Камилла Пэган

Я в порядке, и ты тоже

Посвящается женщинам, встреченным мною в жизни, в частности, Пэм К. Салливан и Джанетт Сьюнадар

Глава 1

Ошибки были совершены. Собственно говоря, первой я даже не совершала, это было лишь зачатком мимолетной, но заразительной идеи. Просто, сев на унитаз, я перебирала в уме разные повседневные заботы и спрашивала себя, почему я не сделала то или другое, как вдруг, перечеркнув все остальное, меня осенила одна мысль:

Я хочу уехать.

Возможно, все дело было в фотографии, которую минутой раньше я увидела в своем телефоне. Одна из моих подруг и коллег по работе опять уехала в отпуск и запостила снимок, на котором за ее ухоженными пальцами с прилипшим к накрашенным ногтям песком открывался бескрайний горизонт Карибского моря. У нее на коленях лежал какой-то роман, книга была закрыта, чтобы лучше была видна обложка (и, предположительно, стройные бедра моей подруги). По снимку можно было догадаться, что мальчик на побегушках принес ей коктейль, который она держала в свободной руке.

Я посмотрела вниз, на свои ноги, не такие загорелые, как ее. Недавно я прочитала, что, для того чтобы остаться в живых, помогая другим, нужно надеть на себя респиратор. Увы, мне не удалось уловить связи между выживанием и солнцезащитным кремом.

Но мое внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте, вероятно, в меньшей степени было вызвано завистью, чем воплем моего младшего ребенка, доносившегося через сантиметровую щель между дверью туалета и косяком.

– Мамочка! Мам! Маааамммооочка!

– Майлз, ты не можешь хотя бы на минутку оставить меня в покое? – Ответа на это бесполезное сотрясание воздуха я не дождалась бы и в следующие двенадцать лет и два месяца. – Пойди, попробуй разбудить отца.

Ручка повернулась. Потом дверь распахнулась, в проеме, сжав кулаки на узких бедрах, стоял мой сын. На его искаженном лице все еще были заметны следы ярости, в то же время на нем читалось явное удовольствие от того, что он пришел заложить свою старшую сестру.

– Стиви обозвала меня сморчком! – сказал он.

Все еще сидя на толчке, как на насесте, я отвернулась, уткнувшись подбородком в плечо, чтобы скрыть улыбку. Взяв себя в руки, я посмотрела на сына.

– Что же, это довольно глупо. Как я учила отвечать тому, кто достает тебя?

На его губах заиграла ангельская улыбка.

– Дать ему по яйцам?

– Милый, если ты сделаешь это и будешь говорить всем, что этому тебя научила я, то в конце концов будешь жить с Пирожком.

У него мгновенно сморщилось лицо, и он начал плакать. И правда, моя свекровь Рия, предпочитавшая, чтобы ее называли продуктом выпечки, а не бабушкой, в зародыше душила всякую инициативу своих внуков, когда ей приходилось присматривать за ними. Поэтому слезы Майлза служили напоминанием о том, какая микроскопическая черта отделяет шестилетнего ребенка от человека на грани расстройства личности.

– О, милый, перестань. Просто не обращай внимания на Стиви, – сказала я, как будто этот совет, произнесенный в четырехсотый раз, мог уладить дело. – Пойди и насыпь себе чашку хлопьев.

– Я хочу вафли, – шмыгая носом, проговорил он. Его щеки, исчерченные блестящими дорожками, оставшимися от слез, пылали от возмущения. Я бы прижала его к себе и обняла, но я еще не подтерлась.

Между тем Майлз гордо удалился, оставив дверь открытой нараспашку. Я сидела достаточно далеко и не могла закрыть ее сама, поэтому быстро протянула руку назад. Мои пальцы наткнулись на картонную бобину, на которой должна была быть бумага. Бобина за унитазом была пуста.

Поскольку дети жили у нас в цокольном этаже, внизу, мне нужно было, чтобы кто-нибудь поднялся наверх и отыскал туалетную бумагу.

– Майлз! – позвала я. – Вернись!

Тишина на линии.

Тогда я решила позвать дочь.

– Стиви!.. Стиви?

Снова никакого ответа. Я была готова завопить, изрыгая в коридор пустые угрозы, когда появился Санджей.

– Кто-то умер?

«Любовь», – подумала я. Но вместо того чтобы произнести это вслух, я протянула руку назад и нажала на смыв, отчего брызги воды из бачка полетели во все стороны. Кому нужно биде, если вашей канализации не один десяток лет?

– Тебе тоже доброе утро. Не мог бы ты принести мне туалетную бумагу?

Санджей покачал головой, на которой еще не было ни одного седого волоска. В тридцать девять лет у него был такой же плоский живот, как шестнадцать лет тому назад. Морщин на его смуглой коже тоже было не больше, чем тогда. На череду разочарований среднего возраста намекали только темные полукружья под глазами.

– Она вчера закончилась.

Я уставилась на мужа.

– И ты решил сказать мне об этом только сегодня утром? – Я могла бы выйти в магазин до того, как проснутся дети.

– Пенелопа, я сказал тебе об этом на прошлой неделе, – ответил он, и, поскольку он назвал меня полным именем, я поняла, что он оскорблен. – Помнишь?

Я не помнила.

– У меня не было возможности напомнить тебе еще раз вчера вечером, потому что к девяти часам ты вырубилась, – добавил он.

Да, да, я вырубилась, потому что предыдущей ночью вставала в два часа, чтобы поменять Майлзу мокрые простыни. А за ночь до этого мне пришлось почти час пялиться в потолок, размышляя о том, что сделать с потолком, чтобы не казалось, что мы спим в нескольких футах от луны. Когда мы покупали этот дом, наш риелтор назвал это крупнопористым потолком. Санджей купил респиратор, раствор в виде спрея и специальный инструмент и восемь минут простоял на складной лестнице, закинув голову назад, прежде чем отказался от этой затеи. Мне пришлось найти кучу всяких мастеров – мастера по стенам, мастера по крыше и мастера для стрижки лужайки, а еще, для ровного счета, галлон краски. Четыре года спустя Санджей все еще клялся, что собирается взяться за потолок, я же принципиально отказалась делать это сама. Между тем всякий раз, просыпаясь, я находила на краю кровати крошки пластика.

Санджей исчез. Я была готова выругаться (себе под нос, чтобы дети не услышали), когда он появился вновь и бросил мне пачку детских влажных салфеток.

– Вот, – сказал он, когда салфетки со свистом пролетели мимо меня и ударились о шторку душа.

Я наклонилась, чтобы взять их, мимоходом сверкнув глазами на Санджея. Я признавала, что такое поведение рано или поздно приведет к разладу в наших супружеских отношениях. Но он присутствовал при родах, и тем не менее нам удалось зачать второго ребенка. Да.

– Их нельзя смывать в туалет, – отметила я.

– Но это гигиеничнее, чем туалетная бумага, – сказал Санджей. – Это доказано исследованиями.

Санджей Лагари Кар, святой покровитель бесполезных мелочей.

– Спасибо, – сказала я.

Он пожал плечами. Потом бросил в кучу свое белье и шагнул под душ.

Минуту я сердито смотрела на шторку, а потом взглянула на лежавший у моих ног телефон. У меня оставалось семнадцать минут для того, чтобы приготовить детям ленч, чтобы они смогли взять его с собой в лагерь, одеться, прихорошиться и выскочить за дверь… «Навсегда», – на секунду, постыдную секунду, подумала я, прежде чем прогнать эту мысль из своей головы.

Я собиралась быстренько ополоснуться, но теперь мне пришлось бы либо согласиться с тем, что Санджей не выйдет отсюда до тех пор, пока я не уйду, либо столкнуться с его реакцией на мою просьбу оставить немного воды в озере Мичиган.

Я побежала обратно в спальню и натянула платье. Я как раз разминала мышцы на плечах, пытаясь застегнуть молнию, когда в спальню вошел оживленный Санджей, обернутый полотенцем.

– Как я выгляжу? – спросила я. В девять у меня было назначено совещание с начальницей, Иоландой, и я выбирала между платьем и брючным костюмом банковского кассира.

Сев на кровать, Санджей окинул меня взглядом.

– Ты замечательно выглядишь, – сказал он, но я была почти уверена, что его глаза не поднялись выше моих колен.

Я вздохнула. Моя ближайшая подруга Дженни называла Санджея «Вещь № 3». Если бы это был кто-то другой, а не Дженни, я бы обиделась. Конечно, кто бы знал, что иногда я на самом деле воспринимала мужа как своего третьего и, возможно, как самого нелюбимого ребенка. Теперь я тоже называла его «Вещь № 3», впрочем, только в разговоре с Дженни.

В любом случае Мэтт, ее муж, тоже не был идеалом. Поскольку бо́льшую часть своего детства я провела без матери и была воспитана отцом, проводившим больше времени на работе, чем дома, я бы никогда не смогла смириться с тем, что Мэтт все время находится в разъездах. Но Дженни говорила, что очень любит его, что охотно мирится с этим, даже если время от времени чувствует себя заброшенной. Вот почему хорошо иметь подругу, с которой можно всем поделиться, – это дает тебе возможность обозреть чужую жизнь с высоты птичьего полета. Что, в свою очередь, напоминает о том, что все твои несчастья – это твой выбор.

По правде сказать, иногда я размышляла о лучшей доле. В браке Дженни была куча всего, чему можно было позавидовать, в том числе и то, что ей не нужно было каждое утро бежать на работу, потому что Мэтт зарабатывал уйму денег. Дженни тоже немало зарабатывала, ее «маленький веб-сайт» превратился в многотонный грузовик, но в ее заработке не было необходимости. И хотя она никогда не говорила об этом, я была почти уверена, что на нее давят стены ее большого и со вкусом отделанного дома или что Сесили, ее единственный и до смешного благовоспитанный ребенок, пытается лишить ее жизнь всякой фантазии. Сидя за столом, Дженни не смотрела на сидящего напротив Мэтта (который никогда тщательно не разжевывал куриные наггетсы и листал свой телефон с открытым ртом), раздумывая, что же случилось после свадьбы с умным, воспитанным мужчиной.

Потому что она не подавала на ужин куриные наггетсы.

(Дженни и Мэтт все время занимались сексом.)

На самом деле мне не хочется уезжать, успокоила я себя, бросаясь на кухню, чтобы покончить с ленчем для детей. У меня было такое детство, что я считала большим везением то, что у меня появились полная семья и собственный дом со школой под боком, даже если порой я тосковала по пасторальному бездетному существованию, которым мы с Санджеем когда-то наслаждались в Бруклине. Я воздавала должное неожиданной удаче от того, что у нас два здоровых и, по большому счету, управляемых отпрыска. Наша соседка Лорри, которая без спроса проникала в наш дом чаще, чем мне хотелось бы («Просто поздороваться!» – сообщала она, когда я, вспотев от потрясения, обнаруживала, что дома я не одна и что кто-то, кого я однажды ошибочно приняла за подругу, валяется на моем диване), была матерью-одиночкой. Я знала, как это тяжело, ведь мой отец тоже остался один после того, как моя мать решила, что не создана для семейной жизни.

Но отец знал, что мне можно доверять, что я буду дома, пока он работает, и накормлю и перебинтую моего младшего брата Ника, по крайней мере, постараюсь. Тогда как у Лорри была маленькая Оливи, казавшаяся вполне обычным ребенком до тех пор, пока вы не понимали, что ее крепчайшие объятия были первым шагом срежиссированного плана вонзить в вас свои зубы. Ввиду этого, я осознанно старалась не жаловаться Лорри на бои без правил, которые Майлз и Стиви вели на сетчатом батуте у нас на заднем дворе, и не рассказывать ей по секрету о пылкой вере Санджея в то, что выдернуть мятую одежду из сушилки и надеть ее – это все равно что «постирать».

Однако я прекрасно сознавала, что жизнь в полугипнотическом состоянии, которую я веду, была лишь на четверть удачной, учитывая все приложенные мной усилия. Я уехала из Бруклина и поменяла любимую, но малооплачиваемую работу на более доходную должность в отделе развития в главном университете Среднего запада – том самом, где Санджей проучился полтора семестра в медицинской школе, прежде чем признаться себе в том, что в действительности он не хочет быть врачом (неважно, что я указывала ему на это за несколько лет до того, когда он только начал готовиться к поступлению туда, потратив на это кучу денег).

Когда стало очевидно, что мы не сможем переехать с детьми обратно в Нью-Йорк, не продав на черном рынке какой-нибудь орган, я отыскала самых лучших соседей в нашем университетском городке. Я выбрала единственный дом, который мы могли позволить себе в желаемом нами округе, и теперь отдавала 29 процентов своей зарплаты (не считая налогов) на оплату ипотеки. (Санджею наконец начали платить за его редкие музыкальные обзоры и статьи, которые он писал, тем не менее я подталкивала его к тому, чтобы он пополнял этими деньгами наш анемичный сберегательный счет, вместо того чтобы вкладывать их в дом.)

Эти решения оправдали себя. Стиви уже научилась читать. Они с Майлзом играли на заднем дворе, не покрытом асфальтом. Жизнь, которую мы вели, была не настолько дорога, чтобы из-за почти постоянной безработицы Санджея мы сильно нуждались. И, разумеется, я познакомилась с Дженни, благодаря чему жизнь в пригороде стала казаться мне вполне сносной.

Я любила своего мужа. Я любила своих детей. По большому счету, мне нравилась моя жизнь.

Но я до чертиков устала.

И, может быть, поэтому тем июньским утром, когда Санджей, обернутый полотенцем, сидел, развалившись, и листал телефон, когда я, как заводная, бегала кругом, загибала ресницы, одновременно заталкивая в контейнеры овощную соломку и застегивая молнии на рюкзаках двух бездельников в человеческом обличье, я позволила себе ужасную крохотную поблажку.

Которая заключалась в том, что я призналась себе, что мне действительно хочется уехать.

Глава 2

Мы с Санджеем познакомились шестнадцать лет тому назад в теперь уже почившем в бозе глянцевом журнале Hudson, воображавшем себя любимым детищем Harper Vanity Fair. Я уже около года работала там младшим редактором, когда Санджея наняли помощником музыкального редактора. Притяжение возникло мгновенно, я все еще помню, меня будто током ударило, и мы оба закрыли глаза в тот момент, когда нас представляли друг другу, помню трепет, который долго не проходил у меня внутри после того, как Санджей фланирующей походкой и в полном спокойствии отошел от меня на своих длинных ногах.

Через несколько месяцев мы стали парой. Казалось, мы просто идеально подходили друг другу, и я гадала, почему мы не соединились раньше. Оба мы грезили о литературном творчестве: я хотела писать детские книжки, он – заниматься музыкальной журналистикой – и мечтали когда-нибудь создать семьи, которые были бы счастливее тех, в которых выросли мы сами. Мы часами разговаривали, а потом на какое-то время погружались в самое расслабленное молчание. Все ссоры, которые возникали между нами, быстро решались в постели.

Но через два года я внезапно решила, что готова угомониться, что, в сущности, означало: «Мне всего двадцать пять, и я боюсь, что все это слишком серьезно». Я помню ту минуту, когда я порвала с ним, чего мне не следовало делать, но колесо закрутилось, и я не позволила себе думать о том, что я совершила ошибку. Мы были слишком молоды для того, чтобы выбирать партнера на всю жизнь, и мне казалось, что Санджей со временем все равно порвал бы со мной. Не умнее ли было упредить его и справиться с потерей на своих условиях?

Такова история, которую я несколько лет рассказывала сама себе. Сначала я удостоверилась только в том, что не готова угомониться, встречаясь с вереницей неудачников и ничтожеств. Потом я вступила в полусерьезные отношения с курильщиком марихуаны, который любил меня даже больше, чем травку, и желал знать, почему я отказываюсь сказать ему заветные три слова. В конце концов я объяснила, что не люблю его, и весь следующий год провела в одиночестве. Именно тогда я поняла, что жить без Санджея намного хуже, чем жить в страхе от того, что он может бросить меня. Я совершила ужасную ошибку, возможно, самую большую в своей жизни. Но было слишком поздно.

За год до нашего разрыва он покинул Hudson, и от наших друзей я узнала, что он работает научным ассистентом у одного историка в штате Колумбия и время от времени пишет статьи для журналов. Из Гарлема он переехал в Гринпойнт, что неподалеку от Бруклина, и завел себе постоянную подружку – женщину индийского происхождения, которую, держу пари, он любил, пусть даже наши друзья, проявляя излишнюю предупредительность, не посвящали меня в такие подробности.

Потом одним дождливым сентябрьским вечером мы столкнулись с ним на улице у его любимого книжного магазина в Ист-Виллидж. Я бы назвала это совпадением, но на самом деле это было следствием того, что я не отказала себе в удовольствии пройтись по его любимым местам, как делала изредка, возвращаясь домой с работы, или когда мне нужно было придумать что-то конструктивное. Как раз в тот момент, когда я подходила к магазину, Санджей выходил из него.

Помню, что я не поверила своим глазам. Возможно ли, чтобы высокий мужчина в темных джинсах и вельветовом пиджаке оказался Санджеем? Несомненно, это был красавец, а не ужасающе тощий индийский парень. Стоило ли мне воскрешать его в памяти? Может быть, лучше спрятаться под зонтиком и проскользнуть мимо, чтобы не выглядеть охотницей, на которую я отчасти была похожа.

Потом он окликнул меня:

– Пенни!

Наши взгляды встретились, и я одарила его самоуверенной улыбкой.

– Привет, – одновременно произнесли мы. А затем оба рассмеялись.

Держа в одной руке бумажный пакет с книгой, Санджей жестом поманил меня к себе. Сложив зонт, я присоединилась к нему, стоявшему под тентом книжного магазина, с которого к нашим ногам каскадом стекала вода. Прежде чем заговорить, мы минуту смотрели на нее.

– Как ты жила? – спросил Санджей.

– Я скучала по тебе, – призналась я.

– Я тоже скучал по тебе. – Хотя он говорил робко, мне показалось, что я вижу в его глазах что-то еще. Может быть, три года спустя он больше не любил меня? Однако когда я пристальнее вгляделась в черные озера его зрачков, то решила, что, возможно, он говорит правду.

– Не хочешь уйти отсюда? Пойдем, выпьем по чашке чая или еще чего-нибудь на твой вкус? – сказала я, не подразумевая ничего другого. Что это было, если не любовь со второго взгляда? Увидев его, выходящего из книжного магазина, я поняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней, если только Санджей не захочет забрать меня с собой и увести куда угодно.

Несколько секунд он не отвечал, и мое сердце засбоило, пока я готовилась услышать «нет».

– Да, – сказал он.

Два месяца спустя мы обручились и поженились. Я никогда не была поклонницей пышных свадеб, мое сражение с родителями Санджея, которые хотели пригласить на торжество шестьсот гостей, навсегда отвратило меня от них. Но из этого опыта мы вышли блаженными новобрачными. То, как мы искали и обставляли квартиру, приглашали гостей на вечеринки и устраивали свой первый званый ужин в честь Дня благодарения, ездили по разным незнакомым местам, будь то пуэрториканский ресторан в Бронксе, претендовавший на то, что там пекут самые вкусные empanadillas[1] в Нью-Йорке, или в Мумбаи, где семья его отца устраивала торжество, все это для меня было приключением с Санджеем. И хотя наша головокружительная гонка замедлилась, когда подготовительные курсы для поступления в медицинскую школу стали пожирать его ночи и выходные дни, все равно это было безрассудное время, наполненное надеждами и обещаниями.

Тогда мне хотелось, чтобы оно не кончалось никогда.

* * *

Я думала об этом по пути на работу, пока ехавший за мной водитель не начал бибикать, как маньяк. Когда я снова сфокусировала взгляд, то поняла, что чуть-чуть выехала со своего ряда. Но я, сидя за рулем, не писала сообщения. И не представляла себя занимающейся грубым сексом с незнакомцем, как иногда делала во время привычной поездки, или же когда притворялась, что наблюдаю за тем, как моя Стиви, стуча ножками по полу, занимается балетом.

Водитель, который сидел у меня на хвосте, поменял ряд и показал мне палец. Я, всегда жаждущая продемонстрировать свой черный пояс по пассивной агрессии, театрально помахала ему рукой и молниеносно обогнала его.

Дорога от моего дома до отдела развития, расположенного в дальнем конце медицинского кампуса, составляла всего три мили, но занимала от двенадцати до двадцати мучительных минут, в зависимости от того, сколько у меня оставалось времени и сколько разных дорог было перекрыто. Санджей постоянно уговаривал меня пересесть на велосипед, это было бы быстрее и полезнее, объяснял он. Вероятно, он был прав, но я боялась передвигаться на двух колесах в потоке автомобилей, да и не хотелось предоставлять своему мужу возможность спать с другими женщинами после того, как меня расплющит грузовик.

«Как приятно, что у меня есть работа», – напомнила я себе, начиная испытывать клаустрофобию на подъеме по спирали служебного гаража. Даже в 8:32 утра места оставались только для электромобилей. Я заехала на своей прожорливой машине на одно из них и на обрывке бумаги накорябала записку, где объяснила, что, проехав весь гараж, не нашла свободного места, а ровно в девять у меня совещание.

«Как приятно, что у меня есть машина», – подумала я, когда от дворника отлетел какой-то фрагмент, едва я приподняла его, чтобы подсунуть под него записку. Вздохнув, я подняла кусок резинового профиля и бросила его на капот, чтобы разобраться с ним… «Завтра! – подумала я, припоминая книгу из серии Квак и Жаб, которую два дня назад читала Майлзу и Стиви. – Я сделаю это завтра!»

В детстве мне нравилось, когда книги переносили меня в другой мир. С возрастом это волшебство не утратило своей силы. Квак и Жаб по-прежнему оставались любимыми героями детских книжек. Дженни тоже обожала их, и неудивительно, она явно была Кваком по отношению ко мне, Жабу. Напоминать себе о том, как я благодарна именно за те обстоятельства, которые докучают мне, было ходом, позаимствованным прямо с ее веб-сайта.

Как раз неделю назад она написала пост о том, как она обеспокоена из-за того, что Мэтт возвращается из командировки. Дженни добавила к сообщению забавные фотографии, на которых она пялится на себя в зеркало, проклиная тот факт, что, будучи подростком, мазалась детским маслом, вместо того чтобы использовать солнцезащитный крем. По ее словам, она была склонна к подобного рода разрушительным мыслям, когда слишком надолго оставалась в одиночестве.

Только после этого она вспомнила, что благодарна за то, что Мэтт занимает должность в небольшой венчурной фирме, благодаря чему проводит в дороге не меньше двух недель в месяц, и мгновенно сообразила, что все самые удачные идеи приходят к ней из, как она когда-то написала, «ментального пространства, возникающего в результате того, что на протяжении продолжительного периода времени она может оставаться самой собой».

Не знаю. Поскольку Санджей работал дома (а в последнее время, вынуждена признать, он и впрямь работал), в одиночестве я пребывала только в машине. Пока дело обстояло так: благодарность, во всяком случае, была умеренно эффективной. И в такой день, как этот, мне следовало напоминать себе о том, что существует весомая причина для того, чтобы женщина в здравом уме ни свет ни заря вытаскивала себя из постели и проводила активное время суток, стремясь удовлетворить потребности других людей, а потом делать это снова, и снова, и снова.

В этом заключался труд любви. Или в чем-то вроде этого.

* * *

– Доброе утро, Пенни!

Я еще не включила компьютер, когда в мой кабинет ввалился Расс. Это роскошь – иметь собственный кабинет без единого окна и размером с коробку для обуви. Особенно после того, как прошел слух о том, что скоро мы будем работать, сидя бок о бок за длинными столами, что обеспечит активное сотрудничество, или какое бы еще там определение ни придумал университет для своей самой свежей инициативы по снижению издержек.

Поскольку у меня была дверь, я ожидала, что Расс постучит, прежде чем открыть ее.

– Я не собирался пугать тебя, – сказал он, садясь на краешек моего стола.

Я взглядом показала ему на стул, стоящий напротив моего.

– Кто сказал, что я испугалась?

– Малыш не давал тебе спать прошлой ночью? – спросил он, глядя на меня сверху вниз. Я никогда не понимала, как мужчина, еженедельно часами накачивающий свои грудные мышцы, может так наплевательски относиться к волоскам в носу. Расс был соуправляющим отдела развития – эта должность была придумана именно для него после того, как он возмутился, когда меня повысили первой. Однако он был остер, как коса, и я многому научилась у него, овладевая искусством отсекать проблематичные «подаяния», как мы называли благотворительные пожертвования, сделанные для университетской больницы или медицинской школы. По этой причине я терпела его выходки чаще, чем, вероятно, следовало бы.

– Ему шесть, Рассел. Поэтому не волнуйся, он дал мне поспать, – сказала я, как будто бы из моего младенца, который был чемпионом по сну, не вырос малолетний мальчишка, страдающий бессонницей и хроническим энурезом. Санджею казалось, что это результат того, что я балую Майлза, он посоветовал, чтобы я придумала систему поощрений, согласно которой наш ребенок будет получать знаки внимания и привязанности в обмен на фазы быстрого сна, что меня вообще-то обрадовало. Я не знала, что еще можно сделать, я не могла закрыть сына в комнате, настаивая на том, чтобы он до утра валялся на мокрых простынях. А Санджей так крепко спал, что к тому моменту, когда он начинал осознавать, что от него требуется помощь, я уже совсем просыпалась и укладывала Майлза обратно в постель.

Расс посмотрел на меня скептически.

– Просто ты выглядишь утомленной.

Я откинулась в кресле, чтобы он не дышал на меня, обдавая запахом кофе.

– Ты же понимаешь, что, в сущности, имеют в виду, говоря человеку о том, что он ужасно выглядит, верно?

– Я не сказал, что ты выглядишь ужасно. Просто мне кажется, что ты могла бы провести ночь иди две в номере отеля, подальше от своих детей.

Я не собиралась подавать виду, какое впечатление произвело на меня его неуместное замечание.

– Я завалена делами, и у нас с тобой сегодня совещание по поводу книг. Что еще?

Расс хлопнул в ладоши, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не подмигнуть – постоянные бессонные ночи сделали меня игривой.

– Только что позвонил Джордж Блатнер. Он в городе и хочет провернуть дельце до завтрашнего утра, то есть к этому времени нам нужно отточить и подготовить проект. Медицинские программы, возможные последствия, крайне жалостливая история пациента – все, что только можно. Я все уже написал, но сегодня днем у меня завершающая встреча с Розенбаумом. И, понимаешь, Эдриану с этим не справиться, – сказал он, имея в виду нашего штатного писаку, которому требовалось несколько дней для написания одной страницы.

– Я в деле, – сказала я, потому что всегда так говорила, когда нужно было выполнить работу.

Расс ухмыльнулся.

– Детская и подростковая онкология – это золотая жила, я хочу быть уверенным, что Блатнер снизит цену примерно на тысячу. Рад, что ты согласилась.

– Рассел?

Он выжидательно посмотрел на меня.

– Да?

– Прошу тебя, выходя, закрой за собой дверь.

Значит, для того чтобы разгрести повседневные дела, у меня еще меньше времени, чем я предполагала, и всего несколько минут для того, чтобы подготовиться к девятичасовому совещанию с боссом – Иоландой. Тем не менее я все-таки вытащила из сумки телефон и написала сообщение Дженни.

«Прошу тебя, прикончи меня».

Обычно Дженни отвечала сразу же, даже если я писала ей поздней ночью. Но прошло около часа, прежде чем я получила от нее весточку.

«Не могу, любимая».

«Ну пожалуйста! Бесплатный латте или даже три, если ты это сделаешь».

«На небесах не подают кофе».

«Это ты так думаешь».

Потом я добавила:

«Расс неожиданно взвалил на меня еще один проект».

Прошел еще час, прежде чем она ответила мне.

«Ты должна уволиться».

Это было так не похоже на то, что обычно говорила Дженни, что я перепроверила, нужную ли мне цепочку сообщений я читаю. Да, сообщение было от нее.

У всех бывают неудачные дни, напомнила я себе. Потом я написала:

«Хотелось бы».

