделать Уилл, но она бы не сдвинулась даже ради всех противоотечных препаратов и мисок с горячей водой в мире.

– Хотя, может, она не это имела в виду, – сказал Уилл, и Нора с каким-то ужасом поняла, откуда у него это «бывало и хуже». Может быть, он всю жизнь убеждал себя в том, что бывало и хуже, только чтобы легче пережить тот ужасный момент.

– Или она в конце концов передумала. Не знаю. Но Донни явно не хотел иметь ко мне никакого отношения.

– Зачем ей… зачем ей отдавать тебя тому, кого ты даже не знаешь?

Нора всегда знала Нонну, даже до ежегодных летних каникул. Она и недели не прожила без какой-то связи с ней: звонка, почтовой открытки, иногда приезда в гости.

– Она хотела быть с отцом то время, что ему осталось. Им осталось.

Если бы он произнес это по-другому, с другой интонацией, Нора бы решила что-то другое – что мать Уилла хотела оградить его от болезни отца. Но было ясно, что на самом деле все было не так, или, по крайней мере, не так для Уилла.

– А она спросила тебя? В смысле… хочешь ли ты к нему?

В темноте виден был только силуэт, но она различила, как он мотает головой.

– Она не сказала, куда мы. Через пару дней после приезда домой я понял, что не могу найти некоторые вещи – любимую футболку, кепку, которую часто носил. В итоге до меня дошло, что они в машине, лежат в чемодане, который она мне собрала. Она забыла достать его обратно.

Норе никогда особо не нравились обзывательства. Нонна наставляла ее, что называть кого-то плохим именем – признак скудоумия и бедной фантазии. Когда кто-то грубил Нонне, «Ну, может, у него просто был плохой день!» или «Она просто забыла, куда положила свое воспитание!».

Но прямо сейчас у Норы, казалось, самый скудный ум и просто крохотная фантазия. И единственное, на что они оказались способны, – это обозвать мать Уилла Стерлинга.

– Ну что за… – начала она, но в последнюю секунду годы наставлений Нонны взяли верх, и она перестроилась: – А что подумал твой папа?

– Не уверен, что он знал. Мы это не обсуждали.

Он говорил, что его родители были вроде ее, но при всем желании поверить этому, найти общий язык на этой почве Нора засомневалась. Ее родители говорили постоянно. За несколько месяцев до ее первого приезда сюда они рассказывали о стойкости и самостоятельности и жажде открытий. Говорили, что она уже «практически» подросток, что папа в юные годы ездил летом в лагерь, что Норе надо перестать зацикливаться на повседневных привычках. Порой Норе казалось, что родители только и могли говорить.

Наверное, она несправедливо злилась на них за это. Во всех семьях были проблемы, но семья Уилла… была словно из романа Диккенса или хуже.

– После смерти мамы, – начал он немного хриплым, осторожным голосом, и стало ясно, что за этим следует еще одна болезненная часть истории. – Я отправлял сюда копию ее некролога. Но он не… Я так и не получил ответа. Не знаю даже, зачем я это сделал.

Я знаю, подумала Нора, чье сердце треснуло на миллион осколков при мысли об Уилле, совсем еще ребенке, но уже лишившемся родителей. Как он пытался наладить контакт с единственным родственником, но безрезультатно.

– Нора, – произнес он тихо, и она снова сглотнула, понимая, что они слишком далеко зашли в этом разговоре. Она чувствовала, как они возвращаются к тому, чего старались избежать на время этого аллергического перемирия.

– Что? – прошептала она, уже зная, что он хотел сказать.

– Я не передумал. Насчет квартиры.

Она кивнула, гадая, приглядывается ли он к ее силуэту в ответ.

– Я верю всему, что ты сказала об этом доме. Всему, что ты мне показала.

Она хотела снова кивнуть, не падать духом. Но голову пронзила жгучая боль – в носу, в глазах, – и она уткнулась в подушки. «Это все синусит, – лгала она себе. – Тебе просто надо больше лекарств».

– Но я не могу остаться, – сказал он, она зажмурилась от накатившей волны знакомых и сильных эмоций, от которых не спасет ни одно лекарство. И снова скорбь. За Нонну. За этот дом и то, как сильно он теперь изменится. За Уилла.

– У меня с этим местом связаны большие перемены, – продолжил он. – И совсем не к лучшему.

Слышать это было непросто. Знать, что ее воспоминания – совершенно противоположные его – были далеко не неприкосновенные, не универсальные. Сложно было принять, что так любимое и оберегаемое ею принесло другому человеку столько боли. Она чувствовала себя маленькой и глупой. Пристыженной.

– Да, разумеется. Я понимаю, – ответила она.

Он покряхтел, и матрас снова качнулся, потому что… да. Его признание и было концом. Правильно, что он уходит. Лучше им двигаться дальше, зарыть топор войны. Он встал и замер у кровати, а она пожалела, что снова легла. Что бы он ни сказал дальше, скорее всего, это будут врачебные рекомендации. Может, так и будет. «Пей больше воды, принимай лекарство каждые четыре часа, следи за температурой». Они просто врач – пациент, и ничего больше.

– Я буду благодарен, если ты никому не расскажешь, – произнес он, и даже это напоминало рекомендации. – Про Донни. Лучше им этого не знать.

– Я бы не стала, – ответила она. – Я никому не расскажу.

К своему стыду, она еще даже не думала о своих соседях, о том, что им скажет. Но, конечно, ей придется найти объяснение, она будет примерным пациентом и повинуется всем указаниям доктора. Она справится со своими чувствами к Донни – и тому, что узнала о нем, – сама.

– Я правда имел в виду то, что сказал раньше. Я не хочу доставить тебе никаких неудобств. Или кому-то из соседей. Я ответственный человек. Рациональный.

Он сказал это так, будто очень хотел в это верить. Будто у него была причина сомневаться, хотя за то время, что она его знала, он проявлял оба этих качества. Например, миска с кипятком была вполне рациональным решением. Пить больше воды – вполне ответственное решение.

Лицо у нее вспыхнуло от воспоминаний: коварный план в стиле «хлеб да соль», цветочные венки, бумажки со стихами, имейлы репортерам, плач из-за котят и пускание слюней на этого бедного многострадального парня. Она казалась себе самым безответственным и непрактичным человеком в мире.

– Я знаю, – сказала она. – Извини меня за… все. За еду, за поэзию. Я прекращу это. И статью отменю, обещаю.

Он долгое время молчал, а затем сказал, мягко, как прежде:

– К слову о твоем саботаже, он недурно продуман, Нора. Я даже буду скучать.

Ей пришлось закусить губу, чтобы не заплакать. Может быть, противоотечное вызвало у нее симптомы ПМС? Да, это точно лекарство, решила она (очень нерационально).

Обогнув кровать, он подошел к ней и взял стакан воды.

– Я налью воды перед уходом. А еще тебе надо выпить таблетки. Но лучше сделать это во время завтрака.

– Нет, все хорошо, – ответила она слишком быстро, наконец найдя в себе силы приподняться. – Тебе не нужно ничего больше делать. Я начну готовиться к дню. Жаворонок, все дела.

Он поставил стакан с водой – как завершающую точку в разговоре.

– Точно?

– Абсолютно точно. Мне гораздо лучше.

«Ложь, – подумала она. – Тебе гораздо хуже. Совершенно точно хуже».

– Хорошо, тогда… – Он замолчал, кажется обдумывая все, что собирался сказать. – Увидимся, – договорил он, прямо как в их первый золотой час.

Он развернулся к выходу, и она замерла в ожидании. Она точно еще не собиралась вставать. Четыре утра пусть идут к черту. Ей надоело. Она ляжет, как только услышит хлопок входной двери, и проспит так долго, как сможет.

Но он не ушел.

Развернулся и протянул руку.

Она недоуменно моргнула, посмотрев на нее, потом на Уилла. Он что, хотел пожать ей руку на прощание? Вроде дежурного «до свидания» или странного джентльменского соглашения, которое напомнит ей не выдумывать, как еще разрушить его собственность? Честно говоря, после всего разговора этот жест был вполне оскорбительным, и ей не хотелось отвечать.

Но, чтобы покончить с этим, она вложила свою ладонь в его.

Однако не такого рукопожатия он хотел.

Соприкоснувшись с ней, он повернул ладонь, обвивая ее руку теплыми сильными пальцами, прямо как тогда в квартире Донни, когда он не дал ей упасть. Она знала: он слышал ее резкий вздох, но надеялась, что Уилл не заметил, как исступленно застучало ее сердце в ответ на это касание, эту близость. Даже с забитым носом Нора чувствовала исходящий от него запах сна, ее простыней и чего-то еще, чистого и пряного. Не думая, она приблизила к их сцепленным рукам лицо.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Нежно, сладко и как-то печально.

Прощаясь.

И все же эти секунды стали лучшим лекарством. Она почувствовала – а не услышала, – как он бормочет что-то у ее кожи, но не успела спросить, как он выпрямился и отпустил ее.

В этот раз, повернувшись к выходу, он не передумал.

Глава 10

Он не видел ее уже две недели и два дня.

Не то чтобы он считал.

Но считал.

Он смотрел на стопку документов, в которых весь день что-то писал: наполовину заполненные данные пациентов, которых принял за смену. Наброски были частью работы или, по крайней мере, частью его способа работать. Для других они бы ничего не значили, но он прекрасно понимал их, садясь делать записи в свободную минуту или в конце смены. Например, запись вроде «стаканчик с пудингом» означала, что женщина в третьей палате, упавшая в обморок, когда ее дочь играла на пианино, съела немного предложенного шоколадного пудинга перед тем, как сказать Уиллу, что у нее побаливает челюсть, «но, правда, совсем немного», так что именно челюсть навела его на мысль назначить исследование на инфаркт миокарда. Так что, увидев словосочетание «стаканчик с пудингом», он каким-то образом мог вспомнить всю историю болезни.

Однако сегодня – сидя на неудобном стуле за захламленным столом посреди отделения неотложной помощи, – он сам с трудом разбирал свои заметки, негодуя, почему его мозг тормозит и не может сосредоточиться, не может вспомнить, что означает фраза «история с носками / хомяк???», особенно учитывая, что за последние две недели и два дня его разум был занят всевозможными глупостями, ненужными воспоминаниями, мыслями о Донни, маме и больше всего о Норе.

О Норе и о том, что он сделал в утро их последней встречи.

«Думаешь, я заберу твоего ребенка?» – слышал он в уме с каждым приступом воспоминаний. И каждый раз, не важно когда, голос Донни раздавался очень ясно. Ясно, как полуденное небо, под которым он оказался на балконе дяди в первый раз. «Наверняка он в тебя пошел», – услышал Уилл, а затем последовали настоящие удары.

«Безрассудный».

«Взбалмошный».

«Эгоист».

Уилл возненавидел Донни за все его слова о матери и о нем самом. Но не мог отрицать, что они на него повлияли. Не мог отрицать, что услышал в них правду. Все, казавшееся хаосом в его жизни: перемены настроения, характер, одержимость бейсболом, импульсивные влюбленности – в тот день все это кончилось. В своем доме он был полупризраком-полууправляющим. Бегал по комнатам, приносил родителям разные вещи, а сделав дела, снова исчезал. Он принес в комнату телефон, чтобы отвечать на звонки, которые мама терпеть не могла. Выписывал чеки, не выбираясь из постели, используя учебник по биологии как подставку, – он достиг высшего уровня искусства в подделывании отцовской подписи. Учился, прибирался, считал таблетки. Он организовывал похороны: сначала отца, вполне ожидаемые, а спустя десять месяцев и мамы – совсем неожиданные, но все же не удивительные – после того, как во сне ее забрала аневризма. У него были долги. Он ведь учился в колледже, потом в меде, платил аренду. Он сосредоточился.

«Я ответственный. Я рациональный человек».

Теперь это были его слова, те самые, с которыми он выиграл войну с Норой. Он произнес их серьезно, ну конечно же, серьезно. Эти слова он повторял себе каждый день на протяжении многих лет, пока сам в них не поверил, пока не стал им соответствовать: Уилл, работающий допоздна; Уилл, не выходящий из себя; Уилл, который всегда спокоен.

Но как только все закончилось: она тихо согласилась с ним, пообещала никому не рассказывать, извинилась, – его поглотила вина за то, что он не рассказал ей всей правды о том, что услышал в тот день. О ее смехе и высоком голосе. Не рассказал, что рядом с ней его сердце билось так сильно, будто он все еще был тем семнадцатилетним мальчишкой.

Он не рассказал ей, что боится не только памяти о Донни.

Но и памяти о ней в тот день и того, кем она была для него сейчас.

И того, каким он себя чувствовал рядом с ней. «Безрассудным, взбалмошным эгоистом». Самой худшей версией себя самого.

Версией, которая не смогла уйти, которая склонилась к ней и не упустила последний шанс прикоснуться. Которая поцеловала ее. Мягкую кожу, мягкие волосы. От нее так приятно пахло. Он прошептал: «Прости меня» – прямо у ее лба, но знал, что поступает как трус. Ведь она его не расслышала, а он взял и ушел.

Две недели и два дня назад.

– Доктор Стерлинг.

– Чего? – ответил он раздраженно, поднял глаза и увидел не кого иного, как Джеральда Авраама, который стоял у стойки в белом халате и сверлил Уилла своим привычным осуждающим взглядом.

Он подавил тяжелый вздох.

– Да, – поправился Уилл.

– Смена доктора Вишванат началась полтора часа назад. Вы уже должны были уйти. – Если уж Уилл должен был уйти, то и Авраам тоже. Но вряд ли стоит на это указывать.

– Я делаю записи. – Ничего он не делал. В какой-то момент даже включилась заставка блокировки экрана. Он двинул мышкой. – Этот компьютер сломан.

Амара, медсестра на стуле за ним, прыснула со смеху. Он посмотрел на нее, а она обхватила губами болтавшуюся в бутылке воды соломинку и, нарочито высоко подняв брови, принялась пить. Она уже дважды велела ему убираться, потому что он «печатает так медленно, что убить хочется».

Уилл вздохнул и встал.

– Хорошо, – пробормотал он, похлопав себя по нагрудным карманам, затем по поясу. Любимая ручка на месте. Бейджик на месте. Победная ухмылка Амары на месте.

– Я вас провожу, – сказал Авраам, и Амара тихонько захихикала.

– Я зайду в ординаторскую, переоденусь.

– Я подожду.

Уилл поторопился в ординаторскую и как можно быстрее переоделся в повседневную одежду, желая скорее покончить с тем, что приготовил для него Авраам. Когда Уилл вышел на улицу с сумкой через плечо и велосипедным шлемом под мышкой, старик стоял и пролистывал небольшой кожаный блокнот, который всегда носил в кармане халата. Он-то вряд ли писал там что-то вроде: «история с носками / хомяк???».

Они молча направились к выходу, Уилл подстроился под шаг Авраама. Он предчувствовал, что ему сейчас будут читать нотации. Знал, что немного выпал из работы, но ведь после такого долгого перерыва это наверняка нормально. Он же не сделал ничего, что бы…

– Вы отдали моей жене двоих котят.

Уилл чуть не споткнулся. Это он и вправду сделал.

– Бывшей жене, – поправился Авраам.

– Я не то чтобы отдал их, – сказал Уилл.

– Она очень к ним привязалась. Назвала их…

– Квинси и Фрэнсис, – закончил Уилл. – Знаю.

Она отправила ему еще несколько видео, пока он был на работе. Он сохранил каждое из них и подумывал позже отправить Норе.

Но каждый раз одумывался.

– Когда мы были женаты, Салли часто просила животное.

О боже. Во что он вляпался? Месяц назад, идя по коридору вместе с Авраамом, он заметил, что тот как-то меняется, когда говорит о бывшей, но в тот раз Уилл все еще был собой и не принимал близко к сердцу ничьи романтические проблемы. К сожалению, в данный момент Уилл был сам не свой, в его голове теснились нежелательные воспоминания, а сердце было будто из треснутого стекла.

– Вы не хотели заводить питомца? – спросил сам не свой Уилл.

Авраам покряхтел.

– У нас с Салли были разные представления о комфортной жизни.

Даже краткое знакомство с Салли подсказывало Уиллу, что «представления о комфортной жизни» были лишь каплей в море различий между этими двумя. И Уилл даже представить не мог, как они вообще сошлись. В этом вся суть, разве нет? Люди идут на любые безумства ради любви, и такой конец лишь один из возможных печальных концов: развестись, а потом завести с коллегой неловкий разговор о котятах бывшей жены и разнице в ваших с ней взглядах на быт.

«Безрассудно, взбалмошно, эгоистично», – подумал он с новой силой убежденности. Хватит уже считать дни и пялиться на каракули, экран компьютера, хватит думать о мягкости и аромате кожи Норы. Ему такие же проблемы не нужны. И никогда нужны не были. Вид за стеклом входной двери обещал яркий закат, он должен был радоваться этому времени суток, потому что оно не вызывало мыслей о Норе.

– Как думаете, будет странно… – начал Авраам, и Уилл понял, что так и не ответил на предыдущую фразу, – …если я тоже подарю ей одного?

Уилл замер у входной двери, повернулся и недоуменно моргнул, взглянув на Авраама, что определенно нарушило их негласный пакт об отсутствии зрительного контакта.

– Если вы… подарите ей котенка?

Авраам разгладил отворот халата.

– Да, как такой жест.

Жест чего, Авраам так и не сказал, но, несмотря на амебное состояние мозга, у Уилла хватило ума понять, к чему он клонит. Джеральд Авраам пытался наладить отношения с бывшей женой и просил у Уилла совета. Очень недальновидный шаг. Да и что Уилл знал о налаживании отношений? Он никогда этого не пробовал, потому что в этом не было необходимости. Тебе не надо расставаться, если это на одну или две ночи и если эти ночи ты проводишь с тем, кто тоже не ищет ничего серьезного.

И все же поглаживание отворота говорило само за себя. И попало оно прямо в треснутое сердце Уилла. Он вздохнул, подумал о Квинси и Фрэнсис, на которых было очень увлекательно смотреть в экран, но возиться в реальной жизни было куда сложнее.

– Двоих достаточно, – ответил он, на что Авраам угрюмо кивнул, глядя в сторону дверей, куда направлялся Уилл.

– Можно купить ей что-то в зоомагазине, – добавил он. – Что-то для котят. Сертификат.

– Я часто дарил ей сертификаты. Пока мы были вместе.

Уилл поморщился.

– Тогда не стоит.

Воспоминания из двух недель и двух дней назад вернулись к нему, его слова, сказанные Норе в темной, тихой и исповедальной обстановке спальни: «Не уверен, что я научился быть хорошим другом». Друзьями с Джеральдом Авраамом они явно не были, к тому же Уилл не собирался оказываться в подобной ситуации: совершенно разбитым, одиноким настолько, что думает над планом по покупке котенка бывшей, ищет совета первого человека, чье имя он помнит.

Но это не значит, что он не может ничего предложить.

– Вам надо с ней увидеться, – сказал он, положив руку на дверную ручку. Ладно, он поможет, но потом сразу же слиняет отсюда. Было до того неловко, что, кажется, он весь раскраснелся. – Если вы… если вы не очень любили животных, навестить ее питомцев – это хороший жест.

Авраам сунул руки в карманы белого халата, и Уилл задумался. Достанет ли он блокнот, чтобы записать это. Может, и достанет после ухода Уилла, но сейчас он просто посмотрел на него, слегка кивнул и сказал:

– Очень хорошо, – как будто Уилл поставил вполне удовлетворительный диагноз и план лечения. Затем бросил: – Хорошего вечера, – развернулся и ушел.

Открывая дверь, Уилл покачал головой. Не сдержал улыбку при мысли о том, как Квинси и Фрэнсис карабкаются по Джеральду Аврааму. Вот бы еще они на него случайно написали и поорали в ухо! Но стоило ему выйти на прохладный воздух, как улыбка растаяла. «Тебе надо с ней увидеться», – велело ему безрассудное, взбалмошное, эгоистичное сердце, и он уже порядком устал. Устал хотеть того, чего не должен. Устал тосковать по тому, чему не должен.

Так устал, что, оторвав взгляд от земли, решил, что спит.

Потому что перед ним стояла Нора Кларк. Она ждала его.

♥ ♥ ♥

– Я была уверена, что пропустила тебя.

Это первое, что она произнесла, когда он пересек парковку и подошел к ней. Щеки у нее пылали румянцем, а волосы были заплетены в свободную косу, которая так ему нравилась. Он вспомнил, как прикоснулся к ней, и по руке его пошли мурашки. Нора произнесла это с какой-то усталой, немного обескураженной досадой человека, который долго стоял в дорожной пробке. Но Уилл не так все понял, конечно, и долгие секунды мог думать лишь о «Я поняла, что скучаю по тебе».

– Ты вроде бы говорил, что иногда работаешь с шести до шести, – выпалила она, очевидно смутившись затянувшейся паузе. – Так что я решила попробовать поймать тебя после, но… Заблудилась! Я никогда не была в этой части города и… – Она замялась и покачала головой. – …неважно. Я подумала, что ты уже ушел, потому что было поздно, но потом я позвонила, меня перенаправили к медсестре, а она сказала, что ты ушел пару минут назад, – вот потому я и здесь! Я не, эм… Я не стояла тут весь день, ничего такого.

Тут он заметил что-то в ее руках – тонкую квадратную коробочку, обернутую, кажется, стеганой тканью. Она резко протянула ее Уиллу, зардевшись еще больше.

– Вот, еще горячее.

Уилл посмотрел на сверток и сунул велосипедный шлем под мышку, чтобы взять его. Но, стоило ему шевельнуться, она прижала сверток к себе.

– Ничего! Я подержу! Я не… если ты на велосипеде, то не сможешь…

– Нора, – перебил ее он, потому что знал, что это подействует. Что стоит назвать ее по имени, и она успокоится. И посмотрит на него.

Так и случилось, она подняла глаза – поджав губы, раскрасневшись даже сильнее, – и он не смог сдержать улыбки.

– Выглядишь вполне здоровой, – сказал он, совершенно преуменьшив. Она выглядела как никогда хорошо. Милая, посвежевшая, залитая оранжево-розовым светом заходящего солнца. Как он мог не проведать ее? Вот в чем вопрос.

– Ты оставил мне всю еду из своего холодильника, – выдала она тут же. Их роли поменялись местами. Теперь была его очередь краснеть, а ее – дразняще (вполне сознательно) улыбаться.

– Ты сказал Бенни слать мне СМС, когда надо принять лекарство.

«Бенни, значит, – понял Уилл, опустив глаза к земле. – Предатель, просто предатель». Но ему было интересно, смог ли тот сделать что-то из сусла.

– Ты сказал Мэриан не выпускать меня на улицу три дня, и она буквально организовала пост охраны.

«Черт, Мэриан!» Хотя пост охраны – неплохая идея. Он знал, что может на нее положиться. Пусть хотя бы миссис Салас была более разу…

– Миссис Салас испекла мне мантекадитос.

Уилл подавил смешок. Он не просил миссис Салас печь печенье. Может, только упомянул, когда сносил к Норе свою еду, что все они кончились. Миссис Салас сама настояла.

– И могу только предположить, что ты попросил Джону выставить свой очиститель воздуха в коридор на несколько дней.

Он прочистил горло.

– Я… нет.

Это было самым ужасным – просить помощи Джоны. Даже после совместного просмотра бейсбола Джона поглядывал на Уилла прищурившись. И все еще звал его Шпалой, даже пока слушал врачебные указания Уилла.

– Нет? – спросила Нора.

Он поскреб асфальт носком кроссовки.

– Ладно, это был я.

Даже не смотря на нее, он знал, что девушка расплылась в улыбке.

– Очень по-соседски, – сказала она. Он не просто слышал эту улыбку, он чувствовал ее. Будто Нора уткнулась лицом ему в грудь.

«Вовсе не по-соседски, – хотел ответить он. – Дело в другом». Он поступил не безрассудно, взбалмошно и эгоистично. Но и не по-соседски.

– Не бери в голову, – ответил он, собравшись с силами и снова посмотрев на нее.

Она закатила глаза и перекинула косу за плечо.

– Я принесла тебе подарок в знак благодарности. Всего одна порция, потому что я не хотела, чтобы это выглядело как угроза.

Он издал смешок.

– Там что, картошка с беконом и сыром?

Ее улыбка исчезла.

– Эм, нет. Это я приготовила.

Он снова посмотрел на сверток. Уилл понятия не имел, что может быть внутри, даже не знал, хорошо ли Нора готовит, но вдруг ощутил самый сильный голод за весь день.

За две недели и два дня.

– Мне не очень понравилась та картошка. – Это не совсем правда. Она была вкусной, но не в количестве десяти фунтов. Он просто хотел знать, что Нора ему приготовила.

– Это маникотти. Домашний соус. Моя Нонна…

Он протянул руку, сгорая от желания поесть.

– Хочу попробовать, – сказал он нетерпеливо.

Она сильнее ухватилась за сверток.

– Ты не можешь есть на парковке.

Уилл нахмурил бровь. Он уже много раз ел на этой парковке. Прошлым вечером после смены он успел закинуть в рот целый ломоть кукурузного хлеба из столовой, прежде чем снять замок с велосипеда. И дожевывал, уже крутя педали. Даже не распробовал ничего.

– Это мое лучшее блюдо. Нельзя так неуважительно к нему относиться! Оно для ужина за столом со скатертью.

Он узнал этот взгляд. Это был тот же взгляд, с которым она говорила: «какое милое растение, вот лавровый венок, я нашла тебе котят». Взгляд озорства и превосходства. Он скучал по нему. Будь на нем халат, он точно погладил бы отворот.

– Ты уверена? – сказал он и пожал плечами. – У меня нет скатерти.

Она провела пальцем по разноцветной, с петельками, ткани свертка, и это… это было уже куда опаснее ее улыбки. Этот палец явно спровоцирует одну очень неудобную поездку домой на велосипеде, если только он не возьмет себя в руки.

Она резко и театрально выдохнула.

– Ну не знаю, что еще тебе сказать, – ответила она. – Очень жаль, что ты не сможешь насл…

– У меня есть идея, – перебил он, отчего получил очень гневный взгляд.

«Безрассудно, взбалмошно, эгоистично», – упрямо твердил тот голос, но Уилл испытывал такой голод – по ее еде, по ее улыбке, по ней самой, – что в ту секунду его эти слова не волновали. К тому же он не собирался везти ее домой. Нет, идея была другая, совершенно другая.

И безопасная.

– Пойдем, – сказал он.

♥ ♥ ♥

В мгновение ока куртка, лежавшая у него в рюкзаке, превратилась в неплохую скатерть.

Он уже не раз устраивал импровизированный пикник в этом месте, одном из своих любимых в городе: это была полоса пляжа в двадцати минутах езды на велосипеде, а маршрут до нее пролегал через Лейкфронт-Трэйл, так что это была еще и неплохая тренировка. Время от времени он останавливался здесь, вспотев и приятно запыхавшись, пристегивал велосипед и шел на гладкие бетонные плиты. Садился, разворачивал свой наполовину раздавленный сэндвич, который забыл съесть днем, и, смотря на горизонт, отпускал все мысли, наполнял себя пищей, а потом садился и ехал домой.

Однако с Норой все было иначе.

Во-первых, не нужно было пристегивать велосипед – он лежал в багажнике Норы без переднего колеса, чтобы поместился. Во-вторых, едва увидев длинный пляж из белого, еще теплого от дневного солнца песка, Нора уже не пошла на плиты. А в-третьих, Нора – создатель лучшего блюда, какое Уилл когда-либо пробовал, этого соуса, что был сродни религиозному откровению, – любила смотреть на все вокруг. На ширь воды, очертания зданий, лодочные причалы, редкие скопления людей в разных точках пляжа.

Поскольку Уиллу нравилось смотреть на Нору, он окидывал все вокруг свежим взглядом. Иногда отрываясь от еды.

– Ты правда принесла всего одну порцию? – спросил он угрюмо, когда доел. На дне стеклянного блюда еще оставался соус, и он отчаянно боролся с собой, чтобы не сунуть туда лицо, словно пес.

Улыбнувшись, она пожала плечами.

– Я же сказала: не хотелось, чтобы это выглядело угрозой.

– Можешь угрожать мне сколько угодно, если еще таким угостишь.

Они не обсуждали здание, только шутили над историей своего общения, все последние недели состоявшего из саботажа. Оба избегали этой темы, словно открытой раны, допуская лишь мягкие намеки, подсказывавшие, что она никуда не делась. Он знал, что долго они так не продержатся, что за этим блюдом скрывается причина того, почему она здесь.

И у него даже было неплохое предположение.

Но сейчас его сытый упрямый мозг не хотел думать об этом. Он лишь наблюдал, как она отмахивается, самоуничижительно ахает и заливается румянцем. В уме одни за другим всплывали комплименты: «Ты красива в этом свете», «Я бы слушал, как ты говоришь о соусе, ночь напролет», «Твой голос подобен песне».

Он взял крышку контейнера и закрыл его, применив больше силы, чем следовало. «Тихо», – сказал он себе, словно запирал свои мысли. Закрыв контейнер, он поставил его и сел в ту же позу, что и Нора: лицом к воде, подтянув колени и облокотившись на них. Между ними двумя, словно спящий попутчик, лежал смятый пиджак.

Уилл старался сосредоточиться на ответственности и рациональности, однако Нора прервала молчание звонким задорным смехом, какой он слышал много лет назад, только теперь он звучал взрослее. После этого сложно было оставаться ответственным.

Он посмотрел на нее, радуясь, что не стоит двумя этажами ниже.

– Что?

Она все еще смотрела на воду, широко улыбаясь.

– Просто так… так клево, что здесь целый пляж!

Он улыбнулся и потряс головой. Порой рядом с Норой он чувствовал, как повлияла на нее бабушка, хотя он никогда ее не видел. Девушка произносила слова вроде «клево» с абсолютной искренностью. Когда кто-то подрезал ее на дороге к пляжу, в ответ она лишь негромко и удивленно воскликнула: «Что ж!» Когда он ночевал у нее, то заметил всевозможные противоречия в ее квартире – крутой современный ноутбук рядом со старым проводным телефоном на массивном витиеватом консольном столике в гостиной. Навороченная хромированная кофемашина на заставленной столешнице рядом с видавшей виды коричневой мини-печью. Ее пухлое белоснежное одеяло с подушками и плоский потертый плед, наброшенный на старое кресло-качалку в углу спальни.

– Подожди, – сказал он, озаренный внезапной мыслью. – Ты что… никогда не была на местном пляже? В Чикаго?

Она опустила взгляд на колени, утопила пятки в песке, перебирая пальчиками ног.

– Не была. Знаю, это звучит по-дурацки.

– Вовсе нет, – сказал он, хотя в чем-то она была права. Он приезжал сюда не так часто, как мог бы, но, на его взгляд, весь мир грелся на чикагских пляжах. Думая о Чикаго, многие представляют сверкающее металлическое зернышко[4], Сирс Тауэр[5] или вывеску «Ригли-филд»[6], а может, и нелепое светящееся колесо обозрения на Военно-морском пирсе. Но пляжи здесь были совсем другим делом. Всю зиму они наказывали посетителей своей серо-бурой неприветливостью, а потом на день выглядывало солнце, и вода смотрелась просто сказочной, голубой, и казалось, будто ты в тропиках, даже когда глаза слезились от холодного ветра, а слезы замерзали. А с приходом тепла накатывало ощущение, будто весь мир открывается тебе навстречу, и к воде можно было подойти близко-близко.

– Нонна нечасто куда-то ездила, даже когда я была ребенком. Она держалась своего района, а я держалась ее.

– Очень жаль, – ответил он. – Детям здесь очень нравится.

Он вырос в пригороде Индианы, вдалеке от озер и морей, и учился плавать в хлорированных бассейнах. Живи он здесь ребенком, постоянно просился бы на пляж, а родители вряд ли возражали бы. У него возникла безрассудная, взбалмошная мысль: «Если бы Донни взял меня. Если бы он взял меня, я бы приводил сюда Нору. Каждое лето, когда она приезжала.

Я бы считал дни до нашей встречи».

С такими мыслями ему бы пригодилась крышка побольше.

– Я думала о квартире, – сказала она.

Итак, а вот и ее крышка. Уилл посмотрел в точку на горизонте. Они все же пришли к тому, зачем Нора и приехала. Его подозрения подтвердились, что невероятно его разозлило. Они ведь так хорошо общались.

– Я не передумал, – сказал он, надеясь, что ветерок с озера смягчит его тон. Его сковала обида – скорее на себя, чем на нее. Надо было покончить с этим на парковке. Теперь закат испорчен.

– Я ждал, когда…

– Когда я выздоровею, – закончила она за него. – Знаю.

Ему стало совестно, он посмотрел на руки. Прощаясь с соседями, он никому не сказал, что хочет подождать. Он и сам не был уверен, пока не вернулся в собственную квартиру. Сел на диван, положил ноутбук на колени и стал думать, что скажет Норе. Он вспоминал ее опухшие веки, дрожащий подбородок, мерный глухой храп, под который он так внезапно заснул в ее кровати.

«Дай ей пару недель, – убеждал он себя, отталкивая компьютер. – Ты ведь можешь выставить квартиру через пару недель».

Но теперь прошло уже больше двух недель. Он ждал слишком долго, и вот что вышло. Она пришла к его работе с прекрасным ужином и блеском в глазах, потому что он дал ей ложные надежды. «Очень взбалмошно», – подумал он. Первым делом завтра он выставит объявление на сайт. Или даже сегодня, если соберется с мыслями.

– Это было мило с твоей стороны, – сказала она. – Необязательно, но мило.

Стоп… необязательно? Он нахмурил бровь. Может, она просто уже не надеялась или…

– Вообще я о своей квартире, – сказала она.

Он посмотрел на нее, практически ощутив, как удивление отразилось на его лице.

– О твоей квартире? – переспросил он в замешательстве.

Она кивнула, все еще смотря на воду, ее грудь поднялась с глубоким вдохом. Он не видел ее глаз, но чувствовал.

Чувствовал, что она скажет нечто очень безрассудное.

– Я хочу сделать ее такой же, как твоя.

Глава 11

Итак, она сказала это.

Уилл молчал, и поначалу она была ему благодарна. Потому что могла пару секунд после своего признания – не слишком ли называть это признанием? – смотреть прямо, на закат у озера, которое она не видела прежде, позволить эмоциям от сказанного нахлынуть на нее. Она не собиралась этого говорить, даже не приняла окончательного решения, но раз уж сказала…

– Ты хочешь сдавать свое помещение? – прервал он ее мысли.