На что она ответила:

«Дело не в желании. Если ты несчастлива, измени свою жизнь».

Теперь это было больше похоже на Дженни, она сыпала цитатами так же, как некоторые читают наизусть стихи из Библии. Тем не менее я не могла согласиться с ней. Перемены – это привилегия, дарованная тем, чьи родственники не рассчитывают на то, что им будет обеспечена пища, кров и медицинская страховка. Я подумала, что сейчас у Дженни все это есть.

Я внимательно смотрела на экран телефона, на котором светилась фотография Стиви и Майлза, резвящихся на пляже во время нашего последнего семейного отпуска два года назад, раздумывая, как бы ответить подруге. Дженни обидчива, напомнила я себе, поэтому, послав ей смайлик в виде сердечка, я положила телефон рядом с клавиатурой, чтобы продолжить стучать по клавишам, пробиваясь сквозь возложенный на меня объем работы.

Но вместо того чтобы работать, я представила себя на берегу океана. Только на этот раз в своих фантазиях я была не одна. Я была вместе со Стиви, Майлзом и Санджеем. И в этих фантазиях мои дети вместе строили замок из песка, а не соревновались в том, кто первым оцарапает другому руку или ногу, а мой муж, счастливый и реализовавшийся, или, может быть, просто нашедший прибыльную работу, лежа на своем пляжном полотенце, смотрел на меня тем взглядом, который я часто замечала у Мэтта, когда он смотрел на Дженни.

То есть полным любви взглядом, которого я почти не ощущала в последнее время.

Глава 3

Санджей позвонил около пяти, через несколько секунд после того, как я наконец принялась за составление проекта, который должна была представить наутро. Времени отредактировать его не было, тем лучше, я взяла за основу одну из своих шаблонных версий, где имена собственные были специально заменены на вымышленные. В мире Иоланды от сотрудника ожидали, чтобы он разумно подошел к проблеме, а потом скинул результат ей на почту.

– Привет, – ответила я. – Что случилось?

– Просто напоминаю тебе о том, что сегодня ты забираешь детей из лагеря.

– Дерьмо.

– Ты забыла?

В этот момент я едва могла вспомнить свое второе имя, не говоря уже о событиях, которые он не потрудился отметить в нашем семейном календаре.

– Забыла, – призналась я. – А ты не можешь это сделать?

– У меня джем-сейшн.

В подростковом возрасте Санджей мечтал стать индийским Стиви Рэем Воном[2] – поэтому так зовут нашу дочь, – и недавно он присоединился к местной любительской группе, что, как я полагала, было безнадежной попыткой вернуть молодость.

Меня искушало желание сострить насчет того, что я слишком устала поддерживать нашу семью на плаву, закрывая глаза на его безделье. Но потом я бросила взгляд на три строчки, напечатанные в пустом документе, над которым я работала. Если бы я ушла с работы в пять, передохнула бы за ужином и уложила детей спать, у меня осталось бы время до одиннадцати часов, чтобы закончить проект. Я могла бы попросить Расса помочь мне, но он, вероятно, уже ушел играть в гольф. Если память мне не изменяла, он загонял мячи в лунки вместе с Иоландой. Как получается, что всем, кроме меня, удается находить свободное время?

Я была почти готова выругаться от расстройства, когда вспомнила о том, что на этой неделе в лагере вместе с Майлзом и Стиви была Сесили. Дженни будет рада забрать детей вместо меня.

– Я займусь этим. Желаю приятно провести время, – сказала я Санджею, и, хотя в моем тоне уже прозвучала обида, я повесила трубку, не высказав ее.

Я позвонила Дженни по рабочему телефону. Когда она не сняла трубку, я отправила вдогонку текст и вернулась к проекту. К 17:15 она мне так и не ответила, а это означало, что мне нужно было уйти еще семь минут назад, чтобы добраться до детского летнего лагеря, прежде чем мне начнут начислять по доллару за каждую минуту опоздания на каждого ребенка.

Я отправила себе электронной почтой документ, над которым работала, схватила сумочку и на всей скорости выскочила из кабинета, молясь о том, чтобы меня никто не увидел. Официально рабочий день у нас заканчивался в пять часов, и департамент любил афишировать эту так называемую привилегию, нанимая новых сотрудников. Но с тех пор, как меня повысили, мои коллеги посматривали на меня косо, если замечали, что я ухожу раньше, чем приходит ночной сторож. Это часто наталкивало меня на мысль о том, как сильно я нуждаюсь в своей фантастической должности и дополнительных восьми тысячах долларов в год. (По последним подсчетам, к несчастью, очень нуждаюсь.)

Расс, видимо, не был предметом такого пристального внимания. Может быть, потому что он – мужчина. Или, может быть, потому что он вальсировал по жизни, полагая, что все устроится само собой – и чаще всего так и бывало. Иногда мне самой хотелось выходить из нашего здания и, подражая ему, заявлять во всеуслышание, что я иду на ОЧЕНЬ ВАЖНУЮ ВСТРЕЧУ.

Я добралась до парковки так, что ни единая душа меня не заметила, и только задумалась о том, какой дорогой быстрее доехать до детского лагеря, как поняла, что моей машины уже нет там, где я оставила ее сегодня утром.

Может быть, есть еще одна зона, предназначенная для электромобилей? Может, от стресса в моем внутреннем компасе произошло короткое замыкание? Но когда я заглянула за бетонную стену, мои глаза ослепила блестящая упаковка от куриных крылышек из бара, в котором мои коллеги любили отмечать дни рождения и коммерческие сделки – точно так же, как это было сегодня утром.

– Этого не могло произойти, – произнесла я вслух. Я знаю, что, разговаривая сама с собой, я выглядела, как идиотка, однако мне часто казалось, что я не в силах остановиться, и мне было наплевать на то, как мое бормотание выглядит со стороны.

– Чего не могло произойти? – Расс неторопливо вышел из лифта, крутя на пальце ключи. Внезапно он остановился и склонил голову набок. – Ой-ой! Что случилось, Пенни?

«Я не расплачусь, – сказала я про себя. – Я не расплачусь. Я не…» Почувствовав, как одна-единственная слеза вытекла из уголка моего глаза, я быстро смахнула ее.

– Разве ты сегодня не играешь в гольф?

– Меня задержали на совещании, – сказал Расс. – Итак, что у тебя случилось?

– Моя машина исчезла, – сказала я.

– Ну, и ты не можешь вызвать Uber? – усмехнулся Расс, глядя на меня. – Ты наверняка знаешь, что существует Uber, разве нет?

– Не самое удачное время для шуток, Рассел. Я опаздываю в лагерь, откуда должна забрать детей, моя машина была… – Сейчас, когда моего старенького хетчбэка уже не было на парковке, я видела плакат на стене, где ясно было написано, что не электрические автомобили будут отбуксированы за счет владельца. – Конфискована и… – Мне пришлось умолкнуть, потому что я была готова выболтать разного рода опасные вещи человеку, который, возможно, ел на завтрак крольчат.

Потом мне в голову пришла одна мысль. Допускаю, что это была ужасная мысль, но у меня было совсем мало времени и небольшой выбор.

– Рассел, не мог бы ты подвезти меня кое-куда?

По выражению его лица можно было подумать, что я попросила его сгонять со мной до Вайоминга.

– Я уже опаздываю.

– Я понимаю, но это правда важно. Мне нужно забрать детей из лагеря, и у меня нет времени ждать Uber. Если я не заберу их до шести часов, мне придется иметь дело с кучей бумаг и штрафов и я отложу проект для Блатнера на еще более позднее время. Не исключено даже, что я не закончу его до завтра.

Теперь Расс смотрел на меня так, словно я перегнулась через подоконник, угрожая распластаться на тротуаре перед кучей народа, ужинавшего жареными куриными крылышками ценой в один доллар. Возможно, ему показалось, что я слегка тронулась умом.

– Хорошо, – сказал Расс, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы скрыть свое нежелание. – Скажи мне, куда тебя отвезти.

Моя просьба поразила меня саму, как совершенный образчик глупости. Впрочем, это было лучшее, что произошло со мной за весь день.

– Это примерно в двадцати минутах езды, – сказала я. Вытащив телефон из сумки, я отправила последнюю отчаянную просьбу Дженни о том, чтобы она перезвонила мне.

Она не перезвонила.

– Мы будем там через десять минут, – сказал Расс, направляя автомобильный брелок на свой свежеотполированный седан. Машина просигналила. – Какой адрес?

Я сказала ему адрес и с одинаковым отвращением и облегчением села в блестящее кожаное пассажирское кресло. Бросив взгляд назад, я уверилась в том, что заднее сиденье было очень маленьким, оно не предназначалось для того, чтобы разместить на нем что-нибудь живое, не говоря уже о двух маленьких детях. Плевать. При необходимости, приехав в лагерь, я позвоню Санджею или Дженни. Сейчас мне нужно всего лишь доехать до своих детей.

– У тебя нет GPS? – спросила я Расса, когда он со свистом пронесся по улице с односторонним движением только для того, чтобы свернуть на другую. Я хотела сказать, чтобы он был осторожнее – ребенок, выскакивающий перед моей машиной, был одним из самых глубоких и стойких из множества моих страхов, – но я прикусила язык и уперлась стопой в воображаемый тормоз на коврике.

– Я – местный житель, – сказал Расс. Он вырос в этом городе и, уверена, никогда не покидал его. – Ты – практически тоже. Пора бы знать, как срезать путь.

Была ли я практически местной жительницей? Стиви осенью будет восемь, что означает, что мы живем здесь… семь лет. В окне машины один частный одноэтажный дом сливался со вторым и с третьим. Неужели и правда прошло так много времени? Теоретически я не видела никакой проблемы в том, что наше пребывание на Среднем западе почти сравнялось по времени с нашей жизнью в Нью-Йорке. И дело было не только в том, что каждый прожитый здесь год воспринимался мной как эррозия личности, которой я была до рождения детей, хотя это было безусловно так. Дело было в том, что я не могла с уверенностью сказать, как прошли эти годы. Может быть, дело в этом? Были ли они целью, причиной, итогом двух десятилетий принятия взрослых решений?

– Мы на месте, – сказал Расс, тормозя перед кирпичным зданием культурного центра, куда дети ходили в летний лагерь, оплаченный матерью Санджея для того, чтобы она могла тратить меньше времени на то, что считала женской уловкой, заключавшейся в заботе о собственных детях. – Девять с половиной минут. Прошу.

– Спасибо. Я – твоя должница, – сказала я, поднимаясь с глубокого сиденья.

– Я на тебя рассчитываю, – окликнул меня Расс, но я уже вбегала в двойную дверь. Висящие в холле часы сообщили мне о том, что я прибыла с запасом в одну минуту, что почти лишало меня возможности отказаться от проекта Блатнера.

Победа оказалась скоротечной.

– Ты опоздала! – сказал Майлз, подлетая ко мне на полной скорости. Я глотнула ртом воздух, когда он врезался лбом мне в живот.

– Где ты была? – сказала Стиви тихим детским голоском, выглядывая из-под стола, где она… пряталась? Подбирала крошки от ленча? Можно было только гадать.

– Я не опоздала, – сказала я своим неблагодарным отпрыскам, когда снова смогла дышать после нокаута. – Я приехала вовремя. Я была на работе. – «Точно так же, как каждый день, и сегодня я даже ушла раньше, чтобы заехать за вами, потому что ваш отец занят тем, что наслаждается жизнью».

Я собиралась направить их к беспорядочной куче одежды и контейнеров для еды под шкафчиками, когда поняла, что в углу, сидя на большом круглом пуфе, хлюпает носом маленькая девочка, причем этой девочкой была Сесили.

– Сесс? – окликнула я ее. – Где твоя мамочка, дорогая?

Ее большие голубые глаза были затуманены слезами. Она просопела:

– Я не знаю.

– Ах, милая, все нормально, – сказала я, опускаясь на колени возле нее и кладя руку ей на спину.

– Пожалуйста, не прикасайтесь! – крикнула мне вожатая, чье имя начиналось с буквы Б – Бриттани или, может быть, Бекка.

– Она – дочь моей лучшей подруги, – сказала я.

– Простите, но это не соответствует правилам Арены знаний. Только родителям и вожатым разрешен непосредственный контакт с посещающими лагерь детьми.

Я была почти уверена, что Дженни внесла меня первой в список на случай чрезвычайной ситуации, но пререкания с вожатой ни к чему бы не привели. В любом случае Дженни влетит сюда в любую секунду и спасет Сесили точно так же, как я спасла своих детей, которых все еще нужно было отвезти домой.

– Я не прикасаюсь, – сказала я, поднимая ладони вверх, как подозреваемая в преступлении. И подмигнула Сесили, которая выдавила из себя улыбку. – Как насчет того, чтобы Стиви, Майлз и я остались здесь с тобой до тех пор, пока не появится твоя мама? – спросила я, и Сесили кивнула.

Сев на ковер, мы прочитали одну книжку, а потом вторую, но даже после третьей Дженни так и не подала признаков жизни. Я снова позвонила ей, но она не ответила. Затем я отправила эсэмэску Санджею, сообщив, что нам нужна машина, и попросив его немедленно перезвонить мне.

Двадцать долларов штрафа, в лагере не осталось ни одного человека, и я не смогла связаться с Дженни или Мэттом. На этой неделе он был дома, значит, возможно, сидел на совещании или принимал участие в вебинаре.

Но где была она? Забыла, что ли? Такое случилось однажды, несколько месяцев тому назад, но в отличие от меня ей, как правило, не требовалось напоминать о том, что нужно забрать детей. Неужели она заразилась кишечной палочкой, или попала в аварию, или же остановилась, чтобы спасти случайного прохожего от чего-то ужасного? Только последний сценарий был наиболее вероятен, я уже представляла себе ее самоуничижительный пост, в котором она рассказывает, как, гуляя неподалеку от своего дома, неожиданно увидела старушку, которая упала и не могла подняться.

Я как раз хотела выглянуть на улицу, когда дверь открылась.

– Видите? – победоносно сказала я детям, рывшимся в моей сумке в поисках еды. Даже Сесили не отрывала от нее жадного взгляда женщины, дважды в неделю устраивавшей себе разгрузочные дни и питавшейся исключительно соком.

Но это был всего лишь Расс. Он был без галстука, с расстегнутым воротом рубашки, и на секунду мне показалось, что он вернулся с поля для гольфа.

– Все в порядке? – спросил он. – Я ждал тебя.

Я пристально смотрела на него, не веря своим глазам и в то же время испытывая благодарность.

– Ты ждал? Меня?

– И детей, – сказал он. У него была замедленная реакция. – Так их трое?

– Нет, Рассел. Это дочь моей лучшей подруги. – Я оглянулась на вожатую, которая тяжело вздыхала, постоянно поглядывая на часы. – Я внесена в список контактов Сесили на экстренный случай. Могу я расписаться за нее?

– Позвольте мне удостовериться, – сказала она.

Вернувшись, она разрешила мне забрать Сесили, и я воздержалась от того, чтобы спросить, разрешается ли мне контактировать с Сесили, когда я повезу ее домой. Затем я написала эсэмэску Дженни, чтобы поставить ее в известность, и поспешила вывести детей из здания.

– Что теперь? – сказал Расс, пребывая в замешательстве, пока Стиви, Майлз и Сесили носились по всей парковке.

– Теперь я в семнадцатый раз позвоню мужу, – сказала я.

Санджей, у которого, вероятно, лопнули барабанные перепонки рядом с усилителем в гараже своей приятельницы Кристины, не ответил. Дженни тоже не ответила на мое сообщение. Меня начинало трясти, и, хотя мне хотелось верить, что это результат трех чашек кофе, выпитых за ленчем, и того, что последний час был полной катастрофой, правда заключалась в том, что меня охватила дрожь совсем иного рода.

Взявший верх материнский инстинкт подсказывал маловероятные, неблагоприятные сценарии, и я пыталась успокоить себя тем, что мой внутренний аварийный датчик, как обычно, зашкаливает. Но это чувство было не похоже на то, которое ты испытываешь, понимая, что тишина в твоем доме затянулась на тридцать секунд только потому, что твой любимый сын упражняется в каллиграфии, рисуя несмываемым маркером на подушках нового бежевого дивана.

Это было что-то совсем другое, что-то мрачное и невыразимое.

Расс пристально посмотрел на меня, я была слишком взволнована и не успела отвернуться.

– Ладно, Пенни, – сказал он, по-прежнему не спуская с меня своих бледно-зеленых глаз. – Я знаю, что ты откажешься, потому что у нас нет пяти ремней безопасности или чего-то еще, чем, по идее, ты должна зафиксировать маленьких детей, но что, если мы запихнем их на заднее сиденье моей машины и я отвезу вас туда, куда вам нужно?

Я не заставила просить себя дважды.

– Да. Спасибо тебе.

Мы посадили детей в машину Расса и объяснили им, что, конечно, они должны сидеть в детских креслах, но иногда, если на то есть веская причина, правила можно нарушать. Майлз начал плакать, как он обычно делал, когда его вовремя не кормили.

– Я не хочу умирать, – завывал он. – Я не хочу…

– Никто не собирается умирать, – вмешался Расс. – Я принимаю участие в автогонках. Я – лучший водитель во всем этом чертовом городе.

– Правда? – спросил Майлз, мгновенно успокоившись.

– Мамочка, этот дядя сказал чертовом, – пожаловалась Стиви, которая однажды громко выругалась во время религиозной постановки в школе. (Мальчик, стоявший позади нее, наступил ей на ногу, а ее мамочка и папочка использовали это слово, когда им было больно, объяснила она, когда нас с Санджеем вызвали на встречу с директором школы.) Теперь всякий раз в присутствии взрослых она претендовала на роль полиции нравов.

– Этого дядю зовут Расс, – проговорила я через плечо, – и он так добр, что довезет нас до тети Дженни, поэтому помолчи.

– Рассел, – поправил меня Расс, который стал называть себя полным именем в тот момент, когда было принято решение о том, что мы будем занимать одинаковые должности.

– Извини, – сказала я, снова проверяя телефон. – Рассел.

Когда мы подъехали к дому семейства Суит, я увидела на подъездной дорожке белый внедорожник Дженни. «Должно быть, она только что вернулась домой», – сказала я себе, поскольку довольно долго пребывала в отчаянии и теперь принимала за спасательный плот любой предмет, увиденный мной издалека.

– Ты уверена, что мне не нужно ждать тебя? – спросил Расс, пока я помогала детям выбраться из машины.

– Нет, ты уже достаточно ждал, – сказала я, несмотря на то что испытывала легкое искушение представить Дженни своего коллегу, на которого я ей жаловалась. – Спасибо тебе.

– Шикарное место, – сказал он, оглядывая ранчо Дженни, построенное в середине прошлого века. Дом с французскими окнами и покатая, ухоженная лужайка выглядели как в «Архитектурном дайджесте». Дженни и Мэтт купили дом за бесценок, когда рынок был в упадке, и, как я поняла, потратили сотни тысяч долларов на то, чтобы сделать из него «дом на всю жизнь» («В отличие от временного вагончика, которым им казалось наше бунгало», – думала я, когда они так говорили).

– Да, действительно.

– Даже у Иоланды не такой красивый дом. – Расс продолжал смотреть прямо перед собой. – Ты когда-нибудь задумываешься?

– О том, что работаю в отделе развития?

Он пожал плечами, и я поняла, что он имеет в виду не только это, а вообще все.

– Да, – призналась я. – Все время.

На звонок в дверь никто не ответил, и взбежавшие по лестнице дети стучали в окна по обе стороны двери.

– Это стимулирует меня, – сказала я ему. – Спасибо еще раз за то, что потратил на меня время.

– Не стоит об этом.

– Перестаньте колотить по стеклам, ребята, – сказала я детям. Я еще раз нажала на дверной звонок, а потом еще раз. Мне было по-прежнему тревожно, но мысли уже умчались вперед. Я надеялась, что Мэтт и Дженни смогут отвезти нас домой, если Санджей не перезвонит мне в скором времени, в противном случае, все кончится тем, что мне придется целую милю тащить детей пешком. Разумеется, мне все еще нужно было узнать, куда отбуксировали мою машину, и, конечно, заплатить непомерную сумму, чтобы вернуть ее. Но это могло бы подождать до завтрашнего дня, потому что остаток вечера мне нужно было потратить на подготовку проекта для Блатнера, а затем проснуться на рассвете, зашпаклевать свое истощенное лицо маскирующим карандашом и влить в себя кофе, чтобы выглядеть… ну если не харизматичной, то компетентной, и…

Мои размышления прервал шум подъезжающей машины. Повернувшись, я увидела Мэтта, заезжавшего на подъездную дорожку.

– Пенни? – сказал он, направляясь прямо ко мне. Супруг Дженни был красив, как кинозвезда, у него была густая шевелюра с проседью, светло-карие глаза и открытая улыбка, похожая скорее на вспышку великодушия, чем на выражение лица.

– Рада тебя видеть, как никогда, – сказала я. – Ты разговаривал с Дженни? Я несколько часов пыталась дозвониться ей.

– Нет… – Он с любопытством посмотрел на меня, потом взглянул на свою дочь, пытавшуюся стянуть локоны Майлза в крохотный конский хвостик. – То есть ты не должна была забирать Сесс?

Услышав свое имя, Сесили подняла голову.

– Привет, папа!

– Привет, Тыковка, – сказал он.

Я покачала головой.

– Дженни не выходит на связь. Тебе звонили из школы, и я тоже звонила. Я думала, может быть, ты решил удивить ее поездкой в Париж?

Вместо успокаивающего смеха, на который я рассчитывала, я увидела вспыхнувшую в его глазах тревогу. Потом Мэтт открыл входную дверь и махнул рукой, приглашая нас войти.

Дети, как утята, потянулись за мной, а потом ворвались в кухню. Когда я увидела, как Сесили вытаскивает из шкафа пакеты с едой, на меня моментально нахлынули яркие воспоминания детства – я соскребаю остатки с пачки маргарина на черствые, раскрошенные крекеры и вкладываю их в руки своего брата Ника, потому что нет чистых тарелок или салфеток, которые можно было бы использовать. Сесили, вероятно, никогда не пробовала маргарин. Она, несомненно, ничего не знает о неутолимом голоде брошенных матерью детей. И однако же она так заботлива – открывает каждый пакет и протягивает его моим детям, прежде чем сделать то же самое для себя, – что у меня возникло необъяснимое ощущение, как будто перемотали пленку, и я вижу втайне отснятый материал из своего прошлого.

Я села на табурет у кухонного острова с мраморной столешницей, отделявшего кухню от остальной части первого этажа, а дети переместились в гостиную.

Майлз и Сесили сидели на ковре, мой сын притворялся каким-то животным, а она – служителем зоопарка с садистскими замашками. Стиви вытянула книгу из книжного шкафа и разлеглась на одном из диванов семейства Суит, готовых почти к чему угодно, кроме того, что случилось в этот день. Я читала дочке с первых месяцев жизни, с нетерпением ожидая признаков того, что она поймет, какое волшебство происходит, когда сможет интерпретировать непонятные закорючки на странице. Но это произошло только тогда, когда она стала заниматься со специалистом по чтению, через год занятий она стала брать книги, не дожидаясь, пока я подтолкну ее к этому.

– Джен? – раздался издалека голос Мэтта как раз в тот момент, когда на моем телефоне высветилось имя Санджея.

– О, ты вспомнил о своей старушке? – сказала я мужу, отвечая на звонок.

– Не хочешь ли ты сказать, что я пропустил тридцать два звонка от тебя?

Сесили оседлала Майлза и с акцентом, смутно напоминавшим русский, приказывала ему брыкаться, как мустанг.

– Не хочешь ли ты сказать, почему ты не проверил свою голосовую почту? – спросила я Санджея.

– Никто не проверяет голосовую почту, Пен. – «Тоже мне, новость», – услышала я то, что он добавил про себя. – И что?

– То, что мою машину эвакуировали.

Он выругался.

– Это обойдется нам в целое состояние, ты понимаешь это?

Мне потребовались все мои силы для того, чтобы не указать ему на то, что платить за это буду я и что я уже целый час расплачиваюсь за это.

– Не мог бы ты забрать нас? Мы в доме Суит.

Он вздохнул достаточно громко для того, чтобы я услышала.

– Хорошо.

За моей спиной радостно заржал Майлз.

– Мы с нетерпением ждем тебя, – сказала я.

– Пожалуйста, не дави на меня, я делаю все, что ты пожелаешь, и не жалуюсь.

Фактически это было правдой, и именно об этом я его всегда просила. Чего я не сказала – но почувствовала, и что он, вероятно, понял – так это то, что я как раз не ждала от него жалоб, я ждала от него хотя бы намека на готовность. Впрочем, в этот момент надо было радоваться даже его вздоху. У меня так и чесался язык сказать это, когда краем глаза я заметила Мэтта.

– Мне нужно идти, – сказала я Санджею.

– На дорогах сейчас, возможно, пробки. Мне потребуется не меньше десяти минут, чтобы доехать туда.

– Нет проблем. Спасибо.

Широкие ступени лестницы в доме Суит были сделаны из блестящих досок твердой древесины, закрепленных на раме из нержавеющей стали. Зазор между ступенями был довольно широким, так что маленький ребенок мог легко проскользнуть сквозь него, лестница была «прелестной и смертоносной», извиняясь, сказала Дженни в одно из моих первых посещений ее дома. Они с Мэттом собирались переделать ее, когда обзаведутся вторым ребенком, но с тех пор прошло много лет.

Мэтт стоял на верху лестницы. Выражение его лица мгновенно напомнило мне пустой взгляд Майлза, когда он во сне по ошибке отправлялся в угол моей спальни и писал там.

– Ты в порядке? – спросила я. Глупо, ясно было, что нет.

– Нет. – Он вытянул руку с телефоном в мою сторону. Я услышала, что на другом конце кто-то говорит, хотя не могла разобрать, что именно.

От напряженного внимания волоски у меня на затылке встали дыбом.

– Что это?

– Это… Дженни.

«Молчать, – подумала я. – Не допускай, чтобы из твоего милого ротика вылетело хотя бы слово. Подожди еще минутку, пока жизнь, в которой ты уверена, прекрасна». Однако же я сказала:

– Что с ней?

Мэтт не спускал с меня глаз, но при этом смотрел сквозь меня.

– Я думаю, она мертва.

Глава 4

Но как не вовремя умерла Дженни.

Это была ужасная мысль – одна из тех эгоистичных, чрезмерно рациональных мыслей, которые всплывают на поверхность прежде, чем ты позволяешь себе смириться с тем, что все изменилось, и такие банальные вещи, как пространство и время, больше не имеют значения. Тем не менее эта мысль первой возникла у меня в голове, когда я бросилась к Мэтту.

Он стоял неподвижно, потом, отдав мне телефон, сел на верхнюю ступеньку.

Коридор на втором этаже выглядел так же, как всегда: шероховатые серые стены, украшенные россыпью любительских и профессиональных фотографий в рамках, широкие, блестящие половицы из красного дерева, застеленные персидским ковром, стоимость которого, вероятно, вдвое превышала наш страховой платеж по ипотеке. Крови нигде не было, только беспорядок, отметила я, хотя сердце по-прежнему стремилось выскочить у меня из груди: мертва-мертва, мертва-мертва, мертва-мертва.

Поднеся телефон к уху, я услышала голос, который говорил: «Сэр? Сэр, вы меня слышите?» Гостевая спальня слева от меня была пуста. В комнате Сесили, находившейся сразу за ней, тоже было пусто.

– Это Пенелопа Руиз-Кар, – тихо сказала я в трубку. – Я…

«Я ищу свою подругу, которая, возможно, жива, а возможно, нет».

– Вы можете сказать, где вы находитесь? – спросила женщина, ответившая на звонок Мэтта в службу спасения.

Я на одном дыхании выпалила адрес Дженни.

– Мадам, вы находитесь в безопасном месте? – спросила женщина.

Я?

– Думаю, что да.

– Не кажется ли вам, что в дом пробрался злоумышленник?

Эту возможность я не рассматривала. Если так, то Мэтт вел бы себя иначе… разве нет?

– Не знаю. Я почти уверена, что нет.

– Мадам, я дам вам совет, которому вы и все, кто находится в доме, должны следовать, пока будете дожидаться приезда полиции и сотрудников экстренных служб.

– Хорошо, – сказала я, направляясь в спальню Дженни.

Комната задумывалась так, что в ней вы должны были чувствовать себя как в святилище, по крайней мере, самого последнего образца – Дженни переделывала ее убранство дважды с тех пор, как они с Мэттом переехали сюда, и всякий раз для того, чтобы разместить снимки на своем веб-сайте. В последний заход она выкрасила стены в светло-серый цвет и заменила тяжелые бархатные гардины на занавески из светлого хлопка и римские шторы. Ее огромная кровать была морем из белого постельного белья, и повсюду были растения – на полу в керамических горшках стояли высокие смоковницы с резными листьями, перед окнами из изящных стеклянных пузырей свисали эпифиты, на шкафах красовались орхидеи в кашпо, покрытых матовой глазурью. Как говорила Дженни, Мэтту казалось, будто каждую ночь он засыпает в тропическом лесу. Я никогда не могла уяснить, нравилось ему это или нет.

Как ни смотри, на кровати, как и вообще в комнате, Дженни не было. Собравшись с духом, я открыла дверь ванной комнаты, но в ванне на львиных лапах Дженни тоже не было, как и в просторной душевой кабине.

Женщина в телефоне все еще продолжала говорить, но я больше не слушала ее. «Ее кабинет», – вдруг подумала я.

Я нашла Дженни сидящей – вернее, развалившейся – в кресле кремового цвета в углу комнаты. Изящно раскинув руки и вытянув ноги с босыми ступнями, она была похожа на танцовщицу. Кресло стояло у окна, и последние лучи солнца отбрасывали странные тени на ее лицо, которое было…

Телефон выскользнул из моих рук и с глухим стуком упал на ковер.

С ее лицом было что-то не так. Кожа на скулах обмякла, а глаза, хотя и были закрыты, как будто смотрели в разные стороны. Губы были не ярко-розовыми, как обычно, а такими бледными, что почти сливались с кожей, рот был широко открыт, «очень широко, – подумала я, – слишком широко». Нижняя губа была чем-то испачкана – едой или, может быть, рвотой. Как ни старалась она защититься от вредоносного воздействия солнца, в середине июня ее кожа уже была покрыта золотисто-коричневым загаром, но сейчас ее руки и ноги были как будто замазаны белой шпатлевкой.

Что еще хуже, ее грудь не двигалась. И, поднеся руку к ее рту, я не смогла ощутить даже малейшей струйки воздуха.

«Но она не выглядит мертвой», – пришла мне в голову абсурдная мысль, ведь, по правде сказать, я никогда прежде не видела мертвецов, разве что на похоронах. Если бы она умерла, ее глаза были бы широко открыты… разве не так? Наверное, она задремала. Может быть, потеряла сознание.

– Дженни, – тихо позвала я, словно пытаясь тихонько разбудить ее. – Дженни! – повторила я, на этот раз громче. Но когда я взяла ее за плечи и встряхнула тяжелое тело, я поняла, что Мэтт был прав. Она была неживой.

Что означало, что вот она, прямо передо мной… но ее здесь нет. Ее вообще нет.

Из моей груди вырвался ужасный, сдавленный крик, и я снова дотронулась до Дженни, на самом деле, я ткнула ее в живот. Не знаю, почему я так поступила, и, слава богу, что никого не было рядом, и никто не видел, как я тыкаю ее. Возможно, мне нужно было просто убедиться в том, что я не ошиблась. Мои пальцы наткнулись на тончайший, мягкий слой плоти. Неужели она и вправду такая худая? «Нужно отвести ее поесть бургеров», – подумала я. Потом я взяла ее за руку, которая уже напоминала скорее не руку, а холодный и безжизненный предмет, и поняла, что в ее будущем не будет бургеров.

Но какая же я дура! Что, если Дженни умерла всего несколько секунд тому назад? Или, может быть, у нее случился сердечный приступ и на самом деле она хотя бы чуть-чуть жива? (Можно ли быть чуть-чуть живой? Ясно, что семь лет работы в медицинской школе не позволили мне глубоко проникнуть в тайну жизни и смерти.) Я должна попробовать воскресить ее. Немедленно.

Как раз незадолго до рождения Стиви я прошла тренинг по сердечно-легочной реанимации, но материнство перечеркнуло эти сведения, как и многие другие, хранившиеся в моей памяти. Нужно зажать ей нос и прижаться ртом к ее рту? Нажать на грудь, да, но в то же время дышать ей в рот?

– Мадам?

Я подпрыгнула. За моей спиной стоял офицер полиции, а еще один мужчина и две женщины закатывали в дверь носилки. Я не сразу сообразила, что это были сотрудники «Скорой помощи».

– Нам нужно, чтобы вы покинули комнату, – сказал офицер.

– Я иду, – пробормотала я, бочком приближаясь к двери, словно это я несла ответственность за то, в каком состоянии оказалась Дженни.

В коридоре ко мне подошел Мэтт. На его лице были следы того, что отдаленно напоминало своеобразную боль, казалось, будто он наблюдал за разворачивающимися перед нашими глазами событиями откуда-то издалека. Я мгновенно узнала это ощущение, хотя убеждала себя трезво смотреть на вещи – не из-за Мэтта, из-за Сесили.

– Не входи туда, – сказала я ему.

У него в глазах стояли слезы.

– Значит, я прав.

– Не знаю, но не ходи туда.

– Она умерла, – прошептал он.

Я пристально посмотрела на него, я была почти уверена, что она мертва… но, может быть, у сотрудников «Скорой помощи» есть антидот, который вернет ее к жизни? Может быть, все мы с минуты на минуту проснемся и поймем, что это был кошмарный сон? Или я не знаю что, но что-то еще, только не это.

Потом я увидела, как по лестнице поднимается еще одна группа полицейских, при этом рука каждого из них лежала на кобуре, и на меня снова обрушилась реальность.

Должно быть, Мэтт почувствовал то же самое, потому что он вдруг сказал:

– Меня сейчас, наверное, вырвет. Не могла бы ты найти Сесили и увезти ее отсюда? – Не дожидаясь моего ответа, он побежал в ванную комнату.

Я могла бы присмотреть за Сесили.

Но кто останется здесь вместо меня?

* * *

Спускаясь по лестнице, я поймала себя на том, что вспоминаю, как мы подружились с Дженни, эта история началась еще до того, как мы встретились. В последний вечер перед нашим с Санджеем отъездом из Бруклина наши ближайшие друзья потащили нас на прощальный ужин в наш любимый ресторан. Стиви было полгода от роду, и в этот момент она была чудесным ребенком, из тех, которые вводят в вас в заблуждение, внушая мысль о том, что воспитание детей – это как раз то, что вы себе представляли. Я качала ее на коленях, пока на столе сменяли тарелочки, а в бокалы снова и снова подливали вино. В какой-то момент моя подруга Алекс, улыбнувшись ярко-розовыми губами, сказала со своим отвратительным висконсинским акцентом с оттенками диалекта Западной Новой Гвинеи:

– Не беспокойся, дорогая. Вы вернетесь.

– Разумеется, вернемся, – сказала я, хотя ни в чем подобном уверена не была. – Если все пойдет по плану, может быть, года через четыре, когда Санджей будет учиться в ординатуре.

Наше семейство Руиз-Кар, состоящее их трех человек, направлялось на запад, не то чтобы нам нужно было пересечь половину страны, хотя в те времена даже Нью-Джерси воспринимался как Тимбукту. Но наш маршрут был уже уточнен. После нескольких лет подготовки Санджея приняли в медицинскую школу, занимавшую девятое место в национальном рейтинге, он планировал получить там специальность невролога, или нефролога, или, возможно, психиатра, как его отец.

Сказать, что у меня были сомнения по поводу этого блестящего плана, было бы преуменьшением. Мы с Санджеем знали друг друга почти десять лет и семь лет из них были вместе. На протяжении всего этого времени он был похож на семечко, созревшее для дальнейшей жизни, но не пустившее корни и гонимое ветром. Как мог мужчина, часами смотревший документальные фильмы о Джими Хендриксе[3] и читавший биографии Чарли Паркера[4] и Чет Бейкер[5], верить, что, еще немного подучившись, он сможет волшебным образом превратиться в человека, страстно увлеченного физиологией? Почему было бы не принять себя таким, каким он был, и не найти полезную и хорошо оплачиваемую работу, соответствующую его истинным интересам, то есть музыке и искусству, и не имеющую отношения к медицине? Разве он не понимал, что у него были причины пойти работать в журнал об искусстве, вместо того чтобы после окончания колледжа учиться в медицинской школе?

Тем не менее. Его родители хотели, чтобы он стал врачом. Они ожидали этого от него. Вдобавок выполнение его плана обеспечило бы хорошую, стабильную жизнь для нашей семьи, и я просто завелась. Пока я тешила себя фантазиями о том, что стану женой врача, мне нравилась мысль о том, что я смогу ходить в продовольственный магазин и покупать все, что захочу, не думая о том, сколько это стоит, как и мысль о возможности провести отпуск вместе с Санджеем и Стиви без задолженности по кредитной карте, которую придется выплачивать несколько лет, если вообще удастся выплатить. Может быть, потом, позднее, думала я, я смогла бы на год оставить работу и написать детские книжки.

И все равно мои преходящие тревоги значительно перевешивали любые надежды и страхи по поводу того, как дальше сложится наша жизнь. Оглядывая стол, за которым сидели Алекс, Харуэ, Джон и Малколм – люди, с которыми мы были знакомы почти десяток лет, поскольку четверо из нашей шестерки познакомились в журнале Hudson, я ощутила преждевременную, болезненную потерю.

11 сентября мы с Алекс и Малколмом вместе сидели в комнате отдыха в редакции Hudson, в ужасе не отрывая глаз от телевизора, где рассказывали, что на наш город совершена атака. Несмотря на то что Алекс всегда говорила, что питает неприязнь к детям, это именно она держала меня за руку, когда я пронзительно кричала, рожая Стиви. А когда мы с Санджеем расстались, Харуэ была первой, кто сказал мне, что я сошла с ума, бросив его, это была одна из историй, которые она комично пересказывала, произнося тост на нашей свадьбе.

– Вы вернетесь, – сказала Харуэ. Допив вино, она вытерла рот тыльной стороной ладони, мы так много выпили, что хорошие манеры остались далеко позади. Она добавила: – Вы вернетесь, потому что мы будем очень скучать по вас, а вам там будет нечем заняться.

«Харуэ была права», – печально думала я, проезжая по лесам и полям Пенсильвании, по равнинным просторам Огайо, направляясь на север, в университетский городок в штате Мичиган, которому суждено было стать нашим домом. Мы совершали ужасную ошибку.

В тот первый год я скоро узнала, что она ошибалась в одном – дефицит занятости больше не будет для нас проблемой. Мой муж погрузился в учебу, я нашла себе новую работу, а Стиви начала ходить, открыв нам глаза на то, что первый год воспитания ребенка в конечном счете не самый тяжелый. Потом однажды декабрьским утром, когда на работе меня стошнило в корзину для бумаг, я – с ужасом, от которого мне до сих пор очень стыдно, – поняла, что забеременела в тот самый единственный раз, когда той осенью мы с Санджеем переспали.

Впрочем, мне было одиноко. Я была выведена из строя, и обмен электронными письмами с Алекс и Харуэ мало заглушал во мне ощущение того, что я оказалась оторванной от жизни. Я занимала невысокую должность по поиску финансирования в отделе развития университета, и, к моему удивлению, работа мне вполне нравилась, хотя бы потому, что она мне удавалась. Но большинство коллег были моложе меня, и у них не было детей, а те, кто были моими ровесниками или старше, были холостяками или мужчинами, которые вели себя так, будто относятся к своим детям, как к хобби. Еще до того, как я забеременела Майлзом, никто, видимо, не понимал, почему я не могу выпить коктейль после работы или вступить в лигу гольфа ассоциации развития. Как я скоро поняла, иметь ребенка – а потом еще и второго – для такого человека, как я, то есть для женщины, считалось помехой для карьеры.

По выходным я пыталась влиться в компанию мамочек, но всегда чувствовала себя неловко и не на своем месте. Когда зверь в обличье дошкольника на музыкальном занятии в присутствии мам, играя роль кролика Фу-Фу из детской песенки, несколько раз подряд стукнул Стиви, исполнявшую роль полевой мыши, а его мать одобрительными возгласами приветствовала врожденный талант лидера у своего сына, я решила, что мне будет спокойнее, если я останусь в одиночестве.

Потом я встретила Дженни.

Это было в субботу или, может быть, в воскресенье. Незадолго до этого у меня родился Майлз, и у меня еще отовсюду сочилось, но мой декретный отпуск уже закончился, что означало, что Санджей уже бросил учебу в медицинской школе, и я приспосабливалась к жизни работающей матери двоих детей. (Что заключалось в бессонных ночах, отсутствии свободного времени по выходным и в мыслях о том, что я обречена на провал, которые приходили ко мне, когда, съежившись над молокоотсосом в похожей на будку ванной комнате, я всю рабочую неделю по нескольку раз в день, листая фотографии своих детей, думала о том, что их детство проходит без меня.) Гуляя в парке по соседству, я толкала коляску с Майлзом, который вопил, высунув из нее голову. Я как раз проехала мимо игровой площадки, когда наткнулась на женщину с ребенком в «кенгуру», которая подпрыгивала то на одной ноге, то на другой с той энергией, о существовании которой я не догадывалась до рождения Стиви.

Разумеется, этой женщиной была Дженни, а ее малышкой – Сесили. По неведомой причине я остановилась напротив них.

– Кажется, ваш карапуз не очень доволен, – сказала Дженни, мягко улыбнувшись.

Я покачала головой.

– Да. Он ведет себя так уже несколько недель. Я испробовала все, кроме экзорцизма.

– Как насчет пробиотиков? – спросила Дженни. Она опустила глаза на Сесили, которая выглядела прелестным, спокойным младенцем, запускающим процесс овуляции у неосведомленной женщины. – Когда у Сесили были колики, это сработало волшебным образом.

– Этого я еще не пробовала.

– Купите капли, они – просто волшебное средство. У вас первый? – спросила Дженни, кивая в сторону Майлза.

– Второй. – Я показал на свою талию. – Отсюда два запасных передника.

– Не говорите так. Вы замечательно выглядите.

Дженни засмеялась. У нее был гортанный и сочный смех, несложно было представить, что ее могли бы выбрать на роль в романтической комедии.

– Сесили – мой первенец.

«Для молодой матери она выглядит чересчур шикарно», – подумала я, присматриваясь к ее платью в форме туники, длинному вязаному жакету и обесцвеченным волосам, искусно уложенным в пучок на макушке. Впрочем, даже если не обращать внимания на одежду, Дженни выглядела как профессиональная воспитательница. Но, вероятно, у нее была мама, которая подсказывала ей, что делать. Когда наша мать бросила нас, Нику было четыре года, мне – шесть. С тех пор я замещаю мать.

– Сколько вашей дочери?

– Три месяца, – сказала Дженни. – Эта тыковка не дает своей мамочке спать более двух часов за раз.

– Майлзу четыре месяца, – сказала я.

Она ухмыльнулась, при этом уголки ее губ оказались почти на середине щек.

– Практически близнецы!

Она протянула руку, и я пожала ее, не преминув заметить, что лак у нее на ногтях стерся, но они определенно были окрашены в профессиональном салоне.

– Кстати, меня зовут Дженни Суит.

– Пенелопа Руиз-Кар, – сказала я. – Но вы можете называть меня Пенни.

– Дженни и Пенни, – сказала она, все еще улыбаясь. – Нам надо бы подружиться.

И мы подружились. Почти сразу же после того, как Дженни вошла в мою жизнь, все стало налаживаться. Не зря говорят, что общение с преуспевающим человеком помогает тебе тоже преуспеть. Стоит отметить, что Дженни и Мэтт даже тогда были финансово обеспечены, в отличие от нас с Санджеем. Они были элегантными, тогда как Санджей почти все время ходил в майках и спортивных штанах, и я, хотя старалась изо всех сил, неизбежно находила следы прилипшего к моим брюкам сухого завтрака «Чириоз» лишь через несколько часов после того, как села на него.

Однако Дженни, как и я, была двадцатидвухлетней матерью. Пока я с тоской думала о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк, она горевала по Сан-Франциско, они с Мэттом снялись с места после того, как он получил должность в финансовой фирме, которой руководил его бывший сокурсник по бизнес-школе. Хотя она сидела дома с Сесили, нанимая приходящую няню только в случаях крайней необходимости, незадолго до нашего знакомства она завела свой сайт – впрочем, в то время это был просто блог, без спонсоров и профессионально снятых фотографий – и непрерывно работала.

Что касается моего одиночества, то Дженни быстро положила этому конец. Казалось, что она знает всех, несмотря на то что они с Мэттом переехали в город всего полгода назад, и она страстно желала познакомить меня со всеми. Там была парикмахерша, знавшая, как превратить кудри на моей голове в гладкую короткую круглую стрижку каштанового цвета, и тренер по йоге, который смог решить мои послеродовые проблемы. Дженни представила меня Соне и Джэл, тоже относительно недавно ставшим молодыми мамами, и скоро мы все вчетвером стали встречаться по воскресеньям во время позднего завтрака.

– Ты сильно увлечена этой женщиной, – заметил Санджей, когда однажды воскресным утром я, стоя пред зеркалом, мазала губы оттеночным бальзамом, собираясь на завтрак с подругами, который стал светлым пятном в моей жизни.

– Разве не так всегда начинается дружба? – спросила я, прежде чем плотно сжать губы, чтобы выровнять цвет. – С некоторой доли платонической безрассудной страсти?

Чего я не сказала ему, так это того, что это была не столько безрассудная страсть, сколько глубокое облегчение от того, что я нашла подругу, оказавшуюся вместе со мной в гуще событий и которая, кажется, знала ответ на глубоко спрятанный у меня в душе вопрос: как быть хорошей матерью?

Санджей минуту насмешливо смотрел на меня.

– По правде сказать, не знаю, – наконец проговорил он. – Но в последнее время ты выглядишь лучше, веселее.

Веселее было совсем не то, что он на самом деле имел в виду. Может быть, спокойнее или, по крайней мере, примирившейся со своей судьбой.

Через несколько дней после того, как Санджей бросил медицинскую школу, он удивил меня, предложив стать отцом-домохозяйкой. Он хотел писать, пока дети буду спать днем, или в любой момент, когда ему представится такая возможность. Если все сложится хорошо, к тому времени, когда Майлз пойдет в подготовительный класс, Санджей придумает, какой следующий шаг сделать в своей жизни.

Я с готовностью согласилась. Мне действительно не хотелось нанимать постороннего человека для присмотра за детьми или забрасывать своего старшего ребенка в детский сад на все время, пока он будет бодрствовать. Более того, Санджей предлагал стать таким отцом, каким никогда не был мой собственный отец. Почему бы не сделать моим детям такой невероятный подарок? В любом случае моей зарплаты было достаточно для того, чтобы попробовать, по крайней мере, некоторое время.

Но хватило и нескольких месяцев, чтобы понять, что, несмотря на все преимущества нашего соглашения, оно ни на йоту не уменьшило моих родительских забот. В конце дня Санджей был изнурен не меньше, чем я, поэтому как я могла винить его в том, что он не помыл посуду или не записал Майлза на следующий осмотр педиатра? И если Стиви по-прежнему желала, чтобы именно я готовила ей завтрак, и помогала одеваться, и до хрипоты рассказывала сказки, как я могла ставить ей это в вину? Меня и так не было дома бо́льшую часть времени.

Однажды утром я пыталась оторвать Стиви от своей ноги, чтобы суметь вовремя уйти на работу, когда мне вдруг стукнуло в голову: я как жена, мать, кормилица и начальник штаба семейства Руиз-Круз стала точкой опоры, от которой зависело здоровье и благополучие всей семьи.

И, честно говоря, в этом было что-то, внушающее ужас.

Но, имея подругу, которая все понимает, легче продолжать двигаться вперед, день за днем, день за днем.

* * *

Дети. Как я должна была вести себя с детьми?

Санджей стоял в передней, он был одет в спортивные шорты и майку Корнеллского университета, сохранившуюся еще со студенческих времен.

– Где они? – прошептала я, подойдя к нему.

Он дернул головой, показывая, что дети где-то в доме.

– Пен, что происходит? – Он посмотрел на второй этаж. – Полиция… «Скорая помощь»…

Я не могла взять себя в руки, чтобы произнести это. Я просто стояла и ждала, что что-то изменится.

– Сесили расстроена, – сказал Санджей. Я поняла, что это замечание было обращено не ко мне, но все равно почувствовала себя виноватой. – Очевидно, она увидела, как они вошли, и спряталась в ванной комнате. Дети там, вместе с ней.

Я уперлась рукой в стену, чтобы устоять на ногах. В доме так сильно работал кондиционер, что можно было замерзнуть, и стена была холодной на ощупь.

– Она знает…

– Что знает? – Теперь голос Санджея звучал раздраженно. – Что, черт побери, здесь происходит?

– Мэтт думает… Я только что видела…

Он выпучил глаза, приказывая мне продолжать.

– Дженни. – Мне пришлось выдавливать из себя слова. – Она умерла.

Он тихо выругался.

– Ты видела ее?

Я подумала о бессильно свисавшем с нижних зубов языке Дженни. Неудивительно, что Мэтт убежал, странно, что меня не вырвало прямо там.

– Да.

– Аневризма, – проговорил Санджей, скорее себе, чем мне. – Или сердечный приступ. Гены. Просто никогда не знаешь.

– Прекрати, пожалуйста, – сказала я. Мэтт попросил меня позаботиться о Сесили. Мне нужно было сосредоточиться, что, следовательно, распространялось и на Санджея. – Ты можешь отвезти детей домой?

– И оставить тебя здесь?

– Я не могу уехать. Что, если я понадоблюсь ей? – Я была уверена, что Санджей подумал, что я говорю о Сесили, но на самом деле я имела в виду Дженни.

Только она не нуждалась во мне. Она не могла нуждаться, больше не могла.

В дом вошел еще один парамедик в сопровождении офицера полиции. Оказавшись в передней, они попросили меня отойти в сторону, чтобы пройти.

– Я не понимаю, – сказал Санджей, осторожно подталкивая меня к гостиной.

– Нечего понимать, – сказала я Санджею. – В данный момент мне просто нужно, чтобы ты пошел в ванную. – Я была не в силах слышать свой голос, казалось, стюардесса бодро зачитывает инструкции по безопасности полета, которые в случае настоящей катастрофы никому не помогут остаться в живых. – Иди туда и займи детей, пока я не постучу в дверь и не скажу, что можно выйти.

Санджей взглянул на меня так, словно я шучу. Потом пустился рысью в ванную.

Через минуту наверху лестницы показался Мэтт. Он отступил в сторону, когда одна из врачей обогнала его.

– Где моя подруга? – спросила я врача.

Она не взглянула на меня.

– Извините меня! – громко сказала я. – Почему вы уходите?

Теперь она повернулась ко мне.

– Я не ухожу, – невозмутимо ответила она. – Наша бригада будет под рукой до тех пор, пока не приедет судмедэксперт и пока полиция не проведет расследования.

При слове судмедэксперт у меня упало сердце.

– Они производят сердечно-легочную реанимацию?

– Да, мадам. В таких случаях, как этот, мы делаем все, что можем.

«В таких случаях, как этот?» – хотела переспросить я, но не смогла вымолвить ни слова.

– Если вы не возражаете, мне нужно забрать кое-что из машины, – сказала врач и вышла через парадную дверь.

Мэтт, спустившись по лестнице, безучастно смотрел мимо меня. Он в шоке. В подобных ситуациях люди ведут себя весьма странным образом. По крайней мере, некоторые люди. Другие понимают, что должны собраться ради того, чтобы спасти кого-то еще.

– Я могу остаться здесь, если хочешь. Ради Сесили… или, мало ли, что тебе понадобится, – сказала я. У Дженни и Мэтта родственников поблизости не было, ее семья жила в Юте и Калифорнии, а его – на Восточном побережье.

– Ты можешь отвезти Сесили к себе домой? – сказал он. – Как можно скорее. Выходи через заднюю дверь, и пусть Санджей объедет по переулку. Не думаю, что ей следует видеть все это.

– Конечно, – сказала я.

Он по-прежнему смотрел сквозь дверной проем на улицу.

– Однажды она возненавидит меня.

Определенно, он был в шоке.

– Что? Нет, – сказала я. – Она никогда не будет ненавидеть тебя.

– Будет. Я не смог это предотвратить.

Теперь он говорил как безумец.

– Дженни… – Жива? Была? Я не знала, что сказать. – Она здорова как лошадь. Это ненормально, может быть, что-то врожденное. Сердечный приступ или аневризма, – сказала я, повторяя слова Санджея. – Мне очень жаль, что так случилось, но ты ни в коем случае не можешь винить себя.

Мэтт вздохнул и посмотрел мне в глаза. Теперь его белки были налиты кровью. Он больше не был похож на кинозвезду. Нет, теперь он был похож на обычного мужчину после продолжавшейся несколько дней попойки.

– Ох, Пенелопа, – сказал он. – У Дженни были серьезные проблемы. И я позволил ей продолжать делать вид, что все в порядке.

Глава 5

Проблемы? У всех, независимо от того, какими идеальными они кажутся, есть проблемы. Но мало какая проблема относится к тем, которые могут отправить вас в морг. Я представления не имела, о чем говорит Мэтт, но спрашивать было не время.

– Пойду, поговорю с полицией, – сказал он мне. Затем он исчез.

Я, стоя в простенке между передней и гостиной, пристально смотрела на лестницу. Вместо стекла и стали я видела распростершуюся в кресле Дженни.

Все ложные упования, за которые я цеплялась, давно испарились.

«Прошу тебя, прикончи меня».

Почему я написала ей такую эсэмэску? Что, если я каким-то образом заронила в ее голову мысль о смерти? Я забыла о необъяснимой вине Мэтта, что, если это я довела ее до сметри? Я провела бо́льшую часть дня, мечтая о том, чтобы сбежать, но теперь мне действительно хотелось телепортироваться в идиллическую реальность. Не нужно никакого белого песка и воспитанных детей. Живой Дженни было бы более чем достаточно.

– Мадам? – сказал полицейский офицер, подходя ко мне. – Могу я задать вам пару вопросов?

За всю жизнь я просмотрела несколько криминальных шоу и ожидала, что он предложит мне отправиться в участок, где бы он ни находился, поэтому я начала паниковать по поводу того, что делать с Сесили и моими детьми. Вместо этого офицер вытащил блокнот и выпалил серию вопросов: «Какие у меня отношения с Дженни и остальными членами семьи Суит? В котором часу я приехала к ним домой? Не видела ли я в это время поблизости кого-нибудь подозрительного? Что я могу сказать по поводу самого дома, как он выглядел? Когда я в последний раз разговаривала с Дженни? Не заметила ли я тогда, что она ведет себя неадекватно?» Потом он перестал корябать в своем блокноте, поднял голову и сказал:

– Вы знали, что у вашей подруги проблемы с наркотиками?

– У Дженни? – сказала я. – Это невозможно.

Офицер был примерно на фут выше меня ростом, при этом его шея была такой же ширины, как голова.

– Извините, – сказал он, хотя в его голосе не было даже намека на извинение. – Я должен был спросить.

Я не оскорбилась. Что бы ни подразумевал Мэтт, я точно знала, что Дженни плохо переносила алкоголь, я не могла припомнить, когда в последний раз видела, чтобы она выпила больше двух бокалов вина. И она не стала бы фотографироваться с бокалом вина в руке, это не соответствовало политике ее сайта, как однажды объяснила она мне, отставив бокал перед тем, как подготовиться к съемке. Она не хотела рисковать, подвергаясь остракизму своих подписчиков, большинство из которых были молодыми религиозными женщинами, не пившими даже кофе, не говоря уже об алкоголе.