– Что?! – воскликнула Нора, повернув голову так резко, что чуть не упала. Она восстановила равновесие и повернулась к нему. – Не сдавать!

Он взглянул на нее сквозь линзы очков (конечно же, на нем были очки, наверняка она призналась именно поэтому! Перед этими очками не устоять), густые темные волосы падали ему на лоб. Он словно сошел с календаря – двенадцать месяцев потрясающих мужчин у озера, – а вот выражение лица у него было такое, будто Нора вполне могла быть в календаре людей, несущих бред.

– Не сдавать? – переспросил он.

– Нет! – Она понизила очень уж громкий голос, затем презрительно прищурилась. – И не называй мою квартиру помещением.

Он знакомо поджал губы и поднял руки, как бы сдаваясь. Снова наступила тишина, он явно ждал, когда она объяснит, что имела в виду. Но даже допущение, неправильная трактовка – что она вообще будет сдавать квартиру Нонны! – так шокировала, что Нора едва могла ответить.

– Не хочешь немного пройтись? – спросил он через минуту, подбородком указав на линию берега.

Она кивнула в благодарность за предложение, и они встали – Нора о джинсы отряхнула ладони от песка, Уилл встряхнул куртку. Она все еще думала, что сказать, когда они подошли к линии берега. С воды дул холодный ветер, и она скрестила руки на груди, чтобы от него защититься.

– Вот, – произнес Уилл и накинул куртку ей на плечи.

И тут – под приятным весом теплой одежды, пропитанной успокаивающим запахом Уилла, – она как будто расслабилась, освободилась. Сейчас все было как тем вечером две недели назад в ее кровати: первые минуты их разговора в золотой час были так прекрасны, до того как пришли тоска и досада.

До того как он ушел, а она погрузилась в мысли.

– По большей части дело в держателе для полотенец, – выдала она, что было не самой гениальной мыслью для этого разговора. А может, все наоборот. Смена держателя для полотенец – это просто и не масштабно. Это перемена, но не критическая. Нонна бы точно поддержала эту идею.

– В э… чем?

Она откашлялась и сильнее закуталась в куртку Уилла. Да, так лучше.

– Ты повесил в ванной держатель для полотенец.

– Да, я помню. Но почему?..

– Хочу такой же. Так что я бы его установила.

Даже самой ей слова показались резкими, полными напряженного, нервного самоубеждения, которое и заставило ее прийти сюда. «Ты введешь адрес в телефон, – говорила она себе. – Затем поедешь туда, не заблудишься и скажешь спасибо».

Он остановился, она тоже замерла и повернулась к нему. Когда они приехали сюда, все было залито ярким, потрясающим розово-оранжевым светом, но теперь вокруг было темно, лицо Уилла освещали дальние огни бухты.

– Дело правда в держателе для полотенец? – спросил он с полным сомнения лицом врача.

«Нет, в тебе, – думала она, смотря на песок, на плещущуюся у ног воду. – В том, что ты рассказал мне, из-за чего я по-другому посмотрела на вещи. На квартиру Донни, квартиру Нонны».

Но она пожала плечами и сказала:

– Дело в уюте, наверное. Я прожила здесь достаточно времени, но была слишком занята. Я начинаю замечать, что можно сделать пару изменений, чтобы квартира стала более…

«Моей», – дополнил ее мозг, но говорить это было неправильно. Как-то предательски.

– Удобной, – закончила она.

Он сунул руки в карманы и нахмурил бровь. Они смотрели друг на друга, стоя на песке, и он явно понял: Нора чего-то недоговаривает. Но договорить – рассказать, как она провела последние две недели, – было слишком сложно, слишком опасно. Нора не знала даже, понимает ли это сама. Она знала лишь то, что после ухода Уилла все ждала, мечась между тревогой и предвкушением, когда кто-то чужой появится на пороге их дома. А когда стало ясно, что в ближайшее время никто не приедет, что тихие попытки Уилла заботиться о ней через соседей распространились и на откладывание аренды квартиры Донни, ей стало почти… хорошо.

И почти досадно.

Она не то чтобы смирилась. На самом деле, рассказывая новости соседям на дурацком внезапном собрании на заднем дворе, все еще борясь с остатками синусита, она так переживала, что почти решила заложить окна и двери в квартиру Донни кирпичами, чтобы все каким-то чудом забыли о ее существовании. Но за этим бездумным сопротивлением скрывалось что-то еще. Она осознала кое-что об Уилле, о том, как он относится к квартире Донни и к их дому. Так что поражение в этой битве за сдачу жилья в аренду – или принятие своего поражения от достойного врага и по достойным причинам – заставило ее переосмыслить саму себя и свое отношение к квартире Нонны. Если аренда все же состоится, ей необходимо найти выход, не предавая соседей и память Нонны, но при этом не так сильно держаться за старое. Ей надо было взять эту новую норму под контроль.

И может быть, может быть, начать лучше всего с квартиры.

С минимальных изменений. Повесить держатель для полотенец и… вроде того.

– С этим я мог бы помочь, – ответил он.

Она сама не заметила, как опустила взгляд, теперь ей пришлось поднять к нему голову. Его поза не изменилась, но выражение лица стало более привычным, и по какой-то причине ей от этого полегчало. Да, этого она и хотела. Держатель для полотенец! Ничего необычного. Никаких переворотов.

– Наверное, ты очень занят. – Даже сказав это, она надеялась на ссору. Конечно, она и сама могла сделать все замеры, взять дрель – как только купит ее, – но по какой-то причине, не важно, насколько обычным делом был держатель для полотенец, ей не хотелось делать это в одиночку.

– Займет не больше минуты. Я недавно такой устанавливал. – Он кривовато улыбнулся. Еще пару недель назад она расценила бы это как ухмылку. Но теперь она казалась ей самой нежной и воодушевляющей эмоцией. – Я все равно хотел заехать. Надо установить в помещ… э, в квартире сейф.

– Ясно. – Она переступила с ноги на ногу с тяжелым чувством. Сочтут ли соседи предательством то, что Уилл будет приезжать к ней? На аренду они отреагировали не так остро, как она предвидела, но все же они не поменяли мнение о Донни, а план Уилла восприняли как неуважение и разрушение их порядка. Для них Нора с Уиллом все еще были по разные стороны конфликта.

Но, как и всегда, он словно видел ее насквозь.

– Можем никому не говорить, – сказал он. – К тому же у нас обоих не совсем привычный режим дня.

Она не сдержала улыбку, в животе затрепетала радость.

– Это правда.

– Но при условии, – сказал он, и радость исчезла. Если бы он попросил ее об одолжении касаемо сдачи квартиры Донни в аренду, она бы… – Ты приготовишь мне еще соуса.

Она прищурилась и поджала губы в притворном раздумье. «Он вернется», – подумала она, радуясь внутри, и наконец – осознав, что он может начать волноваться, – позволила себе улыбнуться.

Она протянула руку. В знак сделки, а не согласия. Ладонь подрагивала в предвкушении.

– Хорошо, – сказал Уилл. – По рукам.

♥ ♥ ♥

Нора всегда думала, что терпелива.

Она научилась искусству ждать еще в детстве, и этим, в отличие от большинства своих положительных качеств, она точно была обязана своим родителям. На практике она почти все детство уделила совершенствованию этого навыка: ждала родителей с работы у их университетских кабинетов, подслушивала их восторженные и неспокойные разговоры со своими студентами. Делая по вечерам домашку за кухонным столом, ждала, чтобы кто-то из них купил или приготовил ужин – по крайней мере, пока не выросла и научилась готовить сама. Получив ученические права, ждала, когда у мамы освободится пара вечеров, чтобы позаниматься с ней вождением; ждала, когда папа прочитает все ее эссе для поступления в колледж.

Но и в теории ожидание было важным компонентом этики ее родителей. Все их проекты были долгосрочными, иногда, чтобы добраться до важнейших мест раскопок или сделать прорыв в самой незначительной части исследования, требовались годы. В итоге они почти неестественно спокойно относились к любым задержкам. Относились к ожиданию как к возможности, будто оно и ожиданием не было. Когда Норе было восемь, они с папой ходили на собеседование в колледж Ю Си Риверсайд, а по пути назад попали в пробку длиной почти в двадцать километров. Сквозь окна по обе стороны Нора видела негодующих водителей: они ударяли по рулю, закатывали глаза, вытягивали шею, чтобы посмотреть на ситуацию впереди. Но папе Норы это явно было безразлично. Он ставил старенький «Вольво» на ручник и говорил: «Ну рано или поздно мы доедем». И два часа практиковал с Норой орфографию, выбирая наобум слова из звучных фраз по радио.

И по сей день у Норы с орфографией все было прекрасно.

Но ее терпение?

Начинало сдавать позиции.

Прошло уже три дня с тех пор, как они заключили свою сделку и договорились, что Уилл придет сегодня. Первые два дня все было неплохо: она делала и переделывала сайт экоинфлюенсера во что-то, что выдержит финальное согласование; обедала с Эмили; отвозила миссис Салас к окулисту. Но сегодня тянулось просто бесконечно.

Само собой, часть проблемы была в том, что день начался очень рано, в золотой час, так уж привык ее организм. С балкона она наблюдала за светлеющим небом, с толикой волнения признавая, что солнцу предстоит долгий путь, прежде чем оно снова зайдет за горизонт. В кабинете она рассеянно готовилась к предстоящей днем онлайн-презентации, то и дело ударяясь локтем о что-то на столе или спинкой стула о старый комод Нонны. Живот заурчал, требуя обеда, и она, встав и потянувшись, осознала, что только половина десятого утра. Ладно, значит, будет второй завтрак, но время могло бы двигаться немного быстрее.

К моменту презентации ей удалось вернуть себе ощущение настоящего: она отлично поработала и ждала возможности продемонстрировать результат. Но всю встречу клиент засыпал ее абсурдными и бессмысленными вопросами, вопросами, которые едва касались сайта, и в итоге она даже не дала своего одобрения на запуск. Дипа от ярости захлопнула блокнот, Остин хранил холодное молчание, а Нора почти всерьез подумывала вспомнить кейс с экодилдо, лишь бы не обрывать диалог.

Единственным лучиком света был ее разбор полетов с Ди после презентации, которой пришлось поправлять брови после того, как она потерла их, взбешенная тем, что клиент снова заговорил о битмоджи. После этого звонка Ди наверняка придется терпеть ужасное настроение Остина весь день, так что Нора – с немалым стыдом за свои привилегии удаленщика – очень старалась провести время с подругой, даже если ей придется ответить на четырнадцать вопросов о внешности Уилла Стерлинга.

Но всю тяжесть ожидания она прочувствовала лишь после окончания рабочего дня. Они с Уиллом решили, что он подъедет к десяти вечера, когда все соседи уже будут спать. Тем более «Кабс»[7] уже не играли, да и во время рандеву у озера их захватила мысль об этой подпольной, будоражащей затее. Однако ранний подъем превращал десять вечера в недостижимую мечту, так что Нора проводила часы в ожидании после работы, не давая себе уснуть: пила крепкий кофе, приняла душ, когда стало совсем туго, несильно хлестала себя по щекам перед зеркалом в ванной.

«Давай же», – велела она себе, или закатному солнцу, или еще не подъехавшему Уиллу. Она смутно осознавала, что нет ничего беспечного в том, какое волнение охватывает ее при мыслях об их ремонтном проекте. Но когда небо снова потемнело, соседи затихли, а часы отсчитали последние десять минут, она приняла свое состояние как должное.

Было приятно чувствовать это предвкушение.

В 21:59 в дверь вежливо постучали, и, следуя тайной природе их встреч, Нора открыла дверь, не колеблясь ни секунды. Она надеялась, что лицо не выдавало ее нетерпения. Уилл Стерлинг стоял на пороге, в очках, с чемоданчиком инструментов в руке и таким беззаботным выражением лица, что Нора с грустью подумала: он совсем не предвкушал эту встречу, как она.

Однако она улыбнулась (тоже беззаботно!) в знак приветствия и отступила назад, давая ему пройти. Он поставил вещи и ушел в коридор, а затем появился с таким большущим держателем для полотенец, какого Нора еще не видела.

– Эм, – произнесла она, закрыв за ним дверь. – Это…

– Это для шторки в душе, – поспешил он объяснить, ставя держатель на пол. – Такой, как я установил у себя. Он немного изогнутый вот здесь, чтобы места было больше, когда моешься. Он подходит к держателю для полотенец, который я взял, и они стояли рядом в магазине, и…

Он говорил что-то о совете его подруги Салли, акциях в магазине и возврате, если Нора не хотела менять держатель для шторки в ванной, и, пока он говорил, Нора с радостным облегчением осознала, что он все-таки предвкушал их встречу. И может быть, так же сильно, как она.

Этот держатель для шторки вдруг показался ей самым прекрасным на свете.

– Уилл, – перебила она. Он посмотрел на нее, и, может быть, она всего лишь вообразила легкий румянец, раскрасивший его щеки, но ей он все равно нравился. – Спасибо, идея мне очень нравится. Ты скажешь, сколько я тебе за все должна?

Он отмахнулся.

– Потом сочтемся.

– Ладно.

Вот он, момент, которого она так ждала. Три дня или, может – вероятно, – даже дольше. Небольшие изменения, для которых у нее теперь все было. У нее была воля и… ну.

У нее был Уилл.

Пора.

– Ну что, за работу.

♥ ♥ ♥

– Ух ты, и правда! Здесь так много места!

Нора стояла босиком в своей ванне с задернутой шторой и наслаждалась видом. Над ней висел новенький держатель шторки для душа, только установленный и слегка выгнутый. В ее голове не совсем укладывалось, как маленькая деталь смогла привести к такой заметной разнице, но тем не менее. Она повернулась, изображая, как моет голову, преувеличенно широко разведя локти.

– Я даже не задеваю шторку! – воскликнула она.

По ту сторону шторки она услышала смешок Уилла, звук положенного на пол инструмента, и на мгновение эта ситуация показалась ей очень интимной. Все три дня ожидания она на самом деле не особо задумывалась, каково будет работать вместе с Уиллом в маленьком пространстве ее ванной, но за последние где-то полтора часа она очень ясно ощутила это, потому что его тело было… очень умелым. Конечно, умелым в обращении с инструментами и сантехникой. Но так же умело он справлялся с тем, чтобы неотразимо выглядеть в процессе. Полчаса назад Нора стояла на краю душевой кабины с дрелью в руке (Уилл еще и умело объяснял, как орудовать электроинструментами, и давал Норе сделать что-то самой), а у ее напарника по благоустройству дома в руках был держатель для шторки, после которого ее пользование ванной уже не будет прежним. Стоило мельком взглянуть на него, как Нора заметила тонкую полоску кожи в районе талии – стройный изгиб сильных косых мышц пресса, ленточку черных волос над пуговицей джинсов.

Она чуть не шмякнулась прямо в ванну.

– Так, осторожнее, – взволновался Уилл, выкинув руку, чтобы ее придержать. Вот и новый пункт в столбик умелости его рук, Нора до сих пор чувствовала талией, где именно он ее коснулся.

Она опустила руки, воспользовавшись их явно меньшей умелостью, чтобы обмахнуть лицо. Открыв шторку, она должна выглядеть как ни в чем не бывало, а не как женщина, только что мечтавшая уместить парня (определенного) в это расширенное пространство.

Хотя сможет ли он здесь?..

– Ты выходить собираешься? – спросил он.

– Я могу и остаться, – ответила она, радуясь, что это прозвучало как шутка, а не как намек на пошлые фантазии, заполонившие ее разум. – Теперь тут столько простора для исследований!

Снова смешок, стук инструментов об пол, Норе пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем она смогла успокоиться и наконец показаться ему. Широко (и невинно) улыбаясь, она отдернула шторку в сторону.

Он закрыл чемоданчик с инструментами и выпрямился.

– Довольна? – спросил он, кивая в сторону держателя.

Спросил так легко, обыденно. Однако она уже хорошо знала Уилла – не только после двух часов совместного дела, но и после нескольких недель, что она наблюдала за ним и общалась во время их стычек, – и начала думать, что все не то, чем кажется на первый взгляд, даже если кажется легким и без усилий. Когда они трудились над креплением держателя полотенец, Нора кратко, но неловко замялась, а Уилл продолжил вести себя как ни в чем не бывало.

– Не знаю почему, но это так странно, – сказала она, когда дрель Уилла с тяжестью легла ей на ногу. – Просто… эта стена всегда выглядела совершенно неизменно.

– Мы не обязаны, – сказал Уилл, пожав плечами. – У тебя всегда есть сушилка на столешнице.

Нора взглянула на зажимающую шнуры, бьющую по пальцам ног сушилку и глубоко вдохнула.

– Нет, – пробубнила она и взяла дрель. Но после этого Уилл стал очень осторожен, как будто волновался, что она будет винить его, в случае если пожалеет о сделанном.

– Все в порядке? – спрашивал он каждый раз, как они переходили на новый этап. Даже не смотрел на нее, произнося это, просто спрашивал, будто это тоже часть работы. Но за этим виделись какие-то серьезность и обеспокоенность.

Какая-то доброта.

Нора переступила порог душа, настроившись отмести все его сомнения по поводу этого ремонта. Она взяла сушилку со столешницы.

– Я в предвкушении, – сказала она, подняв ее. – Предвкушаю, как отправлю эту штуковину в мусор.

Вряд ли она на самом деле ее выкинет: Нонне бы это очень не понравилось. Однако Уиллу Нора об этом не скажет. Она мягко поставила сушилку на пол, между шкафчиком под раковиной и унитазом, и пообещала себе решить этот вопрос потом. Наверняка кто-то захочет забрать себе дико раздражающий, даже опасный предмет обихода ванной.

Она обернулась – на очки Уилла упал свет, и ее пробрало на хохот.

– Что такое?

– У тебя… эм. – Она указала себе на глаза, Уилл нахмурился и посмотрел в зеркало.

– О господи, – сказал он. Ей понравился его смешок, слегка удивленный, слегка пристыженный. – Строительная пыль. Сейчас быстро вытру.

Он снял очки, и Нора заметила – опять же дело в тесном пространстве! – красные отметины по бокам его носа, и почему-то это показалось таким личным, что тут же тихо обошла его и вышла в коридор, чувствуя каждый вздох.

Спустя пару секунд он вышел на порог с чистыми очками и, сунув руки в карманы, прислонился к дверному косяку. За ним виднелись следы их работы: чемодан с инструментами, пустая упаковка, бирки, – все это было готово к уборке, и Норе вдруг стало обидно, что ночь почти закончилась.

Уилл прочистил горло.

– Итак, – сказал он с ноткой осторожности в голосе. Она уже понадеялась, что и ему грустно, как вспомнила, о чем они говорили, когда он только пришел.

Она шлепнула себя по лбу.

– Точно! Боже. Я ведь должна вернуть тебе деньги.

– Нет-нет, – тут же возразил он. – То есть я не это имел в виду. Я хотел сказать… – Он затих и потупил взгляд. – Знаешь, забудь. Напишу тебе имейл. Это касается формальностей насчет аренды.

«Вот оно что», – подумала Нора, уже готовясь вздрогнуть от тревоги, сопутствующей всем их разговорам об аренде.

Она вздрогнула, но далеко не так… сильно. Не так встревоженно.

– Ты уже выставил квартиру? – спросила она.

– Да, после нашего похода на пляж. Но на самом деле… – Он замолк и кашлянул.

Она подбадривающе улыбнулась ему через коридор.

– Можешь рассказать. Я так рада, что смогу наконец нормально высушить волосы, ты не испортишь мне настроение.

Он улыбнулся в ответ, и по ее телу пробежала совсем другая дрожь.

Спустя секунду он снова посерьезнел.

– Я и не думал, что объявлением так быстро заинтересуются… э-э. У меня бронь начиная со вторника.

Со вторника. Это очень скоро. Сглотнув, она кивнула. И не оглянулась на новые держатели в ванной.

– Она поживет здесь примерно месяц. Я понимаю, что совсем уж краткосрочная аренда – это не очень хорошо. Для жителей дома. Так что постараюсь выбирать тех, кто останется на подольше.

Она взглянула на него, моргнув от удивления, благодарная за это признание. Она надеялась, что этот месяц не превратится в кошмар, но хорошо, что он рассматривает разные заявки.

– Женщине, которая снимет квартиру, с ее дочкой – дочке примерно десять, – нужно пожить где-то, пока в их доме идет капитальный ремонт. Она была домовладелицей пятнадцать лет, так что ответственности ей не занимать. И у нее свой бизнес. Консалтинг, насколько я помню.

Нора дернула головой в замешательстве. С тех пор как в ее жизни появился Уилл Стерлинг, она провела кучу времени на сайте аренды и знала, что арендодателям не надо собирать целое досье на квартиросъемщиков перед заключением договора. Как она поняла, в этом и есть смысл сдачи недвижимости: получать деньги без лишних вопросов.

Уилл что… собеседовал кандидатов?

– После нее думаю подключить людей, которые проходят ординатуру в северо-западной больнице. Здесь не самое удачное расположение, но, как оказывается, Салли знает координатора по размещениям, и она посоветует им обращаться ко мне. А эти ребята столько работают, что вряд ли вы вообще будете с ними пересекаться. Они, наверное, даже внимания не обратят, если вы устроите ту встречу с проектором и балконом.

Она удивленно подняла брови.

– Откуда ты?..

– Джона рассказал. На вечере поэзии.

«Я верю всему, что ты сказала об этом доме», – вспомнила она его слова, произнесенные вечером в ее спальне, тогда она в них не сильно поверила. Зато поверила словам о том, что Уилл рациональный и ответственный. Она поверила, когда он сказал, что этот дом олицетворяет для него что-то совершенно противоположное. Боль. Шрамы.

Но она не верила, что он может взглянуть на все ее глазами. Не знала, что он так внимательно слушает и наблюдает. По телу у нее разлилось приятное тепло.

– Спасибо, – сказала она. – За то, что делаешь это ради нас.

Он опустил голову, ей показалось, что он совсем незаметно потряс головой.

– Я делаю это ради тебя, – ответил он, и у нее перехватило дыхание.

Долгие секунды она молчала, не зная, что сказать. Могла лишь смотреть на него, вспоминая их первую встречу. В то утро она видела его сверху, залитого светом из квартиры, которая ему была не нужна. Она видела его таким: высокий, стройный, ссутуленный, с наклоненной головой.

Он был таким далеким, одиноким.

Совершенно неприкасаемым.

Она даже не осознала, что ступила вперед, пока он не поднял голову, и она оказалась всего в нескольких сантиметрах от него, смотря ему прямо в глаза. Теперь он был не столь неприкасаемым: весь из плоти и крови, он стоял прямо перед ней. Но ведь это… ой, это уже слишком, разве нет? Коснуться его! Это слишком напористо, так не благодарят за помощь.

– Спасибо, – повторила она почти шепотом, а он, кажется, тоже придвинулся к ней ближе? Сейчас что-то было не так, но ведь она была близко к нему и прежде и знала это. Она лежала с ним в кровати. Он касался ее в ее ванной.

Но это было совершенно не похоже на то, что случалось прежде. Теперь все казалось таким безмолвным, идеальным, новым; новым казалось все, даже ее тело.

– Нора, – прошептал он в ответ, но с новой интонацией, не так, как произносил ее имя до этого. Без строгости и сожаления, без возмущения, но с чистым удовольствием от каждого звука. Так говорят имя любимого человека, мягко обозначая, что он рядом, что он твой.

«Мой», – подумала она, и в этот раз мысль не показалась ей странной и неправильной. Она задумалась о сделанных сегодня маленьких шагах: о том, как изменила ванную, в которой ничего не делали годами, и вышло здорово. Конечно, здорово. Удобно при мытье головы, пользовании феном, развешивании полотенец и прочем, но квартира все еще не была по-настоящему ее в том смысле, в каком ей хотелось бы.

И прямо сейчас единственный способ добиться этого зависел от парня перед ней. Она должна установить здесь свой порядок, чтобы квартира стала по-настоящему принадлежать именно ей.

Она сдвинулась с места. Маленький шаг казался вовсе не маленьким. Она видела, как пульсирует жилка у него на шее, как вздымается от частых вздохов его грудь.

– Уилл, – произнесла она вопросительно, и его имя тут же отозвалось эхом в сердце:

Уилл.

Уилл.

Уилл.

Он, не колеблясь, дал ей свой безмолвный ответ.

Наклонил голову и прижался к ее губам.

Глава 12

Ох, теперь он точно попадет в ад.

Но, господи, она была для него словно рай.

Пока лишь губы – мягкие, пухлые, податливые, совершенные, – но в глубине души он знал, что это лишь начало, знал в лихорадочном сердцебиении, что не хочет останавливаться на этом, что – если она позволит – он стиснет и зацелует ее всю. Было так приятно наконец признаться себе в этом, словно вдруг ослабли те путы, которые все крепче и крепче сковывали его – с их вечера на пляже, с их первого утра на балконе.

«С самого детства», – поддел его внутренний голос, на что он сжал кулаки у себя в карманах. Он не хотел думать о том, насколько далеко это уже зашло и насколько еще может зайти. Не хотел, чтобы сегодняшний вечер повторил три предыдущих, когда он злился на себя за предложение приехать, ведь знал, к чему это приведет, но и надеялся, что все случится именно как сейчас.

Поэтому он заглушил внутренний голос, себя и все вокруг, утопая в Норе, раскрыв ее губы своими. Она издала негромкий стон удовольствия и провела языком по его нижней губе – в этот момент путы уже не просто ослабли.

Они лопнули окончательно.

Он притянул ее, простонав от новообретенной свободы – одна рука на талии, другая в прохладных гладких волосах, все еще забранных в хвост, – и она подалась к нему, словно ждала этого, обвив его руками и прижавшись к нему всем телом. Вдруг между ними вспыхнули жар и голод: Уилл крепче сжал ее, а Нора вцепилась ему в футболку, встав на цыпочки и проникнув в его рот страстным, любопытным языком. На вкус она была как… мята, возможно, кофе, как раннее утро, хотя была еще глубокая ночь, и он жаждал еще, еще поцелуев и с ума сходил от того, как она жаждет его в ответ.

Она прикусила его нижнюю губу – и он отпрянул от двери, схватил ее, отчаянно, неистово сопротивляясь порыву поднять ее, прижать к стене и придавить своим телом. Но в этой суете он ухватил то, что было ближе, легче и так естественно, – длинный жгут волос, запрокинув ей голову. Она ахнула, застонала и впилась в него губами.

– Боже, – произнесла она между поцелуями, сбивчиво и задыхаясь; Уилл чувствовал себя так, будто подобрал ключ: знал, как прикоснуться к ней, чтобы она так двигалась и так стонала. Он не убрал руку и крепче ухватил хвост, а потом оттянул ее голову назад.

Она резко подалась к нему бедрами – он наклонился к ее обнаженной шее; как же он жаждал ее губ, но хотел целовать и эту нежную кожу. Еще покалывавшей от ее укуса губой он провел по стороне шеи, и она затрепетала. Уилл представил, как Нора вся краснеет под одеждой, а затвердевшие соски трутся об изнанку бюстгальтера. Он отомстил ей, слегка прикусив кожу, и нежно лизнул в месте укуса, а затем перешел на другую сторону. Она держала его, запустив пальцы в волосы, и ему было так хорошо, так приятно, что он и думать забыл об очках, которые уже запотевали и выглядели куда глупее, чем засыпанные строительной пылью. В такой близости они не имели никакого значения: он видел все, что нужно, видел благодаря прикосновениям, поцелуям, ее хныкающим стонам, когда он втянул ее кожу за ушком.

– Ах! – Ее выдох отозвался вибрацией под его кожей, отчего он дико возбудился. Что, если он отведет ее чуть-чуть назад, прижмет к стене и…

– Это так… – начала было она, но замолчала, когда он впился в ее губы. Что-то давно он не впивался в ее губы. – Ты очень хорош, – договорила наконец она при первой возможности.

Он не ответил, не сообразил, что ответить. Снова склонил к ней голову, оттянул край ее футболки, чтобы прижаться губами к открывшейся нежной коже, и вдохнул ее аромат.

– В смысле, – прошептала она, прерывисто и уже обеспокоенно дыша. – …очень хорош. У тебя что, богатый опыт? Таких вот поцелуев. Это… ты… у тебя богатый опыт?

Он поднял голову, поймал ее губы и впился в них с неистовой силой, выигрывая время, пока его бедный обескровленный мозг пытался прийти в себя и понять ее вопрос.

– Не помню, – ответил Уилл, глотая воздух. Он ощутил губами ее смех, хотя сказал серьезно. В этот миг он не мог вспомнить ни одного поцелуя в своей жизни и точно уж ни одного, сравнимого с этим. Он не помнил случая, когда был бы настолько увлечен, безумен рядом с девушкой; пусть он в точности запомнил каждое прикосновение, свое и Норы, ум его несся вперед, рисуя размытые позы: он сверху, снизу, как она захочет, без одежды, в сплетенье тел.

Что-то напряглось и скрутилось внутри его, словно разорванные путы пытались связаться снова, обвить его грудную клетку и напомнить, что рядом с Норой он теряет рассудок, становится взбалмошным, что она заставляет его вспомнить о той части себя, которую он долго подавлял.

Но почему же ему так хорошо?

– Потому что, – сказала она, и он на секунду подумал, что сказал все это вслух. Но она прильнула к нему, провела языком по шее, повторяя его действия и потираясь о него.

– Потому что у меня нет, – прошептала она ему на ухо.

Он замер, положил руки ей на талию, и они впервые с начала этого страстного момента отстранились друг от друга – то есть уже не соприкасались губами.

– У тебя нет чего?

– У меня не было… так много опыта.

«Забудь ты о других, – думал он, сильнее сжимая ее. – Сейчас ты только со мной».

Уилл тут же разжал кисть. Неправильно было вести себя как эгоист. Она пыталась что-то сказать, и ему надо было сосредоточиться, чтобы услышать.

– Я спала только с двумя парнями. А целовалась с тремя.

– Ладно, – ответил он, понимая, что уже ненавидит каждого из них до глубины души. Хотя до сих пор не понял, как это относится к нему. Но если ей казалось, что он будет переживать из-за этого, если он будет беспокоиться из-за трех, двенадцати, двадцати, двух сотен или нуля мужчин в ее жизни, надо показать, что это не так.

– Нора, это не…

– Я к тому, что, – перебила она, – …что так не было еще ни с кем. Таких поцелуев. И… – Она замолчала и положила руки ему на плечи. Он следил взглядом, как они скользят ниже, по его груди, а потом спускаются к прессу, и ему захотелось закончить ее фразу. Захотелось, чтобы она не сказала, но сделала.

«Прикосновений, прикосновений, прикосновений», – хотел сказать он.

Он поднял взгляд и увидел, что она смотрит на него, ожидая ответа. Уилл понял, что она хочет узнать – чувствует ли он то же самое. В конце концов, в этом вся Нора – осторожная и конкретная. Конечно, она хочет знать. Она хочет знать, достоин ли он ее чувств. Чувствует ли он то же в ответ.

«Сосредоточься, Уилл, – сказал он себе, обхватив ее ладони своими и прижав их к себе. «Дотронься», – она же говорила о чувствах. Никаких задних дворов, балконов и сердец. Она говорила, каково трогать его и чувствовать его прикосновения взамен. И это было хорошо, это было просто волшебно.

С прикосновениями он справиться мог.

Уилл сделал то, от чего сдерживался: повел ее спиной вперед, помогая не упасть, пока она не уперлась в стену. Она сжала ткань его футболки и притянула Уилла к себе. Он дал ей ощутить болезненное напряжение под тканью его джинсов, Нора ахнула, и он наконец ответил:

– У меня тоже, – сказал он честно, и ее опухшие от поцелуев губы расплылись в улыбке. Он чуть опустил голову, чтобы произнести следующую, самую правдивую фразу, прижавшись к ним. – Такое в первый раз.

Они вернулись к поцелуям, уже более горячим, чем раньше; несколько минут были лишь блуждания рук по телам и сплетавшиеся языки, а потом она сказала:

– Оставайся сегодня.

♥ ♥ ♥

Он бы остался и в коридоре, стоило ей только захотеть.

Они были уже на полпути – исступленные, раздетые как попало, Нора пыталась стянуть с Уилла футболку, пока он снимал с нее штаны, Нора расстегивала ему ремень, пока он руками искал застежку ее бюстгальтера. Она запрыгнула на него, обхватив ногами, а он даже не успел осознать, насколько это нереально. Прижавшись к ней губами, Уилл улыбнулся и дразняще залез пальцами под резинку ее трусиков, как бы намекая, что они все еще на ней. Она откинула голову, ударившись затылком о стену, втянула воздух носом и на выдохе произнесла: «Спальня» – голосом, в котором звучал тот же мягкий приказ, с каким она попросила Уилла остаться, – и отчего-то это возбудило его еще сильнее.

Когда она скользнула руками по его ширинке и отошла назад, у него вдруг случился приступ какой-то неуверенности – словно не касаться ее было все равно что упустить момент, позволить путам стиснуть его и напомнить, почему все происходящее – опасная затея. Но тут она обошла его, покачивая обнаженными бедрами, одна ягодица покраснела в том месте, где он сжимал ее, – и это стало очередным приказом. Как если бы она прошептала ему прямо в ухо: «Пойдем за мной». Он не считал себя одним из тех, кому нравится подчиняться во время секса, но, черт бы его побрал, если бы он не вошел в темную прохладную спальню Норы, если бы не хотел услышать в мельчайших деталях все, чего она от него хочет и как хочет…

А Нора – идеальная, щепетильная Нора – дала ему именно то, чего он желал.

Уилл переступил порог, она вернула руки ему на грудь, подвела к подножию кровати и надавила на плечи, чтобы он сел.

– Сиди тут, – сказала она с улыбкой и, отступив назад, стянула через голову футболку с уже расстегнутым бюстгальтером. Сзади ее фигуру освещал проникавший из ванной через коридор свет, и Уиллу казалось, он никогда в жизни не видел ничего красивее: каждый изгиб и угол тела девушки предстали перед ним в очертаниях, наполняясь мельчайшими интимными деталями по мере того, как его глаза привыкали к темноте. Она поддела пальцами резинку трусиков и спустила их – и, кажется, у него перехватило дыхание от вида того, как она раздевается перед ним. Размытые зрительные образы обрели ясные черты, когда язык провел по розовому соску, зубы стиснули мышцу плеча, руки погладили внутреннюю сторону ее бедер.