– Все нормально. Я никогда не видела, чтобы Дженни… – У меня не хватило слов, чтобы закончить фразу. Нюхала? Кололась? Я не знала, о каких наркотиках он говорит. – Я никогда не видела, чтобы она занималась чем-либо незаконным, – наконец сказала я. – Она почти не пила. Я предполагаю, что у нее внезапно возникли проблемы со здоровьем.

Офицер кивнул, что, видимо, подразумевало, что я веду себя правильно. Потом он записал мою контактную информацию, закрыл блокнот и сказал, что было бы лучше, если бы я на время расследования покинула дом.

Он поднялся до середины лестницы, когда я окликнула его.

– Моя подруга… – сказала я, запинаясь. – Она умерла, да?

– Решение об этом вынесет судмедэксперт.

– То есть… – Что мне теперь делать?

Наши глаза встретились.

– Ваша подруга? У нее была маленькая дочка, не так ли?

Была.

Я кивнула.

– Побудьте с ней, – сказал он.

* * *

В ванной Санджей проигрывал видео на своем телефоне, громко включив звук. Это успокоило детей, но не слишком надолго.

– Где мамочка? – спросила Сесили, когда я вошла туда.

Я пристально смотрела на нее, стараясь не расплакаться. Я слишком хорошо помнила этот вопрос.

Что еще хуже, я знала, что будет после того, как я отвечу.

– Почему мы застряли в ванной? – сказал Майлз.

– Что там за шум? – спросила Стиви.

– Это длинная история, – отговорилась я.

– «Золотые арки»? – прошептал Санджей.

Я кивнула, и он объявил, что мы пойдем и поедим «Хэппи мил». Бесконечные вопросы сменились смехом моих детей, «Макдоналдс» выполнял роль лекарства.

Сесили не обрадовалась, но она больше не настаивала на ответах, даже после того, как я заставила их ждать в ванной, пока Санджей перегонял машину к черному ходу и после того, как мы выпихивали их через заднюю дверь. Во время нашей короткой поездки до ресторана я очень старалась не смотреть на Сесили. Не только потому, что она была вылитая Дженни. Глядя на нее, я вспоминала о том, чего у нее больше нет.

– Тетя Пенни? – сказала Сесили, когда я поставила перед ней «Хэппи мил».

– Да, милая? – сказала я.

– Мамочка не разрешает мне ходить в «Макдоналдс».

У меня защипало в глазах, я лихорадочно заморгала, заставив себя думать о волосках в носу Расса.

– Я знаю, моя сладкая, – сказала я, когда Майлз проскользнул под стол. – Но, думаю, один раз можно… Хорошо?

– Ой, Майлз, прекрати сейчас же! – вскрикнула Стиви, не дав Сесили ответить.

Из-под стола раздался глухой стук, а потом оттуда показался мой орущий во всю глотку сын.

– Ты противная! – сказал он Стиви. – Противная! Ты…

– Майлз, прошу тебя, – вмешался Санджей. – Сядь и ешь свой чизбургер.

– Она стукнула меня по мозгам, – сказал Майлз, снова принимаясь плакать. Он бросил сердитый взгляд на Стиви. – Ты – жирная какашка, и от тебя пахнет точно так же.

– Пенни, – сказал Санджей, внимательно глядя на меня. Я в ответ пристально посмотрела на него, представляя, что бросаю в него картонной упаковкой от картошки фри, потому что он просил меня заняться их воспитанием. Неужели он не мог взять на себя ответственность хотя бы один раз за много дней – за все время? Он приводил всегда один и тот же аргумент: если я рядом, наши дети не слушают его. Они и меня не слушали, но Санджей рассчитывал на то, что я вытащу из своей сумки разные материнские премудрости и либо отругаю их, либо приласкаю и пожалею.

– Ребята, хотите, я расскажу вам сказку? – спросила я детей. Мой голос звучал как деревянный, но дети, кажется, ничего не заметили. Они перестали ссориться и начали высказывать свои пожелания – аллигаторы-мутанты, принцесса, которая носит только брюки, криптонит. У нас было так заведено – они предлагали героев и ключевые элементы, а на мою долю выпадал сюжет. Даже Сесили начала вторить им, сказав, что она хочет, чтобы у принцессы был лягушонок.

Я как раз придумала, что лягушонок принцессы проглотил криптонит, чтобы уничтожить аллигаторов, когда в моей сумке зажужжал телефон. Я приготовилась увидеть на экране имя Мэтта или, может быть, даже номер больницы.

Это был Расс.

– Хотел убедиться, что ты действительно добралась до дому, – написал он.

– Одну секунду, ребята, – сказала я детям, стараясь говорить так, чтобы у меня снова не упало сердце. СМС Расса напомнило мне о том, что от проекта, который я еще не написала и ни за что не напишу в этот вечер, зависело, получим ли мы около миллиона долларов. Что еще хуже, я забыла сказать Рассу, что именно ему придется сообщить Джорджу Блатнеру о том, что нам нечего ему показать. Я стала печатать.

«Прости меня! Я не сделала, потому что…»

Я быстро удалила это и попробовала опять.

«Мне правда очень жаль. Я не смогу сделать…»

Это я тоже стерла. Дрожащими пальцами я написала:

«Моя подруга Дженни умерла. Я не подготовила проект, и завтра на работе меня не будет. Я не останусь в долгу».

«Черт, – через несколько секунд написал в ответ Расс. – Я позабочусь обо всем. Мне жаль, Пенни».

От такого нехарактерно деликатного для него ответа ситуация стала казаться… отчасти реальной. Я глотнула побольше газировки, чтобы подавить рыдания.

За моей спиной Санджей забрасывал в рот картошку фри.

– Все нормально? – сказал он, не проглотив до конца ломтик картофеля.

– Нет. Это с работы.

Сесили, сидевшая за столом напротив, достала из пластиковой упаковки миниатюрную дешевую куклу Барби, но все еще с подозрением смотрела на остатки своей еды в картонной коробке. Я ждала, что она попросит закончить сказку, – даже рассказ про аллигаторов-мутантов был лучше, чем красно-золотистый декор ресторана, в котором раздавался детский визг, моя одежда пропиталась запахом бургеров и картошки фри, и я была вынуждена не признавать реальности того, что у меня больше нет лучшей подруги.

Но, посмотрев на меня своими глазами размером с блюдце, Сесили сказала:

– Тетя Пенни? Где мамочка?

Время сказок закончилось.

– Не знаю, Сесс, но я знаю, что она – с твоим папочкой.

«Которому было известно, что у ее мамочки проблемы, а я о них ничего не знала».

Глава 6

Может быть, наша уловка с «Хэппи мил» и сработала бы, но дети были явно не в таком восторге, как клюющий носом Санджей, и я предложила поехать домой. Стиви, относившаяся ко сну почти так же серьезно, как Санджей, начала ныть, говоря, что она очень устала. Майлз шепотом сказал, что не хочет, чтобы Сесили узнала, если с ним случится несчастный случай.

А Сесили, что же, Сесили не была дурочкой.

– Мамочка сказала, что, пока мне не исполнится десять лет, я не могу ночевать в чужом доме, – сварливо проговорила она, сидя на заднем сиденье. – Мне исполнится десять лет только через три с половиной года. Я хочу домой.

– Ладно, это… – Я не могла назвать это каким-то особым случаем. – Это исключение. Так же как и «Макдоналдс», – сказала я, хотя Сесили едва притронулась к еде. Съежившись от отвращения, я произнесла очередную ложь: – Твои родители заняты очень важными делами. Поэтому ты останешься у нас, совсем ненадолго.

– Мамочка сказала бы мне об этом, – упрямо проговорила Сесили. – Я хочу, чтобы она приехала за мной. Сразу же. Сейчас же.

У меня стоял ком в горле. Обычно моя мать уходила из дома на несколько часов в день, пока однажды не исчезла вообще. И хотя, разумеется, бывало, что мне на денек оставляли Сесили, чтобы присмотреть за ней, Дженни всегда заблаговременно сообщала дочери о своих планах.

Я громко сглотнула, пытаясь обрести то же мужество, с которым я заклинала Ника не волноваться, говоря, что матери нет, но все равно все будет хорошо. Как и тогда, я не верила в то, что пыталась сказать. Но вести себя так, как вела себя я, было единственным способом пережить эту ночь и дать Мэтту возможность подготовиться к тому, чтобы осторожно сообщить Сесили горестную весть.

– Милая, – сказала я, поворачиваясь назад, – я не виню тебя за то, что ты сердишься. Но твой папочка спросил, не можешь ли ты остаться с нами подольше. Давай постараемся использовать это время как можно лучше, хорошо?

Сесили прищурилась, но кивнула.

– Хорошо, – тихо проговорила она.

Когда мы приехали домой, Санджей включил для них телевизор, где показывали какое-то шоу. Как только оно закончилось, он сообщил, что пора ложиться спать.

После того как я уложила Сесили в кровать Стиви (что мне было позволено сделать только тогда, когда я разрешила Стиви перелечь на кровать к нам) и после двухминутной битвы с Майлзом, в результате которой я сдалась, позволив ему лечь рядом с сестрой, я налила себе бокал вина. Потом я села за кухонный стол, ожидая, что наконец пророню слезы, которые сдерживала почти весь вечер.

Но мои глаза оставались сухими.

То, что я приняла за правду всего час тому назад, теперь казалось страшной сказкой, которую я сплела из паутины, оплетающей самые темные уголки моего воображения. В конце концов, если бы у Дженни была такая проблема, которая способна привести к смерти, я бы знала об этом.

Знала ли бы?

– Не могу поверить в это, – сказала я Санджею после того, как пересказала ему свой короткий разговор с Мэттом. Мысли о Рассе и Джордже Блатнере, детский лагерь, ленчи и все остальные пункты из списка неотложных дел уже выветрились из моей головы.

– Я тоже, – сказал он. Сидя напротив меня, он пил пиво. На этот раз с ним рядом не было видно телефона.

– Как ты думаешь, что он имел в виду под «серьезными проблемами»? – шепотом спросила я.

Санджей посмотрел мне в глаза.

– Боюсь, что догадываюсь.

– Но это не сердечный приступ и не аневризма, – сказала я. – Я знаю, что у нее был эндометриоз, но это, вероятно, неопасно для жизни.

Он покачал головой.

– Нет.

– Может быть, это ошибка? – запинаясь, проговорила я. – Может быть, она впала в кому?

Санджей опустил глаза на бокал с пивом. Одного этого хватило бы для того, чтобы сказать мне то, что мне нужно было знать. Но я не могла представить себе, как проживу следующий день, оставшись в этой жизни одна, без Дженни.

И почему-то, хотя я своими собственными глазами видела ее обмякшее тело, от невозможности представить себе будущее без Дженни, я почти убедила себя в том, что она вовсе не умерла.

* * *

Вероятно, мы просидели за столом не более часа, но ощущение было такое, словно прошло несколько дней. В конце концов в нашу дверь постучался Мэтт.

Я впустила его в дом. Было заметно, что он плакал, глаза у него все еще немного слезились. Увидеть его в таком состоянии было все равно что мгновенно вернуться в реальность, к чему я, должно быть, была готова, потому что из моих глаз сразу ручьем потекли слезы.

Мэтт вытер нос о рукав рубашки с пуговичками на воротнике.

– Где она? – спросил он.

– В комнате Стиви.

– Спит?

Я кивнула.

– Хорошо. – Мэтт бросил взгляд на Санджея, который не спешил выйти из гостиной.

– Привет, – сказал Санджей.

Мэтт кивнул ему.

– Я хочу забрать ее домой. Надеюсь, она быстро уснет. А завтра…

А завтра он скажет ей, что ее мать умерла. Из глубин моей груди вырвалось рыдание. Я приложила руку ко рту.

– Прости, – сказала я, взяв себя в руки.

– Ты тоже прости меня, – хриплым голосом проговорил Мэтт. – Она… они думают, что она скончалась за час до того, как я вернулся домой. Если бы я нашел ее раньше…

Если мы оба нашли ее раньше, то, возможно, мы спасли бы ее.

– Мне так жаль, Мэтт. Сколько времени нужно для того, чтобы стала известна… – Я не нашла в себе силы и произнести «причина смерти». – Чтобы они определили, что произошло?

Он внимательно посмотрел на меня.

Я так же пристально смотрела на него, ожидая, что он объяснит то, что имел в виду. Я знала, что Дженни мучили страхи, когда она была подростком, и что та же проблема снова возникла после рождения Сесили. Некоторое время она принимала транквилизаторы, но с тех пор прошло уже несколько лет.

Безусловно, Дженни была склонна заморачиваться, точно так же, как я и как большинство знакомых мне женщин, но за последний год или два она как будто изменилась к лучшему. Безжалостные комментарии по поводу ее блога, которые когда-то выводили ее из строя на несколько дней, теперь были ей что с гуся вода. Я полагала, что благодаря своему повышенному вниманию к положительным отзывам и вкупе с жизненным опытом она обрела способность справляться с незначительными расстройствами, которые могли возникнуть в будущем.

Нет, кроме эндометриоза, мне в голову не приходила ни одна проблема, с которой могла столкнутся Дженни.

«Не могло ли это быть самоубийством?» – вдруг подумала я.

Эта мысль, как стрела, вонзилась мне в сердце, но улетучилась так же быстро, как появилась. Казалось крайне невероятным, чтобы женщина, мечтавшая о свадьбе своей дочери и внуках, внезапно положила конец собственной жизни. При этом не проявляя хотя бы малейших признаков депрессии.

Мои размышления прервало характерное побрякивание дорогущего сотового телефона. Мэтт достал аппарат из кармана.

– Это мама Дженни, – сказал он. – Я выйду на улицу.

– Наверное, мне не следовало спрашивать? – прошептала я Санджею.

Санджей выглядел так, будто не спал несколько дней. Я, вероятно, тоже. Проведя рукой по голове, он сказал:

– Не знаю. Может быть, ты немного поспешила.

– Она – моя самая близкая подруга.

«Была, – произнесла я про себя. – Была. Была. Была».

– Впрочем, ему, вероятно, известно не больше, чем тебе, – сказал Санджей. – Постарайся сохранять спокойствие. Если можешь, дыши глубже. – Это было нашей старой привычкой – он успокаивал меня, когда я чувствовала, что загнана в угол. По крайней мере, так было до того, как я стала звонить Дженни, когда мне нужно было о чем-то поговорить. – Разве важно, как это случилось?

Мне хотелось согласиться с мужем, но что-то, похожее на механизм внутренней самозащиты, требовало, чтобы я точно узнала, что случилось. «Сейчас же! – хотелось мне крикнуть. – Сию же минуту!» Тогда я могла бы осознать это ужасное происшествие и начать скорбеть.

То есть я могла бы подготовиться к тому, чтобы помочь Сесили. Потому что слишком хорошо знала, что жизнь без матери отнюдь не легка даже для ребенка, которому доступно все.

То есть я могла бы незамедлительно предпринять шаги к тому, чтобы она избежала судьбы, похожей на мою, или, по крайней мере, я могла бы убедить себя в том, что разобралась с этой конкретной проблемой. Потому что все, что сейчас происходило, было связано с ней. Это было равносильно тому, что узнать, что одна из твоих подруг больна. Раком груди? Значит, пора записаться на маммографию. Раком легких? Фу, слава богу, ты никогда не курила.

Я тряхнула головой, чтобы отогнать от себя последнюю мысль. Была ли я в шоке или нет, в такой момент, как этот, мне совсем не хотелось отвлекаться на нее.

Мэтт снова вошел в дом.

– Теперь я хотел бы забрать Сесили. Ты можешь отвести меня к ней?

– Конечно.

Я повела его в комнату Стиви, где Сесили сидела, свернувшись в клубок у подножия кровати. Подхватив ее на руки так, словно она была не тяжелее, чем кукла, Мэтт поцеловал ее в лоб. При тусклом свете лампы, которую Сесили попросила меня не выключать, я увидела, что она изо всех сил старается не разрыдаться.

– Папочка, – еле слышно произнесла Сесили, а потом закрыла глаза и заснула.

– Я заеду завтра, – быстро проговорила я, открывая перед Мэттом входную дверь. – Или на неделе… или в любое другое время. Прошу тебя, обязательно сообщи нам, чем мы можем помочь. – В одну секунду я снова переключилась на режим планирования. Мэтту и Сесили потребуется поддержка. Много поддержки. Нужно будет все организовать – похороны, прощальную церемонию, если Дженни будет погребена в Калифорнии, поближе к родственникам. (Будет ли она погребена? У нас никогда не заходил разговор об этом.) Я могла бы помочь с организацией перелета. Нужно было сообщить эту ужасную новость друзьям и знакомым. В конечном счете, будет поток писем по электронной почте и комментариев в социальных сетях, на которые придется отвечать.

Едва Мэтт ступил за порог, как я добавила:

– Мэтт? Что ты имел в виду под «серьезными проблемами»?

Он повернулся ко мне вместе с Сесили, по-прежнему сжавшейся у него на руках.

– Ты правда не знаешь?

Я покачала головой.

– Это была передозировка.

– Что ты сказал? – Мои мысли снова приняли то же направление, с которого только что свернули. Неужели она покончила жизнь самоубийством? Нет, это все-таки невозможно. Не стала ли она опять принимать транквилизаторы?

Мэтт поднял вверх палец. Потом он понес Сесили к машине, устроил ее на заднем сиденье и тихо закрыл дверь. В отблеске уличных фонарей я видела, что Сесили, все еще спящая, повалилась на бок.

Засунув руки в карманы и ссутулившись, Мэтт направился обратно ко мне. Потом, вскинув голову, он посмотрел мне в лицо и сказал:

– У Дженни передозировка обезболивающих.

Я отпрянула, словно он ударил меня.

– Она не принимала обезболивающие.

– Принимала, – сказал он. – Их выписали от эндометриоза. И она проглотила их слишком много.

– Я не понимаю. Я думала… я думала, что гормоны, которые она принимала, помогли ей. Она говорила, что чувствует себя лучше.

Он медленно покачал головой.

– Ненамного лучше. Или, возможно, она пыталась унять боль совсем другого рода.

Земля ушла у меня из-под ног.

– Что ты имеешь в виду?

Мэтт зажмурился. Открыв глаза, он заморгал.

– Так об этом она тебе тоже не говорила?

– Нет, – прошептала я.

Мэтт поднял глаза к небу, оно было темным и облачным.

– Наш брак был катастрофой. Так продолжалось уже несколько лет, но Дженни не призналась бы в этом ни единой душе. А я, вместо того чтобы сказать ей, что нам нужно посмотреть в лицо реальности и решить наши проблемы, я просто уезжал из дома. – Из его груди вырвалось сдавленное рыдание. – Теперь она мертва.

Глава 7

После ухода Мэтта я в два глотка выпила еще один бокал вина. Потом рассказала Санджею о том, что сказал Мэтт, и, убежав в ванную, расплакалась, включив воду, чтобы не разбудить детей и никоим образом не дать понять Санджею, что он должен прийти и успокоить меня. Он бы успокоил. В этот момент мне не хотелось, чтобы кто бы то ни было прикасался ко мне или заговаривал со мной. Я хотела остаться в том состоянии, в котором пребывала: в одиночестве.

Выплакавшись и исчерпав себя, я потащилась в спальню, бросила платье на пол и забралась в кровать в бюстгальтере и трусиках. Санджей, который уже переложил Стиви обратно в ее комнату, лежал неподвижно, вытянув руки вдоль тела.

– Я правда представить себе не могу, – сказал он.

– Да, я тоже. – Я просто пыталась говорить бесстрастно, но слова, словно дротики, срывались у меня с губ, со злостью рассекая воздух.

Не рано ли начинать кружить по стадиям скорби? Не говоря уже о том, насколько неуместна злость при такой трагичности ситуации?

Но я была зла. Я была так зла, что мне хотелось кричать. Как могла Дженни так много скрывать от меня? Я бы помогла ей.

Внезапно я поняла, почему Мэтт сказал мне тогда эти слова, ведь я думала о том же: «Я могла бы это предотвратить».

– Пенни, мне правда жаль, – сказал Санджей.

Просунув левую руку под одеяло, он дотронулся до меня. Я позволила его пальцам задержаться на несколько секунд на моем запястье, прежде чем перевернуться на живот.

– Спасибо, – сказала я в подушку. – Спокойной ночи.

– Пен… – тихо сказал он.

Я не ответила.

Было время, когда я держалась за него, как матрос за мачту при шквалистом ветре, и он еще крепче прижимал меня к себе, отчего я чувствовала себя в безопасности.

Но за годы брака что-то изменилось в наших отношениях, особенно за последние два или три года. Из любовников мы превратились в лучших друзей, в соседей по комнате, которые изо дня в день раздражают друг друга. Если быть честной с самой собой, то чаще всего мне казалось именно так.

Отчасти причиной того, что мы постепенно замыкались в себе, был стресс, это я понимала. Достаточно было подсчитать наши еженедельные расходы, как у меня подскакивало давление, и это еще до того, как я вскрывала квартальный отчет по нашему пенсионному счету, в котором мне напоминали о том, что мы накопили примерно одну десятую от рекомендованной суммы для тех, кто на пороге своего сорокалетия не желает работать до тех пор, пока им не стукнет по сто три года. В связи с этим жилось Санджею со мной несладко. В ответ он расстреливал меня залпами своего сарказма.

Впрочем, была проблема и посерьезнее. И она заключалась в том, что мне не давало покоя ощущение того, что я, выбиваясь из сил, гребу, чтобы удержать наше семейство на плаву, а Санджей просто плывет по течению. Наша кратковременная договоренность трансформировалась в бессрочное соглашение. После того как Майлз начал ходить в детский сад, Санджей пытался устроиться на не бог весть какую работу в местных газетах и одной организации, связанной с искусством, но ему ни разу не перезвонили. Впрочем, он не расстраивался, потому что после нескольких лет случайных заработков он серьезно решил заняться литературным творчеством.

Это было почти три года назад, и, хотя рассказы, опубликованные под его именем, можно было по пальцам пересчитать, его дела шли в гору, судя по количеству полученных им заданий.

Но поскольку мой муж с головой ушел в писательство, он стал заметно меньше интересоваться нашим домашним хозяйством. Я так долго ждала, чтобы он нашел, чем заменить свою медицинскую карьеру, что не уговаривала его отказаться от официально заявленного карьерного плана, хотя мне самой тоже хотелось сидеть дома и писать целыми днями. Мне не хотелось, чтобы полная грязных тарелок раковина стала причиной того, что он упустит возможность быть напечатанным, скажем, в New York Times.

Я любила Санджея. Казалось, мне повезло, что мой муж рад проводить время дома, с женой и детьми. И, может быть, поэтому, когда я в шутку жаловалась и время от времени придиралась к мелочам, я никогда не говорила всей правды, даже Дженни: иногда я очень обижалась на него. Порой я размышляла о том, хватит ли у меня сил поддерживать такой статус-кво еще хотя бы год, не говоря уже о всей жизни.

Но гораздо сильнее того, чтобы мой муж принимал участие как в финансовом обеспечении нашей семьи, так и в работе по дому, мне хотелось, чтобы в моей семье царил покой. (И, скажу прямо, в моей душе тоже.) Поэтому, вместо того чтобы орать, я засучивала рукава и отмывала кастрюли и сковородки, а потом мчалась в магазин за яйцами и молоком. Я держала рот на замке, не жалуясь, как тяжело мне приходится в последнее время.

Я рассказывала Дженни почти обо всем. Но, возможно, если бы я опустила почти и сказала бы: «Мой брак идет ко дну», она бы тоже полностью, до конца раскрылась передо мной.

Тогда я, возможно, смогла бы спасти ее.

Несколько минут спустя дыхание Санджея замедлилось, и у него начала подергиваться нога.

Я пристально смотрела на наш корявый потолок, почти желая, чтобы меня придавило падающим пластиком. Прошло немного времени, но я все еще была жива и не спала, поэтому, встав с кровати, я пошла на первый этаж и налила себе еще один бокал вина.

Потом я, в бюстгальтере и трусиках, села на стол и стал пить в темноте, думая о том, когда я в последний раз видела Дженни.

* * *

Это было в воскресенье днем, как раз четыре дня назад, и я заезжала, чтобы забрать Майлза, который играл вместе с Сесили. Я постучала, и Дженни, как обычно, крикнула, чтобы я входила.

Я застала ее на кухне, она кидала сырого цыпленка в большую кастрюлю с керамическим покрытием. Кастрюля была белой, как и все остальное на кухне.

– Прости. Это катастрофа, – сказала Дженни, стоя у плиты и глядя на меня через плечо.

Я засмеялась.

– Ты замечательно выглядишь.

– Нет. Но не могла бы ты оказать мне огромную услугу?

– Все, что хочешь.

– Мой телефон лежит рядом с хлебницей. Не могла бы ты взять его и поснимать меня немного? Я пробую приготовить блюдо из цыпленка с луком-шалот, которое хочу сделать гвоздем программы. Но сегодня утром Тиана напомнила мне, что не работает по воскресеньям, – сказала Дженни, имея в виду свою помощницу, обычно игравшую роль папарацци, пока Дженни рассказывала истории из своей жизни, летопись которой она вела на своем сайте.

– Легко, – сказала я. Дженни была скорее привлекательной, чем красивой – у нее были блестящие каштановые волосы, которые она недавно остригла до плеч, и россыпь веснушек на переносице, отчего казалось, что ты смотришь прямо в ее карие глаза, и это, как ничто другое, делало ее особенно фотогеничной. (Славная, именно это слово обычно употребляют, описывая ее тип красоты.) Хотя я не была великолепным фотографом, Дженни много рассказывала мне о композиции, поэтому я была уверена, что один из сделанных мной снимков окажется удачным.

– Ты – просто супер, – сказала Дженни. – Не укрупняй мне лицо. Не нужно ли передвинуть что-нибудь?

На кухонном острове была полная неразбериха: в беспорядке валялась луковая шелуха, брызги томатной пасты еще не были вытерты с мрамора, повсюду были разбросаны веточки неизвестной мне травы. Это было непохоже на Дженни, которая обычно не оставляла после себя даже нескольких крупинок соли, но в тот момент я не думала об этом. Никто не может все время быть идеальным.

– Все нормально, – сказала я, открыв ее телефон и нажав на цифру «семь», чтобы изменилась картинка на экране. Включив камеру, я направила ее на кастрюлю. Дженни учила меня, что фотографии кажутся более правдоподобными, когда человек, которого фотографируют, располагается слегка в стороне. На ее сайте только Сесили разрешалось служить визуальным центром фотографии, потому что Дженни снимала ее сама, и, как она говорила, какая мать упустила бы возможность сфокусироваться на своем ребенке.

– Улыбнись глазами, – сказала я, и она рассмеялась, потому что именно так она всегда говорила, фотографируя меня. Я снова и снова нажимала кнопку камеры, переходя от одного конца кухонного острова к другому, пытаясь в необычном ракурсе и без предупреждения запечатлеть нужный момент.

– Если хочешь, в холодильнике есть чудесное вино, «Sancerre», – сказала Дженни, когда я закончила. Отойдя от плиты, она мыла руки в раковине. – В рецепт входило белое вино. Мне бы не хотелось, чтобы почти целая бутылка пропала даром.

– Как будто я могу от этого отказаться. – Санджей, отправившись в магазин за продуктами, захватил с собой Стиви. Мне еще нужно было подготовить детей к их первой неделе в детском лагере, проверить баланс на нашем банковском счете, заглянуть в свой почтовый ящик и начать писать докладную записку для совещания, запланированного на полдень следующего дня. Но я давненько не пила хорошего вина, и я еще не была готова иметь дело с истерикой, которую, вероятно, закатит Майлз, когда я попытаюсь оторвать его от Сесили и ее «Лего».

Когда я налила в бокал вино соломенного цвета, до меня донесся запах лугов.

– Мм-м, – промычала я, делая первый глоток. – Чудесно. Спасибо тебе.

Дженни, достав из выдвижного ящика деревянную ложку, начала помешивать цыпленка в соусе.

– На здоровье.

– Что поделывает Мэтт?

– Ох, – сказала она, не отрывая глаз от кастрюли. Понюхав цыпленка, она добавила: – На этой неделе он дома.