– Не торопись, – прошептала она еще один приказ, и тут Уилл осознал, что тянулся к ней все время. Он убрал руки и оперся ими на кровать, стараясь не сильно вцепиться в одеяло от нетерпения. Но тут Нора распустила хвост, и он перестал стараться. Вцепился в постель изо всей силы, наблюдая, как прямые густые волосы рассыпаются по ее плечам и грудям, доставая кончиками до нижних ребер.

– Нора, – сказал он, – ты такая красивая.

Она шагнула между его ног и нежно сняла с него очки, а когда потянулась, чтобы положить их на комод сзади, он остановил ее, схватив за бедра.

– Не уходи, – сказал он тихим и серьезным тоном, потому что это было очень серьезно.

Он не хотел терять ее из виду. Даже на секунду.

Она быстро вернулась и, обхватив ладонями его покрытую щетиной челюсть, нагнулась и поцеловала его. Они оказались на кровати рядом, мягкая нежная кожа Норы терлась о его плоть. Стоило немало усилий позволить ей сделать все самой: провести губами линию поцелуев от шеи к груди, затем по животу, пока она расстегивала пуговицу и ширинку джинсов. Все ее движения – как она сидела поверх него, как трогала и ласкала ртом – были своеобразным утверждением, заявлением, просьбой. Они были не только для него, но и для нее самой.

«Я дам ей то, чего она хочет», – думал он, стискивая челюсть, пока снимал джинсы, боксеры и носки – все сразу. Она снова забралась на Уилла, прижавшись к его бедру влажной и горячей промежностью. Он выдохнул в страшном нетерпении, в отчаянном желании взять ее и прижать так, как он хочет. Снова вздохнул, чтобы сосредоточиться, и впервые в жизни у него получилось сфокусировать внимание так легко и естественно.

Так легко, потому что это было ради нее.

Он хотел позволить ей делать то, что ей хочется. То, благодаря чему для нее все это впервые.

Она убрала его руки со своей талии, подняла их выше, разрешая, и, когда он обхватил ее грудь, Нора застонала, откинув голову, и, о боже, когда она сделала это, кончики ее волос коснулись его бедра, колена, голени – всех мест, у которых, очевидно, был прямой канал связи с его пахом. Он сел, прикосновений к ней было недостаточно, он пустил в ход губы: начав с нежных поцелуев, провел дразнящим языком по кончику соска. Когда она качнула бедрами и вцепилась ему в затылок, он пошел дальше – втянул в рот вершинку одной груди, сжал другую, а свободной рукой крепко ухватил ее за волосы, ведь ей так нравилось.

Он делал это так долго, что движения ее бедер становились все ритмичнее, настойчивее, а дыхание учащалось. Первая близость, откровение – почему-то видеть блаженство Норы от такого петтинга уже было лучшим сексом в его жизни. «Если бы только она…»

Эта мысль вмешалась так бойко, что ему пришлось оторваться от груди Норы и упереться покрытым испариной лбом в ее разгоряченную кожу. Он заговорил, даже не успев обдумать это, не успев сосредоточиться.

– Нора, – прошептал он в мольбе. – Дай тебя попробовать.

У нее вырвался краткий не то вздох, не то стон, его бедро стало заметно более мокрым. Если она кончит от этого, он не будет ее винить и скоро догонит сам. Она еще даже не трогала его член, а он уже на грани. На грани обрыва. Уилл втянул воздух, вдыхая аромат ее смазки, жаждая попробовать ее.

– Еще рано, – повторила она, слезая с него, затем достала нераспечатанную упаковку презервативов.

– Сначала это, – сказала Нора восхитительно прямо и, слава богу, позволила забрать у нее коробку, слава богу, позволила рывком открыть ее и, сжав зубы, достать презерватив самому, иначе он бы просто не выдержал ее прикосновения. Однако действия девушки были не менее возбуждающими: Нора лежала на боку, приподнявшись на локте, и смотрела за его рукой, за твердой плотью в паху. Смотрела, как он надевает презерватив, как будто никогда прежде не видела, как мужчина это делает.

Закончив, он лег рядом с ней в ожидании ее слов, действий, ее пожеланий. Учитывая, чем они занимались до этого, он ждал, что она оседлает его, чтобы продолжить там, где они прервались, но нет, она потянула его за плечи и перекатилась на спину. Он не успел понять, как она умудрилась сделать это с такой ловкостью, как они оказались прижаты друг в другу в этот первый раз: она была снизу, раздвинув ноги, и терлась своим пахом о его.

«Не отвлекайся», – велел он себе, склонившись, чтобы поцеловать ее, прошептать прямо ей в губы, точно ли она хочет этого. Она выразила свое согласие трижды: кивнув, сказав «да», положив руку ему на ягодицу и надавив. Но в секунду, когда Уилл вошел в нее – всего на сантиметр, – он со стоном уронил голову на простыню и потянулся к ее руке. Если Нора будет и дальше так исступленно сжимать его ягодицу, долго он не продержится, но он должен, должен сделать этот момент незабываемым для нее. Он молча поймал ее руку, затем другую, переплетая пальцы, и завел их ей за голову.

– Да, – ответила она, хотя он даже спросить не успел. – Да, вот так.

Вот так. Вот так он вошел в нее на всю длину, слушая ее сбивчивое жаркое дыхание. Вот так он сделал первый медленный толчок и прикрыл глаза, перед которыми запрыгали искры. Вот так он понял, что никогда прежде не испытывал ничего подобного – Нора снизу, задыхается от блаженства и двигает бедрами, пытаясь усилить ощущения, сжимая его руки, когда он входит глубже, и они начинают двигаться в едином ритме.

Вот так он понял, что все изменилось.

Но не станет думать об этом сейчас, когда Нора все ближе и ближе… В какой-то момент их руки расцепились от нетерпения, а когда Уилл это заметил, одна ее ладонь легла ему на спину, другая на ягодицу, а он уперся одной рукой в матрас, а другой взялся за ее бедро, раскрывая его и усиливая толчки. Он закусил щеку, чтобы не сказать, чего он хочет, не просить ее кончить, но, по правде, ему и не пришлось: движения Норы ускорились, она царапнула ему спину и закусила губу, чтобы приглушить стон удовольствия.

«Не кончай», – велел он себе, желая увидеть ее оргазм целиком, желая почувствовать каждую судорогу ее мышц своим членом. Но ведь он так долго, так долго ждал, чтобы почувствовать это с ней, с самого…

– Уилл, – сказала она, подняв голову, чтобы лизнуть его вспотевшую от усилий шею, – и все. Этого оказалось достаточно. Он издал хриплый стон и застыл, благодарный ее объятиям, благодарный тому, как крепко она прижимала его к себе, пока он взрывался изнутри. Это было лучше, и ярче, и прекрасней, чем видеть искры перед глазами, – словно он стал ими, рассыпался на тысячи звезд, сверкающих в ночи. Он назвал ее по имени, затем снова и снова, потому что в голову ему приходило только это и ни одной другой мысли и чувства. Ни давления, ни рациональности, ни ответственности. Только Нора.

Потрясающий, незабываемый первый раз.

♥ ♥ ♥

Ну в аду он, разумеется, не оказался.

Но спал точно как убитый.

Когда он проснулся в первый раз, Нора лежала, прижавшись к нему, не так далеко от того места, где уснула. Потом она устроилась сбоку, положив тяжелеющую от сна голову ему на плечо, и ее грудь, кисти и стопы подергивались, видимо, от напряжения, которое скопилось за день. Теперь же ее голова оказалась у него на животе, гладкие нити прямых волос легли ему на грудь, и он, не думая, в полусне провел по ним рукой.

Уилл частенько спал очень крепко, сказались годы хаотичного графика в больнице и долгих смен, когда надо не просто бодрствовать, но быть начеку, в боевой готовности каждую минуту. Глубокий крепкий сон после такого был скорее не удовольствием, а необходимостью; его тело сдавалось и проваливалось от усталости в кромешную тьму. Но в этот раз пробуждение… оно было совсем иным. Нерешительным, хотя обычно он сразу же вставал с кровати, туманным, притом что в голове у него всегда было четкое расписание на день. Глаза оставались закрыты, разум соображал очень медленно и не мог думать ни о чем, кроме слегка спутавшихся волос Норы.

Возможно, он и вовсе… снова провалился в сон? Это казалось почти нереальным, невозможным, но тут он обнаружил, что Нора ерзает: она потерлась щекой о его пресс, упираясь губами в кожу, затем успокоилась и произнесла что-то сонным и недовольным тоном.

– Который час? – пробурчала она. Он лежал, не открывая глаз, все еще в полусне. Его губы изогнулись в улыбке.

– Не знаю, – ответил он или всего лишь подумал…

Она потянулась через него, подняв голову и щекоча его волосами. Ну какая-то часть его точно уже не спала. Нора хлопнула по тумбочке, где оставила телефон, когда они готовились ко сну: приняли душ по очереди, в шутку повздорили, выбирая, на какой половине кровати будет спать каждый, – что, несмотря на их первый раз, казалось вполне обычным.

Экран телефона зажегся, и Уилл закрыл рукой глаза, но передумал, чтобы не упускать возможность. Он приоткрыл один глаз, затем второй – лицо Норы светилось в бело-голубых тонах, такое сонное, щурящееся и все еще дико сексуальное. Он провел пальцем по ее спине.

– Без пятнадцати пять, – сказала она и, вернув телефон со стуком на тумбочку, уткнулась лбом в его живот. – Поздно уже.

– Нет, – вяло возразил он, ведя пальцами от позвоночника к боку, по изгибу груди. – Рано. Еще даже не утро.

Она неверяще фыркнула – забавный звук – и затрепетала, когда он снова погладил ее. Если честно, проснулись у него только руки и член, но и с этим можно работать. И она может, если только…

– Можно… – Она сбилась, когда он поднес палец к ее соску, затем вздохнула и снова поцеловала его в живот. – Можно я сбегаю сначала в ванную?

Он довольно засмеялся, понимая, что она уже возбудилась. Нора игриво шлепнула его по груди, выбралась из кровати, а он поймал ее за руку и поцеловал в центр ладони. Когда она сделала шаг от кровати, он сделал простую вещь, ту, которая показалась его сонному мозгу вполне естественной: он не отпустил ее руку, не стремясь ее остановить, но желая касаться ее до последней секунды, пока это возможно. Она засмеялась, сжав его пальцы, а потом выскользнула из его руки.

Когда она отпустила его, он понял, почему это показалось таким естественным.

И где он это видел.

Так делал его отец.

Каждый раз, когда мать вставала из-за стола или с дивана, где они сидели рядом. Когда они ходили куда-то вместе и ей надо было отойти, даже на пару минут. Даже будучи уже больным – на койке, в больнице, – он делал это. Каждый раз, когда она уходила.

Вот теперь он проснулся.

Когда Нора вышла, Уилл заставил себя сесть в кровати и часто заморгал от включившегося в ванной яркого света. Но дверь со скрипом закрылась, и комната медленно погрузилась в темноту. Он перевел дух от краткого несвоевременного путешествия в глубь своих воспоминаний. Такое пробуждение было ошибкой.

Надо быть осторожнее с Норой.

Он сглотнул, почесал грудь и потянулся к своему телефону, который лежал рядом с Нориным. 4:59, снова смотреть было незачем, но в этот раз мозг его вернулся в строй, и Уилл смог подумать о практических деталях. Прошлым вечером они согласились лишь на секс, согласились, что им хорошо друг с другом в этом плане, но об этом никто не должен знать. А теперь он вспомнил, что Нору ждут неприятные последствия, если их увидят вместе поздним утром. Неприятности ждут и его, и квартиру внизу, и бизнес, которым он решил заниматься в месте, которое все остальные зовут домом.

И его сердце.

Да, точно… ему встать? Нет, будет трусостью взять и одеться, когда пару минут назад он разве что не умолял ее вернуться. Он мог хотя бы подождать, к тому же надо усмирить эрекцию, прежде чем пытаться надеть брюки. Он потер ладонями бедра, пытаясь сосредоточиться: сегодня у него смена в клинике, а завтра надо разобраться со счетами. И он, кажется, должен написать адрес электронной почты квартирантке, которая въезжает во вторник? Надо…

Дверь ванной открылась, в комнату снова проник свет, и он почувствовал себя еще большим трусом, чем если бы уже стоял в брюках. Наверное, странно было сидеть вот так – словно собрался уходить, но так и не решился.

– Итак, – произнесла она с улыбкой в голосе, входя в спальню. – Теперь, значит, у тебя утро.

Нора встала перед ним, Уилл поднял голову, и она совершенно неожиданно надела на него очки. Он сглотнул, осматривая ее: длинный шелковый халатик, перехваченный поясом на талии, чуть просвечивал на свету. М-да, ничего он не сможет усмирить.

– Нет, – солгал он и потянулся к мягким завязкам халата. Хотя бы за них держаться еще можно.

– Мне жаль, но, кажется, тебе уже пора, – игриво сказала она, и он застонал, уткнувшись лбом ей в живот. – Что, если Мэриан устроит свой обход?

Он сдавленно засмеялся. Ему и правда пора. Он знал это, он и сам так решил. Однако сидел не двигаясь, еще несколько мгновений будучи в совершенном тупике. Он не мог остаться сейчас и знал, почему следует быть осторожным. Но ему не хотелось, чтобы эта ночь стала их последней.

И Норе тоже наверняка не хотелось.

Он поднял взгляд, его осенила прекрасная рациональная мысль. Повод вернуться.

– Нора, – начал он, на что она ответила вопросительным «хм-м?», нежно и неосознанно водя по его волосам. – Только что в ванной… Ты не заметила ничего странного в смесителе?

Ее рука застыла, она отступила назад. «Господи», – подумал он, все его нутро сжалось.

Но, взглянув на нее, он обрадовался, что она принесла его очки и что он мог видеть ее реакцию: руки на бедрах и нарочито решительный вид.

– Вообще-то, – начала она, расплывшись в широкой утренней улыбке, – очень даже заметила.

Глава 13

– То есть ты говоришь, – сказала Дипа, опершись подбородком на одну руку, а другой держа запачканный помадой бокал вина, – …ты продаешь ему сексуальные услуги в обмен на ремонт в ванной.

Нора засмеялась и вспыхнула румянцем, она сделала глоток из своего бокала и отвела взгляд от экрана ноутбука, стоявшего на стопке кулинарных книг на столешнице. Впервые за две недели им с Ди выпал шанс поговорить не о работе, и, хотя Нора не планировала обсуждать то, что за это время произошло между ними с Уиллом, она знала, что Ди видит ее насквозь даже по видеосвязи. Этот разговор давно маячил на горизонте; Нора даже не успела закончить свое тщательно спланированное объяснение их с Уиллом сделки, как Ди победно воскликнула:

– Я так и знала!

– Звучит так, будто мы извращенцы какие-то, – ответила Нора, поставив бокал и подойдя к плите, чтобы помешать разогревающийся соус.

«И вообще все совсем не так», – молча добавила она, смотря в сотейник и стараясь прогнать воспоминания, всплывшие перед ней вместе с паром: Уилл в постели, сверху и снизу, Уилл на коленях в ее ванной, Уилл – тут у нее вспыхнули щеки – за ней, а она держится за столешницу у раковины. Совсем новую.

Он приходил уже четыре раза, всегда поздно вечером, а уходил под утро, ни разу не попытавшись переступить черту, которую она провела для их встреч. С тех пор вдобавок к держателям шторки и полотенец они установили новые смесители в раковину и ванну, заменили старое запятнанное зеркало, которое, по видимости, было в доме с самой его постройки. «Смотри, как четко ты видишь свое отражение в нем», – говорил Уилл, стоя позади Норы, отводя ее волосы за плечи. «Смотри», – повторял он снова и снова, прикасаясь к ней.

Упрямое воспоминание.

– Думаю, сегодня мы поменяем светильник, – сказала она в предвкушении. Нора уже привыкла не спать допоздна в ожидании Уилла. Она еще помешала соус, собралась с мыслями и повернулась к экрану.

– Ты красная как помидор, – сказала Ди.

– Я же готовлю.

Ди подозрительно прищурилась, но не стала напирать.

– Ладно, мы к этому вернемся.

Нора с облегчением отпила вина. В Дипе хорошо было то, что при всем ее дразнящем и назойливом любопытстве она всегда знала, когда остановиться. Шутка о хронической целомудренности Норы перед лицом экодилдо – это одно, но в том, что касалось личных моментов, Ди проявляла деликатность и терпение.

К тому же обе они знали, что этот вопрос рано или поздно придется обсудить.

– И насколько плохо все прошло? – спросила Нора, готовясь к удару.

Ди закатила глаза, но сделала крупный глоток вина и поуютнее устроилась на диване.

– Плохо, – сказала она.

Сегодня от них ушла экоинфлюенсер.

Электронное письмо – всего пара строк с подписью «цемк» – пришло на почту в районе полудня по Тихоокеанскому времени, прервав или отменив обед каждого члена команды Verdant. Нора взяла телефон, чтобы написать Дипе, когда он тренькнул у нее в руке.

«Я же говорила», – написала Дипа.

Это правда. Несколько недель назад и совсем недавно – на собрании в прошлый четверг. «Она кинет нас, – говорила Ди Остину резким уверенным тоном. – Давайте первые разорвем контракт и не будем тратить наше время. Мы не то, что ей, нужно».

Однако Остин (вот уж чье кредо – «Клиент всегда прав») не послушал. Честно говоря, всю последнюю неделю он велел Норе искать дизайнеров мобильных игр на фрилансе, хотя это совсем не входило в ее обязанности.

– Я правда не понимаю, в чем была проблема, – сказала Нора, не обращая внимания на укол совести из-за того, что так злилась на Остина. – Многого мы бы не потеряли. Почему он так настаивал?

– Потому что терпеть не может проигрывать. Все они одинаковые. – Нора знала Дипу достаточно, чтобы понять: она либо о мужчинах вообще, либо о мужчинах-начальниках. Или о тех и других.

– Он до конца дня ни с кем не разговаривал?

– Хлопнул дверью.

Нора вскинула брови. Хлопать дверью – это уже серьезно.

– Если честно, Нора, думаю, долго я здесь не пробуду.

У Норы сердце ухнуло.

– Что?

– Я собираюсь начать рассылать свое резюме. Не знаю, куда пытается двигаться Остин, но я точно не хочу двигаться вместе с ним.

Нора уставилась на экран, недоуменно моргая. Но чему удивляться? Им с Дипой уже несколько месяцев не нравились новые проекты, над которыми приходилось работать; их созвоны постоянно оканчивались разочарованием в новой задаче или стратегии. А Ди была умной, талантливой, целеустремленной и общительной.

Если она рассылает резюме, то… ну ее скоро наймут. Сразу же.

Но чем станет Verdant без Дипы? А работа Норы без Дипы?

Ей не хотелось думать об этом, хотя они даже в одном помещении не работали и находились в разных часовых поясах.

– Вау, – наконец выговорила она. – А ты… Что, если я поговорю с ним, это поможет?

Ди отмахнулась.

– Ты очень милая, и, если честно, ты одна из немногих, кого он слушает, но нет. Даже если он одумается, а он не одумается, перемены мне не помешают. Может быть, перееду обратно в Беркли. Родители будут счастливы.

– Вау, – повторила Нора. – Это… большой шаг.

– Но ведь ты решилась, верно? То есть я знаю, что причины были другими, и да, все эти чтения поэзии все еще кажутся причудами, но сейчас ты рядом с семьей и встречаешься с горячим рукастым доктором.

Нора засмеялась, но что-то внутри воспротивилось словам подруги. Во-первых, она еще не свыклась с мыслью, что Дипа уходит из Verdant. Во-вторых, то, что подруга сказала про Уилла – про них с Уиллом, – оставило неприятный осадок.

То, что они делают, нельзя назвать словом «встречаться».

Она отпила вина, прогоняя эту мысль. Пока что все идет нормально; пока что ей это подходит. Ей это подходит, хотя с арендой пока что не было совершенно никаких проблем – ответственная, спокойная мать с дочкой, как Уилл и обещал. Они держались отстраненно, а соседи по большей части вежливо смирились, похвалив Уилла пару раз за выбор квартирантов. Однажды на прогулке Нора подумала, а не упомянуть ли Уилла в разговоре с миссис Салас – прощупать почву, сказать о держателе полотенец, – но струсила в последний момент, решив, что это предательство. Соседей, Нонны.

В то же время ей очень нравилось иметь такой секрет.

Нравилось иметь что-то только свое в доме, где принято делиться всем.

У Уилла тоже были свои границы. Вспомнить только выражение его лица, когда она вернулась из ванной, оно было знакомым: отстраненным, полным страдания.

Лучше не усложнять, не запутывать. Относиться к этому как к временному проекту, прелюдии. Каждый раз простое «пока» без каких-либо обещаний.

Это подходит им обоим.

Разве нет?

Она прочистила горло, поставила бокал и скрестила руки на груди. Ди на экране выглядела, как всегда, бодрой, однако Нора видела следы накопившейся за день усталости в ее глазах.

– Ди, если ты уйдешь, я поддержу тебя на сто процентов. И помогу всем, чем нужно, – сказала она серьезно.

Несколько месяцев назад Ди сделала для нее то же самое, когда Нора решила вернуться жить в Чикаго. Она не пропустила ни одной детали: помогала Норе собрать нужные вещи и продать ненужные, придумать, что сказать Остину насчет дистанционной работы. Обещала не пропадать и держалась своих слов, хотя на самом деле друзей у нее было куда больше, чем у Норы.

– Знаю, – сказала Ди, постучав накрашенным ногтем по бокалу. – Я буду скучать по тебе и сейчас скучаю, но мы ведь справляемся.

Нора улыбнулась.

– Я тоже скучаю. Как хорошо, что есть веб-камеры, да? – Она расцепила руки и подняла бокал – за Ди, технологии и их дружбу на расстоянии.

Ди сказала ответный тост и хитро улыбнулась.

– А теперь быстро скажи мне, пока он не пришел. Что ждет парня взамен на установленный светильник?

♥ ♥ ♥

– Пожалуйста, скажи, что есть еще.

Уилл и Нора сидели на старом диване, его потертые джинсы и поношенная серо-голубая футболка комично контрастировали с кричащим цветочным узором обивки. В руках у него была пустая миска, которая еще несколько мгновений назад была заполнена пастой, которую Нора приготовила, выполняя данное на пляже обещание. Она не планировала угощать его сразу, думала, что для ужина слишком поздно и Уилл захочет взять пасту с собой. Но спустя секунду, как она открыла дверь, он мотнул головой в сторону кухни, забавно округлив глаза.

– Там твой соус? – спросил он, никак не реагируя на коробку со светильником прямо на полу у входа.

– Сейчас уже ночь, – поддразнила Нора, щелкая языком. – Схватишь несварение. – Прозвучало очень в духе Нонны, и сердце Норы сжалось в приступе ностальгии. В ее душе Нонна была жива.

Уилл откинул голову, издав забавный расстроенный «хм», и Нору восхитили очертания его шеи, его адамова яблока. В ней проснулось желание – знакомое и какое-то новое одновременно: такое же сильное, но менее настойчивое. Может, дело в ходе событий: ремонтом они еще не занялись, прелюдия откладывается. Может, дело в выпитом бокале вина, от которого ее всегда начинало клонить в сон.

Может, дело в легкой грусти, возникшей, когда она закрыла ноутбук после общения с Дипой. В их разговоре не было ничего грустного, на самом деле он закончился хохотом Норы, прикрывающей ладонью рот, потому что Дипа очень неприлично пошутила по поводу платы за установку светильника (пасты это не касалось!). Но тут же на Нору легла вся тяжесть плохого дня на работе вкупе с оправданными, но все же грустными планами подруги.

Так что теперь при взгляде на Уилла ей хотелось лишь свернуться рядом с ним, положить голову на плечо или бедро, попросить погладить по спине или голове. «Знаю, малышка», – вспомнились его слова в день, когда она болела. Ей не то чтобы нравилось это слово, но и…

И очень нравилось.

– Кажется, я не ел с самого утра, – сказал Уилл, вырвав ее из размышлений. Отлично, молодец, стоишь тут, думаешь о сентиментальных детских прозвищах, пока Уилл целый день спасал жизни и морил себя голодом.

Она вытянула руку.

– Давай принесу еще.

Он помотал все еще откинутой головой.

– Ты права. Наверное, уже слишком поздно для добавки. – Он опустил веки и улыбнулся. – Ох уж эти углеводы.

Она засмеялась.

– Сегодня можем обойтись без светильников.

Он посмотрел на нее.

– Не хочу, – сказал Уилл одновременно серьезным и игривым тоном. Точно имея в виду не светильник. Он наклонился, поставил тарелку на журнальный столик и тут же откинулся назад, потупив глаза.

– Я посижу пять минут, – сказал он. Рациональный, ответственный Уилл.

Выглядел он так, будто через пять минут уже уснет.

– Сложный был день? – спросила она.

Он тяжело выдохнул.

– Как всегда. – Он сцепил пальцы на крепком плоском животе. «Четыре минуты, – подумала она. – И то если постарается».

– Как дела с новыми жильцами? – спросил он тихим сонным голосом. Не легкомысленный вопрос. Они старались избегать разговоров об аренде во время встреч. Однако этот вечер уже отличался от других: был не таким легким в общении. Каким-то запутанным.

– А, забудь, – сказал он. – Не надо было спрашивать. Это не твои заб…

– Все хорошо, – выпалила она, не желая терять эту близость. Она ей нравилась. Она была… даже не как на свидании. Она была другой, намного интимнее. – Все в порядке. Они хорошие.

Он кивнул и затих. Затем спросил:

– А Эмили как?

Нора взглянула на него, удивленно моргнув, но он не поднял глаз в ответ. Она попыталась вспомнить хоть раз, когда упоминала Эмили в разговоре с Уиллом, но не смогла.

– Мэриан сказала, что она… тревожится. Насчет этого, – сказал он.

– Мэриан говорила с тобой?

Внезапный резкий тон, видимо, заставил его все же поднять взгляд.

– Может быть, упоминала, – сказал он, слегка улыбаясь, – …что ты не единственный человек в доме, кто не любит ходить к врачам.

У Норы, кажется, отпала челюсть.

– Дал Мэриан пару наводок. На тех, кто может ей помочь. Вроде они собирались с ними связаться.

Теперь уж челюсть точно отвисла. А как же ее наводки?! Она тоже их давала.

При виде ее реакции он засмеялся, откидывая голову.

– Ты так удивилась! У меня не сразу вышло, но, знаешь, я умею ладить с людьми.

– Ты не во вкусе Мэриан, – сказала она, и он фыркнул.

«Две минуты», – подумала Нора. Она наклонила голову на диванную подушку, наблюдая за ним. Он и правда ладил с людьми, даже с теми, кто совершенно по праву относился к нему с подозрением. Наверняка дело в его работе. Скорее всего, ему весь день приходилось проводить в окружении людей, которые боялись его, думали, что он сообщит им что-то плохое или усугубит ситуацию даже до того, как она успела улучшиться.

– Я в твоем вкусе, – сказал он, открыв ненадолго один глаз и взглянув на нее. – Судя по тому, как ты на меня смотришь.

– Хм-м, – промычала она отстраненно, но глаз не отвела. Ей казалось, что из всех воспоминаний последних двух недель эта картинка тоже может оказаться навязчивой: долгое, стройное тело Уилла в профиль, его расслабленное лицо. Ее тело погрузилось в похожий сонный комфорт; вот бы свет был более приглушенным. Это тоже было своеобразным заявлением. В этом доме у нее еще не было подобных интимных моментов.

Но, как только она опустила веки, у нее зазвонил телефон – рингтон, установленный на определенный контакт, – она выпрямилась и взяла его со столика, а Уилл поднял голову.

Она моргнула.

– Прости, начальник звонит.

– Начальник звонит тебе в такое время?

«Обычно нет», – подумала она, но ответила:

– У него еще не поздно, всего половина девятого.

Уилл нахмурился, и она как будто поняла, что он имел в виду: «Важно, что это поздно для тебя», – говорило его лицо.

– У нас был тяжелый день. Я… – Она встала и указала в направлении коридора, куда выйдет, чтобы поговорить.

Уилл кивнул и встал, она с досадой подумала, что он собрался выйти, но он лишь нагнулся, чтобы взять тарелку и отнести ее на кухню. На полпути к коридору, смахнув пальцем по экрану телефона, она услышала стук тарелок и звук льющейся воды.

Рингтон повторялся уже в четвертый раз, когда она села и включила маленькую лампу, которая залила светом ее стол и следы рабочего дня на его поверхности, оставленные в беспорядке, потому что ей не терпелось покончить со всем этим и начать готовиться к предстоящей ночи. А теперь, с Остином на другом конце телефона, ей было стыдно, будто он на расстоянии чувствовал ее неорганизованность.

– Привет, Остин, – сказала она, стараясь звучать… организованной.

– Прости за поздний звонок, – сказал он, но по голосу ему было явно не жаль.

– Да, день был тяжелый. – Хотя вряд ли отказ клиента по электронной почте («цемк»!) можно назвать достаточно тяжелым, чтобы звонить сотруднику в десять вечера, но не суть.

– Очевидно, нам необходимо многое пересмотреть, – сказал он, на фоне раздавался звук клавиатуры. Ее снова кольнула совесть за желание сказать ему, что в это время суток нечего пересматривать и что вообще они занимались этим всю вторую половину дня. А по их с Ди мнению, это «пересмотреть» тянулось уже целыми неделями.

Она думала о Уилле, моющем посуду у нее на кухне, и не понимала, с кем из них поступает нечестно.

Нора прокашлялась.

– Ладно, мы…

Он не дал ей договорить.

– Но, думаю, в первую очередь надо обговорить твое возвращение сюда.

♥ ♥ ♥

Спустя двадцать минут звонок наконец закончился, Нора кинула телефон на заваленный стол и резко отодвинулась на стуле, ударившись локтем о комод Нонны.

– Черт, – произнесла она, потирая ушиб.

– Нора?

Она прикрыла глаза, однозначно поняв, с кем поступала нечестно.

– Я здесь, – отозвалась она. – Прости, прости меня.

Пару секунд спустя Уилл показался в дверном проеме, прислонившись к косяку, с руками в карманах. По дверным проемам Уилл был профессионал. Прекрасным было все: как он в них стоял, прислонялся, целовал, прикасался. Пять с плюсом по всем, а теперь к ним прибавилась и еще одна – как он смотрел.

Он оглядел ее, ее локоть и спросил:

– Ты в порядке?

Затем, увидев кивок, поднял взгляд и осмотрел единственную комнату в ее квартире, которой еще не видел. Много личных вещей бабули и крохотное рабочее место Норы. Он перевел все еще хмурый взгляд на нее и спросил.

– Что случилось? – И прозвучало это так, будто он имел в виду далеко не только звонок.

Она вздохнула и повернулась на стуле к нему, в этот раз стараясь ни обо что не удариться.

– Остин, мой начальник, хочет, чтобы я вернулась в Сан-Диего в следующем месяце.

За долю секунды что-то в Уилле переменилось, хотя он даже не двинулся. Однако Нора заметила скованность. Напряжение.

– Зачем? – обыденно спросил он.

Она испустила тяжелый вздох. Уилл уже знал о работе (долгой и мучительной) над проектом инфлюенсера, но теперь все было куда серьезнее потери клиента. Куда сложнее.

– Наверное, на неделю совещаний. Для презентаций, на которых я должна присутствовать лично, и… – Она встряхнула головой, все еще в шоке от следующего. – …Ообсуждения переезда всей компании в Лос-Анджелес.

«Это строго между нами», – сказал Остин, что совершенно точно означало: Дипе об этом говорить нельзя.

– Это проблема?

Нора мотнула головой.

– Возможно, год назад… Мне бы не хотелось переезжать в Эл-Эй. Но теперь я работаю отсюда, и для меня особо ничего не поменяется, разве что все это означает, что Остин меняет направление и… Не знаю. Эти презентации отнимут много сил.

Снова то же самое: звезда, решившая основать компанию экотуризма. Сёрфер в отставке, занявшийся съемкой документальных фильмов. Взорвавший соцсети веганский повар-самоучка. С этими проектами не было никаких проблем, просто она к такому не привыкла. И Остин не оставил ей времени для маневра. Она угрюмо смотрела на беспорядок на столе, раскрытый блокнот, в котором наспех начеркала, что говорил Остин.

– Для тебя тут очень мало пространства, – сказал Уилл, когда она перевела на него взгляд.

Еще пару недель назад это замечание взбесило бы ее. Но теперь – судя лишь по ремонту в ванной – она знала: Уилл понимает, как важно для нее каждое изменение в этой квартире. И теперь она понимала, что он – несмотря на полный цинизм в отношении наследия родственников – не судит ее за это. А пару дней назад он отвечал на все ее сообщения по поводу нового смесителя для ванной – Нора не решалась выбрать что-то слишком современное. «Главное, чтобы тебе нравилось», – отвечал он, и каждый раз она улыбалась этому. Каждый раз ощущала, будто он видит ее.

– Эту комнату будет сложно переделать, – сказала она, осматривая пространство. Кровать и комод Нонны были куплены в год ее замужества, 1944-й, когда ей было всего девятнадцать. Ее кружевное покрывало, пожелтевшее со временем, появилось при переезде в этот дом в 1990-м, когда она была вдовой уже примерно год. Еще тут были инкрустированный гребень и ручное зеркальце на серебряном подносе, с которого Нора каждую неделю сметала пыль. Старые фотографии в искусных рамках. Младенец Иисус Пражский в виде статуэтки на маленьком аккуратном столике в углу. Ничто из этого не принадлежало Норе, но она любила эти вещи, потому что их любила Нонна.

«А это квартира Нонны».

Она потупила взгляд от этой неприятной мысли. Возникло знакомое ощущение, будто ее дергают во все стороны. Сан-Диего, Чикаго. Остин, Дипа. Нонна и она сама.

– А ты не думала насчет коворкинга? – спросил Уилл; их глаза встретились.

– Это где платишь за рабочее пространство?

– Да. Моя квартирантка в таком работает. Можешь спросить ее об этом.

– Ой, я… – Теперь она, нахмурившись, задумалась. Не над самим предложением коворкинга, а над тем, что ей придется спуститься по лестнице и постучать в дверь человека, которого Уилл называет квартиранткой. Это же старая квартира Донни! Она сильнее ощутила, будто разрывается, но не стала обращать на это внимание.

В любом случае коворкинг не рассматривается, и не важно, кто им пользуется и не пользуется.

– Остин не станет платить за это, – сказала Нора. – Его и на удаленную работу было трудно уговорить.

Уилл кивнул.

– Да, ясно.

Наступила тишина, и Нору охватила нелепая досада: все хорошее, что было между ними за этот вечер, оборвалось с этим вмешательством в их встречу. Видишь, Ди? – Она отправила телепатическое послание своей далекой подруге, от которой теперь обязана что-то скрывать. – Мы однозначно не встречаемся.

Уилл прокашлялся.

– А он… – Он немного изменил позу. – Он хорошо к тебе относится? Этот твой начальник?

Она открыла рот, чтобы ответить простое незамедлительное «да». Но сам факт этого вопроса заставил ее замолчать и задуматься; она опустила взгляд на руки. Даже если ответ не изменится, надо хотя бы обдумать вопрос.

– Да, хорошо. У него сейчас сложный период. Который, видимо, связан с этой его идеей насчет переезда. Но он хороший начальник. Я многим ему обязана.

В ответ он издал тихий звук – и не одобрение, и не протест. Просто принятие к сведению и еще что-то.

– Извини меня, – снова заговорила она. – За то, что оставила тебя там надолго.

Он пожал плечами.

– Я помыл посуду и начал читать инструкцию по установке светильника.

Боже, сегодня ей вообще не до светильника. Только не сейчас, только не после всего, что на нее свалилось. Сейчас ей вообще хотелось построить машину времени и вернуться в момент до телефонного звонка. И если бы она могла, то попросила бы его звать себя малышкой, и не важно, насколько стыдно ей было бы за это позже.

– Скажу честно, – добавил он. – Координация между глазами и руками у меня сегодня не для работы с проводкой.

Учитывая состояние Норы, ей эти слова должны принести облегчение. Но она вдруг расстроилась, что теперь у него нет причины остаться.

– Да, конечно. Уже поздно.

Она повернулась к столу, закрыла блокнот и достала упавший телефон из-за клавиатуры. Затем развернулась, чтобы встать, и увидела Уилла, стоящего рядом с протянутой рукой.

Она посмотрела на его ладонь, перевела взгляд на него и ответила улыбкой на его мягкую намекающую усмешку. Когда Нора взяла его ладонь, он ухватился за нее и притянул девушку к себе. «Вот в этом, – сказал ей внутренний голос, когда Уилл положил ей руку на талию и прижал к себе, – …хочется, чтобы тебя дергали вот в этом направлении».

И он продолжал, на самом деле он не опускал руки, ведя ее по коридору мимо ванной к двери спальной комнаты. Она остановила его на входе.

– Ты не уходишь? – в замешательстве спросила она.

Он посмотрел на нее.

– А ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, – выпалила она. – Но я не знала, хочешь ли ты…

Снова рывок, их тела сравнялись, он обнял ее обеими руками. Наклонил голову и прижался губами к ее уху.

– Нора. – От его шепота тело девушки сладостно затрепетало, напряжение дня и вечера спало само собой. – Кажется, мы оба понимаем, что я приезжаю не только ванную ремонтировать.

Она хитро улыбнулась и прижалась к его груди.

– Разве? – спросила она, изображая наивность. – Какая же тогда от тебя польза?

Он засмеялся и поднял ее на руки, а через пару шагов положил на кровать.

– Всякая другая.

– Пф-ф, – поддразнила она, подтягиваясь назад, чтобы он мог устроиться меж ее ног. – Слышала я, что ты сказал про глаза и руки.

Он замер, упершись коленом в край матраса и поставив руку рядом с ее бедром. По его лицу расплылась хитрая улыбка. Он нырнул головой под ее футболку и пылко поцеловал низ живота. «Хорошее направление, – подумала она, стягивая с себя штаны, а Уилл следовал за ее руками, ведя языком вниз по обнаженной коже. – Лучшее из возможных».

– Можем обойтись и без них, – сказал он, обдавая ее кожу теплым дыханием.

А дальше Норе оставалось лишь лежать в кровати и отдаваться наслаждению, которое ей дарил Уилл.

Глава 14

– Ваша очередь, доктор Стерлинг.

Уилл отоврался от телефона, на экране которого маленький серый овал подсказывал, что Нора набирает ответ на его сообщение. Он смущенно откашлялся, сунул телефон в карман медицинской формы и подошел к стойке.

– Прости, Джанин, – сказал он знакомой бариста. – Я просто… – Он замолк и отмахнулся. Лгать ей ни к чему, а говорить правду – что он переписывается с девушкой, в чьей кровати он был еще несколько часов назад, – тоже совершенно незачем.

Однако, когда спустя секунду на телефон пришло уведомление, ему понадобилось собраться с силами, чтобы не достать его сразу же. Он уставился на меню, а перед глазами плыли сплошные серые овалы.

– Сегодня, пожалуй, классика, – сказал он, улыбаясь Джанин. – Большой американо, без сахара.

В этот раз он хотя бы не забыл отдать свою кружку, прежде чем отойти в сторону ждать заказ. Отступив, он уже не смог противиться соблазну достать телефон.

Покраска – это замечательная мысль, – гласило сообщение, и он облегченно улыбнулся.

Значит, договорились – очередной повод увидеться с ней, и скоро.

На прошлой неделе, когда они пропустили этап установки светильника, Уилл задумался, а не отбросят ли они все условности и на будущее: если он приходил далеко не только ради этих от раза к разу упрощающихся задач, зачем вообще ими заниматься? Хотя и после установки того светильника Нора не стала отходить от этого сценария: на следующий день она отправила ему ссылку на массажную насадку для душа, и он совершенно очевидно не собирался с этим спорить.

Хорошая была ночь, когда они установили эту насадку. И протестировали. Дважды.

И все же было какое-то препятствие – граница, не дававшая ему спокойно думать о встречах с ней в условиях, которые они оба определили безопасными для себя. И покраска – это последний рубеж, последнее, что можно было сделать без наемных рабочих или хотя бы большего количества времени, оборудования и знаний. А для Норы, как он знал, ванная и была тем самым рубежом, единственным местом в доме, которое она действительно хотела изменить.

Не раз с той ночи он вспоминал, как обнаружил ее в этом заваленном и жалком подобии рабочего кабинета, в котором она проводит каждый день. В окружении темной массивной мебели. И с занавесками, повторявшими узор этих кошмарных обоев в общих холлах. На стуле, в котором она нервничала и сутулилась. Вся ее электроника почти вжималась в Нору, вызывая приступы клаустрофобии.

Ему это совсем не нравилось.

А еще ему не нравилось то, что работа из дома была не единственной проблемой: тон Норы менялся, стоило ей заговорить о предстоящей деловой поездке; проверяя сообщения на телефоне, она стала закусывать губу; начальник позвонил ей поздно вечером еще минимум однажды, как раз, когда рука Уилла была под футболкой Норы, а ее рука в его расстегнутых штанах. Сначала она решила не брать трубку, продолжив целовать Уилла, но рингтон затих и тут же раздался снова, так что она раздраженно и виновато выдохнула и вышла.

Честно говоря, начальник Норы вел себя…

– Доктор Стерлинг.

Уилл выругался про себя.

– Да вы просто поглощены своим мобильником, – сказал подошедший Авраам.

«Никто уже не говорит “мобильник”», – подумал Уилл, но все же убрал телефон, как будто его застукали за чем-то неподобающим. И кроме того, он понял, зачем Авраам пришел. Пару часов назад Уилл взял на себя очень встревоженную мамочку пациента, мальчишки одиннадцати лет, которому прямо сейчас, по всей видимости, вырезали аппендикс. Уилл знал своего начальника достаточно хорошо, и тот не скажет ему спасибо, зато попросит сводку о ситуации.

– Вы в последнее время общались с Салли? – спросил Авраам, и глаза Уилла – смотревшие в пространство над головой коллеги – тут же округлились. Они не говорили о Салли с той самой беседы несколько недель назад, когда Аврааму вздумалось подарить бывшей котенка. Уилл решил, что дело с примирением застопорилось.

Он прокашлялся, готовясь к голосу Дарта Вейдера.

– Я… эм… – Он бросил умоляющий взгляд на Джанин с ее напарницей, у которой сегодня работы явно хватало. Значит, помощи ждать нечего. Придется отвечать.

– Кажется, мы разговаривали вчера, – солгал он. И понял, что начальник не поверил. Но лучше было сказать расплывчато, особенно потому, что рядом с ним Джеральд Авраам напоминал сжатую пружину, которая вот-вот распрямится.

– Хм-м, – сказал Авраам, однако на этом не закончил. Уилл приготовился. – Она не упоминала о нашем недавнем свидании?

Уилл открыл от удивления рот и снова закрыл. «Джанин, спаси меня, – молил он мысленно. – Плесни мне кофе в лицо, да что угодно сделай».

Джанин на него даже не взглянула.

– Нет, она не говорила о свидании. Мы разговаривали только о помещении. – Он вспомнил, как Нору смешит это слово, и стыдливо переступил с ноги на ногу. – Я о квартире, которую сдаю в аренду.

– А, да. На нашем свидании, – продолжил Авраам, явно не желая отступать от этой темы, – Салли обмолвилась, что дела у вас вроде наладились.

«Я могу повернуть разговор в свою сторону», – решил Уилл, хватаясь за квартиру как за спасательный круг.

– Очень даже наладились. Вообще-то, мой следующий квартирант учится на четвертом курсе медицинского уни…

– Суши, – перебил Авраам. – Салли выбрала.

Уилл пересилил печальный вздох.

– Предоставить ей выбор – очень хороший ход.

– Я тоже так решил. В общем.

Джанин совсем о нем позабыла. Может, она просто выкинула его кружку. Он больше никогда не будет сидеть в телефоне, стоя в очереди.

– Я спросил, не хочет ли она поужинать со мной завтра, но она ответила, что подумает.

– Хорошо…

– Если Салли говорит, что подумает, обычно это значит, что она уже решила отказать.

Джанин подошла к стойке с полной кружкой кофе для Уилла, и ему стоило усилий, чтобы не ринуться к ней в тот же миг. Он взял кружку и развернулся, Джеральд Авраам стоял прямо перед ним и ждал.

Поднес руку к отвороту халата и разгладил его.

«Вот же черт», – мелькнуло в голове Уилла.

– Доктор Авраам, – сказал он тихо, хотя тон начальника не предполагал, что ему не хочется оглашать свои семейные проблемы. – Не уверен, что я тут хороший советчик. Я не был женат и…

– Еще женитесь, – сказал Авраам, потому что он никогда не давал Уиллу договорить. А еще потому, что постоянно перебивал его утверждениями, которые ставят в неловкое положение.

– Нет, я…

– Вы похожи на тех, кто хочет жениться, – снова перебил Авраам. Все еще ставя в неловкое положение.

– Джеральд, – сказал Уилл, ставя на то, что беспрецедентное обращение к нему по имени либо предотвратит дальнейшие попытки перебить его, либо выведет начальника из себя, и ему захочется прекратить разговор. – Я бы и о вас так сказал, хотя вы как раз были женаты.

– Да, но развелся. Смысл в том, что вы хоть и не женаты, но ведь встречаетесь с кем-то время от времени.

В кармане Уилла раздался звук уведомления, и Авраам удивленно поднял брови. Нора, как же она была не вовремя. Однако рука дернулась в порыве заглянуть в телефон.

– Я не… – начал было он, но в этот раз даже обрадовался, что его перебили. Что он собирался рассказать Джеральду Аврааму об истории своих отношений, которых, по сути, и не было? У него… было хоть одно настоящее свидание? Он переступил с ноги на ногу, телефон в кармане значительно потяжелел.

– Думаю, я просчитался, пригласив Салли на ужин еще раз, хотя встреча в суши-ресторане прошла хорошо.

Уилл уставился на него. Знакомый тон. Таким тоном он подводил итоги операции.

– Так, – сказал Уилл.

– Думаю, есть две проблемы, – сказал Авраам, развернулся и пошел, не переставая говорить. – Первая в том, что, пока мы были женаты, я не приглашал Салли на свидания.

– Так, – повторил Уилл, потому что теперь как бы тоже участвовал в подведении итогов. Создавалось ощущение, будто он занят делом.

– Так вы лечите… – Господи. Он поправился. – Так вы справляетесь с этим, приглашая ее на свидания?

– Да, но тут мы подходим к проблеме номер два, которая заключается в том, что Салли всегда считала, будто я слишком привержен привычкам.

Уилл интенсивно кивнул. Кажется, это объясняет ношение белого халата. И постоянное упоминание устава. Но ведь Джеральд Авраам был и правда хорошим врачом. То, чего ему не хватало в умении находить общий язык, он компенсировал точностью, тщательным неоднократным изучением, благодаря которому никогда ничего не упускал.

– Салли, как вы наверняка заметили, любит спонтанность. – Он покосился на Уилла. – Так что, пригласив ее на ужин второй раз подряд, я сделал что?

Уилл недоуменно моргнул.

– Но ведь это только втор…

– Превратил это в привычку! – сказал Авраам, остановившись.

Уилл тоже замер и повернул голову к… хм. В эту секунду сложно было думать о нем как о начальнике, хотя обычно именно в этот момент подведения итогов Уилл должен был предложить решение проблемы. Авраам установил диагноз и хотел, чтобы Уилл представил ему план лечения.

Ускользающая ясность и немалая доля стыда заставили Уилла осознать собственное бессилие еще глубже, чем раньше: мало того что у него очень скудный опыт в отношениях, он еще и посвящает каждую свободную минуту девушке, которую ни разу никуда не пригласил.

С которой у него сформировалась совершенно определенная привычка.

«Вы не встречаетесь», – сказала ему знакомая серьезная часть его разума, и, кажется, это правда. То, что было у них с Норой, – это…

«Нечто большее».

Это подсказала уже другая часть его разума.

Он поднял руку и хлопнул по карману футболки, где лежал телефон.

– Какие есть идеи, чтобы показать мою вдумчивость? – сказал Авраам, совершенно явно взяв последнее слово у Салли.

Уилл сглотнул, вспомнив Нору с ее крохотным столиком, который она не хотела менять. Он ведет себя вдумчиво, разве нет? Уилл наблюдал за Норой уже долго, еще до того, как оказался в ее кровати, и знал – даже во время их ссор, – что она так держится за этот дом не только из-за своих соседей. Теперь, побывав у нее в гостях, он узнал ее лучше и старался быть вдумчивее и помочь ей переменами, насчет масштаба которых она сама не определилась. Держатели для полотенец, смесители, все что угодно. Он помогал.

Но и не пригласил ее никуда. Уилл приезжал к ней поздно вечером и уезжал до рассвета. Ни разу не задержался подольше, с той самой первой ночи.

Ему подумалось, что Салли такое не одобрит, хотя какая ему разница?

– Я подумаю над этим, – сказал он Аврааму. – Увидимся позже.

– Хорошо.

Уилл смотрел, прислонившись к стене, как он удаляется. Пригласить куда-то Нору – это неплохая идея. Вырваться из привычной рутины. Дать ей передышку от своей квартиры, в которой дом и работа смешались в одно; это тоже поможет. И он не пытался жениться / снова жениться на ней, к тому же Нора была в таких же сомнениях, как и он. Господи, она вообще могла отказать или велеть ему прийти с банкой краски и перестать задавать глупые вопросы.

Но попытка не пытка.

В который раз он достал телефон и увидел ее последнее сообщение. В то же время?

Он не успел подумать, как написал ответ.

Может, сменим планы?

♥ ♥ ♥

Нора выглядела как на пляже.

Нет, он не повез ее на пляж во второй раз, потому что, решив пригласить ее куда-то на свидание, ни в коем случае не хотел повторить ошибку Авраама и превратить это в привычку. Все годы жизни в Чикаго – сначала студентом в меде, потом аспирантом, затем на работе – он не особо исследовал интересные места города сам, зато узнал, куда любят ходить другие.

И, судя по улыбке Норы, оранжерея Гарфилд-парка была одним из интересных мест.

Повезло, что эта мысль пришла к нему в тот единственный день в неделю, когда оранжерея работала до поздней ночи, хотя, если бы он мог, то приехал бы раньше и вообще провел с Норой целый день, наблюдая, как она ходит по извилистым цветущим дорожкам и снимает растения на камеру. Но в итоге у них было всего полчаса до закрытия; пурпурное небо сквозь стекло оранжереи серело от облаков и наступающей ночи.

И все же это ощущалось как свидание или как что-то хотя бы похожее на свидание: они с Норой наконец одеты не для ремонта и вообще одеты, что было необычно для окончания их встреч. После работы он заехал переодеться и выбрал то, в чем обычно приезжал в больницу: темные брюки и рубашку с отложным воротником, которую он предварительно погладил. Нора, конечно же, была красива – она всегда была красива в его глазах, – но сегодня на ней был сарафан с сине-белым принтом и подвеска на золотой цепочке, волосы были распущены и слегка завиты.

Когда она вышла из машины, он чуть не забыл, как дышать.

То, что они приехали не вместе, напоминало о дистанции между ними; и с самого начала они оба держались на каком-то напряженном физическом расстоянии. Вокруг них гуляли парочки, сцепив пальцы или обнявшись – простые и естественные прикосновения, которые Уилл вдруг начал повсюду замечать. Он хотел пригласить Нору куда-то и был рад, что пригласил. А теперь ему хотелось того, что возникало между ними у нее дома. Хотелось касаться ее на ходу. Целовать ее каждый раз, как она поворачивала к нему голову, довольная увиденным.

Но он держал руки в карманах. И губы – при себе.

Но, даже несмотря на эту выдержку, он ощущал себя свободным и расслабленным здесь, с ней. Вдали от ее квартиры можно было не волноваться, слышно ли его шаги или голос соседям снизу. Можно было не думать о следующей детали ремонта, которая послужит предлогом для очередной встречи, и о том, что будет, когда все предлоги закончатся.

– Ух ты, смотри, – позвала Нора, нагнувшись к табличке. – Саговник живет до пятисот лет! Вот это растение, да?

Уилл улыбнулся. Конечно же, Норе понравится старое растение.

– Дай сфотографирую его для Эмили, – сказала она, наводя камеру телефона. Закончив, она взглянула на снимок, и на ее лице возникла скромная довольная улыбка, при виде которой Уиллу захотелось к ней прильнуть. Она повернулась, подол платья закружился и задел кончики листьев папоротника, свисавших над дорожкой. Он стоял чуть позади и любовался силуэтом Норы в окружении живой и дышащей зелени.

Поравнявшись с ней, он посмотрел на крупное дерево, чьи листья простирались над ее головой.

– Это так здорово, – сказала она вполголоса. – Я обязательно буду ходить в подобные места.

Что-то неприятно кольнуло его на слове «я», от видения будущего, в котором Нора одна ходит по местам, где ей может понравиться. На заднем фоне проскочила глупая, ленивая, бесцельная мысль о том, как он встречается здесь с Норой каждый месяц после работы. Она всегда в новом платье. Он не держит руки в карманах. Губы готовы к поцелуям.

Уилл прочистил горло.

– Правда?

Она кивнула, не сводя с него глаз, однако он увидел что-то в ее лице, что-то грустное и напряженное. Он понял: она кое о ком вспомнила.

И ждал.

– Поначалу, когда я вернулась, была так занята… – Она закрыла глаза, не просто моргнув, и открыла снова. – Нонной и тем, чтобы ухаживать за квартирой так, как она. Так как она ждала этого от меня. А потом пришла зима, мне было очень грустно, а потом еще и…

– Донни, – сказал он. – Я.

Она посмотрела на него в смущении.

– Я не это имела в виду.

– Все нормально, – ответил он, потому что так и было. Возможно, в доме, где он сдает квартиру, все ощущалось бы по-другому и между ними повисло бы напряженное молчание. Но прямо сейчас разговор о прошлом был Уиллу куда приятнее и безопаснее, чем разговор о будущем.

Он не сменил тему.

– Ты всегда знала, что вернешься? – спросил он. – Я имею в виду, насовсем, для жизни.

Она затихла, и он было подумал, что сделал неверный шаг – ей эта тема безопасной не казалась. Но через секунду она подняла взгляд, и он понял, что она думает над ответом.

– Когда была моложе. Я постоянно говорила это бабушке и родителям. – Она опустила голову, они продолжили идти. Медленно и не думая, что оранжерея скоро закроется. – Но я не уверена. Я всегда знала, что буду учиться в Калифорнии, потому что могла бесплатно поступить туда, где преподают родители. Я все еще приезжала, но не так часто и не на все лето.

Она прервалась, он посмотрел на нее: Нора слегка дернула себя за кончики волос, затем отпустила и разгладила юбку.

– А потом я была занята и к тому же нашла классную работу. Но не теряла связи и приезжала, когда могла. Бабушка всегда очень меня поддерживала.

Она знакомо пожала плечами, но изобразить небрежность не получилось. Скорее грусть и сомнение.

– Как будто у меня было две жизни. И, возможно, я просто сделала неверный выбор. И надо было вернуться раньше.

– Нора, – предостерег он ласково, – не говори так.

Как только он сказал это, ласка испарилась. Он вспомнил ее темное рабочее место, это крохотное пространство, в которое она себя загнала. Ему захотелось вернуться к ней и свалить все, что принадлежало не ей, в один угол, чтобы она увидела, сколько места в ее распоряжении на самом деле.

Однако это опережало события, и он решил не делать этого сегодня.

Она широко улыбнулась.

– Знаю. – Она вздохнула. – Я рада, что все же вернулась. И рада, что сейчас я здесь.

Это послужило хорошим напоминанием, что сейчас и еще несколько минут – пока они с Норой и кучка оставшихся посетителей направляются по тропинкам к выходу – они могут говорить о растениях вокруг, Нора может делать фотографии и просить Уилла снять ее под гигантской пальмой с раскинутыми руками и разинутым ртом. Вернув ей телефон, Уилл пошутил, что ей надо сделать слайд-шоу из всех сделанных за сегодня фотографий. Она в ответ не засмеялась, а задумчиво поднесла палец к подбородку и без толики иронии сказала, что это хорошая мысль.

– Можно взять проектор и сразу всем показать! – воскликнула она.

«Даже не думай, Уилл, – велел он себе. – Не ходи на это чертово слайд-шоу из оранжереи во двор ее дома. Ты не должен этого делать».

Когда по громкоговорителю раздалось объявление о том, что оранжерея закрывается, они направились к выходу, Нора шла впереди с телефоном наготове.

– Дай мне сделать еще одну фотографию, – попросила она, но не его конкретно, так что он просто остановился и наблюдал, как она поднимается по ступенькам, чтобы найти нужный ракурс. Она наклонилась к растению, и он улыбнулся, поняв, что это фото для Эмили, которой Нора хотела показать кое-что о спорах. Он подумал о Джеральде с Салли, надеясь, что их свидание – насчет которого Уилл предложил аж три идеи – пройдет так же хорошо, как и их с Норой.

– Они выгонят нас взашей, – сказал он, поддразнивая.

– Я закончу быстрее, если не будешь болтать.

Он засмеялся в ответ на знакомую колкость; они обменивались ими время от времени во время прежних ссор, а теперь использовали как шутку.

Он смотрел на нее, и тут это произошло: она нахмурила бровь и скривила рот. Выкинула свободную руку и стала отмахиваться от мухи, лениво жужжавшей над листьями, которые Нора пыталась снять. Она щелкнула языком, затем тихо и смешливо сказала: «Кыш! Брысь!»

Сердце у него екнуло.

Словно ему снова было пятнадцать.

– Это напомнило мне, – начал он, не успев обдумать, что скажет. Не успев выдернуть себя из воспоминаний, в которые погрузился, убежденный, что сегодня можно. – День, когда я впервые увидел тебя.

Она выпрямилась и повернулась к Уиллу, посмотрела на него, а ему так и хотелось проверить, нет ли в его руках помидоров черри. Нет… они были там, где он их оставил, – в карманах, под контролем.

– В смысле то утро, когда я случайно опрокинула горшок с балкона?

Не ведая того, она подсказала ему выход, и он мог бы им воспользоваться. Конечно, речь могла идти о том утре. Конечно, он мог ответить: «Да, когда ты опрокинула горшок с балкона». Но почему-то здесь и сейчас, смотря на Нору снизу вверх, он не мог остановиться. И сказал:

– Нет, не то утро.

Она недоуменно моргнула, направив на него пристальный испытующий взгляд, и он понял, что все ей расскажет. Мог не говорить, но знал, что должен, особенно в вечер, когда они ломают привычный ход вещей.

– Тот день, когда я приехал с мамой, мне было пятнадцать. И я увидел тебя на балконе.

– Правда?

По груди было видно, как участилось ее дыхание.

– «Увидел» – это сильно сказано. – Он коснулся своих очков, она мягко улыбнулась ему, все еще очень удивленная.

– Ты пыталась прогнать белок от помидоров твоей бабушки, – добавил он. – И назвала ее Нонной. Я раньше не слышал этого слова.

Она тяжело сглотнула.

– Да… Почему ты раньше не сказал?

– Сначала я не был уверен. По крайней мере до собрания жильцов, на котором ты сказала, что приезжала на лето, – ответил он, но не совсем честно. Разве он не был уверен с той самой секунды, как услышал ее голос? С той самой секунды, как она посмотрела на него с балкона? – А потом… – Он замолк, вспоминая Нору тогда. «Донни, – мог повторить он. – Я».

Она помотала головой, опустила взгляд на юбку и снова разгладила ее.

– Было бы неплохо, если бы ты что-то мне сказал.

– Все было запутанно, с квартирой. – Снова неполная правда. Это он запутался. С той самой секунды, как увидел ее снова, Уилл стал одним запутанным клубком.

– В смысле тогда, когда ты увидел меня впервые.

– Оу. Я почти сказал. Почти позвал тебя.

Он так живо и внезапно все вспомнил – все эти мысли, возникшие тогда в его подростковом уме, который пытался сообразить, что сказать девушке, швырявшей в него помидоры. И остановился на: «Привет! Ты, кажется, что-то уронила».

Он почувствовал прилив нежности к себе-подростку.

– Я была бы рада, – сказала Нора. – Всегда хотела найти здесь кого-то моего возраста.

– Но я немного старше, кажется. На пару лет?

Она кивнула и улыбнулась.

– Так даже лучше. Я бы хвасталась перед ребятами в школе. Говорила о милом старшекласснике, который ухаживал за мной все лето.

Она шагнула на ступеньку вниз, ближе к нему, и это движение пронзило его, как и момент с телефоном, мухой и ее смехом. Он бы отдал что угодно в тот день, чтобы увидеть ее так близко. Он бы отдал что угодно ради одного эгоистичного лета, пока все не пошло к чертям.

Он молчал, и ее улыбка дрогнула, она замерла в паре ступенек от Уилла.

– Но опять же. В тринадцать у меня был довольно неловкий период, так что ты… – начала она.

– Мне показалось, что ты очень красивая, – сказал он уверенно, потому что не позволил бы вмешаться другому мнению.

Она коснулась его очков, как он сам за пару секунд до этого.

– Ты ведь сказал, что плохо меня видел.

Шах, но он снова не поддался.

– Мог как-то. Через смех и голос я видел тебя достаточно хорошо.

Еще ступенька вниз – теперь их глаза были на одном уровне. В какой-то момент показалось, что они остались в оранжерее одни, хотя он не заметил, чтобы кто-то проходил мимо. Знал, что у них мало времени, что надо идти. Однако Нора не сводила с него взгляд и смотрела так, будто старалась разглядеть их прошлое, а он хотел позволить ей это. Он не хотел думать, почему не окликнул ее в тот день. Не хотел думать о безрассудности, взбалмошности, эгоизме; он не хотел думать о будущем.

Уилл вынул руки из карманов и переплел ее пальцы со своими. Она спустилась еще на ступень, и он поцеловал ее так, как хотел этого все время. Даже не с начала свидания.

Намного, намного раньше.

Прозвучало финальное объявление, и они отпрянули друг от друга, робко улыбаясь, а он даже не заметил, что держал ее за руку, когда она отвернулась – в смущении, но глаза сияли.

Он даже не заметил, что держал ее, пока она не убрала руку.

Глава 15

Возможно, она переборщила.

Нора стояла во дворе с миссис Салас и смотрела на шесть коробок, которые вынесла сегодня утром, – все полные, кроме одной, и разделены по категориям: кухонная утварь, постельное белье, одежда, книги, электроника и предметы интерьера. Спустя полчаса все соседи, по их расчетам, должны уже проснуться, а через час приедет фургончик из местной организации, чтобы забрать вещи для предстоящей благотворительной распродажи, о которой Нора прочитала неделю назад.

– Насчет лампы, дело в том… – сказала она, на что миссис Салас ответила этаким «хм» без согласия и любопытства, но с пониманием. Понимая, что миссис Салас уже наслушалась ее причитаний за день, Нора постаралась успокоиться, но мысль курилась в голове, как дым, горячий и душный, и ей пришлось выпустить ее. – Она из Италии.

Миссис Салас снова ответила «хм», и Нора вздохнула.

Было трудно, и все, и винить в этом можно было только ее.

И еще Уилла, наверное.

Нора не могла сказать, что изменилось с вечера в оранжерее, но что-то изменилось. Между ними двумя уж точно: ушла какая-то напряженность, появилось больше свободы. Они виделись уже не только в ее квартире и не таились при встречах. Если соседи Норы и заметили, что Уилл приехал вместе с Норой в вечер их первого настоящего свидания еще даже до захода солнца, то молчали. А если они заметили, что Нора стала выбираться куда-то чаще, чем… раньше, об этом тоже не говорили.

А в себе она заметила, что больше не волнуется так, не борется с бессонницей, переживая, что предала дом. Это был не тот дым, который заставил ее выдать происхождение (если честно, совершенно уродливой) лампы, унаследованной от Нонны, но разницы особой не было. Эти чувства тоже хотели огласки, хотели вырваться. Но нашли другое выражение: например, она перестала отвечать на звонки Остина после восьми часов вечера. Рассказала Ди о Лос-Анджелесе. Покрасила свою крошечную ванную еще до прихода Уилла. Брала с собой ноутбук и полдня работала в кофейне в пяти кварталах от дома.

Прочла в газете о благотворительной распродаже и отдала им несколько вещей.

«Как будто у меня было две жизни», – сказала она Уиллу в оранжерее и с тех пор все время думала об этом. Вернувшись в Чикаго, она решила, что наконец сделала окончательный выбор. Однако все случившееся с момента ее знакомства с Уиллом говорило о другом: она сделала выбор, но в пользу чьей-то чужой жизни, а не своей. Это было удобно и безопасно, потому что так она проводила каждое лето: делала то же, что и Нонна, любила то же, что и Нонна.

Само собой, она задумалась над этим еще до похода в оранжерею; может, еще во время золотых часов зимой, когда скорбь начала отступать. Однако слова Уилла – будто он увидел ее много лет назад, будто в ее воспоминаниях о лете есть альтернативная сторона, включавшая Уилла Стерлинга, – они прояснили все.

Она больше не хотела жить двумя жизнями.

Только одной. Где больше свободы. Больше увлечений и любимых ею самой вещей.

Но порой желать куда легче, чем делать.

– Может, я оставлю ее себе, – сказала Нора. – Если скажут, что ее вряд ли купят.

– Кто-то да купит, – ответил ей Бенни, бросая аляпистую подушку в коробку с предметами интерьера. – Наверное, тот же, кто захочет себе эту подушку.

– Я купила тебе эту подушку! – ахнула миссис Салас. – Как подарок от Тайного Санты два года назад!

Нора подавила смешок. В этом доме Тайный Санта едва ли был тайной. К тому же на подушке была вышита надпись: «Нет места милее дома». Кто еще мог такое подарить?

– Ой, – поправился тут же Бенни, нагибаясь в коробке. – Наверное, я не ту взял…

Миссис Салас прервала его тяжелым вздохом и рукой остановила его.

– Оставь. Мы не берем ничего из коробок. Я сорок пять минут спорила с мужем не для того, чтобы он пришел и забрал свой дурацкий вертолетик обратно.

Этот дурацкий вертолетик – с дистанционным управлением и большим количеством «лошадиных сил», по словам мистера Саласа, – был, наверное, самой прибыльной вещицей в коробках. Однако Нора не собиралась говорить это вслух, особенно потому, что если он сдался, то уже, наверное, сидит у себя в мастерской и строит нечто еще более ужасающее для миссис Салас.

Нора перевела взгляд с лампы бабушки на вещи, которые принесли соседи. Их сплоченность – она была уверена, что это именно так, – помогла ей решиться. Все хорошо! Это ведь даже не самая любимая лампа Нонны, пусть и из Италии.

За спиной у нее из дома послышалось, как Мэриан чем-то возмущается, а через минуту женщина вышла во двор, мотая головой.

– Третий раз я кричу ему снизу, – произнесла она раздраженно. – Я ведь знаю, что он там сидит за своим компьютером.

– Ой, он снова с кем-то познакомился, – ответила миссис Салас. – Она живет в Сент-Луисе! Я лично не одобряю.

– Он даже не в приложении с ней познакомился. Они вместе учились в школе.

– У-у-у, и что дальше? – спросила миссис Салас, и Мэриан закатила глаза, но быстро включилась в разговор.

Нора могла бы присоединиться к сплетникам: ей нравились истории из личной жизни Джоны, – но, как только Бенни начал рассказывать, ее отвлек знакомый звук колес по гравию. Она посмотрела на дорогу: Уилл припарковал машину на своем месте, которое еще вчера было занято его квартиранткой.

В животе у нее затрепетало от предвкушения, и она принялась перекладывать вещи в коробках, чтобы никто не заметил ее взгляда.

– Доктор Стерлинг приехал! – крикнула миссис Салас, махая Уиллу. – Нора, ты знала, что он приедет?

Нора выпрямилась, вся залитая румянцем.

– Кажется, у него будет новый жилец с понедельника, – произнесла она отстраненно, хотя на самом деле знала, что он приедет. «Проберусь к тебе, когда закончу, – прошептал он вечером ранее, прижавшись к ней губами. – Хочу увидеться с тобой перед твоей поездкой».

Она не столько согласилась, сколько отвлекла его поцелуями, оставляя их как обещания самой себе. И Уилл Стерлинг был тем, кого она хотела выбрать для себя, и собиралась сказать ему об этом. Никаких больше секретов, границ и предлогов ремонта, который она может сделать сама.

Она собиралась сказать ему сегодня.

– Надеюсь, это не мужчина, – сказала Мэриан, и Бенни согласно кивнул.

Уилл подошел, держа в руках ведро с новым рулоном бумажных полотенец и другими средствами для уборки, на лице его сияла та легкая, очаровательная улыбка, которую Нора считала уже не лживой, но специальной. Публичной, натренированной. Она не особо любила эту улыбку, но радовалась, что может так легко понять ее суть.