– Отлично.

Она накрыла кастрюлю крышкой.

– Я тебе говорила, что Соня попросила меня войти в совет Общества обучения детей грамоте?

– Нет. Ха! – Соня недавно получила богатое наследство, такое богатое, что даже у Дженни глаза полезли на лоб, а она с детства не знала ни в чем нужды. Сонин дедушка скопил огромное состояние, а она и ее брат были его единственными наследниками. Соня утверждала, что наследство ничего не изменит в ее жизни, но она перестала работать и вступила в теннисную лигу, а также стала членом советов всевозможных благотворительных обществ в городе. В последнее время мы с ней редко виделись. – Ты хочешь заняться этим? – спросила я Дженни.

– Это важная работа, конечно.

– Дети действительно должны читать, – насмешливо заметила я, хотя моя борьба со Стиви ни к чему не привела.

Дженни начала прибираться на островке.

– Осенью у них намечается очень милое мероприятие по сбору средств, мы с Мэттом участвовали в нем несколько лет назад. То есть это было бы здорово. Но Соня предупредила, что это будет отнимать много времени, мне нужно узнать, сколько именно.

– А можно ли участвовать в работе общества, не заседая в совете? – спросила я, обращаясь скорее к себе, чем к Дженни. Взяться за детскую литературу, даже если я не могла найти в себе силы изложить на бумаге свои задумки, было одним из моих новогодних решений. Год быстро приближался к концу, а я не сделала ни шагу к тому, чтобы достичь своей цели. Но, возможно, волонтерская работа была бы неплохим способом продвинуться вперед и, по ходу дела, восстановить отношения с Соней.

– Я постараюсь узнать. – Перестав вытирать губкой стол, Дженни склонила голову набок и посмотрела на меня. – А что, ты хочешь присоединиться ко мне?

– Может быть.

Она снова принялась вытирать мрамор.

– Знаешь, ты такая везучая.

Сидя на высоком табурете, который, как я случайно узнала, стоил больше, чем все, что было на мне надето, плюс сумочка, которую я повесила на крюк в передней, я прихлебывала прекрасное вино из дорогого бокала, из сервиза, который спонсоры Дженни прислали ей в знак благодарности за то, что она разрешила им разместить рекламу на своем сайте. (То, что компания благодарила Дженни за то, что она позволяла им платить ей, все еще не укладывалось в моей голове.)

– В смысле?

Смахнув крошки с ладони в мусорное ведро, она положила губку в посудомоечную машину.

– Неважно.

– Нет, скажи, – настаивала я. – Я могла бы воспользоваться побочным доходом от того, что я – Пенелопа.

– Ну… – На долю секунды Дженни наморщила нос. – Просто здорово, что ты хочешь быть волонтером, Санджей поддержит тебя, – быстро добавила она. – Я отнюдь не пытаюсь преуменьшить твои проблемы.

Одна из проблем заключалась в том, что Санджей, конечно, поддержал бы мою идею стать волонтером, но, когда после этого я вернулась бы домой, ленч для детей не был бы приготовлен и, несмотря на мою просьбу оплатить счет за воду, покопавшись в почтовом ящике, я нашла бы уведомление о том, что наша постоянная просрочка обойдется нам в дополнительные двадцать пять долларов, что означало бы, что мы должны оплатить счет в ближайшие два рабочих дня.

Поэтому, вместо того чтобы грезить наяву о том, что мой муж страстно прижмет меня к стенке, я фантазировала о том, чтобы заменить его на жену.

Я посмотрела на Дженни, затем на кастрюлю, от которой кухню наполнял запах, как во французском бистро, потом опять на Дженни. Что же тогда делал Мэтт, если не поддерживал ее? Дженни говорила, что он слишком любит после работы возвращаться в чистый дом и к горячей пище, но, если быть честной, я почти не винила его за это. После долгого дня, проведенного в офисе, я устремлялась к тому же, хотя мне хватило бы, если бы кто-то (и не обязательно Санджей) встречал меня у дверей с бокалом только что смешанного мартини.

В чем я никогда не отваживалась признаться Дженни, так это в том, что она казалась мне одной их тех, кто увлечен главным образом своими домашними обязанностями. Я слышала, как Мэтт, вместо того чтобы ворчать на нее по поводу дома, хвалится успехами Дженни – как ей удается делать то, о чем многие могут только мечтать, и что она превратила свое увлечение любимым делом в хорошо оплачиваемую работу. (Если верить слухам, распространяемым в интернете, реклама на ее сайте приносила Дженни несколько сотен тысяч долларов годового дохода.)

Мне так и не представилась возможность осторожно намекнуть Дженни на то, что, на мой взгляд, Мэтт очень поддерживает ее, потому что на кухню примчались Майлз и Сесили, чтобы показать нам больницу для котят, которую они только что построили, а когда они закончили, я быстро допила вино, и пришло время ехать домой и приступать к менее приятным повседневным обязанностям.

Мы с Дженни попрощались на кухне, и все, я даже не помню, взглянула ли я на нее после того, как обняла, не говоря уже о том, что я не обратила внимания на выражение ее лица, пытаясь протащить Майлза за собой через дверь. Он умолял меня оставить его, а я отказала, не дав задержаться даже ненадолго. Потому что было воскресенье, и у нас оставалась куча дел, и я представления не имела о том, что моя подруга нуждается во мне, и что, наспех прощаясь с ней, я в последний раз вижу ее живой.

* * *

Вернувшись на собственную кухню и попивая шардоне по семь долларов за бутылку, я напряженно пыталась вспомнить, что же я упустила. Это была пустая затея, невозможно нажать кнопку ускоренной перемотки в своей голове и мгновенно заметить то, что ты сначала проглядела.

И тем не менее я пыталась. Дженни не ответила, когда я сказала, что отлично, что Мэтт всю неделю будет дома. Тогда я почти не обратила на это внимания. Как и любая другая, Дженни порой без явной причины уводила разговор в сторону.

Будь я повнимательнее, заметила бы я гримасу на ее лице, когда она услышала мои слова о Мэтте? Или, если бы я получше присмотрелась к ней, увидела бы я, что она… прибалдевшая? Именно так действуют болеутоляющие, верно? (В последний раз я принимала что-то посильнее «тайленола», когда училась в средней школе, после того как мне удалили зуб мудрости. Я припомнила фруктовое мороженое на палочке, на котором жила целую неделю, но не смогла вспомнить, как на меня подействовало лекарство.) Не был ли у Дженни чуть остекленевший, заторможенный взгляд? Не была ли ее речь чуть невнятной?

В последнее время она слегка похудела, временами, возможно, была немного рассеянной. Но не похоже, чтобы она принимала наркотики, даже если называть вещи своими именами – ни по воскресеньям, ни в любое другое время.

Более того, я не могла представить, чтобы такой идеально воспитанный, всегда держащий себя в руках человек, как Дженни, злоупотреблял болеутоляющими средствами. Принимать их? Конечно, я знала, что эндометриоз приносил ей адские мучения, хотя у меня всегда создавалось впечатление, что ей хватает назначенных ибупрофена и гормонов. Если она переключилась на выписанные врачом болеутоляющие, почему она не сказала об этом мне? Может быть, проблема обострилась внезапно? Может быть, Дженни стыдилась того, что нуждается в чем-то более сильном, чем лекарства, которые продают без рецепта? Я знала, что она терпеть не могла принимать таблетки.

По крайней мере, так она говорила мне.

Я могла бы подумать, что она не нарочно умолчала о том, что принимает обезболивающие, если бы не бессовестная ложь о ее так называемом счастливом браке.

Не считая намека на то, что Мэтт не поддерживал ее, и то в последний день, когда я видела ее, Дженни никогда не давала ни малейшего повода заподозрить, что жизнь в их блестящем раю полна треволнений. Она терпеть не могла его частые отлучки, но она вела себя так, словно это было неизбежностью в их жизни, а не следствием глубокого разрыва между ними.

В течение всего нескольких часов на смену того, что, как мне казалось, я знала о Дженни, пришли знаки вопроса и неуверенность.

Я опрокинула стакан до дна. Остатки вина, стекая с языка, обожгли мне горло. Я чихнула и закашлялась, отчего у меня защипало в носу, а глаза, все еще мокрые от слез, повлажнели еще больше.

Когда я наконец откашлялась, я сползла со стола и поставила стакан в посудомоечную машину, потому что оставить его в раковине значило бы создать для себя в два раза больше работы. Потом я поднялась наверх и снова легла в постель рядом с Санджеем, который по-прежнему пребывал в нокауте. Небо, должно быть, прояснилось, потому что сквозь шторы в комнату струился лунный свет. Я покрепче зажмурилась, стремясь погрузиться в темноту.

Но спустя несколько минут глаза, как по команде, раскрылись, я никогда быстро не засыпала. Перевернувшись на бок, а потом на живот, я попыталась осознать истину.

Дело было именно в том, что я рассказывала Дженни почти обо всем, а она, как оказалось, не рассказывала мне ничего. Я все еще испытывала злость, но теперь она соперничала с разочарованием и стыдом от того, что я была наивной, думая, что она откровенна со мной до конца. В самом деле я чувствовала себя такой подавленной, как никогда, и это было нелегко для той, кому собственная мать сказала, что недостаточно любит ее для того, чтобы оставаться рядом.

В последний раз, когда я видела Дженни, она встретила меня словами о катастрофе. Возможно, она ничего не подразумевала под этим.

А возможно, подразумевала. А я отреагировала так же, как Санджей, когда тот притворяется, что обращает на меня внимание. «Ты замечательно выглядишь».

Глава 8

На следующее утро я проснулась на том месте, где обычно спит Санджей, а он уже встал с постели. В панике я бросила взгляд на будильник. Было начало десятого, что означало, что я опаздывала на… все.

Потом я вспомнила, почему так проспала и что вчера осознала, и паника превратилась в ужас.

Перекатившись на другую сторону кровати, я нашла на полу телефон, чтобы послать письма Иоланде и Рассу. Я не могла собраться с силами, чтобы написать о том, что произошло, потому ограничилась словами «чрезвычайная ситуация», полагая, что Расс сообщит Иоланде то, что ему было известно. Вероятно, в этот момент он представлял проект Джорджу Блатнеру, что по некоторым причинам было довольно проблематично: дело было не только в том, что когда-нибудь Расс попросит меня об услуге, но и в том, что благотворительный взнос Блатнера нужен был мне для того, чтобы мою зарплату повысили чуть больше, чем на три процента, когда в сентябре я приду на переаттестацию. (Цена за балетный класс Стиви снова вознеслась, будто сам Господь Бог, а Майлз осенью собирался заняться футболом, для чего требовалось не менее трехсот долларов на запись и экипировку, из которой он вырастет еще до конца сезона. Плюс к тому нашему водонагревателю жить осталось недолго.)

Вытянув из комода майку и шорты, я надела их. Повышение зарплаты, внешкольные занятия, горячий душ, какое это все теперь имеет значение? Дженни умерла.

Санджей, сидя за кухонным столом, печатал на своем компьютере.

Вероятно, я ожидала, что он вытирает слезы, склонившись над упаковкой бумажных носовых платков, потому что, когда я увидела его стучащим по клавиатуре, во мне разгорелась злость.

– Ты работаешь? – спросила я, входя в комнату.

Он поднял на меня глаза и быстро опустил крышку ноутбука.

– Уже нет.

– Но ты работал, – сказала я. – Как ты способен сосредоточиться в подобный момент?

– У меня было немного времени, и я подумал, что могу использовать его.

В любой другой день я наградила бы его золотой звездой за трудоспособность. Я потерла свои опухшие глаза.

– А где дети?

– В лагере. Я только что отвез их туда.

Я была бы рада, если бы это не напомнило мне о том, почему в такое время я все еще дома.

– Спасибо… Ты… – У меня дрогнул голос.

– Видел Сесили? – сказал он.

Я кивнула.

– Нет. И я не сказал вожатым о том, что случилось. Полагаю, что они не знают.

– Полагаю, что еще никто не знает, – сказала я. «Мне нужно было бы сказать Джэл и Соне. И нашей парикмахерше – моей парикмахерше», – подумала я, и меня пронзила печаль.

– Я сварил кофе, – сказал он.

Он никогда не варил кофе, я всегда пилила его за это. Но это было похоже скорее не на победу, а на напоминание о том, что в этот день все не так.

– Спасибо, – сказала я.

Он пошел и достал кружку из буфета, которую протянул мне.

– Как ты себя чувствуешь? – мягко спросил он.

Наливая кофе в чашку, я не смотрела на него. Не могла.

– Не знаю. Думаю, что держусь.

– Держишься? Потому что я ощущаю себя совершенно контуженным.

Теперь я посмотрела на него с удивлением, передавая ему кофейник. Санджей и вправду выглядел контуженным, и это было запоздалым утешением.

– Я понимаю, все мы не вечны, но я никогда не ожидал, ну, что нечто подобное может произойти с таким человеком, как Дженни, – сказал он, наполняя свою чашку.

– Да, – согласилась я. Разумом я понимала, что мне повезло, что это случилось с ней, а не с одним из наших детей, больше всего на свете я боялась пережить их. Дьявол, еще я была рада, что это не я. Стиви и Майлз нуждались во мне, и, честно говоря, Санджей оказался бы в глубокой заднице, если бы стал вдовцом.

Но понимание того, что могло быть еще хуже, не ослабило мою печаль ни на каплю. Потому что Дженни умерла не от неизлечимой стадии рака. Она не попала на линию огня, сражаясь за нашу страну. Ее смерть вполне можно было предотвратить.

– Просто это наводит меня на одну мысль, – добавил Санджей.

Я посмотрела на него поверх кружки с кофе.

– О чем?

– О жизни, – сказал он, встретившись со мной взглядом. – Как она до смешного коротка, даже если все идет нормально.

Сколько времени прошло с тех пор, как мы перестали смотреть в глаза друг другу? С тех пор, когда мне казалось, что он понимает, что я чувствую, и, возможно, даже разделяет мои чувства?

– Возможно, еще слишком рано принимать серьезные решения, но это… это наводит меня на мысль о том, что я, возможно, должен был вести себя по-другому, – добавил он.

– Да, – сказала я, потому что была согласна с ним, даже если не имела никакого представления о том, что или как можно было бы изменить. Я стояла у стойки и молча пила кофе, Санджей делал то же самое. Я размышляла, думает ли он о том же, о чем думаю я.

То есть о том, что было до слез стыдно от того, что нам потребовалось пережить нечто ужасное, чтобы использовать этот паршивый момент себе во благо.

Допив кофе, я взяла телефон. Должна ли я позвонить Мэтту? А может, послать письмо или СМС? Как полагалось обращаться к человеку, потерявшему близкого?

Я решила отправить СМС.

«Это Пенелопа. Просто, чтобы узнать, как дела. Как Сесили?»

Как только я нажала кнопку «Отправить», на меня накатила волна тошноты, настоящей тошноты, как во время беременности. У Сесили больше не было матери. Потому что Дженни умерла. Я чувствовала себя так, будто поняла это впервые.

Схватив телефон, я помчалась наверх, в ванную. Однако, когда я склонилась над толчком, меня не вырвало, я просто продолжала глотать ртом воздух, чувствуя себя так, словно через несколько секунд у меня остановится сердце. Разве не так чувствовала себя Дженни, умирая? Она выглядела спокойной, но это отнюдь не означает, что она была спокойна в тот момент. Возможно, она была встревожена. Возможно, ей действительно было больно. Может быть, она даже не понимала, что проживает последнюю секунду.

– Пен? – Я заметила тень от ступни Санджея, появившегося в дверном проеме. – Ты так быстро убежала. Ты в порядке?

– В порядке, – задыхаясь, ответила я. Повернувшись назад к унитазу, я уголком глаза заметила пустой держатель для туалетной бумаги. – Серьезно? – сказала я, хотя меня по-прежнему мутило.

– Что? – откликнулся Санджей.

Накануне вечером я была вынуждена воспользоваться бумажным полотенцем, поскольку у нас закончились пеленки, и попросила Санджея сходить утром в магазин. Понятно, что этого не случилось.

Сражаться не стоило.

– Ничего, – прокаркала я.

У меня зазвонил телефон, поэтому я, сделав глубокий вдох, выпрямилась. Звонок был с неопределяемого местного номера, и я сразу же подумала, что это касается Дженни. «Вдох», – сказала я про себя.

– Пенелопа слушает. – «Теперь выдох».

– Миссис Кар?

«Это миссис Руиз-Кар», – подумала я, но, по крайней мере, у меня стала проходить тошнота.

– Да?

– Это Бриттани из «Арены знаний».

– Все в порядке?

– Ничего срочного. Майлз в порядке, хотя сегодня утром он чувствовал себя не очень хорошо. Он выглядел очень уставшим. Стиви сейчас занята художественным проектом.

Никто из детей не получил перелома костей, не страдал от головной боли и не был встревожен из-за событий прошедшей ночи? Я мгновенно потеряла терпение.

– Итак?

– Ой, – сказала Бриттани, словно забыв, по какому поводу она звонит. – Просто дело в том, что никто из ваших детей не захватил с собой ленч. Мы можем заказать для них диетическую еду, но это будет стоить пятнадцать долларов на каждого ребенка. В этот раз я звоню вам просто из любезности, в будущем мы просто накормим их и пришлем вам счет.

– Пятнадцать долларов? Вы что, подаете диетический фуа-гра?

– Миссис Кар? Я не расслышала, что вы сейчас сказали.

– Неважно. Я привезу им еду.

– Великолепно! Мы кушаем в одиннадцать тридцать.

Разумеется, кушаете.

– Я приеду, как только смогу, – сказала я Бриттани. Потом я отключилась и уставилась в маленькое зеркальце. Я выглядела так, как будто не спала целую неделю, и чувствовала себя примерно так же. Приготовить и отвезти ленч. Купить туалетную бумагу. Забрать машину с какой-то дальней парковки, куда ее отбуксировали. Неважно, что все это было ерундой. Со всем этим нужно было разобраться.

* * *

Хотя писать мне по электронной почте было, вероятно, бессмысленно, я по-прежнему оставалась рабой привычки. Проведя почти весь день в слезах, бродя по дому и небрежно прибираясь в нем, я заглянула в свой почтовый ящик.

Затея оказалась тщетной. Каждое сообщение я читала как в тумане, и любая информация, которую я была способна усвоить, улетучивалась из моей головы, как только я щелкала мышкой по следующему сообщению.

Последнее открытое мной письмо было от Расса. Он писал, что соболезнует и хочет знать, как у меня дела. Любезнее, чем обычно, но опять же трагедия дает людям возможность проявить свои лучшие качества. Он хотел сообщить мне о том, что презентация удалась, но Джордж Блатнер потребовал дополнительных данных по ряду позиций, и, когда я вернусь, нам придется вместе поработать над вторым проектом. Мне не стоило беспокоиться насчет Иоланды, заверял он меня, на данный момент он успокоил ее, и в любом случае она с группой ученых летит в Гонконг, чтобы встретиться с советом бывших выпускников, живущих на азиатском побережье Тихого океана, и обсудить с ними предстоящий проект по исследованию генома, для которого необходимо найти средства, помимо грантов. Я пыталась ответить ему, когда мой телефон завибрировал, двигаясь по столу в гостиной.

Это был Мэтт. Сделав глубокий вдох, я взяла трубку.

– Привет, – сказал Мэтт.

Я молчала, не зная, что говорить.

– Хм, привет. Как Сесили?

– Неважно. Я сказал ей сегодня утром. С тех пор она не отходит от меня, впрочем, в конце концов она измучилась от слез и задремала в нашей кровати.

Мои глаза мгновенно наполнились слезами.

– Могу я чем-то помочь?

– Да, но не сейчас. – Он шмыгнул носом или, возможно, это был вздох или небольшой насморк. – Я звоню, чтобы сообщить тебе, что похороны будут в понедельник в Бэрроне на Плимут-роуд. Дженни кремируют, то есть это просто прощальная церемония. Наши родственники прилетают сегодня и завтра… – Он умолк.

– Ты не против, если я сообщу друзьям и знакомым?

– Я не знаю… нет, не против. Я думаю, что все уже знают. – Он явно разговаривал сам с собой. Я сразу поняла это, потому что постоянно делала то же самое.

– Мэтт? Я не знаю, что говорить. Я имею в виду, по поводу того, от чего умерла Дженни.

Он секунду молчал, и я подумала, не зашла ли я слишком далеко. Потом он сказал:

– Полагаю, что лучше особо об этом не распространяться.

О чем – об этом?

– Хм.

– Скажи, что она случайно превысила дозу выписанных лекарств.

– Ты… – Я замолчала, пытаясь взять себя в руки. – Ты уверен? Отчет по токсикологической экспертизе уже готов?

– Для полного отчета требуется несколько недель, но мне сказали, что все «довольно ясно». – Он горько усмехнулся. – Именно так выразился следователь. Он сказал, что часто видит такое. Дженни выпила недостаточно для того, чтобы назвать это самоубийством, и нигде не нашли ни записки, ни чего-то в этом роде. Зная, что в прошлом она…

«Что – в прошлом?» – хотелось спросить мне. Но я ничего не сказала.

Он продолжал:

– Они сказали, что иногда достаточно перебрать одну или две таблетки. А потом ты отключаешься. Она перестала дышать. Вот как это произошло, – тихо добавил он. А потом сказал громче: – Это был несчастный случай. Важно, чтобы все знали об этом. Она не пыталась убить себя. Она не хотела умирать.

Меня опять затошнило, и, хотя я за весь день съела лишь половину протеинового батончика, я закрыла свой ноутбук, чтобы меня не вырвало на клавиатуру.

– Нет, конечно, нет, – прошептала я.

– Спасибо за понимание.

– Конечно. – Я помолчала. – Мне и в голову не приходило, что она принимает обезболивающие.

– А вот это, я уверен, было не случайно, – сказал Мэтт.

Я почувствовала себя дурой. Из его замечания вытекало, что, если бы Дженни хотела поставить меня в известность, она сказала бы мне. Но почему она решила оставить меня в неведении? Я бы не осудила ее. Я бы не стала распространять слухи по всему городу. Я не сказала бы даже Санджею, если бы ей так хотелось.

– Пенелопа, насчет того вечера.

– Да?

– Нет необходимости, чтобы кто-либо еще знал о том, что мы с Дженни ссорились, или о том, что у нее были проблемы.

Я буквально окаменела, я вряд ли вздрогнула бы, если бы меня кольнули иголкой.

– Хорошо, – сказала я.

– Поэтому, – продолжал Мэтт, – если бы вы с Санджеем могли сказать, что она нарушила предписания врача, я был бы вам очень благодарен.

– Хорошо, – снова сказала я.

– Спасибо тебе, – сказал он. Потом он добавил то, что подвело черту под всем нашим разговором: – Ты понимаешь, что я беспокоюсь прежде всего о Сесили. Я не хочу, чтобы она выслушивала гадости о своей матери, пока не подрастет и не узнает правду.

– Безусловно, – сказала я. Мой голос напоминал голос робота или, возможно, записанный голос человека, потерявшего способность выражать свои эмоции.

Я отключилась, чувствуя себя опустошенной.

Правду.

Что было довольно откровенно, не так ли? Вопреки всем доказательствам обратного, Дженни не ладила с мужем. Она, как это ни ужасно, привыкла справляться со своей тайной болью, скрывая ее за сверкающей ширмой брака.

И она предпочла все скрыть от меня.

Глава 9

После долгих переговоров, которые вел Санджей, Рия на несколько дней приехала из пригорода Чикаго, чтобы присмотреть за Стиви и Майлзом.

– Не беспокойся обо мне, – сказала я, когда Санджей плюхнулся на водительское кресло своей машины, которая была не такая старая, как моя. – Конечно, было бы намно-о-ого легче, если бы ты дал телеграмму, но со мной все будет в полном порядке.

– Она приехала, Пенни, – сказал Санджей, поворачивая ключ зажигания. Он был одет в серый костюм, и, хотя рубашка была ему слишком свободна, а галстук казался длиннее, чем следовало, он выглядел очень привлекательным, я не видела его таким несколько месяцев. – Не знаю, чего еще нам желать.

– Мы можем желать, чтобы твоя мать не была кретинкой, – сказала я. – Мы не должны были заставлять ее проводить время с собственными внуками, пока мы будем оплакивать мою самую близкую подругу.

– Тпру! – сказал Санджей, выезжая задним ходом с подъездной дорожки. – Это на тебя не похоже. Я знаю, что ты огорчена, но давай сосредоточимся на главном, ладно? Мама здесь, и она помогает нам.

Огорчена? Огорчена, поняв, что твое лучшее черное платье полиняло и приобрело рыжеватый оттенок оттого, что ты доверила стирку мужу, который подтвердил твои давние подозрения в том, что высокий результат IQ обратно пропорционален практическому интеллекту? Огорчена, обнаружив, что твой сын снова описался в постели и не счел нужным признаться в этом? Огорчена, узнав, что, сколько бы ты ни брызгала дезодорантом, избавляя его комнату от запаха засохшей мочи двухдневной давности, все бесполезно?

Я была не огорчена, я была взбешена.

– Возможно, мне не по себе, потому что именно сейчас я думаю о том, что, если твоя мать скажет Стиви хоть слово о том, что она пухленькая, я лично прирежу ее, – сказала я, разглаживая ткань своей черной юбки. Дважды в неделю я надевала ее на работу, и мне казалось не слишком приличным, что я надела ее на похороны Дженни. Но поскольку мое любимое платье было испорчено, то оставалось выбирать между новым черным платьем, которое высосало бы из меня все жизненные соки, и строгим брючным костюмом. Если бы Дженни была еще жива, а я шла бы на чьи-то похороны, она одолжила бы мне свое свободное, но, однако, стильное, черное платье и помогла бы уложить волосы локонами или косами, что почему-то не делало меня похожей на Хайди[6]. Она умела делать такие вещи.

«Проклятие, Дженни, – подумала я, поворачиваясь и глядя на мужа. – Ты нужна мне прямо сейчас».

«Я здесь», – сказала она в ответ.

Я резко повернула голову назад. Только что совершенно ясно я слышала голос Дженни, как будто она, а не мой муж, сидела рядом со мной в машине.

Что могло означать только одно – я действительно рехнулась.

Санджей, не замечая сбоя в моей психике, вздохнул и схватился за руль.

– Я понимаю, что ты травмирована и, возможно, немного нервничаешь из-за того, что тебе придется зачитывать панегирик.

Не нервничаю, просто спокойно наблюдаю за тем, как мне на голову опускается могильная плита. Больше ничего не видно!

– Я в порядке, – проговорила я сквозь стиснутые зубы.

Я размышляла о том, попросит ли меня Мэтт выступить на панихиде по Дженни. В конце концов, он только что раскрыл мне глаза на то, что я знала его жену не так хорошо, как думала. То есть мои воспоминания о ней и гроша ломаного не стоят.

Но мне позвонила Кимбер, мать Дженни, которая попросила меня произнести панегирик.

– Я знаю, как много ты значила для Дженни, – сказала она. – Она всегда рассказывала о тебе – о том, какая ты веселая и какая ты хорошая подруга. Нам с Полом, правда, было бы очень приятно, если бы ты сказала несколько слов во время панихиды.

Естественно, я согласилась. Только потом я начала паниковать по поводу того, что сказать.

– Ладно, ты не нервничаешь, – сказал Санджей таким голосом, что было ясно, что он не верит мне.

– Ты что, хочешь, чтобы я и тебя прирезала? – спросила я. – Ножи для мяса затупились, но мне сказали, что в вакуумном цехе на Четвертой улице могут заточить целый комплект ножей по цене одного нового лезвия. – Конечно, я узнала об этом потому, что прошлой зимой хотела купить новые ножи, но Санджей тогда сказал, что лучше отнесет наши старые ножи в вакуумный цех. Я все еще дожидалась, когда смогу тонко нарезать что-нибудь поплотнее сливочного масла.

– Ты борешься с собственным «я».

– Так кто из нас дергается? – спросила я, но в этот момент как раз заметила вдалеке похоронный зал, и мой голос прозвучал не слишком убедительно.