– Так, – сказал он, смотря на коробки. – И чем вы тут занимаетесь?

– Нора агитировала нас заняться благотворительностью, – ответил Бенни, и Уилл посмотрел на нее, сменив свою публичную улыбку на нечто более личное.

– Ты приехал, чтобы самому полностью прибрать квартиру? – спросила миссис Салас явно под впечатлением.

Мэриан щелкнула языком, потому что не одобряла преувеличенных оценок.

– Да, конечно. Я взял выходной.

Нора ответила ему такой же личной улыбкой, одобряя, что Уилл стал меньше работать последние недели и уже не брал дополнительные смены в клиниках в свои официальные выходные.

– На это уйдет меньше дня, – сказала Мэриан. – Та женщина с дочкой очень чистоплотные. Мы с Эмили заглядывали пару раз.

Уилл взглянул на Мэриан.

– Правда?

Миссис Салас ответила за нее:

– О, я тоже заходила раз! Девочка – тот еще пекарь! Возможно, духовка займет больше времени, чем обычно.

– Само собой, мы пригласили их на следующий вечер поэзии, – сказала Мэриан.

Уилл серьезно кивнул.

– Разумеется.

Нора видела, как он… кажется, горд. Горд и рад получить это скромное одобрение от ее соседей. Она внезапно засомневалась, стоит ли ждать конца дня, чтобы сказать ему. Может, она пойдет за ним в его квартиру и выразит свои чувства при ярком свете дня и с открытыми окнами. Какая разница, кто услышит?

– О, вот и Шпала, – послышался голос Джоны за ее спиной. – У меня к тебе словечко есть.

Нора напряглась, когда старик подошел, прижимая к груди пакет с продуктами. Он опустил его на траву и упер руки в бока, как будто приготовившись к схватке.

– Я прочитал статью, которую ты мне прислал.

Нора взглянула на Уилла, на нем все еще сияла улыбка.

– Правда?

– Я не представляю, как ты собираешься запретить пепперони старику, – сказал он, и Нора с облегчением вздохнула.

Уилл замотал головой.

– Вам не запрещено есть пепперони, – ответил он. – Просто надо ограничить их употребление. И есть больше клетчатки.

– Это из-за моего дивер… – Он прервался, не договорив. – Как это называется – еще раз?

– Дивертикулез, – ответил Уилл и автоматически посмотрел на Нору. – Но в легкой форме.

Миссис Салас махнула кистью.

– Он говорит о медицине! – сказала она Мэриан вполголоса.

– Это касается толстой кишки, Коррин, – раздраженно сказал Джона.

– Вы что, теперь его врач? – спросила Мэриан с ноткой подозрения. – Даете ему лекарства или что?

– Вовсе нет, – ответил Уилл, потому что знал теперь, как разговаривать с Мэриан. – Немного переписываемся.

Он снова посмотрел на Нору – в ее взгляде проглядывала робость. В их первую ночь вместе Уилл сказал, что делает все это: выбирает жильцов тщательно и на долгие сроки – ради Норы. Но у Норы возникло ощущение, будто он делает все это и для остальных тоже, хотя и не хочет в этом себе признаваться. Когда-то между поэтическим вечером, котятами в своей квартире и заботой о Норе он успел узнать соседей.

– Он рассказал тебе о женщине из Сент-Луиса? – спросил Бенни.

– Хватит уже об этом, – сказал Джона, слегка покраснев, когда поставил сумку. – Хорошо, что ты пришел, Шпала. Я нашел еще одну книгу твоего дяди.

Нора опять напряглась. Вспоминать о Донни было весьма опасно, они с Уиллом избегали этого.

Однако его лицо не выражало никакого беспокойства, а поза оставалась ненапряженной. Когда Джона передал ему книгу с желтыми помятыми страницами и наполовину оторванной выцветшей обложкой, Уилл не вздрогнул и не напрягся. Поставил ведро и взял книгу. Посмотрел на нее, не с любопытством, но и без нарочитого безразличия. Власть, которую Донни имел над Уиллом, казалось, несколько приуменьшилась.

– Ты хочешь отдать эту потрепанную книгу на благотворительность? – спросила Мэриан Джону.

– Кто-нибудь да возьмет, – сказал Бенни, – как и эту…

– Бернард, если ты хоть что-то сейчас скажешь про мою подушку «Волшебника страны Оз»…

Нора уже не слушала, она наблюдала за Уиллом, который осторожно открыл ветхую обложку и увидел внутри что-то, отчего напряг челюсть и нахмурился. Он пробежал пальцем по краям страниц, Норе удалось увидеть кусочек текста – в нем было много подчеркиваний и заметок. Синими чернилами и наклонным почерком.

Он прокашлялся.

– Это моей мамы, – сказал он тихо, но непонятно, нарочно ли.

– Это все объясняет, – ответил Джона. – Целая коробка книг о детективе-алкаше, и вдруг такое! Точно не во вкусе Донни.

Уилл не ответил. Он закрыл книгу, поднял ведро, у Норы все нутро сжалось от сочувствия; это был болезненный момент.

– Спасибо, что передали, – ответил он как бы невзначай, но в голосе его звучала натянутость. – Пойду, пожалуй, займусь уборкой. Скоро со всеми увидимся.

Стоило Уиллу повернуться, миссис Салас окликнула его:

– Ой, постойте! Кажется, что-то выпало. – Она наклонилась и подобрала белый треугольник, упавший на коробку с кухонной утварью, и у Норы тут же возникло предчувствие, будто самый болезненный момент еще впереди.

♥ ♥ ♥

– А вот это точно твои родители!

Нора поморщилась про себя, когда миссис Салас перевернула фотографию и стала смотреть на нее – ровная, глянцевая и яркая, она хорошо сохранилась между страницами книги. Все соседи скучились вокруг и стали с любопытством выглядывать из-за плеч миссис Салас.

– Боженьки! – воскликнул Джона, смотря на Уилла. – Да вы очень похожи!

– Ростом ты, видимо, пошел в отца, – сказал Бенни.

Миссис Салас добавила:

– Но в улыбке есть что-то от Донни.

Нора открыла рот, чтобы что-то сказать, прекратить это, но не успела она сделать это, как их с Уиллом взгляды пересеклись: маска спокойствия на его лице подернулась болью во взгляде, и он едва заметно предупредительно кивнул.

«Лучше им этого не знать», – говорил он ей в день, когда она заболела, и этот взгляд теперь выражал то же.

Однако сейчас Норе казалось, что все-таки им лучше узнать. Чтобы они перестали… Если бы только они понимали Уилла, как она, если бы знали, как это его ранит.

– Совсем юные, – вставила Мэриан. – Эти двое здесь не старше моих восьмиклашек.

Нору охватили тревога и смущение, а также – и ей за это было особенно стыдно – любопытство. Но она не стала смотреть на фотографию. Девушка не отводила глаз от Уилла, зная, что он тоже не будет смотреть на снимок, даже если голова его склонилась в его сторону. Он расфокусировал взгляд и смотрел куда-то в пространство, но не на фотографию.

– Они такими молодыми познакомились, доктор Стерлинг? – спросила миссис Салас с любопытством, которого Нора не могла себе позволить.

Уилл покряхтел.

– На первом году обучения в старшей школе, кажется.

– Джона! – воскликнул Бенни, хлопнув того по плечу. – Когда ты познакомился со своей девушкой?

Джона снова поставил руки на бока и, задумавшись, посмотрел на небо.

– Кажется, первый год – это рановато, но, может быть…

Нора выдохнула с облегчением, что тему наконец сменили – вот бы соседи и дальше обсуждали пламя страсти, вспыхнувшее между Джоной и его давней восьмидесятилетней подружкой.

Однако не вышло.

– Боже, как они влюблены, – сказала миссис Салас, и на долю секунды Нора сдалась: взгляд ее скользнул на изображение двух молодых людей с действительно очень юными лицами. Они обнимались, глядя друг другу в глаза. Нора оторвала от фотографии взгляд и поняла, что Уилл смотрит на нее.

– Можно я ее возьму? – спросила Нора, протягивая руку. Терпение ее вмиг улетучилось. Надо было вытащить его из этой ситуации как можно скорее. Каждую секунду чувствовалось, как он робеет. То ли миссис Салас не услышала, то ли была слишком занята собравшимися вокруг соседями.

– Ты должен их как-нибудь пригласить к нам. Я была просто уверена, что у Донни не было… – начала Мэриан.

– У него и не было, – вставил Уилл, начиная терять спокойствие. Затем прочистил горло, уже тише. Он заговорил вновь, и Нора увидела, каких усилий стоила ему доброта в голосе: – Я имею в виду, что мои родители не живы.

Дальше случилось вполне ожидаемое: маленький нестройный хор ахов, охов и задумчивых «хм-м». Нора и сама такое пела каждый раз, будучи в приличной компании, когда кто-то рассказывал душещипательную, но совершенно не касающуюся ее историю. Однако в этот раз хор прозвучал мучительно фальшиво, пускай соседи и правда сопереживали.

– Очень красивая фотография, – мягко произнесла миссис Салас, протягивая снимок ему. – Ты должен поместить его в рамку и поставить куда-то на видное место.

– Таким людям не особо хочется устроить мемориал.

На несколько мгновений повисло болезненное молчание, миссис Салас, Мэриан, Джона и Бенни – все они – потупили глаза в неловком, стыдливом шоке. Нора этого не заметила, потому что не могла оторваться от Уилла. Она следила, как менялось его лицо: ярость и лопнувшее терпение перешли в легкий шок и вопрос: «Я это вслух сказал?»

А затем в чувство вины и муки совести.

– Пойду займусь уборкой, – повторил он, и звучало это как повторение, как сбой системы, будто он не мог выговорить никаких иных слов. Не взял фотографию, не посмотрел ни на кого из них. Просто развернулся и пошел, а Нора с соседями смотрели ему вслед молча, пока дверь за ним не закрылась.

Первым тишину прервал Джона:

– Ты перешла черту, Коррин.

– В ее оправдание скажу, – вступилась за нее Мэриан, – что я это начала, сказав, что он должен позвать их к нам.

– Мы должны извиниться или…

– Я поговорю с ним, – перебила Нора, протягивая руку за фотографией, а дальше… каждый из соседей попросил ее передать свои слова, совершенно непохожие на то, что они говорили об Уилле раньше.

«Скажи ему, пожалуйста…»

«Если только объяснишь ему, что…»

«Я прошу прощения, я не знала…»

Она наконец вошла в дом, аккуратно держа снимок двумя пальцами, и задумалась, надо ли постучать. Ее подбадривала мысль, что Уилл знал: она пойдет за ним, и потому оставил дверь в квартиру приоткрытой. Она медленно распахнула ее – он стоял на кухне спиной к ней, доставая чистящие средства из ведра, плечи казались напряженными.

– Уилл?

Он замер и обернулся, взгляд его безошибочно метнулся к фотографии. Когда он посмотрел на Нору, то был явно напряжен, как будто сдерживал каждую черту лица и движение тела.

– Прости за то, что случилось, – сказал он. – Знаю, я слишком бурно отреагировал.

– Не слишком. – Даже не зная всего о его родителях, она понимала: не слишком. Ведь знала достаточно. Знала, что увиденное на фото было для него воплощением всей боли в отношениях с родителями, боли от того, что они могли так просто от него избавиться.

Он кивнул в сторону дивана, где лежала потрепанная книга.

– Можешь зайти и положить ее где лежала. Позже с ней разберусь.

«Разберусь» прозвучало для Норы не так, будто он собирается убрать ее в безопасное место. Скорее привязать к ней камень и бросить в озеро.

Однако это не ее дело; она последовала его словам и положила снимок между страницами, не смотря на него, затем подошла к Уиллу и положила руки ему на талию.

Поначалу он ответил – ждал это и чувствовал: обнял ее за плечи, склонил к ней голову и тихонько выдохнул. Она обвила его крепче, не желая отпускать, пока ему не станет лучше.

Но через несколько мгновений он выпрямился, убрал руки и потянулся к ее рукам. Аккуратно расцепил их и прокашлялся.

– Дверь открыта, – произнес он тихо, отступив назад.

Ей стало не по себе от того, как он это сказал, но она решила не обращать на это внимания, потому что держать их встречи в секрете изначально было ее решением.

– Мне все равно, – ответила она, хотя собиралась сказать немного другое, но подумала, что плавно подойдет к этому.

Он не ответил, продолжая опустошать ведро. Нора огляделась – Мэриан была права, в квартире довольно чисто. И все же она спросила:

– Хочешь, я помогу? А потом можем пойти куда-нибудь, поужинать или… – Она замолкла, осененная мыслью, которая может исправить всю эту ситуацию с фотографией. – Мы можем поехать к тебе.

Они этого еще не делали, даже когда начали выбираться за пределы Нориной квартиры. Не то чтобы у Уилла были с этим какие-то проблемы, да и Нора не особо рвалась в его дом, – просто этого еще не случилось. А теперь, казалось, время самое подходящее. Подальше отсюда и наедине друг с другом – возможно, это именно то, что ему нужно.

– Думаю, я поеду в клинику, если это займет не весь день.

Он не смотрела на нее, произнося это, но, закончив, поставил флакон с пульверизатором и потер лицо, тяжело вздыхая.

– Прости, – сказал он.

– Все правда в порядке. Я понимаю, что для тебя это был неприятный сюрприз. Очень болезненный.

Он тихо выдохнул, издав смешок, но совсем невеселый.

– Не в порядке, – произнес он настойчиво, но потом исправился: – Не должно быть. Фотография хорошая.

Нора сглотнула. Ему не нравилось говорить о родителях, это было ясно из тех немногих разговоров, когда о них заходила речь. Но вдруг Норе показалось, что если Уилл не поговорит с ней о родителях, то ей вовсе не удастся открыть ему, почему она так радовалась его приходу.

Ей не удастся выбрать его для себя.

– Да, я знаю, но… не знаю. То, что они говорили, когда увидели снимок. – Голос ее ненамеренно вздрогнул на последнем слове. Это не было вопросом. Просто она… запуталась.

– Они не сказали ничего плохого. Мои родители были молодыми. И влюбленными. Это я сказал то, чего не должен был, про мемориал. Они были хорошими людьми.

Нора поджала губы, расстроенная. Не столько им, сколько за него.

– Я верю, что были, – сказала она, хотя на самом деле не верила. – Но, кажется, они вели себя довольно безразлично. Так что, думаю, ты имеешь право злиться на них.

– Но я не злюсь, – произнес он с настойчивым убеждением в голосе. – Не злился, уже давно. Такими они были людьми, и я пережил это много лет назад. Едва ли вспоминал о них, пока… – Он замолчал.

– Пока Донни не умер, – закончила она за него, снова разозлившись на бывшего соседа. Нельзя, конечно, жалеть о том, что последняя воля Донни привела Уилла в ее жизнь, но ей был невыносим тот факт, что унаследованная квартира принесла ему столько боли.

– Нет, – сказал он, опустив взгляд. – Пока я не встретил тебя.

Она уставилась на него, удивленно моргнув. По спине пробежали мурашки.

– Не понимаю, о чем ты.

Он потряс склоненной головой, упершись руками в столешницу. Знакомая поза.

– О нас с тобой. О том, чем мы здесь занимаемся.

– А чем мы здесь занимаемся?

Ужасная длинная пауза, он снова мотнул головой.

– Не знаю, Нора. Но, думаю, это слишком.

– Слишком что?

Повисшая тревога перешла во что-то другое… еще жестче и более оборонительное. Не важно, что изменилось между ними, эта замкнутость была ей знакома. Она несколько недель воевала с Уиллом Стерлингом, ругалась с ним и поругается снова, если так они смогут все выяснить.

Она постучала пальцем по столешнице.

– Посмотри на меня.

Он поднял голову, и ей показалось, он делает то же, что и с фотографией. Смотрит прямо на нее и мимо нее, как бы расфокусировав взгляд.

– Я к тому, что все стало довольно серьезно, и я… – Он убрал руки со столешницы и сунул в карманы. – Я не хочу ничего серьезного. Никогда не хотел. Раньше, с ремонтом у тебя в квартире и…

– И сексом? – спросила она, резко, обвинительно и, наверное, слишком громко. Ди бы гордилась ею, подумала Нора. Ведь его слова очень ее ранили. Ничего серьезного? Ничего серьезного, когда он увидел ее шестнадцать лет назад? Когда она только почувствовала, что это судьба? Когда решила сказать ему…

– Я не это имел в виду. – Он разочарованно потер лоб. – Я не про… Слушай, Нора. Мне не стоит сейчас ничего говорить. Я сам не свой.

– Это всего лишь фото, – отрезала она и сразу же пожалела, но не только потому, что он поморщился. И не потому, что она не понимала в полной мере, что для него значило это фото. А потому, что вела себя как худшая в мире лицемерка. Вспомнить сушилку из ванной. И лампу, на которую она сегодня пялилась целый час! Да кто она такая, чтобы осуждать его за слишком эмоциональную реакцию на памятную вещь, когда у нее самой вся квартира забита ими и она ни в коем случае не хотела избавляться от них?

И что она вообще собралась делать – стоять тут и ругаться с парнем, чтобы добиться его? Вот бы Мэриан ничего не услышала. Эта мысль не давала ей заплакать от боли, причиненной его словами. Она вышла из-за столешницы.

– Это все я, – сказал он, взгляд его выражал сочувствие, от которого все становилось еще хуже. – Все это моя вина.

Боже, только не надо вот этого: «Дело не в тебе, дело во мне». Она на это не купится.

– Оставлю тебя наедине с твоим занятием.

Она развернулась, чтобы уйти, но Уилл остановил ее, взяв за руку.

– Нора.

Она могла повернуться к нему и окунуться в объятия, которые он бы раскрыл для нее. Но боялась, что вот-вот разрыдается. Так что она просто замерла спиной к нему, позволив держать себя за руку.

– Я не хочу, чтобы все закончилось, – произнес он тихо. – Просто мне нужно немного…

Он сделал шаг к ней, оказавшись так близко, что она спиной почувствовала жар его тела. Но не повернулась. Нора наклонила голову вперед, он заговорил, и она ощутила его дыхание на коже своей шеи.

– Немного времени все обдумать.

Она кивнула, стараясь верить, что это поможет. Он ранил ее, вся радость и надежда как испарились. Но ведь она испытывала к нему чувства и не хотела, чтобы и ему было больно.

А ему совершенно точно было.

– Хорошо, – ответила она, стараясь включить то отработанное обаяние, которому думала, что научилась за время общения с ним. – Поговорим, когда вернусь из поездки.

Он сжал ее руку, скорее рефлекторно, нежели в знак подбадривания или одобрения. Он безразлично произнес:

– Я могу зайти после…

Она помотала головой, еле сдерживая слезы и желая скорее уйти.

– Все соседи дома. Лучше подождать.

Наступило молчание. Он ответил:

– Хорошо.

Она проигнорировала растущую досаду. Он всего лишь делал то, что хотелось ей. Нора подумала, стоит ли развернуться и поцеловать его на прощание в знак того, что между ними еще ничего не кончено.

Однако Нора не знала, могла ли так сделать, особенно если он хотел оставить все как есть.

В итоге она сжала его пальцы, не совсем даже представляя, что пытается сказать этим жестом. Сглотнула комок грусти в горле и сказала:

– Увидимся.

Она ушла, и он не стал ее останавливать.

Глава 16

Что ж, такое было впервые.

Уилл с доктором Авраамом шли по коридору из ординаторской в сторону выхода, на плече Уилл нес сумку, а в руке велосипедный шлем. Авраам говорил… что-то о хирурге-ортопеде, который не мог понять, что срочнее: сломанный палец или возможное кровоизлияние в мозг. Это случилось несколько часов назад – пациент попал в аварию рано утром, – но Авраам говорил об этом всю смену, возвращаясь к случаю каждую свободную минуту.

– Он пытался наложить ему шину на палец, – сказал Авраам, качая головой. – Я бы сказал, что это против устава, но думаю, вы согласитесь, что это преуменьшение. Это попросту против здравого рассудка.

– Ага, – сказал Уилл, кивая. Он даже не пытался соблюдать формальный тон. На это не было энергии. По крайней мере, сегодня.

И всю последнюю неделю.

Он уже не в первый раз ходил так по коридору с Авраамом и далеко не в первый раз молчал в ответ на сварливость начальника. Но в первый раз он сам решил так вести себя, болтаться рядом, пока Авраам практически не выгонит его из больницы. В первый раз он был даже благодарен за разговор и с ужасом ждал момента, когда они дойдут до выхода. Честно говоря, Уилл мог бы слушать Авраама весь вечер, сколько угодно, лишь бы остаться здесь.

Лишь бы не идти домой.

– Ортопедии, – сказал доктор Авраам, – надо пересмотреть свои методики. Завтра приглашу к нам главного врача.

– Хорошая мысль, – сказал Уилл, хотя знал того человека и мысль была плохой. Эго у него было размером со Штаты.

Они открыли дверь – духота и влажность улицы казались гнетущими и унизительными. Однако Уиллу и на это было все равно. Он сядет на велосипед и поедет домой. И будет обливаться потом, пока не вымотается так, что сможет уснуть.

«Это попросту против здравого рассудка», – подумал он, но тут же забыл эту мысль.

– Доктор Стерлинг, – обратился к нему Авраам, когда Уилл уже было надел шлем. – Хотелось бы сделать ремарку, что я вами обеспокоен.

Уилл замер с рукой у ремешка на подбородке. Он только сейчас заметил, что Авраам без белого халата. Это было логично, ведь начальник уходил с работы, но все равно немало удивило.

– А? – спросил он, что было необычно в его общении с вышестоящим лицом.

– Я заметил, что вы взяли две смены на этой неделе дополнительно.

– Доктору Баррет-Голдберг пришлось взять пару отгулов, – ответил он, хотя объяснение было паршивым. Эти смены распределили еще несколько недель назад.

– Также хочу отметить, что в течение этих смен вы работали больше двенадцати часов и фактически превысили допустимый предел для врачей в нашем отделении.

– Завтра у меня выходной. – Ужасающая мысль. Стоило ему подумать об этом, внутри что-то болезненно сжалось: столько свободного времени и никакой надежды увидеть Нору. Даже в клинику не поехать – там он тоже превысил предел допустимых рабочих часов.

– И это не говоря о вашем настроении, – добавил Авраам, как будто не слышал Уилла. – Подавленном, как я бы его охарактеризовал.

Возможно, в другой раз Уилл мог бы обидеться. Но сейчас подавленность – это слабо сказано.

Он чувствовал себя просто ничтожно.

Будто в аду, как он и предвещал.

Потому что испортил отношения с Норой и теперь ее нет.

Он знал это, когда все происходило, видел как будто со стороны и в замедленном действии. Какие-то эпизоды четко и ясно всплывали в памяти: почерк мамы, такой же легкий, как в ее молодости. Пальцы миссис Салас по краям фотографии, розовые глянцевые ногти. Лица его родителей: яркие, светлые, радостные. Руки Норы у него на талии, щека на его груди, волосы касаются подбородка. Ее ладонь ускользает.

А все остальное было смазано и очень быстро. Увидев эту фотографию, он как будто ударился со всей силы в кирпичную стену всех его жизненных страхов. А потом он сказал Норе, что не хочет ничего серьезного.

Ах, появился еще один ясный момент: ее лицо, когда он сказал это. Он был вполне уверен, что его екающее сердце остановилось прямо там, в ту же секунду, пусть он и стоял сейчас здесь, безжалостно живой.

– Последние дни выдались тяжелыми, – сказал он Аврааму, что, по иронии, было преуменьшенным преуменьшением. Прямо как жаловаться на сломанный палец, когда в черепе кровоизлияние. Возможно, у них с тем ортопедом есть что-то общее. В конце концов, «наложить шину» – вполне уместная метафора его действий в отношении Норы, когда она ушла, оставив его в глубоком шоке посреди квартиры Донни. После уборки он написал ей, не передумала ли она и хочет ли поговорить. На следующее утро, когда она должна была улетать, он позвонил, но услышал лишь автоответчик. Она ответила на сообщение пару часов спустя кратко, ласково и осторожно. Надеюсь, ты в порядке. Сажусь на самолет. Поговорим, когда вернусь. Целую.

Я люблю тебя, – хотел ответить он, что было совершенно лишено смысла. Писать такое, когда всего день назад он сам же ее и выгнал? Писать такое, когда он был в шоке оттого, что ему вообще пришла такая мысль?

Поэтому он написал: Счастливого полета, – и до конца дня ругал себя за это, примерно как Джеральд Авраам хотел выругать хирурга, пытавшегося наложить пациенту шину на палец.

Но, если произошедшее между ним с Норой было действительно кровоизлиянием, он не знал, стоит ли пытаться это исправить. Причиной его состояния – подавленности, этого ада – была его несерьезность к Норе. Эту напористость, безрассудство и эгоизм надо было прекратить еще несколько недель назад. А он довел все до того момента, когда не мог уже двигаться дальше. Как этого хочет Нора. Как она этого заслуживает.

Но, черт, он так по ней скучал. Словно внутри его была дыра. Уилл в жизни не чувствовал себя таким одиноким, что говорило о многом, учитывая его историю.

– Я бы хотел позвать вас на ужин, – сказал Авраам. Уилл поперхнулся и посмотрел на врача.

Даже ответить ничего не смог.

– Со мной и Салли. Позвольте заверить, однако, что я не поддался привычке.

– А-а, – отозвался Уилл.

– Это ужин у меня дома, я буду готовить, чем нечасто занимался в браке. Салли будет рада, если вы к нам присоединитесь.

Уилл прочистил горло, полностью осознавая, как нелепо выглядит сейчас в своем шлеме, уставившись на начальника.

– Не хочу помешать вам, – ответил он и тут же сообразил, что так говорят, когда хотят, чтобы их убедили в обратном. И он, в общем-то, хотел, чтобы его убедили в обратном. Хотел поужинать с Джеральдом и Салли, потому что был растерян, озлоблен и так одинок, что вечер с, возможно, воссоединяющейся семьей – это очень даже неплохо или, по крайней мере, лучше, чем вернуться домой и уставиться в пустоту, думая о том, что Нора прилетает завтра вечером, а он так и не понял, что делать дальше.

– Вы не помешаете, потому что я уже сказал Салли о вашем приходе, – сказал Авраам. – Я звонил ей пару часов назад.

– А если бы у меня были планы?

Последовала краткая пауза, Авраам смотрел на Уилла как на тяжело раненного человека, пытающегося наложить шину на палец.

– Уверен, вы кажетесь сами себе очень загадочным, доктор Стерлинг, – выговорил он наконец своим четким, профессиональным тоном. – Но мне совершенно ясно, что ваша проблема как раз в том, что у вас вообще нет никаких планов.

♥ ♥ ♥

В первый час было не очень.

Частично из-за того, что квартира Джеральда – конечно, больше и в богатой части города – пугающе напоминала квартиру Уилла, хотя бы в деталях. Джеральд, как и Уилл, судя по всему, не догадался, что для размещения картин и мебели есть другие варианты, кроме стены. Как и Уилл, он испытывал неприязнь к предметам быта, которые не служили какой-то определенной цели: кроме дивана, кресла и журнального столика, в гостиной ничего не было – разве что торшер и пять полок с книгами, посвященными в основном медицине. У Уилла было две таких полки, и вдруг он увидел, как перед ним выстраивается собственное будущее на тридцать лет вперед: по полке в десятилетие, все больше и больше книг по теме, которая занимала всю его жизнь.

С приездом Салли тоже была проблема – не в ней самой, потому что Салли ему нравилась и могла спасти от долгих разговоров о промахах отделения ортопедии. Но, ворвавшись в дом – с ключом, как заметил Уилл, думая об их воссоединении, – она принесла с собой большую голубую переноску. Поставила в прихожей и открыла дверцу, а Квинси и Фрэнсис побежали к Уиллу, будто вспомнили его. Он вдруг заскучал по ночам, проведенным с ними в квартире Донни, когда Нора была всего парой этажей выше, а не на другом конце страны. Котята оставили его, чтобы потереться о ноги Джеральда, мяукая, пока он не угостил их лакомствами из упаковки на столе. Уилл серьезно надумал скрыться в ванной, чтобы поискать в интернете гипоаллергенных кошек. Может, бесшерстные подойдут? Норе понравится? Это исправит то, что он наделал, то есть так и не смог сделать?

Затем возникла проблема того, чтобы смотреть на Джеральда и Салли вместе, ведь он знал их как отдельных людей, совершенно неподходящих друг другу. Они еще не воссоединились окончательно, так что наблюдать за их общением было увлекательно и в то же время тревожно, словно эти двое танцевали еще недоученный танец. Уилл стоял с запотевшим стаканом чая со льдом на небольшой кухне и смотрел, как Салли старается не вмешиваться в процесс приготовления Джеральдом жареной курицы; за столом Джеральд внимательно слушал Салли, даже когда она отходила от темы – сбивалась на какую-то блестящую повязку на голову во время разговора о книжном клубе, посреди рассказа о волонтерстве в муниципальном проекте начинала размышлять о грузах для фитнеса. Было мило, неловко и завораживающе, потому что Уилл понял, что никогда не видел подобного. Родителям их отношения давались легко, без усилий. Они просто жили так, и это дезориентировало.

В итоге все наладилось: Уилл оказался куда голоднее, чем думал, а Квинси и Фрэнсис сидели рядом на стуле, наблюдая, будто за теннисным матчем, как еда из тарелки попадает к нему в рот. Привыкнув к обстановке, он подумал, что разговор Джеральда с Салли напоминает жалобы и нотации начальника на работе, что даже хорошо, ведь не дает Уиллу погрязнуть в собственных мыслях.

Он положил вилку с ножом на тарелку, и тут Салли посмотрела на него и сказала:

– Ну, похоже, Джерри не поднимет эту тему.

«Что еще за Джерри?» – подумал Уилл.

– Но я поднял эту тему, – сказал мужчина, которого Уилл ни за что не назвал бы Джерри. – В больнице. Сказал о его графике и отношении к работе.

Салли закатила глаза. Уилл не хотел становиться причиной размолвки и ответил:

– Я много работал в последнее время. С… особым отношением.

Салли тоже положила вилку с ножом и поставила локти на стол. Джеральд внимательно смотрел за ее движениями, а потом еле-еле, но все же оторвал от нее взгляд.

– Это из-за девушки из твоего дома?

Уилл телом ощущал, как Квинси и Фрэнсис уставились на него.

– Откуда вы знаете?

– Возможно, ты забыл, как убежал за ней, будто пожар тушить, когда тебя чуть не втянули в скандал в СМИ! – Она мечтательно посмотрела на стул рядом с Уиллом. – Так эти малютки оказались у меня.

Уилл сглотнул.

– Точно. Нет, я не забыл.

– Так и знала, что ты к ней что-то чувствуешь.

Джеральд встал и собрал тарелки, и Уилл ощутил себя как в день, когда Мэриан с миссис Салас принесли ему еду в контейнерах. «Это саботаж», – подумал он, но в этот раз был совсем не против.

– И это не просто что-то, – ответил он, потому что казалось важным это подчеркнуть. – Вот в чем проблема.

Салли посмотрела полным понимания взглядом.

– Так, значит, чувства безответны. Вот почему ты ужасно выглядишь.

Он бы обиделся, но видел себя в зеркало. Он ужасно выглядел. Не помешали бы бритье, крепкий сон и, возможно, еще пара таких же ужинов, как этот.

– Я не думаю, что они безответны, – признался он, что было очень неловко. Но ведь он сидел за столом рядом с двумя котятами и говорил с бывшей женой своего начальника, так что…

– Тогда в чем проблема? – Салли понизила голос и улыбнулась. – Она ругает тебя за локти на столе?

– Нет, ничего подобного. – Он поерзал. – Я не… не знаю, нужны ли мне серьезные отношения.

– Так ты один из этих! Обязательствофобов! – Она вскинула руки. – Я много таких встречала. Когда тебе будет сорок и ты начнешь лысеть, наверняка захочешь ребенка.

Уилл еле сдержался, чтобы не потрогать волосы.

– Дело не в этом. – Или не в такой трактовке, какую высказала Салли. – Либо она, либо уже никто, – добавил он и сразу же почувствовал истинность сказанного прямо в сжимающемся от боли сердце.

Салли выглядела как миссис Салас, когда он говорил с ней о медицине.

– Так почему ты думаешь, что тебе не нужны серьезные отношения?

Она произнесла это так дружелюбно и искренне, что Уилл даже подумал: она выслушает, если он расскажет.

«Я боюсь, – сказал бы он, – что я стану как мои родители. Я боюсь и не понимаю, как еще выражать любовь». Он бы рассказал, что почувствовал, увидев фотографию: о волне смутных и неприятных воспоминаний. Он бы рассказал о том, что фотография лишний раз напомнила ему, чем закончили его родители – потеряли смысл жизни друг без друга.

«Я боюсь, что все остальное в жизни перестанет для меня существовать».

Но начальник Уилла все еще был в соседней комнате, а у Салли не было столько времени, да и все это куда сложнее ремонта в квартире Донни и поиска дома двум сидевшим рядом с ним котятам. Для этого у Салли не было решения.

Поэтому Уилл сказал:

– Мы с ней довольно разные.

Салли пожала плечами.

– Мы с Джеральдом разные.

– Вы в разводе.

Она сжала губы и вздернула нос, сверля его взглядом.

– Очевидно, мы над этим работаем, – сказала она.

Справедливо пристыженный, он опустил взгляд на коврик под приборы.

– Уилл, – обратилась к нему Салли и вздохнула, явно думая: «Ну почему ты такой?» – Позволь задать вопрос.

Один котенок попытался забраться к нему на колени. Квинси. То есть на него либо написают, либо напищат, либо и то и другое.

– Почему бы и нет? – произнес он отрешенно, и по отношению к Салли, и по отношению к Квинси.

– Ты хочешь работать над этим?

Квинси махнула хвостом по его лицу, словно в знак предупреждения, и, честно говоря, дважды повторять не пришлось. «Конечно, ты пытаешься вылечить кровоизлияние в мозг, придурок», – сказал он мысленно себе, выпрямляя спину. Словно в тело опустили якорь, и он замедлился, чтобы осмотреться и, кажется, впервые за несколько дней с тех пор, как увидел фотографию, подумать. Он вспомнил о Джеральде, который мыл посуду на кухне и, вероятно, пытался снять напряжение из-за локтей Салли на столе. Уилл вспомнил о Джеральде в больнице, когда тот спрашивал его насчет покупки котенка или сертификата, пытался отыскать идеи для небанальных свиданий.

Боже. Внезапно быть Джеральдом Авраамом показалось ему лучше, чем быть самим собой – эгоистичным, угрюмым и застрявшим в воспоминаниях. Итак, он слишком бурно отреагировал на фотографию. Слишком зациклился на себе и своих родителях. Но это не значит, что он не мог работать над отношениями с Норой. Что он не сможет обдумать ситуацию и вынести из нее пользу для себя и нее. Просто надо сконцентрироваться. «А смысл, вообще-то, есть!»

– Да, – ответил он Салли, осторожно перемещая подозрительно застывшую Квинси обратно на ее стул. – Хочу.

Салли улыбнулась ему с выражением гордости и интереса, которое поколебало уверенность Уилла. Он устыдился, вспомнив свое Счастливого полета.

– Я немало там натворил, – сказал он.

Салли стала отвечать в духе консультаций по недвижимости.

– Думаю, это похоже на бардак в твоей квартире, когда ты впервые попал туда. Просто надо с чего-то начать!

♥ ♥ ♥

Час спустя Уилл оказался в своей темной квартире. В ней «с чего-то начать» показалось ему куда более туманной перспективой, чем когда он сидел за столом с Салли. Все-таки Норе оставался еще день в Сан-Диего, и его возможности все исправить были ограничены. Он мог позвонить, но ведь она четко дала ему понять, что хочет подождать своего возвращения, к тому же он хотел отнестись к этому с вниманием и не звонить ей, пока не обдумает, что хочет сказать.

И очередное пожелание счастливого полета тут точно не поможет.

Он не сразу включил свет – не хотел видеть свое пустое, практичное пространство, не хотел думать, что он, в отличие от… Джерри?.. нет, Джеральда, может так и застрять в этой стерильности. Но, начав готовиться ко сну – душ, спальные шорты, чистка зубов, – пришлось включить освещение, и когда он пошел на кухню, чтобы выпить воды, то краем глаза увидел старую мамину книгу на столешнице, где бросил ее неделю назад. Фотография лежала внутри – он видел, как Нора аккуратно вложила ее между страницами, когда пришла за ним.

Можно начать, подумал он, с того, чтобы взять этот снимок и смотреть на него, пока тот не перестанет вызывать в нем бурю эмоций. Однако то, что книга лежала в его квартире, уже в какой-то мере прогресс – еще несколько лет, месяцев или недель назад он, наверное, выкинул бы ее, а фотографию бросил в маленькую, задвинутую к стенке шкафа коробку с другими снимками из детства.

Он подумал, что все это влияние Норы: может быть, она слишком цеплялась за вещи, но в этой любви к старым вещам она больше походила на родителей, чем осознавала. В ее квартире у каждого предмета была история, которая неизменно вызывала у нее улыбку. Чайник, который дедушка подарил бабушке на годовщину свадьбы. Плитка, которую мама Норы раскрасила в третьем классе. Лампа, видимо из Италии, которую она хотела отдать на прошлой неделе.

Пусть он и не решался смотреть на книгу и фотографию, его почему-то успокаивало то, что он от них не избавился, и давало надежду на возрождение отношений с Норой. И впервые в жизни Уилл подумал, что неплохо иметь какой-то предмет, благодаря которому он чувствует то же, что и она: уют и близость к тому, кого уже нет рядом.

Мысль поразила его, он резко поставил стакан, так что вода расплескалась по тыльной стороне его ладони. Уилл стряхнул ее, вытер о шорты и подошел к ящику, где хранил ручки, резинки и зажимы для пакетов, которыми все равно никогда не пользовался. Открыл его с замирающим сердцем… Вот оно, то, что он искал: бумажка с номером 16 в уголке.

Он улыбнулся, глядя на нее и погружаясь в теплые воспоминания: зеленый сарафан в пол, линия ее плеч, длинная коса и цветочный венок, озорной огонек в ее глазах, когда она протянула ему сверток со стихотворением.

Он невольно расплылся в улыбке.

Взял бумажку с собой в спальню, впервые за несколько дней не испытывая ужаса, что ложится спать без Норы. Уилл прислонил подушку к стене (к слову, о расстановке мебели в его квартире) и сел, стуча свертком по ладони и вспоминая тот вечер – не только Нору, но миссис Салас и ее стакан некрепкого пива, еду, пиво Бенни, Джону, который звал его Шпалой, Мэриан и Эмили в первом ряду, держащихся за руки. Он вспомнил себя у микрофона, настроенного завоевать внимание толпы.

Уилл развернул сверток, уже не удивляясь содержимому, как в тот вечер: знакомое имя, небольшое количество строк. «Сонет 98». Весна, лето, цветы – всякое такое. Он вспомнил, что Нора назвала его грустным. И Джона тоже. С грустного или нет, но ему хотелось с чего-то начать, а стихотворение было для них с Норой общим воспоминанием и казалось неплохой идеей, уж точно лучше пожелания счастливого полета.

И он начал читать.

Поначалу было непросто: он понимал отдельные слова, но не мог уловить общий смысл, и порядок был неестественным. Он дважды прочитал его про себя, стараясь понять, а потом попробовал вслух. Строку за строкой, уделяя особое внимание знакам пунктуации. Он читал снова и снова, пока у него не стало выходить лучше, пока это не стало просто как дыхание.

– С тобою разлучился я весной[8], – повторял он снова и снова.

Стихотворение о тоске по кому-то.

О путешествии по всему миру и постоянной тоске по кому-то. Было это несколько дней или целых шестнадцать лет. Когда проживаешь каждую весну и лето, не замечая этого. Когда смотришь на что-то красивое, вспоминая нечто другое – «лишь тень красы твоей», лишь имитация человека, по которому скучаешь.

– Во мне зима, – читал он, чувствуя, как фраза пробежалась холодком по коже, – тебя со мною нет, / И блеск весны лишь отсвет, а не свет.

Господи боже, это очень грустное стихотворение.

Но в то же время… это начало чего-то.

Уилл взглянул на часы, понял, что уже долго читает. Но в Сан-Диего еще не так поздно. Он мог написать ей сейчас, запомнив уже текст наизусть. А она, посмотрев в телефон, обнаружит воспоминание одного из первых их совместных вечеров в письменном выражении его тоски по ней. Не в последние дни с ее отъезда.

А задолго, задолго до этого.

Но, потянувшись к телефону, он подумал про золотой час, когда Нора проснется у себя в Калифорнии. К тому времени Уилл уже встанет и начнет заниматься делами. Он решил, что тогда и напишет, чтобы она поняла, как сильно он скучает и думает о ней, пока ее нет.

Чтобы знала, как он рад ее возвращению.

Вот это, решил он, будет правильным началом.

Глава 17

– Он будет бороться за тебя, Нора.

Нора сидела по-турецки на светло-голубом вельветовом диване Дипы, пила вино и пожимала плечами, играя беззаботность, которая не вполне соответствовала спектру эмоций, с которыми она внутренне боролась всю эту долгую и сложную неделю в Сан-Диего. Удивление, досада, радость, тревога, уверенность и немалая доля грусти. Все они метались в ней как гроза с ливнем, что было неплохо, ведь она смывала все плохие вещи.

– Возможно. Но это ничего не изменит, – ответила Нора.

Сегодня Нора приняла решение: она тоже уволится из Verdant.

Не прямо сейчас, а когда закончит все свои текущие проекты и поможет Остину найти себе замену.

Но это будет скоро.

Не то чтобы ей настолько не понравилось возвращение в офис. В каком-то смысле ей даже стало лучше: давние друзья, с которыми она месяцами общалась только по видеосвязи; любимая еда в кафе на первом этаже бизнес-центра; пара разговоров в уборной один на один с Ди, оптимистично воспринимавшей все новости, поскольку она уже нашла очень удачную позицию в маркетинговой компании в Беркли. Даже встречи с Остином радовали: пусть он и раздражал, было неплохо вспомнить, как хорошо они работают вместе, как он ценит ее мнение и вклад даже в проектах, которые ей не нравились.

А еще эти встречи кое-что прояснили. При личной встрече было сложно не заметить, как изменился Остин и его приоритеты. А теперь, когда он открыл ей все свои планы: переехать в Лос-Анджелес, заниматься не только брендами с устойчивым развитием, но и знаменитостями с инфлюенсерами, – Нора поняла, что день их с Остином расставания близок. После совещания всей команды во второй половине дня он отвел ее в сторону и чуть ли не умолял вернуться в Калифорнию. «Я повышу тебе зарплату, – обещал он. – Придумаю новую должность. Но это прокатит, если ты будешь здесь с нами».

Он выделил это «если» как уступку – не запретил работать удаленно, но и не обещал поддержки. Особенно в плане повышения или новой должности.

Пару лет назад – на самом деле пару месяцев назад – она бы прониклась к нему и серьезно подумала бы над переездом в город, который не особо ей нравился, над переменой в жизни ради того, кто всегда был на ее стороне.

Но теперь Нора была другой. И знала в глубине души, что не хочет уезжать из Чикаго.

Не сейчас.

Возможно, вообще никогда.

И на этот раз дело было не в отношении к Остину. Она переехала в Чикаго осенью прошлого года, потому что была нужна Нонне, потому что Нонна хотела, чтобы она осталась. Она знала, что возвращается к месту и людям, которых любила, – в дом, к Норе, к соседям. Сейчас же она понимала, что дело в другом, сейчас она делала этот выбор ради себя. Хотела вернуться назад, в свой дом, свою квартиру, к своим соседям и городу. Она хотела вернуться на странноватые пляжи Среднезападной Америки, к еще не увиденным ею пейзажам, к четкой смене времен года, к чикагцам, которые понимают, как недооценен их город.

А еще хотела – может быть, совершенно наивно – вернуться к Уиллу.

– Честно, не могу поверить, что он не позвонил уже раз сто, – сказала Дипа, и Нора без раздумий ответила:

– Я сказала ему не звонить.

Ди нахмурила бровь.

– Погоди, ты ему так сказала?! Я думала, что на совещании ты сказала… – Она прервалась и подтолкнула Нору ногой, явно заметив, как та покраснела. – А-а-а, – весело поддразнивая подругу, – ты снова о нем!

Нора сделала очередной глоток вина, не пожав плечами в этот раз. Смысла врать не было, потому что в перерывах между многочисленными рабочими разглагольствованиями и решениями, в которых они обе принимали участие, они то и дело обсуждали, что произошло между Норой и Уиллом.

– Снежная королева Нора, – засмеялась Дипа. – Еще не сказала одному мужчине, что уходишь от него, как уже за второго принялась.

– Это не одно и то же, – возразила Нора. – Остин – мой коллега. А еще мы, кажется, согласились к этому моменту, что я не «принялась» за Уилла.

Она освободила ноги и повернулась лицом к Ди; теперь обе они упирались спиной в подлокотники, а ноги выпрямили друг к другу. Ди пощекотала Норе ребра пальцами ног – нежная дружеская забава, которая заставила Нору улыбнуться.

– С тобой все будет в порядке? Если он не объявится? – спросила Ди.

Нора откинула голову и прикрыла веки. Перед глазами у нее пронеслось пресловутое «Счастливого полета» от Уилла. Она открыла их и посмотрела в потолок, разочарованно вздыхая. Наверное, несправедливо было расстраиваться из-за того, что Уилл не связался с ней, особенно после ее настойчивых слов, что лучше поговорить, когда она вернется. Поначалу она оттолкнула его из страха – страха, что разревется и выплеснет на него все свои эмоции и навсегда отвратит от себя. Даже слушая голосовое сообщение, которое он оставил ей утром до вылета: «Нора, – сказал он потрясающим голосом, – я хотел услышать тебя, пока ты не улетела», – она заставила себя сначала собраться, доехать до аэропорта и только тогда ответить ему. Частично это было вызвано тем же страхом, но в то же время она верила, что Уиллу действительно нужно время. Что ему надо во всем разобраться – насчет родителей, насчет серьезности их отношений, – и разобраться вместе с ней.

А теперь – за день до вылета обратно – она стала думать, что совершила ошибку, настояв на паузе. Заставив его молчать, когда он хотя бы попытался найти с ней контакт. А все потому, что она боялась рискнуть, сказать, что любит его, и не услышать того же в ответ.

Не почувствовать того же в ответ.

– Да, – ответила она наконец, убеждая себя в этом и стараясь не обращать внимания на то, как сжалось сердце лишь при мысли, что он не захочет с ней общаться. – Я скажу ему о своих чувствах, и если он не ответит взаимностью, то оставлю его в прошлом.

Она прервалась и подняла голову, чтобы посмотреть на подругу.

– Не то чтобы я преуспеваю в том, чтобы оставлять что-то в прошлом.

Ди сочувственно улыбнулась и похлопала Нору по подбородку.

– Так, так, так. Больше уверенности в себе. Вспомни, как показывала мне фотографии ванной, которую ты обновила, – сказала Ди.

«Это верно, – подумала Нора, стараясь не слишком думать о том, она пошла на это обновление только потому, что рядом был Уилл. – И я планирую продолжить».

Всю неделю она размышляла о переменах, которые воплотит по возвращении домой. Вдали от заполненной вещами Нонны квартиры думать об этом было намного легче. Представляя жилое пространство сейчас: заставленную спальню, где она работала, диван в цветочек, который терпеть не могла, – она понимала, насколько глупо было оставить все почти таким же, как при жизни бабушки. Пока она была у Дипы и помогала ей готовиться к переезду в следующем месяце, то заметила, как хорошо вещи Ди – ее классная удобная мебель, грамотно развешанные на стенах зеркала в позолоченных рамах, кучи и кучи свечей – отражают ее сущность.

И Нора хотела ощутить подобное в месте, которое звала своим домом.

Так что больше перемен в квартире. Поиск новой работы. Таков план.

С Уиллом или без.

– Почему бы не позвонить ему по FaceTime? – предложила Ди как всегда в нетерпении. – Я не буду лезть в кадр и уйду, если станет неловко, обещаю. Давай бокал, налью тебе еще вина для храбрости, – сказала она, перекидывая ноги через ноги Норы.

– Нет-нет, – ответила Нора, допив вино в бокале. – Не хочу напиваться перед завтрашним полетом. Иначе мне станет дурно.

– Шта-а-а-а-а-а-а? – произнесла Ди преувеличенно и в шутку схватила Нору за голени. – Завтра ты улетаешь от меня и даже не дашь насладиться сегодня веселым зрелищем?

Нора засмеялась и согнула ноги, вежливо отодвинув Ди.

– Мне надо ложиться, – сказала она. – Ты же знаешь, я рано встаю.

– Богом клянусь, Нора, – ответила Ди, вставая. – Если снова поднимешь шум раньше шести утра, я тебя больше ночевать не пущу. Даже когда поселюсь в роскошной квартире в Беркли на свою новую огромную зарплату.

– Я же извинилась за звук измельчителя! Я думала, что это выключатель света!

Они еще какое-то время смеялись и спорили, расстилая Норе на диване постель. Дипа в очередной раз прочитала Норе нотации о том, что та не до конца смывает на ночь макияж. Когда Нора наконец – после выговора от Дипы за полотенца через дверь ванной – устроилась на диване, в шутку крикнув подруге: «Доброй ночи, спящая красавица!» – усталость от вина и рабочего дня накрыли ее, как одеялом. Но, даже погружаясь в сон, она не забывала об Уилле, как и каждый вечер своего пребывания здесь. Она думала, все ли с ним в порядке, скучает ли он по ней, захотелось ли ему тоже хоть раз, держа в руке телефон, позвонить ей. Она и теперь сделала это по привычке: смахнула пальцем экран блокировки, нажала на иконку чата, где сообщение Уилла висело плохим знамением.

Может быть, надо было что-то ответить? Написать, как идут дела, спросить, как прошла его неделя.

Но нет… нет. Она слишком устала, а в Чикаго было уже очень поздно. Она не хотела его разбудить, к тому же это она предложила подождать. Напишет ему по приземлении и не будет больше принуждать себя к молчанию.

Должно быть, она заснула, не положив телефон на место, и заснула при этом крепко, потому что, проснувшись, все еще сжимала его в руке, экраном вниз, к животу. Она проморгалась, привыкая к темноте, поначалу не понимая, отчего проснулась, а потом заметила, что телефон звонит. Она вспомнила о Ди в соседней комнате и тут же выключила звук. Села и, щурясь, посмотрела на экран, пока разум пытался разобраться, что происходит: сколько она проспала, кто это звонит…

Ой.

Она улыбнулась, увидев на экране цифры 4:30 и что звонок от Уилла. «Золотой час», – подумала она, злясь лишь на то, что скучала по нему так, что ни о чем больше не могла думать.

Она ответила, и ему понадобилась лишь пара слов, чтобы Нора поняла: что-то не так.

– Нора, малышка, – сказал он.

♥ ♥ ♥

Хорошая новость заключалась в том, что Уилл прекрасно умел сообщать плохие новости.

Важные вещи он сообщил первыми: что Джона в порядке, в больнице, но в порядке и вне какой-либо опасности. Сказал, что причиной падения стали полуночный поход в туалет и тапочки, которые Джона бросил посреди коридора, а далеко не проблемы с равновесием или умственными способностями. Уилл заверил, что с самым тяжелым переломом все было ясно: сложный, в бедренной кости, – а остальные три пришлись на руку, которую он подставил при падении, и были не очень серьезными. Также он рассказал, что Джона был в сознании и вел себя как обычно, но ему нужна операция.

Он снова и снова повторял, что с Джоной все будет хорошо.

Однако плохие новости и есть плохие новости: Джона упал, он травмировался, а мистеру и миссис Салас понадобилось десять минут, чтобы проснуться оттого, что Джона, зовя на помощь, стучал по полу ботинком, держа его в здоровой руке.

А Нора была в Калифорнии за тридевять земель, когда узнала, что пострадал любимый ею человек.

– Мэриан позвонила мне из больницы, – пояснил Уилл. Сердце Норы колотилось в тишине раннего утра. – Она решила, что я смогу помочь и разузнать что-то. Она собиралась позвонить и тебе, но я… я подумал, что лучше подождать, ведь ты очень далеко. Подождать, пока что-то не прояснится. Надеюсь, ты не злишься.

– Не злюсь, – ответила она, забрасывая вещи в чемодан. – Я еду. Скажи всем, что я уже еду.

Она приехала в больницу спустя несколько часов – прямо из аэропорта, с наспех собранным багажом, чтобы поймать ближайший рейс; Дипа помогла ей, ни разу не пожаловавшись на ранний подъем, – и к тому времени Нора уже была на грани, нервничала и сходила с ума, хотя телефон у нее разрывался от обычных, успокаивающих сообщений от Уилла. Воспоминание о пожелании счастливого пути уже давно стерлось.

Войдя внутрь, она последовала его инструкциям, куда идти, вспоминая окружение. В этой же больнице лежала Нонна в свои последние дни, и хорошо, что Джону увезли на другой этаж. В лифте у нее затряслись руки от нервов, пришлось встряхнуть ими, чтобы снова взять чемодан и покатить за собой. Поворачивая из вестибюля с лифтами, она написала Уиллу: «Я здесь».

Через пару шагов Нора увидела его в коридоре, видимо выходящим из семейной комнаты ожидания, о которой говорил ей. Он уставился в экран телефона. Подняв голову и заметив ее, Уилл метнулся к Норе так резко, что она застыла, словно все напряжение, испытанное ею в гонке до аэропорта и долгом и нервном полете, разлилось по ее телу как цемент или свинец.

Она закрыла глаза ладонью, невероятно обрадованная тому, что вернулась и что Уилл рядом. Пусть подбородок дрожал, но она так старалась не показывать эмоции из последней встречи, что разрыдалась.

– Нора, – сказал он, подойдя ближе, обняв ее и прижав крепко-крепко. – С ним все хорошо, – заверил он, шепча ей на ухо. – С ним все хорошо, – повторил он.

Она кивнула и продолжила плакать, потому что Джона в порядке и не в том порядке, в каком она хотела бы его видеть. Она плакала, потому что ненавидела эту больницу и скучала по Нонне. Она плакала, потому что это объятие, от этого человека, успокаивало, как ничто в мире, а ведь она даже осознать не успела, как сильно скучала по его объятиям.

– Я приготовил тебе ужин, – сказал он ласково, и она подумала, что он наверняка говорил что-то еще, докторское, только вот она долгие минуты думала лишь о тепле, силе и знакомом аромате его тела. – Мэриан и Эмили здесь, а Бенни только что забрал Саласов домой на ночь.

Она кивнула, уткнувшись ему в грудь, он скользнул ладонью по волосам Норы и вздохнул, слегка дрожа, прижимая ее крепче. Уилл расцепил руки, и Нора чуть отклонилась, чтобы взглянуть на него, пусть даже сквозь слезы, и он тоже смахнул влагу со щек большим пальцем.

– Так, ладно, – сказал Уилл, и она прикрыла веки от нежности его голоса. Еще пара слез скатилась по щекам девушки.

Открыв глаза, она видела его уже четче: слезы высохли, стало спокойнее, она улыбнулась от забавного вида его взъерошенных волос и неровно сидящих очков. Потянулась и поправила их. Она хотела сказать, что любит его, но и не хотела. По крайней мере, пока чувствовала себя как оголенный пульсирующий нерв, пока считала, что держит его в заложниках своей эмоциональной уязвимости.

Поэтому она сказала:

– Я рада тебя видеть.

– Нора, ты даже не представляешь. – Он сделал глубокий вдох, взмахнул вниз ресницами, опустил голову и покачал ею. – Ты даже не представляешь, как я скучал по тебе.

– Представляю немного.

– Я просто хочу извиниться за то, что произошло до твоей поездки. И за то сообщение. Я много думал и…

– Уилл, – перебила она, убирая волосы у него со лба. – Давай вернемся к этому позже, хорошо? Мы в больнице.

Уилл моргнул и нахмурился, словно не понимая, почему больница не подходит для этого и вообще каких угодно разговоров, но затем кивнул и сказал:

– Да, верно. Логично. Ты, наверное, хочешь поздороваться с Мэриан и Эмили, а я пойду посмотрю, как там…

– Я так рада, что ты здесь, – вырвалось у нее внезапно, потому что она и правда была рада, а еще потому, что расстроилась от того, как он сказал это – осторожно, даже слегка напуганно. Она взяла его за руку, переплела их пальцы, чтобы успокоить его и саму себя… не только по поводу Джоны, но и по поводу их отношений с Уиллом. Их с Уиллом будущего.

Нора не вспоминала об этом несколько часов – с самого звонка Уилла думала лишь о том, чтобы скорее вернуться, и о здоровье Джоны. Она хваталась за сообщения Уилла, как за спасательный круг, но больше ни о чем не думала и не вспоминала, чем они закончили до ее отъезда. Когда Уилл сказал, что все это слишком, что ему не нужно ничего серьезного.

Теперь же она думала совсем о других вещах: о том, что он оставил работу, чтобы найти врачей Джоны и разузнать о его состоянии; о том, что остался с соседями и вел себя спокойно, ответственно и рационально. Она думала о заботе, проглядывавшей в каждой черте его лица, о его мятой рубашке и бейджике, прикрепленном к поясу джинсов. Она думала о том, что он сделал все это ради нее и ее соседей, что отнесся к этому так серьезно. Он так… так хорошо понимал ее и близких ей людей.

Нора вспомнила, как Ди прошлым вечером – «Неужели прошел всего один день?» – спросила, все ли будет в порядке, если Уилл так и не объявится. Если он и правда не хочет ничего серьезного.

После трудного дня на работе этот вопрос показался ей смешным и незначительным.

Конечно же, он даст о себе знать.

Конечно же, между ними все серьезно.

– Где еще я мог быть? – ответил он.

– Я пойду посмотрю, что ты мне принес. Поздороваюсь с Мэриан и Эмили.

Уилл отпустил ее, расцепил пальцы и собрался убрать руки в карманы.

Нора заметила это и перехватила его ладонь, снова переплела их пальцы, а другой рукой взяла ручку чемодана. Вопросительно посмотрела на него, его взгляд смягчился, и в ответ он сжал ее руку. «Вот оно, – подумала она, подняв чемодан. – Вот мы и разобрались». Не отпуская ее, он пододвинул чемодан к себе.

– Я не позволю Мэриан с Эмили увидеть, как ты тащишь собственный чемодан, – сказал он робко, и в ее глазах снова встали слезы: счастье, облегчение, беспокойство – все это смешалось в них.

Если Мэриан и Эмили и удивились тому, что Уилл с Норой вошли, держась за руки, никто из них этого не показал. В самом деле, единственной, кто удивился, была сама Нора. В прошлом году, когда здесь лежала Нонна, Эмили приезжала однажды, дрожа и бледнея и так нервничая, что Норе пришлось заверять ее, что женщина может вернуться домой, все будет в порядке. А теперь она сидела рядом с Мэриан, положив на колени пяльцы для вышивки крестиком, и выглядела не спокойной, но и далеко не такой напуганной, как можно было ожидать. Нора отпустила руку Уилла и подошла к женщинам, обнимая их и прося прощения.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Мэриан. – Как ты могла предугадать, что Джона оставит бардак на полу?

Нора улыбнулась, потому что это было совершенно в духе Мэриан. Сколько бы Джона сейчас ни выздоравливал, она каждый день будет читать ему нотации.

– Но мне бы хотелось быть с вами, когда все произошло.

Эмили похлопала Нору по руке.

– Он знал, что ты приедешь. Мы сказали ему перед операцией.

– Да и чем ты могла ему помочь?! – воскликнула Мэриан. – Вот от кого действительно была польза, так это от парня на том конце коридора.

Нора нахмурила бровь, Уилл прокашлялся. Она посмотрела на него – он стоял, сунув руки в карманы.

– Это мой арендатор. Он учится на четвертом курсе медакадемии.

– Точно, а я и забыла, – сказала Нора, вспоминая.

– Да, он так профессионально действовал для своего возраста. Думаю, он хочет стать как твой Уилл. Врачом неотложной помощи.

На фразе «твой Уилл» Нора вспыхнула румянцем. Конечно, только что они держались за руки и даже до этого их встречи потеряли былую секретность. Но сейчас перед Мэриан с Эмили она задумалась, а не стоит ли сделать… объявление? Рассказать о них с Уиллом, хотя… или еще рано, учитывая, что друг с другом они так и не поговорили на этот счет?

На помощь пришла Эмили, заговорив первой:

– Я, кажется, видела его иногда по вечерам. Но сказала только Мэриан.

– А я рассказала всем, – вставила Мэриан без каких-либо угрызений совести. – Коррин вне себя от радости. Знаешь, как тяжело ей было никак это не комментировать?

Нора стыдливо поморщилась. Наверное, она заметила, когда они с Уиллом вместе возвращались из Гарфилд-парка. Почему же не сказала раньше?

Эмили продолжала сидеть и вышивать.

– Его не так-то сложно заметить с двухметровой палкой на лестнице в десять вечера.

Позади нее Уилл прыснул со смеху. Эмили знала с самого дня установки держателя шторки для душа! Это же… какое-то время, значит.

Да все время!

– Простите! – воскликнула Нора. – То есть не за…

– Это твое дело, – произнесла Эмили тихо. – Ты не должна извиняться.

Нора посмотрела на них, молча и удивленно моргая. Разум ее все еще пытался осознать стресс, пережитый за последние несколько часов, и радость возвращения в объятия Уилла и к соседям, которых – хотя бы этих двоих и миссис Салас – все это не беспокоило. Она знала, что впереди еще много стресса, что она все еще переживает за Джону, но сейчас все было хорошо.

Мэриан взяла бумажный пакет с соседнего кресла и протянула Норе.

– Давай поешь. Этот парень принес тебе кекс размером с голову младенца.

Нора взяла пакет с мыслью, что лучше бы Мэриан не сравнивала его содержимое с чьей бы то ни было головой, затем повернулась к Уиллу, который смотрел на нее с интересом и беспокойством. Она села на диванчик напротив Мэриан и Эмили, Уилл остался стоять и посерьезнел.

– Я пойду к стойке регистрации, – сказал он, – узнаю, если…

– Уилл, – окликнула его она, похлопав по месту рядом, желая, чтобы он тоже чувствовал себя спокойнее. – Иди сюда.

– Я старался действовать осторожнее, – сказал он, садясь. – Когда приходил.

Она пожала плечами и открыла пакет. Из него вырвался божественный сладкий аромат, от которого у нее потекли слюни.

– Не переживай, – ответила она, доставая кекс. – Я рада, что они все знают. Я все равно собиралась рассказать, если бы…

Она замолкла и сосредоточилась на еде. «Если бы ты сказал, что тоже выбираешь быть со мной». Хорошо, что у нее было чем занять рот какое-то время.

Он положил ладонь ей на бедро и посмотрел в телефон.

– Скоро нам должны что-нибудь сказать, учитывая, сколько обычно длятся такие операции.

Нора кивнула и стала жевать, наблюдая за Мэриан с Эмили напротив и Уиллом, который очень легко подхватил их разговор, спросив Эмили о растении в углу («Это не настоящее растение», – ответила она, и Норе показалось, что Уилл знал это, но решил немного рассмешить Эмили), а Мэриан – о следующем поэтическом вечере («Я заинтересовался поэзией», – сказал он, а Мэриан посмотрела на него так, словно вычислила в нем лжеца). Нора вспомнила все, чего боялась в тот день, когда Уилл ворвался на их собрание, – боялась подвести Нонну, подвести соседей.

Но теперь, в этой пустой и неуютной комнате ожидания, Нора смотрела, как Уилл болтает с двумя самыми сложными ее соседками, ожидая новостей о мужчине, который, без сомнения, был третьим по сложности. Она думала о Нонне и как та любила воспитанность, умение вести беседу и всех, кому нравится соус маринара, а еще всех, кому нравится Нора. Нонна бы точно была им очарована. Если забыть ссоры по поводу аренды, Нонна с радостью приняла бы Уилла в эту маленькую семью.

«Он таки объявился», – заверила она себя и с легким вздохом облегчения доела кекс, положила голову на плечо Уиллу и стала ждать.

Глава 18

В конце концов Мэриан с Эмили тоже ушли домой.

Врач позвонил примерно в девять, сообщил, что операция на ноге Джоны окончена и пациент сейчас приходит в себя без каких-либо осложнений. Нора обмякла, навалившись на Уилла, и потянулась к телефону набрать Бенни. Мэриан с Эмили крепче взялись за руки и закрыли глаза в благодарной молитве, а потом крепко обнялись. Джону еще не собирались переводить в палату на ночь, так что Нора настояла, чтобы Мэриан с Эмили ушли, пообещав, что останется в больнице на всю ночь.

– У меня все равно все вещи с собой, – уверяла она, указывая на чемодан. Эмили с Мэриан выжидающе посмотрели на Уилла.

– Я остаюсь, – сказал он, и они заключили эту сделку, когда обе женщины кивнули, готовые идти домой.

Наедине с Норой тревога вернулась: Уилл гадал, вернется ли к ним неловкость из-за темы, которую они не обсудили, но которой решили не касаться в стенах больницы. Но никакой неловкости не было, даже наоборот – по крайней мере, для Уилла. Он чувствовал себя вполне естественно: принес ей чай; помог достать вещи из наспех собранного чемодана, чтобы она умылась; отвечал на все ее вопросы о состоянии Джоны, которого привезли в палату лишь после полуночи; устроился поудобнее на скамейке, чтобы она могла отдохнуть рядом. Все это было так рационально, ответственно. Так безопасно.

Он узнавал в ней состояние многих семей, с которыми говорил в больнице, – усталая, но держится, спокойная, но все же волнуется. Положив голову ему на колени и свесив ноги через край двухместного диванчика, она рассказывала ему всякие истории о том, кто и как оказался в их доме. Джона вырос неподалеку, он был единственным ребенком владельцев небольшой продуктовой лавки в четырех кварталах от дома; он переехал в их дом, когда женился на женщине, бросившей его спустя три месяца брака и переехавшей в Мэн с коллегой Джоны. Мистер и миссис Салас въехали после продажи квартиры в Бактауне и собирались прожить здесь пару лет, но в итоге смирились с тем, что их сын-экономист, получив после колледжа работу в Сингапуре, остался там. У Бенни в доме жила тетя, Альма, а он был ее любимым племянником и подолгу гостил, когда его мать болела, так что, переехав в дом престарелых, Альма отдала квартиру ему. Мэриан и Эмили – обе из небольших проблемных семей – переехали в дом спустя пару лет, как закончили колледж, где познакомились и влюбились.

Бабушка Норы, в свою очередь, въехала вдовой и очень удивила мать Норы, свою единственную дочь, променяв отличный дом в пригороде на квартиру, в которой, как она часто говорила, есть что-то особенное.

– Те ангелочки в коридоре, – начала Нора, болтая ногами, – думаю, все из-за них. Она любила такие вещи.

Нора думала, что Нонна просто хотела начать сначала, обустроить дом под себя после стольких лет старания только для мужа.

– Мама была далеко, и, думаю, ей нужна была и новая семья.

Уилл заметил, что она не стала рассказывать историю Донни с этим зданием – добрый жест, за который он полюбил ее даже больше. Вместо того она переключилась на год, когда бабушка стала главой жилищной ассоциации и зародились все эти традиции дома. Уилл слушал, перебирая ее волосы и наслаждаясь моментом: Нора не просто расслабилась, но доверилась ему, рассказала историю дома, который когда-то стал причиной их раздора. Постепенно речь ее становилась все тише и тише, а глаза начинали закрываться.

«Тоже своего рода сироты», – подумал он, размышляя о судьбах соседей. Взрослые, объединившиеся по разным причинам, создавшие свой вариант семьи даже среди странных обоев и кошмарных светильников. Впервые с тех пор, как ему позвонил нотариус Донни, он понял, что дядя оставил ему квартиру не в знак эдакой межпоколенческой пощечины, а как предложение. Как извинение или понимание. Как бы от сироты сироте. Запоздалый подарок, который Донни – по какой бы то ни было злобной ворчливой причине – не мог подарить Уиллу шестнадцать лет назад.

Он вдруг почувствовал странную благодарность дяде.

Голова Норы тяжелела, она проваливалась в сон.

– В этот раз я пускать слюни не буду, – пробормотала она. – Потому что не болею.

– Пускай, если хочешь, – ответил он, не совсем понимая, был ли в его словах смысл, он сам долго не спал. Уилл откинул голову на стену, радуясь тому, что свет над ними автоматически приглушился, что ему доводилось спать и в более неудобных местах, что Нора была дома, а он с ней, что он помог ей. В полусне он вспоминал бумажку со стихотворением, которую оставил на прикроватной тумбочке. Строки из него всплывали в памяти:

…чаши снежных лилий,

Пурпурных роз душистый первый цвет.