Заехав на парковку, Санджей выключил зажигание. Потом положил ладонь мне на ногу.

– Я люблю тебя, Пенни, – сказал он.

Когда он в последний раз так говорил? Я посмотрела в окно, скрывая подступившие к глазам слезы. Это было очень давно.

* * *

– Я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы пришли. – Мэтт стоял у пюпитра, лицом к собравшимся в похоронном зале. Он только что сменил Пола, отца Дженни, который говорил недолго, но показал слайды. Фотографии радостной, веснушчатой девочки, которой когда-то была Дженни, окончательно добили меня, причем еще до того, как зазвучала песня «In My Life» в исполнении «Beatles».

– Я никогда не забуду того дня, когда в окне одного ресторана в Сан-Франциско я увидел Дженни, – сказал Мэтт. – Говорят, бывает так, что ты не знаешь, а просто понимаешь. И я понял. Я пошел и спросил ее, не ждет ли она кого-нибудь. А она улыбнулась и сказала, что ждет меня. С того самого дня мы были вместе. Дженни была любовью всей моей жизни.

«Правда?» – подумала я. История, которую я знала наизусть, была достойна быть напечатанной в разделе сообщений о свадьбах New York Times. Но теперь, когда мне было известно, чем все закончилось, начало отношений Мэтта и Дженни стало меньше напоминать волшебную сказку.

– Дженни была удивительной матерью для нашей маленькой дочери, – сказал Мэтт, сдерживая рыдания. – Каких бы фантастических успехов Дженни ни достигала, общаясь с людьми через сайт, она всегда говорила, что ее призвание быть матерью. Сесили была смыслом ее жизни.

По крайней мере, это было чистой правдой. Мои опухшие глаза сфокусировались на Сесили, зажатой между Кимбер и Полом. Судя по ее позе и тому, как она смотрела прямо вперед, она не теряла самообладания. Запомнит ли она этот день на всю жизнь? Не лишит ее смерть Дженни нормального детства, если таковое вообще существует?

– Джен привносила радость во все, за что бы она ни бралась, – продолжал Мэтт.

«Вероятно, исключая ваш брак». Но как только я подумала об этом, я почувствовала себя ужасно. Даже если отношения между ними давно были разрушены, наверное, он любил ее, ведь никто не смог бы притворяться и смотреть так, как он смотрел на Дженни.

Как бы то ни было, я напомнила себе о том, что этот мужчина имеет право скорбеть.

Пока Мэтт продолжал говорить, я огляделась вокруг, пытаясь, до того как дойдет моя очередь, собраться с силами и настроить себя. Стены были украшены убогими пейзажами, а ковер у меня под ногами имел безвкусный оттенок, который Дженни часто называла серовато-бежевым. Она бы возненавидела это место. Я же возненавидела Мэтта за то, что он выбрал его.

Напротив меня стояла Кимбер, у нее тряслись плечи. Пол же, вместо того чтобы поддержать жену, смотрел вдаль. Они были хорошими родителями, но плохими супругами, как однажды сказала мне Дженни. Не то же ли самое чувствовала она в отношении своего брака? И сообщили ли ее родителям правду о смерти их дочери? Мне хотелось думать, что да, но в последнее время мои предположения не оправдывались.

– Мне нужно было так много сказать ей, – произнес Мэтт, теперь он, не сдерживая себя, зарыдал. – Мне нужно было так много сделать, пока еще была такая возможность.

Я была рада услышать, что он это сказал. Соне и Джэл звонила я, и оба разговора были ужасно болезненными, не только от того, что я сказала им, но и от всего того, чего я не могла сказать. Я была рада, что у меня не было времени поболтать с ними перед панихидой, потому что не знала, хватит ли у меня сил лгать прямо им в лицо.

Лицо Мэтта было такого же цвета, как ковер, и, казалось, за четыре дня он похудел фунтов на пятнадцать. Внезапно я осознала все тяготы его нового положения – теперь он будет отцом-одиночкой. Ему придется научиться делать все, что делала Дженни, хотя бы половину того, что входило в очень длинный перечень ее обязанностей.

Я подумала о его постоянных разъездах. Я даже намеревалась сказать ему о том, что он должен изменить свою жизнь, и это был не тот разговор, от которого я позволила бы ему увильнуть. Боль от неумения моего отца говорить об исчезновении моей матери была еще свежа, несмотря на то что прошло столько лет. Вместо того чтобы попытаться заполнить пустоту, оставшуюся после ее ухода, он создал еще одну, не оказывая нам достаточно внимания. Возможно, Мэтт еще не понимает этого, но для него это не вариант. У Сесили нет старшей сестры, которая могла бы о ней позаботиться. А она заслуживает лучшей доли.

– Пенни. – Соня положила руку мне на плечо, и я поняла, что все смотрят на меня. Мэтт закончил говорить, очередь была за мной.

– Спасибо, – пробормотала я. Я встала, одернула юбку, задравшуюся на бедра. Потом я прошла в переднюю часть зала. Подойдя к пюпитру, я глотнула ртом воздух и посмотрела на карточку, которую держала в руках.

Последние несколько дней я мучительно думала о том, что сказать. Как могла я описать жизнь своей подруги, если мне не было позволено касаться обстоятельств ее смерти? Разумеется, любая смерть – это трагедия. Но смерть Дженни, словно луч, высветила многое из того, что, как мне казалось, я знаю и в чем я так ошибалась.

Позаимствовать чужую мудрость показалось мне ловким способом для того, чтобы избежать неприкрытой лжи или не ляпнуть чего-нибудь неподходящего, но поиск в Google «лучшего стихотворения для похорон» привел к тому, что мне захотелось расцарапать свое внутренне ухо пестиком для колки льда. Сами по себе заголовки были настолько избиты, что граничили с пародией:

«Ушла, но не забыта».

«Мы никогда не прощались».

«Что бы ты ни делал, помни обо мне».

«Славно прожитая жизнь».

Итак, на последнем я остановилась. Не то чтобы мне понравилось само стихотворение, которое было мешаниной из рифмованных мелодраматичных строк. Но сама идея подходила для Дженни… Разве нет? Литературные опусы и красивые вещи доставляли ей удовольствие, и, сочетая то и другое, она сумела сделать невероятно успешную карьеру. Несмотря на то что ее счастливый брак оказался мифом, она обожала Сесили, и у нее был целый круг друзей и родственников, которые обожали ее.

В конце концов я решила не верить в то, что проблемы, которые были у Дженни, перечеркивали все прекрасное в ее жизни. И поэтому я, хотя и отказалась от мысли читать само стихотворение, прониклась его чувством.

Невзирая на то что передо мной стояло более сотни человек, многие из которых были и остались бы для меня чужими, то, что я написала, больше не казалось мне правильным. Я почувствовала, что у меня под мышками выступил пот, пока мой взгляд метался туда-сюда по карточке. Я видела только то, что пропустила.

– Дженни любила жизнь, – сказала я.

«Но для меня это было слишком, и я попыталась улизнуть».

У меня закружилась голова, я снова слышала ее голос.

«Не сходи с ума, – скомандовала я себе. – Это дает о себе знать твое горе».

Я снова посмотрела в карточку, в которую вцепилась, пытаясь сосредоточиться.

– Готовила ли она публикацию для своего веб-сайта, накрывала ли стол для званого ужина или просто отмечала в ком-то что-то хорошее, она привносила красоту во все, что делала.

«За исключением смерти, – произнесла она. – Даже я не смогла бы сделать это красиво».

– Она очень любила свою семью и друзей.

Я посмотрела на Мэтта.

«Но не своего мужа. По крайней мере, не так, как все думали».

– Я уверена, что все согласятся со мной в том, что она сняла бы с себя последнюю рубашку или отдала бы все до гроша прежде, чем вы попросили бы ее об этом. – Я посмотрела на Сесили, которая вновь стояла рядом с Мэттом и стоически смотрела на меня, прикусив дрожащую нижнюю губу. – Но больше всего на свете она любила Сесили. Для Дженни она была смыслом жизни.

«В конечном счете даже любви к дочери оказалось недостаточно для того, чтобы спасти меня».

Мой взгляд остановился на Соне, которая вытирала глаза шалью.

– Дженни была моей самой близкой подругой.

«Однако на самом деле ты не знала меня».

Я собиралась сказать, что Дженни была для меня образцом для подражания. Но, даже если ее голос был галлюцинацией, я все равно не могла солгать, не тогда, когда она, проникнув в мое сознание, дразнила меня правдой.

Я всегда старалась подражать ее позитивному отношению к жизни и ее пылкому желанию ценить то, что имеешь. Я продолжу следовать ее путем и в каждом человеке находить самое лучшее. Но я больше не завидую ее подходу к браку. Что касается ее с виду идеальной жизни, то как же я теперь могла восхищаться ею, зная, что она требовала, должно быть, огромного количества усилий для того, чтобы скрыть то, что изначально вообще не следовало скрывать.

Санджей наблюдал за мной. Когда наши взгляды встретились, я вспомнила о нашем разговоре в машине и о том, как он удивился, когда я дала волю чувствам. Он привык к тому, что я помалкиваю ради того, чтобы сохранять спокойствие в нашей семье.

Я чувствовала себя так, будто у меня в легких совсем не осталось воздуха. Дженни была не единственной, кто притворялся.

Наверное, я некоторое время молчала, потому что все смотрели куда угодно, только не на меня, словно давая мне возможность побыть наедине с собой.

Глубоко вздохнув, я положила карточку на пюпитр и сказала то, что, как мне казалось, Дженни хотелось бы услышать.

– Дженни научила меня тому, что доброта – это то, что нужно практиковать изо дня в день. Вместо того чтобы сдаваться перед трудностями, она побуждала меня по возможности изменять обстоятельства и помогать другим делать то же самое. Она вдохновляла меня на то, чтобы стать лучше, и мне до конца жизни будет не хватать ее.

Я вернулась к скамьям, стилизованным под церковные, с ощущением такой печали и такой усталости во всем теле, какой не испытывала никогда. Когда я подошла к своему месту, Санджей протянул мне руку. Опустив глаза, я увидела его длинные, изящные пальцы, идеально подходящие для хирурга, как все говорили, хотя теперь я понимала, что они больше приспособлены для печатания и игры на гитаре.

Взяв ладонь Санджея и крепко сжав ее, я села. С удивлением посмотрев на меня, он в ответ сжал мою руку. Мне в глаза сверкнуло золотое обручальное кольцо, которое я сама выбирала для него. Тогда мы были безумно влюблены друг в друга, тогда мы были супругами на всю жизнь. Я не смогла уловить момента, когда это перестало быть правдой, но то, что я притворялась, будто со мной все в порядке и наши отношения устаканятся сами по себе, не вернуло бы нас в прошлое.

В меня снова ударило рикошетом последнее СМС, которое написала мне Дженни. Впрочем, на этот раз я услышала, как она громко произнесла: «Если ты несчастлива, измени свою жизнь».

«Разве у тебя получилось?» — бросила я в ответ, возможно, более вызывающим тоном, чем сказала бы при других обстоятельствах. Но она мертва, умерла, рассуждала я (в той мере, в какой возможно рассуждать, ведя мысленный разговор с умершей подругой). А могла бы справиться с этим.

Прежде чем она ответила, я догадалась: Дженни не следовала своим собственным советам.

Но у меня еще не все было потеряно.

Глава 10

После поминальной службы мы с Санджеем поехали в дом Суит, где собралась их большая семья вместе с близкими друзьями. Я быстро забыла о воображаемых разговорах и навязчивых мыслях о своем браке, обмениваясь пустыми фразами о своей любимой подруге. Я не упоминала об обезболивающих лекарствах или о ее скрытой боли, поскольку, насколько я понимала, больше никто об этом не знал. Каким славным, добрым человеком была Дженни, твердили все в один голос, а я кивала, потому что это, слава богу, было правдой.

Но в разгар банального разговора с Джэл и ее мужем Тони я внезапно почувствовала, что больше не могу – не могу ни одной минуты. Я понимала, что не вправе раскрывать правды о том, что случилось, но я была больше не в состоянии уклоняться от гигантского пузырька с лекарствами, маячившего посреди комнаты, пока все высказывали дурацкие догадки, вроде того, что у Дженни, возможно, из-за какой-то генетической мутации произошла аллергическая реакция на безвредный в любом другом случае препарат. Я была на грани того, чтобы рявкнуть, что не было никакого безвредного препарата, когда заметила на кухне Санджея, наливавшего себе выпивку.

Извинившись, я бросилась к нему.

– Я должна уехать отсюда, – прошептала я.

– Мы пока не можем уехать, – прошептал он в ответ. – Мы только что пришли.

– Я знаю, но я не могу. Я на грани срыва. – Практически я уже перешла в режим срыва, но скоро это стало бы очевидным.

Он посмотрел на меня. Вероятно, у меня был обезумевший взгляд, и я выглядела как сумасшедшая, какой и ощущала себя, потому что он сказал:

– Хорошо, мы скажем, что ты неважно себя чувствуешь. Давай попрощаемся со всеми.

Когда он ушел, чтобы разыскать Мэтта, я поднялась на второй этаж, туда, где в последний раз видела Сесили. Она была в своей комнате и лежала в кровати, спрятавшись под стопкой одеял. Рядом с ней сидела Кимбер и тихо говорила ей что-то ласковое. Они с Дженни часто конфликтовали, но у матери Дженни всегда находилось для меня доброе слово, и она любила проводить время с Сесили, которую не раз забирала к себе на каникулы. «Как ужасно, – подумала я, – что ей пришлось пережить смерть своей дочери».

– Привет, Пенелопа, – тихо проговорила Кимбер. – Для Сесили наступили тяжелые времена.

– Я понимаю. Сесс? – сказала я, стоя у изножья кровати. – Ты здесь?

Она взглянула на меня из-под одеял.

– Сегодня трудный день, да? – сказала я. Завтра тоже будет трудно. И на следующей неделе, и в следующем месяце, и еще года два. И хотя в какой-то момент станет легче, Сесили, возможно, покупая свадебное платье, внезапно расплачется, потому что хорошие подруги не могут заменить одну-единственную женщину, которой больше нет на этом свете.

Ее голубые глаза остекленели от слез.

– Я скучаю по мамочке.

– О, милая, я знаю. Я тоже скучаю, – сказала я. – Очень скучаю. Я понимаю, что я – не твоя мамочка, но я буду здесь, с тобой, когда бы я ни понадобилась тебе – и я говорю правду. Я буду рядом так часто, что надоем тебе. Ты тогда скажешь: «Тетя Пенни, пожалуйста, уйди из моего дома, потому что я больше не могу тебя видеть». Но я все равно вернусь.

Уголки ее губ приподнялись, и я улыбнулась ей.

– Твоя мамочка очень любила тебя, Сесс, – сказала я. – И мы все тоже любим тебя. Твой папочка и бабуля Кимбер, и дедуля Пол, и Нанна, и дедушка Джо, и твои тети, и дяди, и Стиви с Майлзом, и все остальные. Тебе будет тяжело, я не стану говорить, что не будет. Но мы окружим тебя своей огромной любовью.

Сесили шмыгнула носом.

Я замолчала, раздумывая, что еще сказать. Да, она может это услышать, решила я.

– Я когда-нибудь рассказывала тебе, что моя мама ушла из дома, когда мне было шесть лет?

– Ушла из дома? – сказала она.

– Она решила оставить нашу семью, – сказала я. – С тех пор я ничего не слышала о ней и ни разу не видела ее.

Когда Сесили подрастет, возможно, я расскажу ей все, как было. Вскоре после того, как я окончила среднюю школу, моя мать, после десятилетнего забвения, попыталась снова занять место в моей жизни. Казалось, она искренне раскаивалась – несчастное детство привело к тому, что она приняла ужасное решение, утверждала она. Но она готова стать матерью, которой должна была быть все эти годы.

Я купилась на это. Так сильно купилась, что, когда два месяца спустя она уехала в Аризону с мужчиной, с которым только что познакомилась, и перестала отвечать на мои звонки, я действительно задумалась – в первый и единственный раз, – стоит ли продолжать жить. Потому что если моя собственная мать не любит меня, то кто тогда полюбит?

Но ситуация, в которой оказалась Сесили, была намного хуже. Потому что она не могла тешить себя надеждой, что Дженни однажды ворвется к ней в дверь. Нет, как бы ни сложилась в будущем жизнь Сесили, одно было неизменно: она больше никогда не увидит свою мать.

– Моя мамочка никогда бы этого не сделала, – возмущенно сказала Сесили.

– Я в этом уверена, – согласилась я. – Твоей маме больше всего на свете хотелось быть рядом с тобой. – Я стремилась успокоить Сесили, но оказалось, что эти слова утешили и меня саму.

Вопреки своему намерению сбежать, я просидела с Сесили больше часа, рассказывая ей истории о Дженни, читая книги и поглаживая по спинке до тех пор, пока она не уснула. Тогда я сказала Кимбер, которая хотела задержаться в городе, по крайней мере, на следующую неделю, чтобы она позвонила мне, если ей что-то понадобится.

Санджей припарковался посреди улицы перед домом Суит. Сев в машину, я уставилась в окно, а он включил зажигание. Лужайка перед домом была свежескошенной, на крыльце стояли керамические горшки с цветущими растениями. Входная дверь была открыта, через нее было видно, что дом полон людей, всех тех, кого любила Дженни. Кто ничего не знал, мог бы подумать, что у нее торжество.

Внутри меня снова закипела знакомая злость. Умышленно или нет, но Дженни оставила Сесили, а этого не должно было случиться. Дженни была очень умным человеком. Даже если она не понимала, насколько опасны лекарства, которые она принимала, у нее были возможности для того, чтобы получить помощь.

Почему она говорила мне, что я должна изменить свою жизнь, но при этом не смогла признаться себе в том, что тоже должна сделать это? Почему она не смогла сказать: «Я в бедственном положении»?

«Все хотели, чтобы я была идеальной», – услышала я ее голос. Я развернулась к заднему сиденью, почти уверенная в том, что увижу ее там. Но там были только два обсыпанных крошками детских кресла и обертка от шоколадного батончика.

Может быть, она права, согласилась я. Многие из ее читателей тщательно изучали каждое ее слово или фотографию, и ей регулярно выговаривали за самые невинные вещи, например, за то, что она разместила селфи без макияжа. Год назад она случайно наткнулась на форум, целью которого было высмеять блогеров и так называемых «лидеров социальных сетей», в том числе и ее.

– Они называют меня Слащавой дурочкой[7], – сказала она мне, то ли возмущенная, то ли готовая расплакаться. – Они говорят, что я слащавая и неестественная.

И теперь мне, разумеется, хотелось молить Бога о том, чтобы я тогда не отмахивалась от ее замечаний о завышенных требованиях Мэтта к их дому и жизни.

Когда Санджей свернул на повороте и живописный дом Суит исчез за моей спиной, я впервые задалась вопросом, думала ли Дженни, что я тоже хотела видеть ее идеальной.

Потом меня посетила еще более тревожная мысль:

«Что, если так оно и было?»

Глава 11

Санджей заворчал.

– Пенни, мне больно.

Я ослабила хватку, отпустив его плечо.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Теперь? – Он прищурился и посмотрел на будильник. – Сейчас два часа ночи.

– Это важно.

– Не может ли это подождать? Я не способен вести разговоры посреди ночи.

Тот факт, что его глаза были открыты и он разговаривал, свидетельствовал о том, что на самом деле способен. Если бы только я попыталась его встряхнуть и разбудить на несколько лет раньше, мне не пришлось бы одной десятки, может быть, даже сотни раз менять Майлзу мокрое белье.

– Знаешь, ты могла вывихнуть мне плечо, – сказал он, все еще продолжая лежать. – Это по поводу Дженни?

– Нет. Ну, отчасти.

После прощания с Дженни прошло три дня. Как и в предыдущие две ночи, я спала мало и беспокойно, я крутилась и вертелась в постели, не в силах остановить поток своих мыслей. Неужели Дженни считала, что не может довериться мне?

Она обращалась ко мне, когда ее одолевали ужасные, безосновательные страхи насчет того, что с Сесили может случиться что-то плохое. Она распахивала дверь, приглашая меня войти, когда ходила без бюстгальтера, не замазав мешки под глазами или прыщ на подбородке. Она признавалась, что иногда покупает очень дорогие вещи просто в спешке, и она понимала, что это глупая трата денег. Это было нетипично для женщины, которая хотела, чтобы ее считали совершенной.

Однако, когда она жаловалась на Мэтта, я порой поддразнивала ее, говоря, что большинство замужних женщин отдали бы свою левую ногу за то, чтобы иметь такого супруга, как он. Может быть, это удерживало Дженни от того, чтобы открыться мне и рассказать об их трудностях. Или, может быть, ей казалось, что я не отступлюсь от своего представления о нем, как об идеальном муже – что, должна признаться, было похоже на правду, – и не захочу разрушить эту иллюзию.

Я пыталась думать о других вещах, которые могла бы сделать. Когда она обсуждала свой эндометриоз, который иногда на несколько дней лишал ее сил, я, возможно, пренебрежительно отзывалась о болеутоляющих препаратах. Я не помню, чтобы говорила нечто подобное, но я не могла с уверенностью сказать, что не делала этого.

И это сводило меня с ума.

Но даже когда я мучилась из-за того, что я, возможно, сказала или сделала, я продолжала спрашивать себя, что еще я могла бы сделать, в частности в своей семье. Я отнюдь не сомневалась в том, что пришло время стать более честной по отношению к Санджею. Но что это означает? Пойти к семейному психологу и выговориться? Я знала, что его покоробило бы от такого предложения. Среди друзей его родителей было много психологов или психиатров, и, по словам Санджея, званые ужины в их домах часто оставляли такое ощущение, словно гости ели, лежа на кушетке у Фрейда. Вероятно, Санджей уступил бы, если бы я поднажала, но у меня не было такого желания. Да и самой мне тоже не слишком хотелось этого.

Тогда что? Заставить его выслушивать скучный перечень жалоб и просьб? Начать разглагольствовать так же, как я сделала это в машине, по пути на панихиду по Дженни? Может быть, подумала я, мне следует махнуть на все рукой?

За несколько минут до того, как разбудить Санджея, я встала с кровати и прошла на кухню за водой. Я стояла у раковины, осушая стакан. В окошко над раковиной эффектно моргало ночное небо, освещаемое огнями рекламы. Я моргнула ему в ответ, и через несколько секунд звезды затуманились, и по моему лицу потекли слезы.

Один или два раза мы с Дженни разговаривали о жизни после смерти. Мы сходились в том, что важнее быть хорошим человеком, живущим здесь и сейчас, чем средством для накопления своеобразного кармического актива. Никто из нас не верил в призраков или духов. Конечно, наши тогдашние рассуждения были просто умозрительными. Последним из моих умерших знакомых был семидесятивосьмилетний офисный клерк, который работал на первом этаже в холле.

Но теперь она снова была рядом и шептала мне на ухо: «Измени свою жизнь».

Я протерла глаза. Потом сказала вслух: «Хорошо». Потому что, по крайней мере, знала, что делать.

Когда я стала страдать от того, что за время учебы в колледже набрала лишние двадцать фунтов, я начала проходить пешком три мили в день. За пару месяцев я сбросила вес. Поняв, что я выполняю большую часть работы за своих старых руководителей в журнале Hudson, я составила сводную таблицу задач и достижений и потребовала возмутительного повышения по службе. Я получила его. И хотя большинству сотрудников казалось, что я просто амбициозный человек, я тогда была ребенком, похожим на торнадо, оставлявшим после себя беспорядочные следы. После ухода матери мне пришлось, по необходимости, научиться убирать, готовить и отслеживать, что и как должно быть сделано.

Все было просто: ты ставишь перед собой цель. Ты составляешь план. Потом – и это было самое интересное – ты следуешь своему плану. Говоря словами Иоланды, не могла ли я применить этот «набор навыков» к своему браку?

Я вернулась в спальню, чтобы поделиться своим открытием с Санджеем. Теперь он, опершись на локоть, искоса поглядывал на меня при тусклом свете лампы.

– На панихиде по Дженни я поняла, что у нас с тобой не все в порядке, – сказала я, все еще немного задыхаясь после стремительного подъема по лестнице. – Наши отношения испортились некоторое время тому назад.

Внезапно он по-настоящему проснулся.

– Что?

– Нам нужно спасать наш брак, – сказала я.

Судя по его взгляду, можно было бы подумать, что я только что намекнула ему на полигамию.

– Я не подозревал, что мы должны охранять наш брак.

– Не пытайся увести разговор в сторону, жонглируя словами.

На его губах появилась улыбка.

– Санджей, – сказала я, – я говорю серьезно.

Смирившись, он рывком сел на кровати. Перед сном он ел мороженое, и теперь его капли на майке превратились в чернильное пятно Роршаха[8]. Я была почти уверена, что оно похоже на мужчину средних лет, ставшего жертвой врожденной неряшливости.

– Ох, Пенни, – сказал Санджей. – Я понимаю, что то, что поведал тебе Мэтт об их браке, вероятно, разъедает тебе душу. Но они – не мы. Мы – не они. Ты это понимаешь, верно?

Я покачала головой.

– У нас те же проблемы, что были у них.

Он осторожно взглянул на меня.

– И что это за проблемы?

– Мы притворялись, что в нашем браке все прекрасно. По крайней мере, я притворялась.

– Э-э-э, – сказал он. – Я понимаю, что в последнее время между нами возникло какое-то напряжение…

«Если под последним временем ты понимаешь прошедшие три года, тогда да».

– Господи Иисусе. Прости, я был не настолько внимателен, как мог бы, но ты уверена, что это не следствие твоей печали?

К тому же не я одна замечала, что телефон был ему на 70 процентов интереснее, чем я. Вместо облегчения я ощутила еще большее раздражение, ведь если он все понимал, почему ничего не предпринял? Или же я, разделив судьбу многих жен, растворилась в пейзаже, в то время как другие, более интересные цели выступили на передний план?

– Не думаю, что сейчас подходящий момент для того, чтобы принимать серьезные решения, – сказал он. – И, к твоему сведению, наши проблемы – легкая зыбь, по сравнению с приливной волной, захлестнувшей брак Дженни и Мэтта.

– Я совершенно не согласна, – твердо сказала я. – Я думаю, сейчас самое время посмотреть в лицо нашим проблемам. Дела у нас идут неважно, и мы должны честно признаться в этом, а не прятать голову в песок. Мы не должны притворяться друг перед другом. Смерть Дженни пробудила меня, как звонок будильника, который я никогда не ждала, но теперь он прозвучал, и я не могу сделать вид, что этого не было.

Он бросил взгляд на будильник.

– Если уж ты заговорила о будильнике, то тебе через пять часов вставать. Не могли бы мы поговорить об этом утром?

– Вот именно об этом я и говорю!

Санджей удивленно откинул голову.

– Что я сделал?

– Мне вставать через пять часов? А как насчет тебя?

– Тьфу! Я не говорил тебе, что не собираюсь вставать! Я просто хотел напомнить. Ты всегда беспокоилась, чтобы не опоздать на работу. – Он замолчал и закрыл глаза.

– Что? – Опустив глаза, я поняла, что один из моих сосков решил вылезти за пределы моей баскетбольной майки, растянутой сверх всякой меры нашей дряхлой стиральной машиной. – Ты – как ребенок, – сказала я, поправляя майку. На этой неделе надо пойти купить новую пижаму. Или, может быть, на следующей. В ближайшее время.

– Я ничего не имел в виду, – сказал Санджей, пожимая плечами. Потом он положил руку мне на колено, и я мгновенно почувствовала себя спокойнее. – Эй, одна команда, помнишь? – сказал он. Он перенял эту фразу от футбольного тренера Стиви в детском саду, который выкрикивал ее девочкам, когда те уводили мяч друг у друга.

– Я знаю, – тихо проговорила я. – Просто… Я хочу, чтобы наш брак был более жизнеспособным. Я понимаю, что мы – не Дженни и Мэтт, но мы тоже стали другими.

– Люди меняются, Пенни, – сказал Санджей. – Мы не молоды, и у нас есть дети. Неужели ты и вправду несчастлива?