Уст, которым равных нет.

Надо будет рассказать Норе об этой попытке прожить свои чувства, пока она была в отъезде. Однако сейчас – если не принимать во внимание несчастный случай с Джоной – все и так было хорошо. Он проявил свою лучшую сторону как рыцарь, служащий своей прекрасной даме.

«Вот каким я буду рядом с ней, – сказал он себе, засыпая, в такой уверенности, будто назначал лечение. – Это совсем не эгоистично».

♥ ♥ ♥

Он знал, что будет нелегко.

Уилл проснулся от знакомого шума пересменки: участились звонки лифта, загрохотала тележка с завтраком, утренний персонал здоровался, а ночной прощался. Голова пульсировала от вчерашнего напряжения и неудобной позы, в которой он спал, а на коленях спокойно дремала Нора. В какой-то момент ночью она сжалась, подтянув колени почти к груди, и теперь полностью помещалась на двухместном диванчике. Щекой она лежала у него на бедре… и да, она снова его обслюнявила. В комнате еще не было других посетителей, так что ночь, видимо, была незагруженной. Уилл как можно аккуратнее достал телефон из кармана и отправил сообщение Джеральду, чего бы и представить себе не мог еще пару месяцев назад.

У вас получилось найти мне замену на сегодня? – написал он, проверил текст на опечатки и отправил. Он бы не допустил, чтобы Джеральду Аврааму пришло случайно вставленное автозаменой «у нас» вместо «у вас».

Он положил телефон и закрыл глаза, зная, что Джеральд напишет не сиюминутно. Однако не прошло и минуты, как в ответ пришло: Да.

Джеральдова краткость в сообщении обескураживала, однако серый овальчик намекал, что начальник пишет дальше и, по крайней мере, не бросит все на одном слове.

Салли спрашивает про кого-то из твоих соседей.

Уилл начал было на профессиональном сленге печатать о повреждениях Джоны, но вспомнил, что не говорил Салли об этом.

Третье сообщение от Джеральда пришло, пока пальцы Уилла все еще нерешительно маячили над экраном.

Я сейчас с Салли, потому что остался у нее на ночь.

А потом пришло: ☺.

– Господи боже! – воскликнул Уилл, чуть не уронив телефон.

Нора резко проснулась.

– Что случилось? – спросила она сонным, но встревоженным голосом. – Джона в порядке?

Уилл положил ладонь ей на спину.

– Да, все хорошо. Прости, я просто… Пишу своему начальнику.

Который, видимо, очень хотел известить его о новом успехе в попытках реанимировать брак.

Нора расслабилась, дыхание у нее участилось, а Уилл, снова извиняясь, погладил ее по спине.

– Скоро начнутся обходы, так что мы можем попробовать попасть в палату Джоны, вдруг поймаем лечащего врача.

Нора кивнула, потягиваясь, – значит, тоже спала в неудобном положении. Она повернулась к нему, положила руку ему на бедро и поцеловала, а ему, несмотря на окружение, захотелось углубить этот поцелуй. Ведь прошло столько времени, да и…

– О нет, – произнесла Нора, отпрянув и опустив взгляд Уиллу на бедро, потом хлопнула по нему ладонью и со злостью сказала: – Я опять!

Он улыбнулся, взял ее за руку и смачно, игриво поцеловал в ладонь.

– Ничего страшного, – ответил он, думая, что будет просто счастлив, просыпаясь в слюнях Норы хоть каждое утро до конца своих дней. – Иди умойся, я буду ждать тебя в коридоре.

Она наклонилась вперед и поцеловала его еще раз, вставая, чтобы взять чемодан. Нора пошла, и Уилл почувствовал ее пальцы в своих. Прокашлялся и понял, что держит ее. Отпустил, и по телу прошлась почти забытая тревога, которую он поспешил стряхнуть.

«Сосредоточься, Уилл», – сказал он себе, перебирая в голове вопросы, которые хотел задать хирургу, когда она подойдет. Он прошел в уборную, ополоснул лицо и почистил зубы маленькой одноразовой щеткой, которые выдавались ночным посетителям больницы. Он остановился у автомата с едой и питьем, взял два кофе и злаковый батончик для Норы. Подошел к медсестринскому посту, радуясь, что хотя бы одна из них была со вчерашнего вечера. Она поздоровалась с ним, широко улыбаясь, и радостно представила дневным медсестрам.

– Ваш друг уже проснулся, – сказала она ему, и он тут же выпрямился, выискивая Нору.

– Мы можем к нему зайти? – спросил он.

– Я бы сказала, да. Для перенесшего ночную операцию он в очень бодром состоянии! Крепкий орешек, да? Доктор Терано скоро подойдет.

– Отлично. – Он глотнул кофе, головная боль начала проходить. Увидел Нору в коридоре и помахал ей, недовольный, что она все еще очень устало выглядит. Они договорились с врачом, что посидят с Джоной, пока он снова не уснет. Уилл может позвонить кому-то из соседей, чтобы посидели с больным, пока он отвозит Нору домой для отдыха.

Все просто.

Ничего не было просто, когда они вошли в палату и Нора увидела Джону: пунцовые гематомы на лице, преувеличенная жесткая линия ноги в гипсе под одеялом, современная технологичная система с грузом, который подвешен к ноге до следующей операции. Она собралась с духом и оставалась спокойной, хотя это стоило ей немалых усилий, поприветствовала Джону, широко улыбаясь и извиняясь, пообещала принести ему все, что нужно, из его квартиры, поправила ему подушки и внимательно осмотрела оборудование, которое его окружало, будто хотела все это запомнить.

– Нора, – сказал Уилл, заметив взгляд Джоны, означавший: «Спаси меня, Шпала». – Не хочешь тут присесть?

Она помотала головой и достала телефон.

– Я составлю список, – сказала она. – Полагаю, тебе нужны твои планшет, зарядка и…

Уилл понимал, что она делает, он видел это сто раз. Когда тебе не приходится сталкиваться с таким в обычной жизни – видеть кого-то замотанным, слабым и болезненно-бледным, каким человек обычно выглядит в больнице, – это очень тяжело. Тебя охватывает паника, сдавливает пальцами грудь и не дает дышать. Кто-то плачет, кто-то беспрестанно звонит по телефону, чтобы было на кого наорать, а некоторые, как Нора, старались держать все под контролем.

Но какая разница, видел это Уилл раньше или нет? Ему невыносимо было наблюдать за Норой в таком состоянии, и он сам начал ощущать панику, сдавливающую его медленно и жестоко. Пока они ждали, он казался себе бесполезным, нерациональным, неуверенным, к тому же, в отличие от Мэриан с Эмили, перед Джоной Нора держала с Уиллом дистанцию. Стояла рядом с кроватью старика и едва смотрела в сторону Уилла.

Он вдруг почувствовал себя совершенно чужим.

Когда врач наконец пришла, Уилл вздохнул с облегчением, потому что наконец от него могла быть польза. Доктор Терано была блестящим хирургом, доносила информацию четко и лаконично и была совершенно уверена в выздоровлении Джоны, но честно сказала, что это будет нелегко. Уилл делал заметки на листе бумаги, который взял с планшета у кровати больного, в своей обычной манере – начеркав несколько фраз, которые позже надеялся расшифровать.

Когда врач назвала знакомую ему клинику, Уилл поднял голову и нахмурил бровь.

– Это единственный вариант для реабилитации?

Доктор Терано повернулась к нему и понимающе вздохнула.

– Там есть свободные койки, по крайней мере, на время, когда ему необходимо будет побыть там. Мы, конечно, можем проверить еще раз, после операции на руке, но… – Она пожала плечами в той безнадежной врачебной манере, которая была знакома Уиллу по собственному опыту.

– Я могу кое-кому позвонить. – Он вспомнил клинику, в которой работал его бывший сосед. Она была дальше, но лучше оборудована, там Джоне было бы удобнее.

– Стойте, – прервала их Нора. – Свободные койки?

– В этом возрасте, – начала доктор Терано, на что Джона обиженно фыркнул, – и с его повреждениями правильным будет подержать его несколько недель в клинике. Днем он сможет проходить терапию, за ним будет круглосуточный присмотр.

– Я живу в квартире напротив! – сказала она высоким напряженным тоном. – Если врачи смогут приезжать туда, мы с соседями…

– Помещение на третьем этаже, – сказал Уилл, совершив первую ошибку. Нора метнула в него злой взгляд. Он закашлялся.

Доктор Терано посмотрела на Джону.

– На третьем этаже, значит?

– А как, вы думали, я умудряюсь быть в форме? – спросил Джона, что было бы отличной шуткой, если бы не искрящаяся гневом Нора позади койки. Увидев ее, даже Джона напрягся.

– Реабилитационная клиника – это лучший вариант, правда, – заверила доктор Терано. – Но настоящие трудности начнутся, когда вас выпишут. Насколько хорошо оборудовано здание? Там есть лифт?

Нора засмеялась так, будто это был совершенно глупый вопрос. Уилл посмотрел на нее – ее выражение что-то ему напомнило, но он так и не смог понять, что именно, особенно пока доктор Терано говорила с Джоной о здании.

– Со ступенями вы в итоге справитесь. Дело в том, что вам надо крепко держаться за что-то рукой, и перила тут не самый надежный помощник. Если ступени узкие или лестница крутая…

Уилл поморщился, вспоминая, как ходил по этой лестнице туда и обратно все последние месяцы.

– А что насчет стула? Механического, который может подниматься и опускаться вдоль ступеней? – спросила Нора.

– Не поможет, – сказал Уилл, не думая ни о чем, кроме практичности, рациональности, ведь он так хорошо справлялся последние несколько часов. – Три лестничных марша и пролета.

Вторая ошибка. Нора посмотрела на него как на откровенного предателя, и у него скрутило живот.

– Он дело говор… – начал было Джона.

– Он в нашем доме не живет, – заявила Нора доктору Терано, и Уилл понял, он понял, что облажался. Даже доктор Терано поняла. Она поймала его взгляд, и у них состоялся немой диалог: «Рано еще говорить с семьей о будущем».

– Мы потом с этим разберемся, – сказал Уилл, шагая к Норе. – Здесь спешка ни к чему.

– Доктор Стерлинг прав, – сказала она радостно. Он был благодарен, но в то же время этот профессиональный титул в ее устах в десять тысяч раз усугубил ситуацию. – Сначала надо подготовиться к операции на руке, а затем уже решим, куда дальше направить мистера Хэждака.

– Сначала надо позвонить моей девушке! – практически выкрикнул Джона, очевидно радуясь какому-то перерыву в серьезном разговоре. – Нора, мне понадобится планшет для видеозвонка. – Он посмотрел на Уилла, ухмылка исказила все еще отекшее лицо. – Цыпочкам нравятся шрамы, все такое.

Доктор Терано засмеялась и пообещала зайти еще, обработав руки антисептиком и потерев друг о друга на выходе из комнаты – как бы отмываясь от всей этой сцены.

Они остались втроем, тишина оглушала.

♥ ♥ ♥

– Изучим факты.

Уилл вздохнул и посмотрел вниз, на асфальт больничной парковки, избегая взгляда Джеральда Авраама, который стоял над ним в белом халате, излучая неодобрение одежде Уилла и, вероятно, его эмоциональному состоянию.

– Да, конечно, – ответил Уилл, потому что отчаялся настолько, чтобы позвонить Джеральду, когда Нора чуть ли не выкинула его из палаты Джоны всего за сорок пять минут до того. Он отчаялся, и настолько, чтобы поступить как Джеральд.

– Вы провели ночь в больнице со своей девушкой…

– Сначала разберемся с понятиями, – ответил Уилл, потому что для него что-то звучало не так. Конечно, его попытки подражать Аврааму никуда не годятся, хотя он не употребил ни одного эмодзи, прося об этой встрече. – Не уверен, что она технически моя девушка.

– Хорошо.

Интересно, достанет ли начальник блокнот, чтобы зафиксировать его ничтожность?

– Вы провели ночь в больнице с девушкой, к которой что-то испытываете.

«Тоже звучит не очень, – подумал Уилл, – да какая разница?» Он кивнул.

– Она была там из-за соседа, который ей как… что же сказать? Дядя?

– Не дядя, – выпалил Уилл. – Скорее дедушка, наверное.

– Хорошо, – повторил Джеральд. – И надежды вернуться домой в скором времени у него мало?

Уилл сглотнул, ерзая на скамейке, у которой обычно парковался автобус.

– Сложно сказать, – соврал он.

– Установки штифта и операции на кисти еще не было? Восемьдесят лет? Три лестничных марша?

Боже, верно. Джеральд и правда решил изучить факты. Хорошо, что его не было на обходе доктора Терано.

– Верно. Но я этого не говорил. Я лишь…

– Вы сказали о третьем этаже.

Джеральд умел слушать, вот в чем дело. Хотя Уилл за первые десять минут очень хаотично изложил события последних двух дней. Падение Джоны. Срочное возвращение Норы из Сан-Диего, их вроде бы воссоединение. Встреча утром, настояние Норы, что она обо всем теперь позаботится. Он пытался придерживаться своего плана – предложил позвонить Бенни или мистеру с миссис Салас, сказал, что подвезет Нору домой. Однако она ничего этого не хотела. И не хотела ничего из его услуг.

«Я тебе позвоню», – произнесла она холодно и отстраненно, как будто между ними снова был Сан-Диего.

– Да, но только потому…

– Проблема очевидна. Она рьяно защищает соседей, которые, по сути, для нее как семья, что вы и говорили. Ее дом пережил довольно много перемен, и по большей части это ваших рук дело.

– Не приукрашивайте, Джеральд, – ответил он. – Но ведь и это нечестно. У нее умерла бабушка. А у меня – дядя. А теперь и травма Джоны. Это не моих рук дело.

– Хм-м. – Джеральд произносил это каждый раз, когда Уилл добавлял новых сложностей делу. Возможный недиагностированный диабет. Вторичная инфекция, осложнившая план лечения.

Уиллу казалось, что он набрал самую бессмысленную сумму баллов.

– Признаюсь, не надо было говорить о третьем этаже. В тот момент.

Еще не зайдя в лифт, он понял, что за воспоминание шевельнулось в нем при виде побледневшей и болезненно выглядящей от его слов Норы. Наверное, именно так выглядел и он, когда миссис Салас нашла фотографию его родителей.

«Я не в себе», – сказал он ей тогда.

– Но ведь до этого все шло хорошо. Я ухаживал за ней. Ухаживал за ее соседями, пока она еще не приехала. Я только хотел…

– Ты говоришь о ней как о пациенте, – сказал Джеральд, и Уилл оборонительно напрягся.

– Вам легко говорить. Вы вернули себе Салли – между прочим, не без моей помощи, – придумав несколько оригинальных идей для свиданий и ни слова не сказав о ее манерах за столом.

Повисло молчание, Уилл посмотрел на Джеральда – тот стоял, перекатываясь с пятки на носок. Может, зря он проболтался про локти на столе, или…

– Вообще-то, – произнес наконец Джеральд, – я вернул Салли, потому что вчера вечером сказал, как сильно люблю ее. Сказал, что два с половиной года, проведенные без нее, были самыми бледными и невзрачными в моей жизни. Составил ей список всех ошибок, которые допускал в браке, и список того, в чем хочу стать лучше. Я хотел прочитать его ей, но, честно говоря, слишком растрогался.

Уилл уставился на Джеральда в немом шоке. Словно его мозг вот-вот опять ударит электричеством. Должно быть, это отразилось у него на лице, потому что Джеральд пояснил:

– Я говорю о том, что заплакал.

– Да, Джеральд, я понял.

– Вы сказали, что любите ее?

– Нет.

– Но любите?

– Это сложно. – «Ничего не сложно», – ответило ему сердце. – Лучше так: мне сложно кого-то любить.

– Придется посвятить меня в детали истории.

Уилл помотал головой и, не снимая очков, почесал глаз пальцем, уверенный, что начальник снова раскачивается на пятках, с отвращением смотря на его действия. Всего два дня назад Уилл сидел за столом с, возможно, уже не бывшей женой Джеральда, но упустил возможность все ей рассказать. Вполне возможно, потому, что мужчина перед ним был тогда в соседней комнате.

«Честно говоря, я слишком растрогался», – повторилась у него в голове мысль Джеральда, и вдруг, с почти разбитым сердцем, на этой нагретой солнцем парковке, Уиллу показалось, что Джеральд Авраам умеет находить общий язык с людьми лучше кого бы то ни было, потому что тут же выложил ему все, все, что ненавидел рассказывать о своих родителях. Какими они были эгоистичными и незрелыми, словно так и остались подростками. Выложил самое худшее: не только то, что мать пыталась оставить его у Донни, но и то, что происходило дальше в течение месяцев. Уилл был прислугой в собственном доме, старался не попадаться на глаза, пока они липли друг к другу как ненормальные. А потом обнимал мать в похоронном бюро, воющую, чтобы Бог, в которого она вроде бы не верила, забрал с собой и ее. Затем был еще год, когда она не могла даже смотреть на него, зато делала кучу безрассудных, взбалмошных вещей, несмотря на все его протесты: курила, сильно выпивала, если не еще хуже.

– Ее смерть даже принесла облегчение, – сказал Уилл. – Потому что она хотела этого, правда. Вернуться к отцу. Знаю, я сейчас выгляжу как плохой человек.

Наступило молчание, от которого Уиллу стало наполовину легче, наполовину тошно. Он еще немного посмотрел в асфальт, подумав, что в отсутствии зрительного контакта с Джеральдом что-то было.

Наконец мужчина откашлялся.

– Позвольте выразить сочувствие. За ваше испорченное детство, – сказал он.

Уилл посмотрел на него, удивленно моргнув. Никто еще не говорил об этом в таких словах.

– Спасибо.

О нет. Он что, сейчас заплачет?

Джеральд сделал вид, что не заметил.

– Полагаю, вы боитесь повторения того же в своих отношениях. С кем бы то ни было.

– Не с кем бы то ни было, – ответил он. – С ней. Я так чувствую себя только с ней.

Какое-то время Джеральд молчал, и Уилл подумал, что это вполне справедливо. Здесь уже ничего не поделаешь.

Но потом сказал:

– Знаете, мы с отцом очень похожи. Он тоже был врачом. Салли говорила, что я научился любить так, как любил меня мой отец. Дисциплина, развитие, перспективы. Вот как он показывал мне свою заботу.

Уилл сглотнул и закивал. Конечно, он понимал, что с таким воспитанием Джеральд не мог стать другим. Но в то же время это звучало неплохо. Всю дисциплину, развитие и перспективы Уиллу пришлось обеспечить себе самому. И было это трудно, одиноко и совершенно неблагодарно.

– В этом и была моя ошибка с Салли. За примером не надо далеко ходить: необязательно говорить тому, кого ты любишь, о совершенно незначительном нарушении манер за столом. Можно просто дать человеку поставить локти на стол и молчать. Необязательно любить так, как тебя когда-то научили.

Уилл уставился на него. «ЧТО?!» – пронзил его электрический сигнал.

– Думаю, то же можно сказать и про вашу девушку. Видимо, тот, у кого она научилась любить, вкладывал в это чувство стабильность. И понимание.

– Джеральд! – воскликнул Уилл. – Что за черт?

У него словно весь мир перевернулся.

«Необязательно любить так, как тебя когда-то научили».

– Не знаю, почему вы так удивлены. В последнее время я довольно успешен в любовных вопросах.

Уилл встал со скамейки, не заботясь о комплексе Джеральда по поводу роста. Начал расхаживать перед скамейкой, взъерошивая волосы.

– Я старался… – Он замолк и помотал головой. – Я старался держаться с ней очень осторожно. Просто… помогать с ремонтом. Не переходить границ. Чтобы не…

– А вы и не, – вмешался Джеральд. – Вы не ваши родители, вы другой человек. Я в этом уверен.

Уилл перестал расхаживать и положил руки на бока.

– Да, я другой, – повторил он, впервые поверив в это. Он вспомнил о Норе в ванной: каждый раз, как они меняли там что-то, у нее горели глаза. Как она радовалась новому, если позволяла себе это делать! – И она тоже. То есть она не такая, как ее…

– Я уловил мысль, – отрезал Джеральд.

Несмотря на бессонную ночь, Уилл вдруг почувствовал прилив энергии, и разум прояснился. Он любил Нору, и чувствовать это было вовсе не безрассудно, взбалмошно и эгоистично. И сказать тоже. И жить с этим чувством, если только она позволит. Он – не его родители. И не обязан любить так, как они его научили.

– Джеральд, мне пора. Надо составить список своих недостатков или что-то такое.

– Не надо. Совершенно ясно, что у вас совсем другие проблемы, нежели у меня.

– А, да, – ответил Уилл обескураженно. – Точно.

Джеральд посмотрел на часы.

– Уже прошло чуть больше обещанных вами десяти минут, – сказал он.

Уилл не сдержал смех.

– Верно. Я вас задержал. Я очень ценю ваш…

Джеральд отмахнулся.

– Не стоит, – сказал он, польщенный. – Без сомнений, жду вас завтра на рабочем месте.

Уилл кивнул, успокоенный возвращением фирменного джеральдовского рабочего тона.

– Без сомнений, – ответил он.

– Замечательно, – сказал Джеральд и повернулся на пятках, чтобы вернуться в больницу.

Он уже было пошел, но тут Уилла как ударило – сильным, внезапным чувством, которое он подавлял в себе многие годы, чувством, которого избегал сам. Интересно, сколько же возможностей он упустил из-за страха быть безрассудным, взбалмошным и эгоистичным?

«Черт с ним, – решил он. – Почему нет?»

– Джерри, – окликнул он начальника, уже готовясь к увольнению.

Тот замер, у Уилла перехватило дыхание.

Джеральд развернулся, удивленно подняв брови.

– Да?

– Я знаю, что это не очень профессионально, – заговорил он, затем покряхтел. – Но, думаю, вы мой лучший друг.

За этим последовало несколько долгих и мучительных секунд, Уилл думал, что умрет от стыда, как раз в тот момент, когда наконец разобрался с жизнью.

Но тут Джеральд Авраам погладил отворот халата.

– Что ж, Уилл, – ответил Джерри, кладя руки в карманы идеально выглаженного белоснежного халата, – раз уж мы на парковке, думаю, я могу сказать, что это совершенно взаимно.

Глава 19

Нора не ожидала увидеть кровь.

Она стояла в квартире Джоны и смотрела на засохшее пятно – кружок, не больше ее ладони. Как ни странно, ее это успокоило; она вспомнила вид Джоны утром – словно его жестоко избили. Она хотела спросить Уилла об оттенке гематом и почему их так много, если Джона клянется, что при падении ушибся только бровью.

Она порицательно помотала головой. Это не важно. Надо было прибрать все это, собрать сумку с вещами Джоны, чтобы поскорее вернуться, – а не стоять на месте. Она знала, что миссис Салас захочет пойти с ней, чувствовала аромат ее выпечки на весь дом и думала, что это любимое угощение Джоны. Бенни тоже хотел навестить соседа – она встретила его в коридоре по пути наверх и проигнорировала недоверчивый взгляд, которым он одарил ее, когда она настояла, что сама донесет чемодан.

Через несколько минут она уже была на коленях и аккуратно отскребала пятно, сдерживая неустанно встававшие в глазах слезы. Подумав, что уже справилась с задачей, она поднялась, убрала ведро с водой в ванну Джоны, отводя взгляд, даже когда выжимала губку. Сняла перчатки и осмотрелась. Надо ли прибраться? Застелить кровать, чтобы он вернулся и…

Ее обдал жар, она сглотнула.

«Квартира на третьем этаже», – сказал Уилл доктору. Просто и технично, и у нее словно выбили почву из-под ног, а ведь она еще не оправилась от вида Джоны в больнице. А хуже всего было то, что следующие несколько минут она пыталась восстановить дыхание и напомнить себе, что Уилл всего лишь говорил правду, пусть ей совершенно не нравилось, как он это сказал.

И даже в какой момент он это сказал.

Но это было за пределами ее возможностей – снова дышать и мыслить рационально. «Я слишком бурно реагирую», – хотела сказать она себе, повторяя его слова недельной давности, но закрылась, а разум разразился грозой: Нонны нет, Донни нет, Донни вообще оказался не таким хорошим человеком, каким она его считала. Дипа уходит из Verdant, Остин уезжает из Сан-Диего. Ванная Норы теперь другая, Нора тоже думает уйти из Verdant. Джона на реабилитации. Джона где-то еще. Она взглянула на Уилла в палате и поняла, что он и был той почвой, которую выбили из-под нее, взорвали. Не важно, что это была неправда; не важно, что она была с ним несправедлива.

Нора попросила его уйти.

«Стоп, Нора, – ругала она себя. – Сейчас на это нет времени, поговоришь с ним позже». Ей надо было собрать эту сумку, принять душ и переодеться, надо было разобраться, что делать дальше. Она задвигалась быстрее, открыла шкаф Джоны и нашла спортивную сумку, про которую он ей говорил. Сложила туда вещи, которые он попросил принести, сверяясь со списком в телефоне. Собрав все наконец, она поддалась первому порыву вернуться в комнату Джоны и заправить кровать, надеясь, что не переступает черту.

Она уже закрывала входную дверь, когда увидела Мэриан на площадке.

– Где он? – спросила она.

Нора нахмурила бровь в удивлении от вопроса Мэриан.

– Он в больни…

– Уилл, – перебила Мэриан, подходя к ней. – Где он?

– О, эм, – замялась она, надеясь успешно солгать. – Ему пришлось вернуться к работе.

– Джона не так сказал. Он сказал, что утром Уилл говорил с доктором и ты выгнала его из палаты.

Нора удивленно моргнула.

– Неправда. Как он… он же спал, когда я ушла.

Мэриан пожала плечами.

– Думаю, он недолго проспал. Позвонил нам сразу после твоего ухода. Возможно, он симулировал.

Нора вздохнула и шагнула в сторону своей двери.

– И как он? Мы с миссис Салас скоро вернемся туда. Если хотите тоже…

– Я хочу поговорить с Уиллом о том, что сказал врач.

– Я тоже говорила с врачом. Мэриан, вы можете спросить меня.

– Да, но Уилл – профессионал. А я обычно не доверяю врачам, знаешь ли.

Нора пропустила импульс удовольствия оттого, что Мэриан перенесла Уилла из категории «врачей» в «люди, которым доверяет». Она недовольно фыркнула, открыв дверь и уже понимая, что Мэриан – Мэриан, которой раньше очень не нравился Уилл Стерлинг! – войдет за ней внутрь.

– Нора Кларк, – произнесла Мэриан строго. – Что ты творишь?

Нора замерла на месте, вот каким действенным был учительский тон Мэриан Гуднайт. В детстве Нора реагировала на него именно так: тело сковывало так, что она уже не могла делать то, чего не хотела Мэриан. Но в этот раз ее внешняя заморозка сопровождалась чем-то подобным внутри, словно от утренней грозы в голове не осталось и следа.

– Иди туда и сядь, – сказала Мэриан, указывая на диван в цветочек, от которого Нора пару дней назад поклялась избавиться. Она села, и мебельная пуговица с обивки врезалась ей в ягодицу, но девушка не пошевелилась.

– Не умею готовить кофе в этой штуке! – крикнула Мэриан из кухни, очевидно говоря о Нориной кофемашине, и набрала воды в чайник. – Сделаю чай.

– Хорошо, – сказала Нора, хотя не любила чай. Это был чайник Нонны.

Поставив его на плиту, Мэриан вернулась в гостиную и села на диван напротив Норы, очевидно избегнув участи встретиться с пуговицей.

– Ты совсем как она, ты знаешь? Как твоя бабушка, – сказала она.

Нора слышала это уже не в первый раз, даже не в первый раз от Мэриан.

Но в первый раз это звучало не как комплимент.

– Ты знаешь, что я любила ее, – произнесла Мэриан. – Она была мне одним из самых близких друзей, и я думаю, что вряд ли смогу смириться с ее потерей.

Нора кивнула, глаза ее наполнились слезами.

– Я тоже.

– Но она была такой упрямой! Что в мелочах, что в важных моментах упрямая, как мул.

– Неправда. – Уже сказав это, Нора ощутила комок неуверенности в животе. Она всегда считала, что упрямые люди – это те, кто не может признать свою неправоту. И не помнила, чтобы Нонна хоть в чем-то было не права.

– Вообще-то мне кажется, что я очень хорошо ее знала, – сказала Мэриан. – Конечно, я знала ее с другой стороны, нежели ты. Так что поверь: она была упрямой. Например, так и не смогла заставить ее сменить эти обои. А знаешь ли ты, что тридцать лет назад ее приглашали на свидание? Очень приятный мужчина, который, как мне довелось узнать, ей нравился. Но согласилась ли она?

Вопрос был риторическим, но ведь это Мэриан, так что Нора не знала, что ответить.

– Нет?

– Нет! А знаешь почему?

Нора помотала головой.

– Она ответила, что это будет неправильно по отношению к твоему дедушке.

– Но… – произнесла Нора робко. – Он был… мертв, нет?

Мэриан округлила глаза, поджала губы и развела руки, сначала в масштабе дивана, а затем раскинула их еще шире, как бы на всю квартиру. Эта реакция означала: «Надеюсь, мне больше не придется тратить на это время».

– Я собираюсь переделать квартиру, – заявила она, хотя очень удивилась словам Мэриан насчет обоев. – Да. Я уже сделала несколько изменений в ванной.

– Отлично, – ответила Мэриан, по виду не особо удивившись. – Конечно, у тебя была помощь. От очень щедрого человека, который к тому же не хотел, чтобы ты прожила в гробнице до конца своих дней.

Нора поморщилась. Не столько от мысли о гробнице (хотя и это было очень неприятно!), сколько от мысли о Уилле, который провел в больнице весь день, пока она не приехала вчера вечером. И затем еще ночь, с ней. Боже, какой же дурой она была утром.

Она потерла ладонями лицо. Чайник закипел, и Мэриан встала, чтобы приготовить чай, пока Нора уставилась себе на ноги и думала, не позвонить ли Уиллу.

Вернувшись, Мэриан заглянула через край кружки и уставилась на Нору, попивая чай. Отведя кружку ото рта, она сказала:

– Я же не говорила, что сделаю чай тебе.

Нора слегка помотала головой и посмеялась.

– Люблю тебя, Мэриан, – сказала она, потому что и правда очень любила.

– И я люблю тебя, куколка. Но ты ужасно ошиблась, прогнав этого парня. – Она сделала еще глоток чая. – Поверить не могу, что говорю это, но тем не менее.

Она могла оставить все как есть; сидеть с Мэриан в тишине и размышлять о собственном упрямстве, пока не осмелится позвонить Уиллу и извиниться за свое поведение. В самом деле, Мэриан наверняка не уйдет, пока этого не случится.

Когда она сказала, что любит Мэриан и та ответила ей тем же, Нора вспомнила о более крупной проблеме, с которой пока не знала как справиться. Она могла выкинуть диван, освободить спальню Нонны, даже уйти с работы. Может быть, она смирится и с переездом Джоны. Но сможет ли она справиться с…

– Я не уверена, что у нас что-то получится, – выдала она. – В смысле с Уиллом.

Мэриан удивленно подняла брови.

– Тогда чем же он тут занимался целыми ночами?

Нора со шлепком уткнулась лицом в ладони, застонав.

– Я не об этом говорю! Боже, Мэриан!

– Прямо как она, – ответила Мэриан, закатив глаза. – А о чем же?

Нора успокоилась и опустила руки.

– Я люблю его. А он… Я не знаю. Он не уверен, что хочет серьезных отношений. Так он мне сказал, раньше.

Мэриан щелкнула языком.

– Нора, люди не идут на такое, что делал Уилл последние два дня, если не хотят ничего серьезного.

Нора снова кивнула, потому что, само собой, частично верила в это. Она цеплялась за эту мысль ночью в больнице, отчаянно надеясь, что у них все наладилось даже без разговора. Но, думая об этом сейчас, вспоминая утреннюю настойчивость и беспомощность Уилла в своей более растерянной, чем обычно, рациональности, ей показалось, что оба они в каком-то смысле прятались. Чем травма Джоны отличается от держателя полотенец, или смесителя, или новой банки с краской? Они прикрывались ею, боясь рисковать.

Она вспомнила Уилла в квартире Донни в тот день: фотографию, его взгляд, когда он сказал, что для него все это слишком. Она не нарушит данное ему обещание, не скажет Мэриан, что знает о его родителях и что их отношения сотворили с ним. Но не думать об этом она не могла.

Она знала, что Уилл простит ее, если она извинится за то, что прогнала его, а не поговорила, как должна была.

Но простит ли он ей ее истинные чувства?

Или это все еще слишком?

И всегда будет?

– Нора, но ведь… – прервала Мэриан ее мысли уже мягким голосом. – А ты что, ищешь чего-то серьезного?

Нора посмотрела на Мэриан и впервые в жизни даже не попыталась ответить на вопрос соседа. Она просто молила взглядом ответить за нее.

– Не всякая любовь в твоей жизни должна быть как у вас с бабушкой. Или со мной, Эмили и Джоной. Или вообще с кем-либо из этого дома, не считая нового парня на первом этаже. В любви не может быть все серьезно с самого начала.

Нора подумала о самом первом, темном утре, когда они говорили с Уиллом. О том электричестве, которое она почувствовала, о любопытстве и неистовстве, которое нашло выражение даже в их ссорах насчет аренды. Она вспомнила его смех и умение завязать диалог почти с каждым; вспомнила о тайне нежности его сердца, которая пряталась за рациональностью, и о том, как он постепенно подталкивал ее к тому, на что сама она не решалась. Нора вспомнила о своей тяге к нему, о том, что с ним она раскрывалась по-новому, как ни с кем в своей жизни.

– Это пугает, – прошептала Нора, и Мэриан похлопала ее по ноге.

– Я знаю. Поверь.

Нора сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Никакого больше упрямого ожидания и пауз, никаких «Поговорим, когда я вернусь», или «Давай вернемся к этому позже», или «Я тебе позвоню». Она признается ему в любви, даже если он считает, что Джона должен переехать, даже если ненавидит обои (Неужели Мэриан сказала, что тоже их не любит?!) и даже если он так же растерян и напуган, как она. Она готова сделать это прямо по телефону, если только он возьмет трубку. Она даже написать ему готова, хотя мысль ужасная, лишь бы не ждать больше. Она готова…

– А это что еще за черт… – произнесла Мэриан, Нора обернулась и увидела размазанный по стеклу балконной двери помидор черри.

♥ ♥ ♥

Она услышала его голос из-за стекла – глухой односложный выкрик типа «Эй!», но она не была уверена. Секунду она не могла двинуться и лишь смотрела, как остатки помидора скользят по стеклу, затем взглянула на Мэриан, которая поставила чай на столик и произнесла:

– Пойду-ка я отсюда.

– Эй! – крикнул он снова уже громче, и, боже мой, это могла услышать вся округа. Наконец она взяла себя в руки, подошла к двери балкона и открыла ее как раз в ту секунду, когда новый помидор полетел прямо (и безболезненно) ей в лицо.

– Нора! – крикнул он, совершенно не подозревая, что только что зарядил ей овощем по лицу. Она коснулась своей щеки, убедилась, что помидор не разбился, вышла на балкон и, уклоняясь от возможных бросков томатов на пути к перилам, выглянула на двор.

Там в центре двора стоял Уилл Стерлинг и щурился на нее сквозь очки: он уже замахнулся для нового броска, держа в свободной руке наполовину пустой контейнер помидоров.

– О боже мой, – прошептала она.

Уилл опустил руку и расплылся в широкой мальчишеской улыбке, а в Норе словно мобилизовалась каждая клеточка тела, создав маленькую армию из «Люблю тебя», вот-вот готовую пуститься в бой. Не успела она заговорить, как Уилл крикнул снова.

– Я стоял здесь, – сказал он, и тут она поняла, что рядом с ним что-то есть… тонкий ярко-зеленый саженец по плечи, с обернутым брезентом основанием.

– Дерево было побольше, конечно же.

Она прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Да, верно, – сказал он. – Ты смеялась, но более открыто. Потому что не знала, что я стою внизу. Ты сказала: «Эй», – а потом засмеялась, и мое сердце уже не могло биться по-прежнему. Я навсегда запомнил это.

Она уронила руку, смех затих, а сердце ее зашлось в бешеном галопе.

– Сначала я подумал, ты кричишь на меня, потому что заметила, что я здесь. Но ты кричала на белок, и я… – Он сделал пару шагов вперед от деревца. – …Я думал, что ответить, хоть что-нибудь, правда. Меня сковало волнение.

«Что-нибудь, – подумала она. – Ты мог бы сказать что угодно, и мне бы понравилось. Только бы слушать и слушать».

– Почти придумал, но тут ты начала кидаться помидорами с балкона. Первый попал сюда. – Он приложил руку к густым кудрям на макушке. – Если хочешь, можешь снова кинуть в меня одним из тех, что попали на балкон.

Она замотала головой, не в силах что-либо сказать – то ли плача, то ли смеясь, скованная волнением, как и Уилл много лет назад.

Он кивнул, убрал руку с волос и сложил козырьком; даже с такой высоты она видела, что в его рассказе вот-вот случится перелом. Он посмотрел на нее, словно собирал все свое мужество в кулак, и Нора положила руки на сердце, потому что только им внимала его словам, только в нем жили теперь все ее несказанные слова.

Показалось, он сделал глубокий вздох, а затем сказал:

– Я подобрал их, все те помидоры.

Он взял контейнер с помидорами, сложив ладони чашечкой, и поднял.

– Вот так, – сказал он, прошел по двору и встал рядом с балконом Донни – его балконом.

Нора тоже подвинулась и выглянула за перила.

– Я встал прямо сюда, чтобы быть ближе, чтобы рассмотреть тебя получше. Я хотел сказать: «Эй, ты, кажется, что-то уронила?»

Внизу раздался звук двери, незнакомый голос произнес:

– Нельзя ли потише?

Уилл повернулся к собственному балкону.

– Еще минуту, – ответил он ровным, несгибаемо серьезным голосом, от которого сердце замирало не меньше, чем от всей этой сцены.

– Я днем сплю, поэтому…

– Я тебе квартиру сдаю, – сказал Уилл, и Норе показалось, что где-то внизу раздался смех Бенни.

Уилл посмотрел на Нору.

– Забавно, что он помешал, – сказал он, улыбаясь с легкой грустью, и стало ясно, что смешно не будет.

– Итак, я собирался сказать: «Эй, ты, кажется, что-то уронила?» Знаю, раньше я этого не говорил, думаю, сейчас я должен это сделать.

– Хорошо, – ответила она, надеясь, что он слышит ее, что не переборщила с мягкостью в голосе.

– Я услышал разговор мамы с Донни и так узнал, что отец болен. И что мать хочет оставить меня здесь…

– Уилл, – сказала она в шоке от этого признания… прямо здесь, перед соседями. – Тебе необязательно…

– Я не против, если они узнают. – Он замолк, опустил голову и посмотрел на балкон Мэриан и Эмили. – Прошлым вечером Нора рассказала мне, как вы все оказались здесь. Я понимаю, почему этот дом значит для вас так много, так что и вы можете узнать, почему и для меня он имеет значение.

Норе показалось, она слышала и голос миссис Салас, но не разобрала слов. А Уилл, видимо, понял, потому что загадочно улыбнулся, прежде чем взглянуть на Нору.

– А еще так я понял, что Донни думал о моей маме, папе и обо мне. Безрассудные, взбалмошные, эгоисты. Так он назвал нас. Словно мы все одного поля ягоды.

– Уилл, – повторила она. Слезы капали у нее с подбородка. Она смахнула их. – Давай я спущусь. Подожди чуть-чуть, я спущусь.

– Еще рано.

Она кивнула и вцепилась в перила балкона, чтобы не рвануть с места.

– Думаю, дело в том, что Донни был прав. Я был взбалмошным подростком. Все-таки я влюбился в девушку с балкона, просто услышав ее смех.

А вот это точно была миссис Салас и ее громкий ошарашенный вздох.

– Думаю, если бы я остался тогда у Донни, то вел бы себя с тобой так же эгоистично. Я бы превратил твою жизнь в хаос.

– Не говори так, – сказала она, хотя сложно было представить, как все повернулось бы на самом деле. Агрессивный, одинокий и эмоциональный Уилл – робкая, незрелая и неопытная Нора. Да, это был бы хаос.

– А в тот день я уехал отсюда и постарался стать другим, более сосредоточенным, серьезным и более ответственным. И думал, что неплохо справляюсь сам по себе, но в действительности все это время мне не хватало тебя. Я говорю это потому, что шестнадцать лет спустя оказался здесь, увидел тебя на балконе и поразился тому, что совершенно не изменился.

– Нора! – позвала миссис Салас откуда-то снизу. Уилл потупил взгляд и улыбнулся. Нора догадалась, что миссис Салас, должно быть, на балконе с Мэриан и Эмили. – Это так прекрасно! Прости, но я должна была сказать!

Нора кивнула, хотя женщина ее не видела: она смотрела на Уилла.

– Я уже почти дошел до главного, миссис Салас, – сказал он и посмотрел наверх. – Нора Кларк, я полюбил тебя с первого взгляда, хотя очень плохо видел, но, думаю, это и вполовину не так важно, как то, что я люблю тебя. Вряд ли это сравнится по важности с тем, как я уверен, что буду любить тебя до конца моих дней.

– О боже, – ахнула миссис Салас.

– Я знаю, что тебе сложно доверять новым людям, ты боишься перемен, и я осознаю, что впереди нас ждут трудности. Но я приехал сюда с деревцем и помидорами, чтобы напомнить: я не такой новый, как тебе кажется. Чтобы ты знала: я шестнадцать лет ждал шанса вернуться сюда, к тебе. Просто не сразу понял.

Она снова схватилась за сердце и посмотрела ему в глаза, наконец найдя силы ответить.

– Уилл. Ну теперь-то я могу спуститься? – спросила она.

Он кивнул, и она побежала, а соседи подбадривали ее улюлюканьем.

♥ ♥ ♥

Уилл поймал ее в объятии – таком крепком и сильном, что у нее ноги оторвались от земли, а он по инерции закружился. Она пустила свою армию «Люблю тебя», даже не коснувшись его раскинутых для нее рук, а обнявшись, прошептала это у его шеи, уха, щеки. Она сказала это ему в губы, «Люблю тебя, люблю тебя», а он поцеловал ее, впустив эти слова внутрь, и издал слабый стон облегчения, который завибрировал в их грудных клетках. За спиной Норы не утихал разговор соседей, сопровождаемый нелепыми аплодисментами, отчего она улыбнулась и прервала поцелуй.

– Уилл, – сказала Нора снова во власти над своим ртом, – прости меня за утро. Я…

– Малышка, – сказал он, улыбаясь и вытирая слезы с ее щек. – Ничего страшного. Я не должен был говорить о третьем этаже и лестницах. Не знаю, почему я сказал «помещение». Боже, ты ведь ненавидишь это слово.

Она рассмеялась и потрясла головой.

– Нет, ты хотел помочь. Я как раз собиралась позвонить тебе. Я слишком бурно отреагировала, это правда.

– Не слишком. То, что произошло с Джоной, пугает, и мне не стоило вести себя как врач в его палате утром. Но я… послушай, я думал, что помогать тебе с делами – это максимум близости, на которую я способен. Что это безопасно для нас обоих.

Она кивнула, взяла его руки; они прижались ладонями и переплели пальцы. Разговоры за влюбленными поутихли: то ли соседи были под впечатлением от сцены, то ли решили оставить их наедине.

– Никаких перемен, – сказала она. – Очевидно, я… так я выражаю свою любовь к людям. К Нонне, хотя ее уже нет. Ко всем здесь. И, говоря о нас, когда я думала, что ты не ответишь мне взаимностью… Я тоже пыталась защитить себя. Вернуться к тому, что считала надежным, безопасным. Утром я вспылила, и мне очень жаль.

– Мы справимся с этим, – сказал он. – Оба. Мы разберемся.

Нора кивнула и поцеловала его.

– Я люблю тебя, – сказал он снова, когда они отстранились. – Надо было признаться тебе в нашу первую ночь вместе. Это так здорово, даже не верится.

– Знаю, – сказала она и, давая волю распирающим ее чувствам, повторила: – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Он прижал Нору к себе и поцеловал в губы, жадный до ее слов, затем поднес губы к ее уху и прошептал, словно не хотел, чтобы их услышали:

– Знаешь, ты первая.

Она затрепетала, ощутив его дыхание у себя на шее, вспомнив их первую ночь вместе: тогда он тоже сказал, что эта связь между ними была словно впервые. Но то, как он держит ее за руки, как стоит, было знаком, что в этот раз все иначе. Она отклонилась, чтобы рассмотреть Уилла, заглянула в его глаза, нашла в них неожиданную серьезность.

– Первая, в кого ты влюбился? – Ей показалось, он говорил об этом, сказав, что полюбил ее шестнадцать лет назад, но…

Он помотал головой и поправил ее:

– Да, это так, но… – Он посмотрел вниз и отпустил ее руку, чтобы поправить очки, и все тело Норы заныло от тоски по его прикосновению.

Он снова прильнул к ней и прошептал на ухо:

– Ты первая, кто когда-либо говорил мне это.

Боже, к концу дня Нора будет просто обезвожена; казалось, она часами могла рыдать над одним этим болезненным признанием. Не надо было переспрашивать – она знала, что это правда. Знала, что те, кто должен был сказать это самыми первыми в жизни Уилла, почему-то решили оставить эти слова только друг для друга. Ей было грустно, что они даже не дали себе шанса признаться в любви собственному сыну.

Она снова обняла его и прижала к себе.

– Я буду повторять это тебе всегда и везде. Первым делом каждое утро. И вечером. В постели, за столом, в супермаркете. Я буду забрасывать тебя сообщениями.

Он улыбнулся, уткнувшись ей в волосы.

– Буду рад, – ответил он.

– Это, наверное, прозвучит очень глупо, но я постараюсь, чтобы не только я говорила тебе эти слова.

Соседи в доме за ее спиной были на пути к этому. А миссис Салас и вовсе уже давно перешла черту. Да, Нора постарается, чтобы Уиллу никогда больше не пришлось просить о любви.

– Буду рад и этому, – прошептал он, кажется приятно смутившись.

– Эй вы! – Это кричал Бенни. Уилл и Нора обернулись: он стоял у двери во двор в окружении соседей, держа сумку Джоны. – Мы пойдем проведаем вожака. Оставим вас наедине.

– Ой, вы двое что, будете тут…

– Лучше молчи, Коррин, – прервала ее Мэриан. – Мы уходим.

Группа прошла мимо влюбленных, одарив их понимающими улыбками и негромкими поздравлениями; миссис Салас похлопала, смешно пританцовывая, потом все расселись по двум машинам и уехали, оставив их вдвоем на залитом солнцем дворе, за спинами их возвышался дом, открывая им новое будущее.

Уилл потянул ее за руку.

– Пойдем, скажешь мне о любви в другом месте, – сказал он, улыбаясь свободно, легко, совершенно. И счастливо.

Нора улыбнулась в ответ, дразняще затягивая время.

– Погоди, а что делать с саженцем, который ты принес?

– Посажу его, – просто ответил он. – На месте старого дерева. Когда он вырастет, мы вырежем на коре наши инициалы. Сделаем памятное место, да? Будет напоминать нам о дне, когда мы почти встретились.

У нее замерло сердце: Нора вспомнила день, когда нашлась фотография его родителей. Он сказал, что не хочет ничего серьезного.

– Ты уверен, что хочешь этого?

Он наклонился к ней и поцеловал, проведя языком по ее губе – быстро, страстно, многообещающе. Поцелуй, скрепляющий на века.

– Да, уверен, – ответил он. – У меня предчувствие, что ты и я, что мы должны быть вместе.

Эпилог

Прошло два года

Нора вышла на балкон первой.

Но проснулась сегодня она не первой, спасибо всей этой беспокойной, тревожной энергии, обуявшей Уилла в последнюю неделю. Он вскакивал в два, а затем в три и в половине четвертого, хватал телефон, смотрел на время и, сдерживая вздох разочарования, отворачивался, находил мягкую теплую кожу Норы, прижимался к ней и наконец засыпал. Она спокойно спала, уставшая, потому что дважды за неделю пришлось засидеться допоздна с работой над редизайном сайта для крупного клиента, которого она взяла как фрилансер.

Но, как по часам, она начала просыпаться около четырех утра: тело медленно пробуждалось, она что-то лепетала спросонья, и для Уилла эти звуки были лучшим будильником на свете. Она повернулась к нему и прижалась губами к груди любимого, гладя пальцами его живот. Вся его неуемная энергия вдруг изменилась: тело вскипело тем твердым голодным желанием, которое он всегда к ней испытывал. Он юркнул головой к ее шее, вдыхая аромат кожи и слушая, как сонный лепет превращается в стоны желания, а руки Норы ищут его самые чувствительные точки.

Он потянул ее на себя, и она оказалась сверху так легко и быстро, словно они проделывали это – или нечто подобное – сотни раз. После двух лет ему бы хотелось так думать, хотя считать он не привык. Но даже узнав тела друг друга, даже понимая, что в этой позе она медленно, сладко и мучительно скользнет вниз, контролируя свои движения, затем начнет быстро тереться о него, а он грубо схватит ее за бедра, даже зная все это, каждый раз чувствуется как первый. Когда она прижималась к нему, когда он входил в нее, все это ощущалось как впервые: он говорил, что любит ее, как хотел этого в их первую ночь, когда они оба скрывали свои чувства.

– Я тоже люблю тебя, – выдыхала она, содрогаясь под его грудью, а затем повторяла, как он всегда хотел. Он протянул руку ей под голову, где начиналась линия роста волос на затылке, и с наслаждением понял, что кожа там покрыта испариной в знак наслаждения.

Уилл сделал глубокий вдох, тревога утихла; он поцеловал ее в макушку, молча благодаря за успокоение, которое она принесла ему, сама того не зная. Было просто ужасно хранить это в тайне от нее так долго. Она оседлала его, прижалась к нему с сочным, довольным утренним поцелуем, и он наконец позволил себе пару минут поразмышлять над предстоящим вечером.

В конце концов он тоже поднялся, надел очки, быстро умылся, налил себе кофе и вышел к ней на балкон. Уилл передал ей чашку и взял ее, полувыпитую. Они всегда так делали – Уилл все еще пил кофе утром на работе, у Джанин. Они стояли рядом, просыпаясь и наблюдая, как звезды на небе исчезали по мере того, как светлело небо.

– Вечер будет подходящий, – сказала она, выпив уже половину новой чашки. В нем мелькнула тревога.

– М-м-м, – ответил он, не желая думать об этом. Он не мог сохранять бесстрастное лицо рядом с Норой.

– О, все с тобой ясно, – поддразнила она. – И года вместе не прожили, а ты уже не хочешь участвовать в утренних разговорах? Вот тебе и золотой час.

Он посмеялся и притянул ее к себе.

– Просто устал, – солгал он. – Ты первая.

С тех пор как он въехал в дом, они общались, живя через коридор. Болтали, когда Уилл выходил на балкон в квартире Джоны, куда переехал через несколько месяцев после падения старика. Он немало черпанул, возясь с документами по аренде, лишился страхового депозита, но, оказалось, деньги, вырученные с первых двух квартирантов, покрыли все расходы, а если бы не покрыли, оно того стоило. Ему нравилась квартирка Джоны – рядом с Норой, рядом со всеми, – а Джоне нравилось жилище Донни, где пришлось сделать пару улучшений, пока он восстанавливался. Была и хорошая новость: он выиграл пари и получил сто долларов от харизматичного нотариуса Донни, подписав договор о передаче квартиры в собственность Джоны в день, когда закончился годовой запрет на продажу квартиры.

Сначала Нора ругалась с ними по этому поводу, беспокоясь что Уиллу кажется, будто он обязан это сделать ради нее; обещала, что с ней все будет в порядке, если Джоне захочется или придется уехать куда-то. Уилл тоже переживал: а не решит ли она, что он торопит события, переезжая к ней так скоро и так близко? Не слишком ли это взбалмошно и эгоистично? Но они во всем разобрались, заверив друг друга, что начнут постепенно, с балконов друг друга – будут проводить вместе каждый золотой час и узнавать друг друга с тех сторон, к которым раньше не смели подступать. Даже после ночи – каких было немало, – проведенной вместе, они расходились по своим квартирам, убедившись, что каждому из них комфортно и они обязательно оговорят следующий шаг в отношениях.

Десять месяцев назад, заключив свой самый выгодный договор на дизайн, Нора приготовила огромную кастрюлю соуса и устроила Уиллу сюрприз-ужин на балконе с новыми столом и стульями. «Два стула, Уилл, – сказала она, указывая на мебель. – Если хочешь составить мне компанию с этого дня».

Спустя месяц он официально переехал.

Уилл подвинулся и прижал ее к рейкам балкона, зная, что ей это нравится. Слушал ее разговор о предстоящем дне и недовольства по поводу общего холодильника в коворкинге, ожидания от обеда с новыми друзьями оттуда и встречи с потенциальным клиентом. Он радовался, думая о том дне, когда она попросила его переехать. Хорошее напоминание для сегодняшнего вечера. Нора пригласила его к себе, в квартиру, над которой трудилась несколько месяцев, почти без сторонней помощи – это был ее выбор, а он ждал и не пытался вмешаться, пока она сама не попросит.

Он ждал нужного момента, и момент настал.

– Уилл, – засмеялась она. – Я задала вопрос.

Он уронил голову ей на плечо, извиняясь на выдохе, отчего у него запотели очки.

– Ты сломала мне мозг, – ответил он, не солгав, но чуть-чуть приукрасив. Она снова засмеялась и игриво прижался к нему, на что он с удовольствием ответил.

– Давай вернемся, – произнес он, прижавшись сзади к ее шее.

– Уже поздно, – ответила она, и по его подбородку пошли мурашки. Он приподнял пальцем край ее маечки и дразняще погладил.

– Все же еще рано, – сказал он тихо.

– М-м-м.

– Ах, вот как, – сказал он, щекоча ей бок. Она развернулась к нему и прижалась к его губам, а он успокоился и поцеловал ее в ответ. «Лучше сегодня, – подумал он, – чтобы избежать разговора».

Нора прошептала ему в губы, что было все еще очень рано, а он схватил ее и понес внутрь, пытаясь расслабиться и перестать считать часы до вечера.

♥ ♥ ♥

– Боже, это просто катастрофа.

Уилл потер шею, кивая на скудное оформление для мероприятия. В глазах Норы стоял ужас. На ограде висели фонари, гирлянда украшала еще растущее деревце, которое они посадили вместе. Стулья были выстроены в ряды, на столе в глубине двора лежали цветочные венки и свертки со стихами.

– Какой позор, – произнес он.

– Она будет очень разочарована. Как это вообще произошло?

Уилл пожал плечами, изображая наивность.

– Может быть, они перепутали дату?

– Уилл, она каждый месяц одинаковая, – сказала она, и ему стало стыдно. Он не хотел доводить Нору до такого состояния. Собирался позвать только близких, хотя мог бы пригласить и кого-то из новых друзей…

– И в этот раз праздник крупный, – добавила она.

«Крупный праздник» относилось к традиции ежегодных поэтических вечеров «крупнее обычного», которая началась только из-за его неожиданного наследства.

– Ну, может, еще пара людей придет, – сказал он беспечно.

Она вздохнула и потрясла головой.

– Мэриан попросила сходить за закусками. Хотя нас тут всего сколько – десять? – возмутилась она.

– Да, хорошо, – ответил он с облегчением. Он одарил Мэриан благодарным взглядом за своевременную просьбу.

Стоило Норе скрыться за черной дверью, как соседи заговорщически собрались вокруг него, и можно было лишь надеяться, что Нора не выглянет в окно в этот момент.

– Она ни о чем не подозревает, – сказала миссис Салас.

– Коррин, потише, – предостерег ее мистер Салас, и она на секунду зажала рукой рот. – Просто я так рада!

– Это самая масштабная подготовка, которую я наблюдал, Шпала, – сказал Джона. – Хотя, может, я просто не слышал твою речь тогда.

Он недовольно фыркнул, все еще сетуя на то, что единственный из всех соседей пропустил тот вечер. Кей, стоявшая рядом с ним, – его девушка из Сент-Луиса, приехавшая ненадолго, – игриво шлепнула его по руке.

– Бенни, – сказал Уилл. – Напиши Дипе, чтобы выходила.

– Есть, – ответил он, доставая телефон. Прямо сейчас лучшая подруга Норы пряталась в квартире Мэриан и Эмили – это было частью сюрприза. Предполагалось, что следующую неделю она будет жить у него в квартире на третьем этаже, которую они с Норой теперь сдавали в аренду. Уилл уже предчувствовал несколько дней уроков по макияжу и масочек для лица.

– Уилл, – позвала тихо Эмили, взяв его за руку. – Дыши глубже.

Он кивнул, залившись румянцем, хотя смутиться в этой компании было теперь довольно сложно. За эти два года он нашел с ними общий язык, сам, не вовлекая Нору. Во-первых, он установил держатель для полотенец в каждой квартире дома, во-вторых, взял на себя немалую долю хозяйственных забот – менял фильтры в системе кондиционирования, чистил забившиеся шланги сушильных машин, помогал Мэриан, когда та наконец убедила Нору снять эти жуткие обои. Уилл смотрел бейсбольные матчи с Джоной, готовил пиво с Бенни, а несколько недель назад он провел целый день, управляя летающим дроном, с мистером Саласом и его клубом любителей робототехники.

– Спасибо всем, – сказал он. – Без вас у меня бы ничего не вышло.

– Да ладно тебе! – сказала миссис Салас. – Для нас честь помочь. Ты же знаешь, как мы тебя любим.

Он улыбнулся и поправил очки. Кажется, он и к этому привык. И уже не помнил ничего другого.

Где-то за его спиной затрещал гравий, и он облегченно выдохнул: главные гости вечера наконец приехали. Уилл подошел к задней изгороди и поприветствовал Джеральда и Салли. Салли похлопала его по щеке и буквально пронеслась мимо него к соседям, которых считала «лучшими людьми на свете, с которыми вообще хочется общаться». Он видел, как она по очереди заключила Эмили и Мэриан в объятия.

Они с Джеральдом отстали, чему он был рад.

– Нервничаешь? – спросил Джеральд.

Уилл обтер ладони о джинсы.

– Черт, еще как.

– Думаешь, она откажется?

– Боже, Джерри. Откажется?

Джеральд качнулся на стуле назад. На нем была рубашка с короткими рукавами и принтом в виде ярких цветастых пеликанов, а на пальце сверкало золотое обручальное кольцо. Уилл посмотрел на него и увидел нечто вроде улыбки.

– Забавно, – сказал он.

– Я думаю, тебе не о чем переживать. – Это было приятным убеждением.

Уилл прочистил горло.

– Не хочу выставить себя полным придурком, сделав девушке предложение на публике. – Он провел рукой по волосам. – Думаешь, это ошибка?

Дипа показалась из-за двери и, подмигнув, помахала ему. Несмотря на заверения Норы, что Дипа не умеет хранить секреты, в этом деле она оказалась нема как рыба. Он сообразил, что примерно через пару минут Нора спустится с подносом фаршированных грибов и – как только она засечет лучшую подругу и Уилла в придачу – сразу обо всем догадается.

– Уилл, – обратился к нему Джеральд своим деловым тоном, который Уилл уже даже полюбил. – Напомню. Ты два года узнавал Нору, самых близких к ней людей и самые важные для нее вещи, а она делала то же самое в ответ. Ты придумал все это, потому что вы знаете, как надо любить друг друга. И ты знаешь, как надо задать ей этот вопрос. Помни об этом.

Уилл кивнул и сглотнул комок подступивших эмоций.

– Спасибо, чувак, – сказал он.

Джеральд посмотрел вперед и нахмурил бровь.

– Так-так, – предупредительно произнес он. – Ты точно знаешь, что я не одобряю это прозвище.

А затем, по своему обычаю, он ушел.

♥ ♥ ♥

Нора, как он и предсказывал, все поняла, лишь заметив Дипу. Со скошенным венком на голове, неся слишком большой для такой компании поднос с грибами, она ахнула и чуть не запнулась за подол сарафана, глаза ее уже блестели от слез.

– Ди? – спросила она, тут же метнув взгляд на Уилла и улыбнувшись так лучезарно, что осветила бы все ночное небо.

Он подошел к ней и взял поднос, пока она его не уронила. Нора тут же рванулась к Ди и обняла ее, визжа от радости, а Уилл, поставив поднос, подумал, что одна эта сцена достойна всего вечера, даже если Норе в итоге ничего больше не понравится.

Она поздоровалась с Джеральдом и Салли, положив руку на сердце.

– Я так… так это, выходит, наш скромный вечер поэзии!

Он подошел к ней и приобнял.

– Надеюсь, ты не против. Я живу здесь достаточно долго, чтобы использовать вечер поэзии для своих целей.

Она улыбнулась, вспыхнув румянцем, и приложила холодные ладони к щекам. Он пересекся взглядом с Джеральдом.

«Не ошибка», – подумал он, и Джеральд кивнул ему.

– Почему бы нам не присесть?

Она кивнула и села рядом с ним в первом ряду, сжимая его руку. Долгожданный вечер начался.

Уилл не врал, сказав Мэриан Гуднайт в больнице, что увлекся поэзией. Возможно, тогда это было всего одно стихотворение, но теперь поэзия стала его привычкой. Он ходил на все ежемесячные поэтические чтения Мэриан и Эмили – даже те, на которых Нора не могла присутствовать. А между ними он изучал рекомендации Мэриан. Он подписался на ежедневные стихи по электронной почте и читал все, даже самые странные, даже длинные, которых он не понимал. А в их с Норой квартире, на полках, которые они повесили вместе, у него уже собралась своя коллекция, аккуратно составленная рядом с фотографией родителей в рамке. Он знал многие стихотворения наизусть, некоторые из них выбрал для сегодняшнего вечера.

Он не стал загадывать загадки, потому что это не в духе вечеров поэзии; на первом из них, где он был в начале лета, все произведения были о лете. Сегодня он хотел, чтобы все стихи были о любви, вечной любви, и когда Мэриан – традиционно открывавшая такие вечера – еще не дошла даже до середины своего, «И ты пришла» Никки Джованни[9], Нора наклонилась к нему и прошептала:

– Ты ведь знаешь, что я скажу «да»?

Он спокойно кивнул – сердце екнуло – и сжал ее руку.

Они слушали и смеялись: Джона ворчал, что он не может прочитать стихотворение про бейсбол, Кей подбадривала его из зала. Джеральд и Салли обменивались скованными, но очаровательными фразами из Шекспира. Миссис Салас прочла одно из любимых сочинений Уилла – стихотворение Джеймса Уэлдона Джонсона о красоте, не имеющей возраста. Затем было тихое, но трогательное чтение Эмили, едва слышимое, но глубоко искреннее, и контрастирующее с ним громогласное выступление Дипы.

Наконец, когда пришла очередь Уилла, Нора сидела, утирая слезы платком, а публика не могла успокоиться: Бенни требовал громкого финала, а миссис Салас потирала руки в предвкушении. Уилл встал, поблагодарил всех и взглянул на Нору, совершенно не нервничая. Он ясно понимал это стихотворение, знал его наизусть. Восемь строк – даже короче, чем первое прочитанное им.

– Это стихотворение Мэри Оливер, – начал он. – Уверен, Нонне оно бы понравилось.

Добравшись до самой последней строки – «…и больше не надо слов», – он упал на одно колено перед Норой, и она прошептала его любимые слова: «Я люблю тебя», – дополнив их ответом, которого он ждал весь вечер и всю свою жизнь.

«Согласна».

Благодарности

В написании книги меня всегда мотивирует то, что я в конце концов дойду до этого раздела – до удовольствия выразить свою благодарность множеству людей, из-за которых я могу писать. Список очень длинный и вынужденно неполный, особенно для этой книги, которую я написала во время, как бы сказать… очень сложного периода жизни. Поэтому перед тем, как начать, скажу, что заканчиваю эту книгу с полным благодарности сердцем и стопкой имен в голове, многим из которых не суждено здесь появиться.

И среди них столько имен моих читателей, блогеров, книготорговцев и библиотекарей – вы всегда самые первые! Спасибо за удовольствие, которое вы получаете от моих книг, и за работу, которую проделываете, чтобы рассказывать о них миру. Спасибо за слова восторга и воодушевления, которые значат для меня так много, что даже не выразить. Надеюсь, вам понравились Уилл и Нора; я очень благодарна вам за поддержку с этой книгой.

Каждый раз, заканчивая проект, я отправляю текст редактору, Эси Сога, и своему агенту, Тейлор Хаггерти, с финальной строкой «Мы сделали это!». Обе эти невероятные женщины часто пытаются поправить меня, сказать, что это я и только я все сделала, но я отмечу для протокола (теперь эти слова навеки останутся напечатанными!), что обе они ужасно ошибаются. Во-первых, им обеим часто приходится соскребать меня с парковки отчаяния на полпути к завершению; а во-вторых, обе они внимательные читатели и опытные тренеры, за что я им благодарна. Тейлор, отдельное спасибо тебе за твою веру в меня и регулярные радостные напоминания, что я на самом деле неплохо справляюсь. Эси, твое имя можно упомянуть в каждом абзаце благодарностей, но я знаю, что ты отредактируешь их так, чтобы остаться только здесь, так что скажу: ты лучшая, с кем можно было пережить карантин, я ценю тебя как коллегу и как дорогого друга.

Дружба и семья помогли мне справиться с невзгодами на пути к завершению книги. Я отдельно благодарю тех, кто наблюдал за этим проектом непосредственно. Сара Маклин и Дженнифер Прокоп всегда были на связи; Сара помогла мне продумать сюжет в начале и конце книги («Просто напиши ее», – говорила она, и это хороший совет). А Джен всегда была готова к моим странным, ужасно подробным расспросам о Чикаго и наплывам неуверенности в себе. Люблю вас обеих. Но Лорен Биллингс стала абсолютным чемпионом: Лорен, ты ворвалась в мою жизнь (или я – в твою?) в самое странное время, какое можно представить, но, кажется, это судьба. Надеюсь, ты понимаешь, что я бы не закончила эту книгу без твоих эсэмэсок, гифок и неколебимой веры в меня. Тереза Бехарри, Алисса Коул, Оливия Дейд, Руби Лэнг, Элизабет Кингстон, Кеннеди Райен и Джилл Смит проявили себя на разных этапах работы с книгой как щедрые и терпеливые друзья. Мой давний первый читатель, Эми, оказалась настоящим героем, особенно в конце, когда текст был еще сырой, она очень много читала и давала мне замечания в режиме реального времени.

«Кенсингтон букс» стал моим издательским домом с самого дебюта, и я шлю им самые искренние слова благодарности за поддержку и веру в мои книги и за работу над ними, пока они не заискрятся (иногда буквально!). Выражаю особую благодарность Мишел Аддо, Линн Калли, Джеки Динас, Виде Енгштранд, Сюзанне Грюнингер, Норме Перес-Эрнандез, Лорен Джерниган, Александре Николахсен, Кристин Ноубл, Адаму Захариусу и Стиву Захариусу. Также спасибо команде «Кенсингтон букс» за работу с Эрикой Фергюсон, которой я благодарна за очень внимательную корректуру на финальной стадии подготовки проекта. Вы все воплощаете мои издательские мечты! И последнее слово благодарности выражу своему мужу, особенно за эту книгу. Мне повезло встретиться с тобой, когда нам было всего по пятнадцать, повезло, что ты понял, что между нами есть что-то редкое и особенное. Спасибо за то, что рос вместе со мной, и за то, что всегда ясно видишь то, что я силюсь рассмотреть.

Notes

1

Кук – округ в штате Иллинойс.

2

Фасциотомия – хирургическуая процедура, при которой проводится разрезание фасции для облегчения напряжения мышцы или предотвращения сжатия артерий или нервов.

3

Мантекадитос – классическое доминиканское песочное печенье.

4

Клауд-гейт – общественная скульптура в виде округлого обтекаемого зеркального объекта, расположенная на площади AT&T Плаза в Миллениум-парке в деловом квартале Чикаго Луп города Чикаго, штат Иллинойс.

5

Сирс Тауэр, также Уиллис Тауэр – небоскреб в Чикаго, США, имеющий высоту 442,1 м и насчитывающий 108 этажей.

6

Ригли-филд – бейсбольный стадион, расположенный в Чикаго, являющийся домашним для клуба МЛБ «Чикаго Кабс».

7

«Чикаго Кабс» – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Центральном дивизионе Национальной лиги Главной лиги бейсбола.

8

Перевод А. Финкеля.

9

Nikki Giovanni, «You Came, Too».

Content

Кейт Клейборн
Любовь с первого взгляда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Благодарности

Notes