Несчастлива? Да, во всяком случае, чаще, чем хотела бы.

Самая большая проблема состояла в том, что мне было страшно. Потому что я тратила слишком много времени, думая о том, как хорошо было бы избежать постоянно повышающегося давления на нашу жизнь. До того как умерла Дженни, я говорила себе, что это обычные фантазии для задавленной обстоятельствами женщины. Но теперь ставки были сделаны, и оказались значительно выше, чем я когда-либо представляла себе. Я больше не могла притворяться нормальной. Я была той, чья мать взяла бессрочный отпуск, освободив себя от семейных обязанностей. И я не хотела пойти по ее следам или по следам Дженни.

Если верить отцу, то моя мать не страдала психическим расстройством.

– Она была здорова, – сказал он в качестве объяснения, когда я достаточно подросла для того, чтобы выбить из него правдивый ответ на вопрос, почему она ушла. – Конец истории.

По правде сказать, это была только крупица истории. В одном из своих отчетливых детских воспоминаний я вскоре после ухода матери стою в нашей маленькой кухне, глубоко встревоженная тишиной. Куда делись орущие голоса моих родителей? Куда делся звук хлопающих дверей, стук каблуков по ступеням, визг шин? С тех пор как я себя помню, я сознавала, что мои родители не любят друг друга. Я даже не была уверена, что они когда-то любили друг друга, хотя в какой-то момент ее шкодливую душу, должно быть, привлекли его замашки трудоголика, поскольку они решили пожениться и завести двоих детей.

Однако, как бы плохо ни было, после ухода матери стало еще хуже. Я поклялась себе, что, если у меня когда-нибудь будет семья, все у нас будет по-другому. Никто не будет орать. И никто – никто – не уйдет.

Несмотря на все свои мысли о бегстве, я никогда не бросила бы своих детей (впрочем, мне пришло в голову, что Дженни, вероятно, говорила себе то же самое). И мы с Санджеем были не такими, как мои родители, я понимала это. Мы любили друг друга, пусть даже временами нам трудно было любить, и мы не были горлопанами и не были склонны к истерикам. Наши споры скорее были похожи на ряд разногласий.

Но даже самый прочный фундамент может рухнуть от одной лишней трещины. Мне хотелось верить в то, что Дженни, выходя замуж, не думала о том, что все закончится так, как закончилось. Или что первая таблетка доведет ее до последнего вздоха.

Не все между мной и Санджеем было гладко. И пришло время признаться в этом, пока не случилось ничего ужасного.

Минуту мы сидели молча. Сонная пелена все еще окутывала меня, и мысль, всего несколько минут назад казавшаяся такой понятной и ясной, уже расплывалась в моем сознании, становясь бесформенной. Стоило ли говорить Санджею правду? Просить о большем и ожидать от него большего. Как я могла бы добиться этого, и вообще, чего я хотела?

– Мы можем обговорить детали позднее, – в конце концов произнесла я. – Полагаю, мне просто нужно было, чтобы ты знал, что это первоочередная задача и что я хочу что-то предпринять. Надеюсь, ты тоже.

– Да, – сказал Санджей, но потом очень надолго замолчал.

– Ну так что? – наконец спросила я. – Что ты думаешь?

– Что я думаю? – Открыв рот, он тут же закрыл его. Потом глубоко вздохнул. Наконец сказал: – Скажу тебе честно, Пенни, боюсь, чрезмерная честность – не самая удачная идея.

Глава 12

– Приветик!

Я только что налила себе чашку кофе и прошла в гостиную, когда через в дверь влетела Лорри.

Вздрогнув, я расплескала кофе на брюки. Это была последняя чистая пара брюк, и, хотя они были черными, теперь мне придется либо расхаживать, благоухая черным кофе, либо выводить пятна вручную, надеясь на то, что после быстрой сушки они исчезнут.

Вытерев свободной рукой чашку, с которой капал кофе, я повернулась к соседке.

– Лорри, что ты здесь делаешь? Еще даже нет восьми часов. – Мой голос был похож на скрип, отчего я казалась скорее нервной, чем раздраженной, что и было на самом деле. Мне потребовалось добрых три четверти часа, чтобы отключиться после разговора с Санджеем, и сегодня утром я еле-еле поднялась с кровати. Наш разговор, должно быть, встряхнул Санджея, потому что он встал одновременно со мной. Но я все равно ничего не успевала, и мне нужно было отыскать чистый кардиган, чтобы надеть его поверх блузки, пока мы еще не закончили собирать детей.

А теперь мне предстояло иметь дело с мокрыми брюками и наливать себе еще одну чашку кофе.

– Дверь была открыта, и я увидела, что малыши играют на крыльце. Я подумала, что ты готова, и вошла, – очень нахально заявила Лорри.

Лорри четыре гола назад поселилась напротив нас и сразу пришла к нам с корзинкой кексов. Она работала в университете преподавателем химии и была матерью-одиночкой, воспитывавшей двухгодовалую Оливи. Тогда, улыбнувшись Майлзу, Лорри сказала, что было бы чудесно, если бы наши дети подружились.

Она была странной женщиной, и это стало ясно с самого начала. Но она была умной и дружелюбной, и, полагаю, мне было немного жаль ее, что, если оглянуться назад, было паршивой причиной для того, чтобы приглашать кого-то в свою жизнь. Когда в конце дня она пересекала улицу, чтобы поболтать со мной, я радушно принимала ее и разговаривала с ней. Когда по утрам в воскресенье она предлагала отвести детей в парк, чтобы они там поиграли, я соглашалась, или, по крайней мере, делала это вначале, до того, как Оливи стала вгрызаться в голову Майлза, словно это было детское печенье, всякий раз, как только я на секунду отрывала от него взгляд.

Но потом стало хуже: я возвращалась домой после долгого рабочего дня, а Лорри ждала меня у крыльца, собираясь протрепаться ближайший час. Она стучала, а потом, просунув голову в дверь, звала меня. Совсем недавно, возможно, потому что я перестала отвечать, слыша, как она кричит, переходя на фальцет, Лорри завела привычку приходить прямо к нам домой. Я много раз говорила ей: «Мы собираемся ужинать» или «Ты напугала меня», но не могла собраться с силами, чтобы поговорить с ней серьезно.

Я подозревала, что такой разговор побудил бы Лорри спросить: «Ты по-прежнему хочешь, чтобы мы остались друзьями?», и мне пришлось бы либо солгать, либо признаться, что не хочу, а я не хотела и на самом деле глубоко сожалела о том, что не последовала совету, который давала своим детям – не принимать угощения от чужого человека, что было ужасно затруднительно, живя по соседству.

– Тебе не нужно собирать Оливи в школу? – спросила я.

– Ой, она дома, счастлива, как моллюск, прилипший к старому айпаду, – сказала Лорри, махнув рукой в сторону своего дома. На ней была майка с надписью «Девчонки важнее братанов»[9]. Я заулыбалась, потому что поняла, что напишу Дженни через минуту после того, как выведу Лорри за дверь и выскажу ей все, что я думаю о ее последних вторжениях в мой дом.

Потом я вернулась в реальность, и мне показалось, что мою грудь только что придавило булыжником.

Лорри трещала как сорока, рассказывая, как добрые люди из Силиконовой долины помогают Оливи добиться больших успехов на пути к самостоятельности. (И, слава богу, поскольку она оставила ребенка дома одного.) Через минуту или две она склонила голову набок.

– Ты выглядишь усталой. Тебе сейчас нелегко?

Да. Сейчас мне очень нелегко, и дальше будет так же, и на следующей неделе, и до конца времен. Но Лорри состроила такую грустную и недовольную гримасу, которая, видимо, подействовала непосредственно на мои рецепторы эстрогена, и я почувствовала, что сама размякла.

– Да, я обессилена, – призналась я. – И мне нужно отвезти детей в лагерь и успеть на работу. Поэтому…

Она по-прежнему сидела на месте, поэтому я сделала то, о чем, уверена, пожалею потом, и выдала ей больше информации о своей жизни, чем хотела.

– Кроме того, внезапно умерла моя хорошая подруга. Мы все измотаны и хотели бы, чтобы нас никто не беспокоил.

Недовольная гримаса на ее лице сменилась искренним и сочувствующим взглядом.

– О, Пенелопа. Мне очень жаль.

Я была готова простить Лорри ее грехи, когда она добавила:

– Я уверена, ты перезвонишь мне. Мой мистер Пиклс умер в прошлом году. Я все еще по-настоящему скучаю по нему.

Ее кот?

Она сравнивала естественную кончину своего престарелого кота с безвременной смертью моей ближайшей подруги?

Я уставилась на нее, не в силах придумать ответ, который бы не вынудил меня вывалять ее в кошачьей мяте и повесить посреди Общества защиты прав человека.

– Лорри? Господи, помилуй! – воскликнул Санджей, как раз спустившийся по лестнице в трусах и все в той же грязной майке. – Я выгляжу непристойно.

– Ой! Я явно не вовремя, – сказала она, поднимаясь с дивана.

Санджей повернулся ко мне, явно не собираясь понижать голос, когда Лорри понеслась на улицу.

– Что-то случилось с крючком на входной двери?

– Он по-прежнему на месте. Дети открыли его, когда вышли поиграть у дома.

– Нам нужно поговорить с ними о том, как опасно общение с посторонними людьми.

– Лорри – не посторонняя, – сказала я.

– Не могу представить себе более постороннего человека, чем Лорри. – Его лицо стало серьезным. – Ты должна сказать ей, чтобы она прекратила без разрешения проникать в наш дом.

– Я знаю, – сказала я.

Я посмотрела на Санджея, который выглядел ужасно оживленным для того, что он обычно называл ранним временем суток.

– Ты не обессилел?

– Я бы не сказал, что выспался, – сказал он. – Но я встал с постели, что просто чудо, с учетом того, что ты растолкала меня в два часа ночи.

Бедра у меня были мокрыми, а в руке я все еще держала чашку, с которой капал кофе.

– Кстати… надеюсь, ты не обиделся на меня?

– Ничуть, – сказал Санджей.

Я подозрительно пригляделась к нему.

– А как же «чрезмерная честность – не самая удачная идея»?

– Ты правда хочешь, чтобы наша семейная жизнь стала лучше?

Я кивнула.

– Ну, я тоже хочу. Признаюсь, я был несколько удивлен, что ты заговорила об этом. Но потом, сегодня утром, я подумал об этом, и мне кажется, что ты права. Не мешало бы попробовать изменить нашу жизнь к лучшему, а?

У меня встал ком в горле.

– Да, – сказала я. – Думаю, что не мешало бы. И хотя мне тяжело после смерти Дженни, и, вероятно, это будет продолжаться долго, я думаю, что нам пора начать. Проблема в том, что я не знаю, что мы должны сделать для того, чтобы изменить нашу жизнь к лучшему.

– Так получилось, что я кое-что придумал.

– Правда?

– Да. – Санджей выглядел ужасно довольным собой, отчего я занервничала. – Дело в том, что ты все планируешь.

– По необходимости, – сказала я.

– Все равно, ты любишь составлять списки неотложных дел. Это работает. Поэтому почему бы нам не составить списки перемен, которых мы ожидаем друг от друга?

Это было тем, о чем я просила его, верно? Тогда почему от его предложения меня бросило в дрожь и затошнило?

– Ты серьезно? – спросила я.

– Абсолютно.

– Так как же? Я скажу тебе, чего я хочу, и ты выполнишь мою просьбу?

– И наоборот, – сказал он. – Мы не умеем читать мысли. То есть я знаю кое-что из того, что раздражает тебя, но я не знаю, что для тебя важнее всего или что, по-твоему, улучшило бы наши отношения.

Верно подмечено. Но знала ли я, что важнее всего?

– Я думаю, что мы должны составить довольно короткий список, – сказал он. – Я не хочу заострять внимание на всякой чепухе. Давай сконцентрируемся на чем-то важном.

– Хорошо сказано.

Санджей широко улыбнулся, отчего у него на лице появились ямочки, что изначально привлекло меня к нему, когда я заметила его в отделе новостей журнала Hudson. Санджей был счастлив оттого, что я поддержала его идею.

– Я даже сформулировал первую просьбу, – сказал он.

– И какова она?

– Я бы хотел, чтобы мы чаще занимались сексом.

* * *

Сексом! Мы занимались сексом. Занимались. Ну, возможно, не так часто, как раньше. Возможно, раз в неделю или, во всяком случае, раз в две недели. Оглядываясь назад, я была вынуждена признать, что январь, февраль и май были особенно холодными.

Но так случается, когда два человека решают обзавестись еще двумя маленькими людьми.

Прежде, в той жизни, когда у нас еще не было детей, мы с Санджеем очень хорошо занимались сексом. Вероятно, именно это удержало нас вместе, когда мы стали встречаться, потому что тогда никто из нас на самом деле не знал, что значит иметь здоровые отношения. В конце концов, я никогда не находилась в ладу с самой собой. Более того, родителей Санджея поженили их семьи, и вопреки истории, которую все желали услышать – о том, что вскоре после свадьбы они страстно полюбили друг друга, – они не слишком интересовались друг другом, проводя бо́льшую часть времени в разных комнатах своего просторного загородного дома. Рия чувствовала себя гораздо счастливее, когда каждую зиму на полтора месяца уезжала в Индию навестить свою многочисленную семью.

У нас с Санджеем не было образцов для подражания, чтобы мы могли выстроить свои взаимоотношения, но у нас был грандиозный секс. К тому времени, когда после нашего разрыва мы наконец поняли, как стать более достойными партнерами, наши эротические опыты слегка замедлились, но все еще были довольно горячими для того, чтобы не планировать секс, как чистку зубов, как всегда рекомендуют в женских журналах те, кто претендует на роль специалистов по взаимоотношениям.

Потом родилась Стиви, и началось кратковременное пребывание Санджея в медицинской школе. Секс постепенно затих.

А под словом «затих» я подразумеваю то, что мы практически перестали им заниматься.

Трудно отыграться, находясь на задней линии, не помогло даже то, что Санджей бросил учебу в медицинской школе. Теперь это происходило от случая к случаю, что, как я полагаю, было не слишком часто. А когда это случалось, то, как правило, в темноте, или же я закрывала глаза, потому что меня отвлекали волоски в ушах Санджея, которые ему приходилось подстригать у парикмахера, после чего он моментально забывал о них вплоть до следующего визита. В любом случае было легче получить то, что я собиралась получить, когда я не видела корзину для грязного белья у изножья нашей кровати.

В самом деле, стоило ли удивляться, что, когда он приставал ко мне, а это почти всегда происходило незадолго до наступления ночи, когда я была готова отключиться, я думала о том, разбудит ли меня в ближайшие два или четыре часа мой зассанец сын, и говорила: «Может быть, завтра?»

По дороге на работу, все еще одетая в запятнанные брюки, я припомнила замечание, сделанное Дженни несколько месяцев тому назад. «Секс поддерживает наши отношения», – сказала она, когда явилась на наше свидание в кафе с пылающими щеками и в качестве извинения за опоздание сказала, что Мэтт был шаловлив.

Была ли она лицемеркой или же пыталась сказать мне, что секс был одной из немногочисленных вещей, которые объединяли их?

Еще один вопрос, ответа на который я никогда не узнаю.

* * *

Когда я вошла в свой кабинет, посреди моего стола стоял букет белых орхидей. Я никогда не видела так много орхидей в одной композиции, там было, наверное, восемь цветков на одном стебле, а в букете их была дюжина. Это был самый красивый букет, который мне когда-либо дарили, и от его вида мне захотелось расплакаться. В любое другое время я бы предположила, что это именно Дженни прислала его. Она делала подобные вещи – дарила мне губную помаду, которая, как она знала, будет отлично смотреться на мне, или приносила тюльпаны после того, как мне удавалось получить крупный благотворительный взнос.

На этот раз цветы были от моих коллег.

– Белый цвет к месту? – спросил Расс, который как раз просунул голову в мою дверь. Он выглядел немного застенчивым, и я поняла, что это, наверное, он выбирал цветы. – Тебе вообще нравятся орхидеи?

Почувствовав, что вот-вот разрыдаюсь, я отвернулась в сторону.

– Да, – наконец удалось выговорить мне. – Они мне очень нравятся.

– Хорошо, – сказал он. Затем его голова исчезла.

Взяв себя в руки, я крикнула в коридор:

– Какие у нас планы на сегодня?

На этот раз в дверном проеме появилось все тело целиком.

– Я доделываю второй проект для Блатнера, если у тебя найдется время просмотреть его, было бы замечательно. В половине второго я встречаюсь с Дином Уиллисом, чтобы обсудить показатели на конец финансового года.

– Можно мне присоединиться к вам?

– Я могу прикрыть тебя, если ты хочешь наверстать упущенное и заняться чем-то другим.

Меня не было на работе несколько дней, и он взял все мои обязанности на себя. Я оценила это, хотя он все равно оставался тем же Рассом. Меньше всего мне хотелось, чтобы он обращался со мной, как с хрустальной вазой, только для того, чтобы отстранить меня с должности соуправляющего или позднее потребовать от меня какой-нибудь огромной услуги.

– Я подскочу, – сказала я.

Он улыбнулся, а потом произошло нечто странное. Если рассуждать с некоторой степенью объективности, Расс был привлекателен – у него были такие меланхоличные зеленые глаза, которые встречаются нечасто, ровные белые зубы и почти до жути симметричное лицо. Кроме того, он был белокожим, коренастым и ниже среднего роста, то есть полной противоположностью Санджею. Однако, глядя на него, я подумала…

Нет.

Если не считать того, что я только что почувствовала, что меня мучительно тянет к нему. Не было ли это своеобразной реакцией на горе? Временным помешательством, вызванным видом этого красивого букета, который он купил? Или же это таилось в моем подсознании, дожидаясь нужного момента, чтобы обрушиться на меня?

У меня запылали щеки, но если Расс и почувствовал мою неловкость, то не подал виду. Вместо этого он с прежней улыбкой сказал:

– Замечательно. Забеги в мой кабинет в час дня, чтобы мы смогли подготовиться.

* * *

– Итак, – сказал Расс, когда мы несколько часов спустя шли по медицинскому кампусу к деканату. – Как ты, держишься?

До конца июля оставалось несколько дней, и солнце светило ярко, высушивая кофе, пролитый утром на мои брюки. Тем лучше, так как мне было проще не думать о том, было ли то притяжение, которое я ощутила утром к Рассу, чем-то из ряда вон выходящим.

– Я в порядке.

Он посмотрел на меня.

– Правда? Потому что у тебя уже целых пять минут как подрагивает веко.

Мое веко трепетало целыми днями, а не минутами. Не то чтобы это беспокоило меня. Я знала, что это связано со стрессом. Но, слава богу, Расс указал мне на это. Это означало, что я наверняка постараюсь исправить положение.

– Я в порядке, – повторила я.

– Знаешь, было бы хорошо, если бы ты передохнула, тебе это необходимо, – сказал он.

То есть чтобы он смог внезапно атаковать и стать единственным управляющим нашего отдела? Ни за что.

– Мне лучше быть на работе, – сказала я. – Быть занятой лучше, чем бездельничать. – Да, быть в движении, значит, не думать ни о чем другом, кроме задачи, которая стоит перед тобой.

Он скептически посмотрел на меня.

– Как скажешь, Пен.

Мы как раз дошли до административного здания, где был расположен деканат. Когда Расс толкнул дверь, открывая ее передо мной, нам в грудь ударил порыв ледяного воздуха. В моей голове вдруг возник вопрос, и я открыла рот, прежде чем на секунду задуматься, стоит ли мне это озвучивать.

– Эй, что ты знаешь о назначении обезболивающих препаратов?

Расс не учился в медицинской школе, но был очень сведущ в проблемах здоровья, начиная с самых банальных и заканчивая самыми невразумительными. Он утверждал, что это оттого, что он всегда работал только в отделе развития, но я бы не удивилась, узнав, что он каждое утро встает пораньше для того, чтобы, до того как пойти в спорт-зал, просмотреть научные журналы.

Когда мы шли по коридору, он быстро окинул меня взглядом. Я почувствовала облегчение от того, что его глаза не взволновали меня и он снова стал казаться мне обычным, прежним Рассом.

– Ты хочешь, чтобы я ответил корректно или правдиво?

– Последнее.

– Скажу сразу, что мне хватило всего одной таблетки «Викодина», чтобы понять, что больше я не приму ни одной. Впрочем, все зависит от конкретного человека. Одни после болеутоляющих засыпают. Другие испытывают эйфорию, им кажется, что они на все способны, и обычно из-за этого они попадают на крючок. Если врач назначает их тебе, что ему не следует делать, не испробовав других вариантов, лучше надеяться на то, что ты относишься к категории тех, кто отключается. – Теперь он пытливо уставился на меня. – Скажи мне, что не принимаешь эту дрянь, Пенни. Это убьет тебя.

Я несколько раз моргнула, чтобы заставить себя собраться с силами. Менее чем через две минуты я должна была обсудить с деканом благотворительный взнос, который способен укрепить или прервать мою карьеру, и мне не следовало входить к нему с подрагивающими губами и веками. Кроме того, я только что раскрыла большой секрет коллеге, с которым у меня были шероховатые отношения.

– Прошу тебя, не говори никому об этом, – сказала я.

Мы как раз подошли к столу секретарши декана, и Расс напомнил ей, что нам назначена встреча. Потом он повернулся ко мне.

– Не скажу, – тихо проговорил он. – Но, кстати, не думаю, что стоит скрывать зависимость.

* * *

В тот же день, когда в офисе не осталось никого, кроме вахтера и меня, я, сев за стол, задумалась над словом, которое употребил Расс.

Зависимость.

Мэтт не употреблял этого слова, но факты говорили сами за себя.

Как давно Дженни подсела на болеутоляющие? Как я могла не заметить, что что-то не ладится?

«Пен, как давно ты не замечаешь того, что не ладится в твоем браке? – услышала я вопрос Дженни. – Вот уже несколько лет, как ты прячешь голову в песок».

– Кто бы говорил, – пробормотала я.

Как только что напомнила моя воображаемая подруга, мне нужно было сосредоточиться на своем браке. Но чего я на самом деле хотела от Санджея? И чего я желала для нас?

Я могла бы попросить его хотя бы изредка откладывать свой проклятый телефон, но будет ли этого достаточно для того, чтобы ослабить глубокое раздражение, которое я чувствовала к нему?

Нет. А вот попросить его, чтобы он больше помогал мне по дому и с детьми – без напоминаний с моей стороны, – я могла бы. Итак, это будет моей первой просьбой.

Что еще?

Безусловно, он должен начать приносить в дом больше, чем несколько сотен долларов и редкий чек от своих родителей, что случалось время от времени. Я была признательна за то, что у меня была возможность поддерживать финансовую платежеспособность нашей семьи, даже если иногда меня тревожила мысль о том, что случилось бы, если бы я, скажем, провалилась в люк с открытой крышкой и получила бы неизлечимую черепно-мозговую травму. Но наша финансовая сделка, похоже, стала бессрочной, от чего среди ночи я просыпалась почти так же часто, как от того, что Майлз писался в постель. Тогда Санджей говорил мне, что все в порядке, что он довольно скоро будет зарабатывать больше денег.

Но пока он не зарабатывал, и, хотя мне было противно говорить ему об этом, все было не в порядке. Я прикусывала язык, потому что боялась, что правда разрушит его самоуважение и задушит его амбиции. Когда однажды утром он сначала попросил меня сесть и сказал, что бросает медицинскую школу – «Сегодня, Пенни. Я буквально не в состоянии задержаться там даже на день», – я почувствовала, главным образом, облегчение, он выглядел чертовски несчастным.

– Что ты собираешься делать? – спросила тогда я, и он признался в том, что хочет вернуться к литературному труду.

Я готова была танцевать от счастья. Я представляла, как он осуществит свою мечту и даже добьется финансового успеха, в конце концов, мы знали кучу авторов, которые хорошо зарабатывали. Например, наша подруга Алекс оставила работу в издательстве и стала автором-фрилансером, и теперь ее доход исчислялся шестизначной цифрой.

Но потом Санджей сказал, что хочет написать книгу о джазе. Я точно не помню, как дальше развивался наш разговор, но в какой-то момент я призвала его быть реалистом и задуматься о более быстром способе пополнить наши доходы.

Больше он никогда не заводил разговор о книге.

Урок не прошел даром. После того как Майлз начал ходить в детский сад на полный день, Санджей обратил свое внимание на фриланс, а я, какую бы идею он ни предложил, махала в воздухе своим невидимым помпоном и кричала «Ура!», втайне вздыхая от облегчения, когда ни одна из них не выливалась более чем в несколько тысяч слов.

С позиций сегодняшнего дня, возможно, было ошибкой заводить детей. Потому что за последние три года мы опубликовали пару рассказов в захудалом музыкальном журнале, несколько обзоров в местной газете и один сенсационный материал в Chicago Trubune, но этого было мало для пополнения нашего банковского счета и удовлетворения его эго. А иногда, когда я видела, как Санджей, склонившись, сидит за компьютером, мне казалось, что за долгие часы безрезультатной работы поистрепалось все самое лучшее, что было в мужчине, за которого я вышла замуж.

– Санджею пора найти работу, – как-то заметила Дженни, когда я призналась, что беспокоюсь о наших семейных финансах. – Возможно, постоянную работу от звонка до звонка.

Я вскинула бровь, глядя на нее – забавный совет от того, у кого есть свое дело. И потом, Санджей был слеплен из другого теста.

– Может быть, – сказала тогда я, зная, что не стану просить его об этом. В то время преимущество от того, что дома остается один из родителей, который может по первому зову заехать в школу и забрать оттуда заболевшего ребенка, казалось неоспоримым. К тому же я сделала то, о чем мечтала, стараясь не выйти замуж за типичного трудоголика, каким был мой отец.

Но теперь я поняла, что Дженни была права. Давно пора. Нам нужно было вкладывать деньги в наш скудный пенсионный счет и в сберегательный фонд на высшее образование детей. И было бы неплохо сделать кое-что из тех бесчисленных вещей, которые мы откладывали на потом, к примеру, снова съездить в отпуск всей семьей или заменить посудомоечную машину, которая была уже недостойна своего названия. Самое главное, что мне нужно было знать, это то, что вскоре я не буду одна нести на своих плечах финансовое бремя семьи.

Значит, под вторым номером пойдет просьба, чтобы Санджей зарабатывал деньги. Для начала это могла быть работа на неполный день.

Санджей намекнул на то, что наши списки должны быть короткими, ну и ладно, к своему полному неудовольствию, я не смогла придумать третий пункт. Выключив компьютер, я сказала себе, что этого достаточно.

* * *

Вечером я уговорила Стиви и Майлза рассказать мне о том, как они провели день. Стиви как раз заканчивала описывать все проделки, совершенные Майлзом в лагере, когда я бросила взгляд на мужа, громко жевавшего рыбные палочки и уставившегося в телевизор. Я вдруг ощутила боль от внезапного осознания.

Все эти годы я радовалась тому, что вышла замуж за человека, который не был похож на моего отца. Но на самом деле у них обоих было много общего.

Они были семейными людьми, которые не пускались наутек, когда наступали тяжелые времена. Вне всякого сомнения, это было превосходно. Но оба они обладали сверхъестественной способностью быть на месте и тем не менее отсутствовать. Будучи подростком, я иногда говорила людям, что я – сирота, потому что мне казалось, что это правда. Да, отец жил вместе со мной и Ником, но чаще всего он был обособлен от нас. Санджей не достиг этой точки, но, когда он внимательно наблюдал за летающими в воздухе пылинками, или что-то редактировал в своей голове, или делал еще что-то, глядя пустыми глазами, казалось, что он идет своим путем. Особенно когда меня что-то беспокоило.

Когда в последний раз мы с ним разговаривали с неподдельным интересом? Когда мы начали встречаться, у нас не иссякали темы для разговоров. Теперь мы чаще всего обсуждали детей, работу и наши повседневные домашние дела, и все это укладывалось в тридцатисекундный всплеск общения на выходе из двери или когда мы засыпали. Неудивительно, что Санджей находил свой телефон таким интересным.

– Что? – сказал Санджей, вдруг посмотрев на меня. – У тебя такое лицо…

– Ничего, – сказала я. Опустив глаза в тарелку, я наколола на вилку зеленую фасоль. Когда я взяла ее в рот, она оказалась мягкой и безвкусной, но я все равно съела ее.

Не могла бы я попросить своего мужа снова заинтересоваться мной?

Я посмотрела на Санджея, который уже снова обратил свое внимание на далекие от него пустяки, и поняла, что собираюсь сделать это.

Глава 13

В субботу я проснулась, намереваясь быстренько воспользоваться ванной и снова вернуться в постель. Когда я дошла до ванной комнаты, моя голова уже гудела от всего, что нужно было в этот день сделать. Сев на унитаз, я опустила голову на руки, заранее сожалея о головной боли после бессонницы, которая скоро начнется.

За моей стопой были потрескавшиеся керамические плиточки, некоторые из них начали крошиться. Они казались такими очаровательными, когда почти семь лет тому назад мы с Санджеем покупали этот дом. Тогда все в нашем городе казалось нам очаровательным. Какими красивыми были дома, какими просторными! Как непривычно, что в кухнях были посудомоечные машины, а в цокольных этажах – стиральные машины и сушилки, а еще были гаражи и чердаки для хранения скарба, которого у нас, по правде говоря, не было, как не было в нашей бруклинской квартире комнаты для вещей не первой необходимости.

Теперь наш чердак был заполнен, хотя я не могла бы сказать чем. В цокольном этаже грязными, неаккуратными стопками лежало белье для стирки. А от ванной комнаты до кухни было так далеко идти, ужасно далеко, что моя голова поникла, и вены еле-еле перекачивали кровь в ожидании инъекции кофеина.

Но когда я спустилась по лестнице, до меня донесся запах свежего кофе.

Я увидела Санджея, стоявшего у кофеварки.

– Привет, – сказал он.

– Ты проснулся. И… смею заметить, энергичным?

– Да. Я подумал, что, пока дети не встали, мы могли бы поговорить о наших списках.

Мое сердце забилось чаще.

– Замечательно.

Достав из шкафа две кружки, он налил в них кофе. Отдав мне одну, Санджей протянул мне сливки.

– Мне кажется, что следует предварить этот разговор, сказав, что я думаю о том, как заработать больше денег. Я понимаю, что денег, которые я зарабатываю, совсем недостаточно.

Я удивленно посмотрела на него.

– Я не тупой. Я знаю, что пора и что тебе тяжело, тяжело быть кормилицей.

«И ты ждал, чтобы сказать мне это, потому…»

– Я, вероятно, пытался не думать о том, как долго это продолжалось, – сказал он. – Катиться под уклон легче, чем признаться, что я – неудачник. Прости.

Мое ожесточение мгновенно исчезло.

– Ты не неудачник. И ты не должен извиняться.

Он весело посмотрел на меня.

– Тем не менее я такой. И я прошу прощения.

Я планировала сказать ему, чтобы он нашел работу, раз пока не может зарабатывать литературным трудом, но теперь, когда он стоял предо мной и говорил о том, что он неудачник, мне меньше всего хотелось фокусироваться на этом. Поэтому я сказала:

– Ладно, я надеялась, что ты подумаешь о том, чтобы найти работу на неполный день, в дополнение к твоим литературным занятиям.

Он прислонился к стойке.

– По крайней мере, честно.

– Ты не обязан соглашаться, если не хочешь этого, – добавила я.

– Я не сказал, что не хочу.

– Но ты не хочешь.

Поставив кружку на стойку, он вздохнул.

– Нет, Пенелопа, меня не привлекает перспектива снова искать работу, поскольку мои последние поиски не увенчались успехом. И, честно говоря, мне нравится сидеть дома. Но если это то, что ты просишь меня сделать, тогда я это сделаю. В любом случае неполный рабочий день лучше, чем полный. Я бы предпочел иметь в своем распоряжении по крайней мере часть дня.

Невозможно, чтобы все было так просто… Не сон ли это? Дареному коню в зубы не смотрят.

– Спасибо тебе. Хочешь узнать еще что-нибудь из списка?

На его лице появилось что-то вроде улыбки одновременно с гримасой.

– Дай-ка я угадаю, ты хочешь, чтобы я выглядел не таким неряхой?

«Ну, если ты хочешь чаще заниматься сексом, это не помешает», – подумала я.

– Нет, я надеялась, что ты станешь дома более деятельным. Чаще будешь помогать с уборкой и детьми, так, чтобы я не просила тебя об этом.

Санджей скрестил руки на груди.

– Не уверен, что ты заметила, но уже неделю или около того, как я активизировался.

Он имел в виду с тех пор, как умерла Дженни.

– Я два раза ходил за продуктами и почти каждый вечер готовлю ужин, – сказал он. – Несколько дней назад я убрался на кухне и в ванной на втором этаже.

Я едва удержалась от того, чтобы не осмотреться – раковина была завалена вчерашними тарелками, и столы были ненамного лучше.

– Да, я действительно ценю это. Я лишь прошу тебя, чтобы это было регулярнее. Мне кажется… – Мне казалось, что он не исполнял свою долю работы. Но он прав, чрезмерная честность – не самая удачная идея. – Мне просто хотелось бы, чтобы каждый день, возвращаясь с работы, я не находила дома такой беспорядок. И чтобы у меня было меньше дел по выходным.

– Я тоже работаю целый день, Пенелопа. Мне хотелось бы, чтобы ты не думала, будто я только и делаю, что смотрю сериалы.

Я покачала головой:

– Боюсь, что мы поссоримся, если обменяемся списками.

– Никто не говорил, что это будет легко, – сказал он. – Трудно говорить об этом. Но, по крайней мере, мы разговариваем, верно?

Наши глаза встретились, и я подумала, размышляет ли он о том, что у Мэтта с Дженни все сложилось бы по-другому, если бы у них состоялся такой же разговор.

– Кстати, насчет детей, – сказал Санджей. – Хотя я проводил с ними все время, пока они были маленькими, они привязаны ко мне не так сильно, как к тебе.

По глазам было понятно, что ему больно.

– Может быть, ты попробуешь лучше планировать их занятия и записывать их в лагерь или еще куда-нибудь, – подсказала я.

– Но ты же…

– Такая организованная? – Казалось, я защищаюсь.

Он кивнул.

– Мне приходится быть такой, – сказала я. И заговорила мягче: – Я была бы очень рада, если бы ты взял это на себя. И, кстати, когда Майлз писается посреди ночи, уверяю тебя, ему все равно, кто переодевает его в сухую пижаму, я или ты.

Он вздохнул.

– Хорошо. Я постараюсь помогать больше. Но если этого будет недостаточно, просто скажи мне, ладно? Потому что я знаю, что о чем-нибудь забуду.

– Это я могу, если ты пообещаешь не сердиться.

– Согласен. – Он отхлебнул кофе. – Итак, что под третьим номером?

– Я, уф, думала… я…

– Давай, Пен. Что бы это ни было, это не хуже, чем сказать мне, что я слоняюсь по дому без дела.

– Я хотела бы, чтобы мы чаще разговаривали, как раньше. Я хотела бы, чтобы ты мог, понимаешь… вести себя не так, как будто тебе интереснее общаться со своим телефоном.

Теперь он выглядел раздраженным.

– Что это значит?

– Это значит, что я хочу, чтобы ты был более заинтересованным. Я хочу, чтобы ты прислушивался ко мне.

– Так же, как ты прислушивалась ко мне, когда я говорил о статье, которую думал написать прошлой ночью? – сказал он.

Я была готова на все, лишь бы не воцарилось неловкое молчание.

– О какой статье?

– О том, как песня Боба Дилан «Blowin’ in the Wind» вдохновила Сэма Кука написать «A Change is Going to Come».

Я покраснела.

– Прости. Очевидно, мне тоже нужно поработать на этом фронте. Я по-прежнему думаю, что мы могли бы добиться большего, если бы разговаривали.

– Это весь твой список? – спросил он.

Я кивнула.

– Хорошо, – сказал он с явным облегчением. – Ты можешь направить мне его по электронной почте?

– А ты не запомнишь три пункта?

Он прищурился.

– Я просто хочу иметь перед глазами напоминание.

– Прекрасно, – сказала я. – Твоя очередь. Полагаю, я должна превратиться в мартовскую кошку. Что еще?

– Э-э-э, Пен. Ты не должна отыгрываться на мне. Ты сказала, что мы должны быть честными, и я согласился.

– Потому что ты хочешь, чтобы я оправилась после смерти Дженни, – сказала я.

– И да, и нет. – Он потер лоб, впервые за все утро показавшись мне усталым. – Я не могу возражать против идеи улучшить наши семейные отношения. Мы слишком часто пререкались.

Мои брови поползли вверх, я не могла вспомнить, когда в последний раз Санджей жаловался на наши отношения. А я-то полагала, что разочарована только я одна.

Он продолжал:

– И как я сказал вчера ночью, то, что произошло с Дженни, заставило меня понять, что все может быть кончено в одну секунду. Нам нужно больше радоваться жизни. Последние пять лет были тяжелыми. Может быть, это глупо или я слишком обольщаюсь, думая так, но, даже если мы не можем наслаждаться жизнью больше, чем уже наслаждаемся, должен быть способ сделать ее не такой сложной.

Я вздохнула.

– Думаю, это верно. И полагаю, что нам не повредит чаще заниматься сексом.

Он нахмурился.

– Однако только в том случае, если ты сама этого хочешь. Я хочу, чтобы у нас был секс, но только не против твоего желания.

Прекрасно, то есть замечательно, значит, притворяться недостаточно, мне нужно воскресить свое либидо. Как же это делается? Завести привычку смотреть порнофильмы? Запастись пачками горянки крупноцветковой, которую продают на бензоколонке?

– Я хочу тебя, – сказала я. – В чем я еще, по-твоему, должна измениться?

– Пока все.

– Прости? Один пункт?

– Нет, не один пункт. А один пункт за один раз. Ты уже много наговорила.

– Но мы договорились об этом.

Санджей смущенно склонил голову.

– Пенни. У тебя умерла лучшая подруга. Ты завалена работой. У тебя двое детей, с каждым из которых совсем не просто. Твой отец почти не звонит нам, твой брат не лучше. И твой муж-бездельник не приносит в дом никаких денег.

Я почувствовала знакомое волнение от того, что у меня к глазам подступили слезы. Хотя было приятно узнать, что он понимает, как тяжело мне живется, я была ошеломлена тем, что он говорит это вслух. Я шмыгнула носом.

– Ты не бездельник.

– Если бы ты была на моем месте, – сказал он, не обращая внимания на мое возражение, – то могла бы подсказать пяток вещей, которые нужно изменить, или хотя бы одну?

У меня мгновенно пропало желание плакать, потому что многие мои недостатки внезапно высветились в моей голове, как гирлянда неоновой рекламы. Я была сварливой. Я всегда играла с детьми в доброго полицейского. Мне не удавалось защитить нас от вторжений Лорри. Я транслировала свое сексуальное безразличие, нося бабушкины панталоны и серые бюстгальтеры, которые были белыми много лет назад.

– Подожди секундочку. Сколько у тебя просьб?

Он на секунду уставился в потолок.

– Три.

– Ты говоришь так, потому что я назвала три просьбы?

– Какое это имеет значение? Три звучит приемлемо. Поскольку мы оговариваем условия, сколько времени нам понадобится на это?

Я состроила гримасу.

– Не знаю, это твоя идея.

– Наша идея, – многозначительно произнес он.

– Я надеялась, что мы будем меняться постоянно, – сказала я. Но, едва произнеся эти слова, я пожалела о них. Потому что если все пойдет хорошо, то нам еще жить не один десяток лет. И если бы мы с Санджеем занимались сексом, по крайней мере, дважды в неделю, в итоге время, потраченное на это, вероятно, отняло бы у меня лишний год сна. Внезапно мне показалось, что легче выучить китайский язык, чем с радостью отдаваться своему мужу два раза в неделю.

Неважно, понравились мне просьбы Санджея или нет, я должна была доверять ему, чтобы быть честной. Было ли это именно тем, о чем просила?

Он собирался что-то сказать, когда в дверном проеме кухни появился сердитый Майлз.

– Привет, мамочка.

– Привет, папочка, – многозначительно проговорил Санджей.

– Привет, – пробормотал в его сторону Майлз. Подойдя ко мне, он уткнулся лицом мне в юбку. Ах, он все еще был таким маленьким, что мне захотелось заплакать. Судя по поведению Стиви, скоро она перестанет так сильно нуждаться во мне.

– Дорогой, еще рано. Почему бы тебе снова не лечь в кровать? – сказала я.

– Можно я посмотрю шоу? – спросил он, игнорируя мой намек. – И можно я съем кексы на завтрак? Пожалуйста!

Я подняла глаза на Санджея.

– Поговорим об этом чуть позже?

– Конечно. Но я должен спросить: в какой момент мы приостановимся и оценим, вредит этот план нашему браку или действительно работает?

– Вредит? Это может принести нам только пользу.

Санджей собирался отхлебнуть кофе, но остановился и посмотрел на меня поверх кружки.

– Что? – спросила я.

– Ничего. – Все еще внимательно глядя на меня, он отпил глоток, а потом сказал: – Просто я надеюсь, что это правда.

Глава 14

Помню, когда Стиви и Майлз были совсем маленькими, я думала, что из-за расколотых на части, тщательно спланированных дней вкупе с бессонными ночами время превратилось в черную патоку. Время после смерти Дженни напомнило мне об этом леденящем покое, неделя после панихиды вполне могла показаться шестью неделями, так долго я ждала известий от Мэтта. Нужно было найти золотую середину, чтобы проявить уважение к его частной жизни, не позволив при этом Сесили слишком отдалиться от меня. Но мое терпение в конце концов лопнуло, и я позвонила, чтобы спросить, могу ли я увидеться с ней. Мэтт согласился и попросил меня заехать в понедельник после работы, через два дня после того, как мы с Санджеем обсудили наши списки.

Когда Сесили открыла входную дверь, я, забыв все, что собиралась сказать, застыла как вкопанная, словно Сесили была прожектором, который ослепил меня в темноте. Что говорят ребенку, у которого больше нет матери? Когда-то таким ребенком была я. Отчего-то это не помогло мне подобрать верные слова.

– Привет, Сесс, – наконец проговорила я. – Как дела?

Вместо лица у нее была неподвижная маска, по которой ничего невозможно было понять.

– Привет, тетя Пенни, у меня все хорошо. – На ней были легинсы с набивкой в виде котят и розовое платье с котенком в больших солнечных очках на груди. Платье было полинявшим, а легинсы висели на коленках, но она была счастлива, когда Дженни купила ей этот наряд два года тому назад. То, что Сесили надела его теперь, говорило обо всем, чего нельзя было прочитать по ее лицу.

Внезапно я кое о чем вспомнила. После ухода матери все обращались со мной, как с китайским фарфором, который мог разбиться от малейшего толчка. Мне же хотелось, чтобы люди вели себя как обычно, так же, как до того, как меня бросили. По крайней мере, это я могу сделать для Сесили.

– Так приятно видеть тебя, – сказала я. – Можно войти?

Она кивнула и провела меня на кухню, где Мэтт вытаскивал из пакета продукты. Он выглядел еще более усталым, чем в последний раз. Заметив меня, он оставил продукты и пошел через кухню. Почти подойдя ко мне, он остановился, как будто нас разделяло силовое поле. Я наклонилась вперед, чтобы он смог, как обычно, сделать вид, что целует меня.

Он не сразу решился ответить на мой вызов.

– Привет, Пенелопа. Рад тебя видеть.

Не знаю, говорил ли он правду, но я не винила его. Я была по-прежнему жива, что, вероятно, напоминало ему о том, что Дженни больше нет.

– Я тоже, – сказала я.

Вернувшись к продуктам, он вынул из пакета бутылку кленового сиропа.

– Куда это поставить? – пробормотал Мэтт, в замешательстве оглядываясь вокруг.

Действительно ли он был таким бестолковым, или Дженни никогда не позволяла ему помогать ей на кухне?

– В холодильник, – сказала я. – Впрочем, шкаф тоже отлично подойдет, если ты используешь всю бутылку в ближайшие пару месяцев.

– Спасибо. Полагаю, мне придется многому научиться теперь, когда… – Не закончив фразы, он снова занялся продуктами.

– Ладно, я провела слишком много времени у вас на кухне, поэтому скажи мне, если понадобится помощь, – сказала я.

Он держал в руках коробку с овсянкой быстрого приготовления. Дженни обычно засыпала органический овес в кастрюлю и всю ночь вымачивала его в кокосовом молоке. По утрам семейство Суит ждал вкусный завтрак определенно не быстрого приготовления. Я, конечно, не собиралась говорить об этом Мэтту. По крайней мере, он купил продукты, а не послал свою дочь в ближайшую забегаловку на углу за хлебом и болонской колбасой. Конечно, времена изменились. Теперь все расхваливали мужчин, которые умеют готовить. Я все еще сомневалась в том, что современный образ жизни заставил бы моего отца активнее участвовать в домашних делах. Он любил меня, но мою мать он когда-то любил больше, а мужчины с давних времен не способны замечать чужого горя.

– Думаю, я справлюсь, – сказал Мэтт, пряча коробку в шкаф, забитый кастрюлями и сковородками.

Я села рядом с Сесили у кухонного острова, дожидаясь, пока Мэтт закончит опустошать пакеты. Столы были покрыты пылью, так же как ножи на подставке и кофеварка для эспрессо. На краю мраморной столешницы была разбросана почта. Коробка для ленча, предназначенного для Сесили, валялась открытой за холодильником, в стоявших в нем стеклянных контейнерах лежали остатки пищи. Если бы я была у себя дома, это было бы нормально. Чисто даже, по нашим стандартам. Однако Дженни уже схватила бы губку с дезинфицирующим гелем, и все следы грязи и беспорядка были бы вскоре уничтожены.

«Знаешь, я не слишком полагалась на случай и не ожидала, что все сделается само собой», – прошептала Дженни мне на ухо.

Я отчаянно тряхнула головой. Голос Дженни уже умолк, но суть сказанного я запомнила. Чистый дом больше не казался мне пределом мечтаний.

– Сесс, ты собираешься на этой неделе вернуться в лагерь? – сказала я.

– Не знаю, – ответила она, но с таким выражением, будто я спросила ее, не хочет ли она поиграть с осиным гнездом. Потом она сказала чуть громче: – Папочка, я вернусь?

Мэтт перестал бороться с пустыми пакетами, которые он пытался сложить, и посмотрел на нее. Я ожидала, что он скажет: «Я сделаю все, что ты захочешь, милая. Если ты хочешь остаться дома со мной, оставайся». Он мог бы позволить себе взять неоплачиваемый отпуск в связи со смертью жены. Даже в хедж-фонде благосклонно отнеслись бы к временной передышке в связи со смертью супруги.

Вместо этого Мэтт сказал:

– Что ж, тыковка, папочка должен работать. Впрочем, я могу каждый день забирать тебя пораньше.

У Сесили вытянулось лицо.

– Майлз и Стиви будут там до конца месяца и бо́льшую часть августа тоже, – сказала я, надеясь смягчить удар, нанесенный Мэттом. – Я знаю, что они уже скучают по тебе.

– Хорошо, – тихо сказала она.

– Хочешь, порисуем или сыграем в игру? – спросила я. Секунду она колебалась, а потом кивнула. Потом она сползла со стула и побежала в свою комнату.

– Ты действительно должен так скоро вернуться на работу? – спросила я Мэтта, как только она ушла. – Возможно, для вас обоих было бы лучше побыть вместе?

Облокотившись о кухонный стол, он обхватил голову руками.

– Да, я должен. Я уже слишком долго отсутствовал.

Мои брови поползли вверх, хотя не должны были этого делать. Я, как никто другой, знала, что такое трудоголики: они работают даже тогда – или, возможно, возразите вы – особенно тогда, когда семья нуждается в них.

– Помню, как мне хотелось, чтобы папа был рядом, когда ушла моя мама. Более одинокой я не чувствовала себя никогда в жизни, – сказала я. – И это при том, что у меня был брат. – Теперь Ник работал фотографом, и, хотя он снимал квартиру в Лос-Анджелесе с двумя другими типами, он обычно жил на чемоданах в каком-нибудь далеком уголке. Я редко получала весточку от него.

– Это не совсем одно и то же, – сказал Мэтт.

Я раздумывала, не лишила ли его боль рассудка. Неужели он не понимает, что то, с чем имеет дело Сесили, намного хуже? Я глубоко вздохнула.

– Я все еще надеюсь, что ты подумаешь об этом.

– Конечно, – сказал он таким тоном, каким говорят, когда собираются поступить наоборот.

– А как ты? Как твои дела? – спросила я в надежде увести разговор в сторону.

– Я? – Казалось, он удивлен, что я спросила его. – Я в ярости. Я знаю, что это неправильно, но я не могу поверить, что она покинула нас.

– Да, – сказала я. Состояние слепой ярости стало привычным и для меня, наряду с неистовыми рыданиями и внезапными приступами смятения. – Я понимаю.

– Я собираюсь на сеансы психотерапевта. Сесили тоже.

– Я рада, мне кажется, это разумное решение. – Я решила воспользоваться отсутствием Сесили. – Тебе еще что-нибудь сообщили патологоанатомы?

Он покачал головой и посмотрел в сторону лестницы.

– На составление отчета уйдет несколько недель. Хотя я не знаю, важно ли это.

Это было важно для меня. Я понимала, что случившегося это не изменит, но я просто хотела знать то, чего я еще не знаю. Это было неправильно, но почему-то мне казалось, что эти крохи информации послужат оценочной шкалой для нашей дружбы, и эта шкала сообщит мне, на каком уровне я находилась. У каждого есть одна или две тайны, но тайны Дженни были такими, что вся наша история предстала передо мной, как в тумане.

Я громко сглотнула.

– Я знаю, не мне говорить тебе, что делать, но мне правда было тяжело осознать то, что произошло. Дженни даже не упоминала о том, что принимала обезболивающие, поэтому для меня это было огромным потрясением.

– Я знаю, но что еще сказать? Она совершила роковую ошибку. – Он встретился со мной взглядом, почти бросая вызов, в надежде, что я продолжу.

До кухни долетел звук шагов Сесили. Она держала в руках большой пазл.

– Мы можем сложить его вместе, тетя Пенни?

– Я здесь ради тебя, милая. – Говоря это, я собрала всю свою силу воли, чтобы глянуть, как говорили мои дети, на Мэтта. – Я с радостью сделаю все, что ты хочешь.

* * *

Я задержалась у них вплоть до того момента, пока не пришло время укладывать Сесили спать, правда, мне понадобилось выйти в интернет и закончить свою самооценку для переаттестации, которая ожидалась через два дня, и к тому же я получила письмо из лагеря, в котором говорилось, что в лагере вспышка педикулеза и я должна купить специальный состав и обработать волосы своих детей, еще был постскриптум: рюкзаки, ленчи и дополнительную одежду вплоть до дальнейших указаний нужно приносить в школу в новом пакете для мусора. Я сказала себе, что нужно попросить Санджея, чтобы он взял это на себя – не самая худшая идея, это была часть нашей сделки. Должно быть, он тоже подумал об этом, потому что, когда я отправила ему короткое сообщение, он в ответ написал мне СМС: «Уже делаю».

– Спасибо, что пригласил меня, – сказала я Мэтту, когда он провожал меня до входной двери. Сесили уже обняла меня на прощанье и лежала наверху, в кровати Мэтта, дожидаясь, пока он прочитает ей сказку.

– Я рад, что ты зашла. Сесили совсем загрустила с тех пор, как… – Его голос замер. – Ну, ты понимаешь.

Я понимала.

– Мы бы хотели пригласить ее к себе через несколько дней, если ты не возражаешь.

– Безусловно, не возражаю, – сказал он.

Я надела туфли и посмотрела на него. Напряженность, возникшая в начале нашего разговора, почти исчезла, и мне не хотелось все портить, говоря банальные слова. Но, коснувшись дверной ручки, я поняла, что не могу молчать. Не тогда, когда дело касается Сесили.

– Мэтт, вероятно, ты это уже знаешь, но Сесили потребуется больше внимания, чем прежде, – сказала я.

– Хорошо, – сказал он. Он произнес это слово с вопросительной интонацией. И посмотрел на меня, ожидая, что еще я скажу.

– Это все, – сказала я ему. – До скорого.

Я не была психотерапевтом, но Сесили, вероятно, кажется, что она должна вести себя так, будто у нее все в порядке, точно так же, как делала Дженни, поняла я, внезапно ощутив острую боль. Время от времени печаль будет напоминать о себе, но Сесили, вероятно, будет казаться спокойной и уравновешенной, и все будут говорить, что она очень, очень мужественная.

А когда всем надоест хвалить ее, никто, возможно, и не заметит, что она начнет заполнять обыденные пустоты, оставшиеся после матери. Что ее горе будет следовать за ней, как тень.

Что она отчасти лишена детства, и это будет преследовать ее еще долго, даже когда она вырастет.

* * *

В тот вечер я притащила прямо к кровати свой ноутбук и стакан воды. Я намеревалась закончить обзор, но, посмотрев на вмятину на простынях у себя за спиной, вспомнила, что еще не отправила Санджею, который работал внизу, свой список с просьбами. Я должна была отправить их ему по электронной почте два дня назад, после того как мы с ним поговорили. Ладно, лучше поздно, чем никогда. Открыв почтовый ящик, я стала печатать.

Привет. Вот мой список.

Зарабатывать больше денег. Возможно, найти работу на неполный день.

Больше помогать по дому и с детьми.

Проявлять заинтересованность, находясь рядом со мной.

Ц. о., Пенни

Но имела ли я право подписать, что целую и обнимаю, после того как передала мужу краткий перечень его личных и супружеских упущений?

Я удалила «ц. о.» и написала:

«Люблю тебя».

Затем, по непонятной для меня самой причине, это я тоже удалила и заменила словом «Люблю».

Потом я быстро стукнула по клавише «Отправить», не давая себе возможности снова передумать.

«Молодец», – услышала я голос Дженни.

Меня больше не тревожило то, что я теряю рассудок, в любом случае он, вероятно, был утерян много лет тому назад. Но эти разговоры с Дженни казались мне невозможными, и не только потому, что она была мертва. Что за человек был тот, с кем я разговаривала? Подруга, которую, как мне казалось, я знала, или женщина, скрывавшаяся за всем этим внешним лоском?

Неважно, возможно это или нет, но я по-прежнему чувствовала, что обязана найти ответ.

– Спасибо, – сказала я. – Я стараюсь.

– С кем ты разговариваешь? – В дверном проеме появился Санджей с зубной щеткой в руках.

– Сама с собой, – соврала я.

Он вскинул брови.

– Я должен обеспокоиться?

Вероятно. Но хотя это было не совсем честно, я не была готова рассказать ему о коротких разговорах между Дженни и мной.

– Я в порядке, – сказала я.

– Знаешь, если ты не в порядке, то это нормально.

Я нахмурилась.

– Что это значит?

Он вздохнул.

– Это значит, что я люблю тебя, Пенни.

Потом он ушел. Я услышала, как под его шагами скрипит пол в коридоре, а затем – звук закрывающейся двери ванной. Я крепко зажмурилась, ожидая снова услышать Дженни. Вместо этого все мои мысли куда-то исчезли, и я погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Глава 15

Большинство людей говорят, что хотят знать правду. То есть они хотят знать ее, если она приятная. Я с удивлением осознала, что большинство наших общих друзей и знакомых успокоились, когда им объяснили, что Дженни стала жертвой невыясненной ошибки в рецепте. («Это происходит чаще, чем ты думаешь», – сказал Арджун, отец Санджея, а поскольку он выписывал рецепты, то знал.) Я размышляла, верят ли они в это или думают, что дополнительная информация, возможно, опорочит память Дженни.

Джэл была не как все. Через несколько дней после того, как я передала Санджею свой список, мы встретились с ней, чтобы пропустить по стаканчику. Я давно хотела увидеться с ней, но все время откладывала, наш разговор во время прощальной церемонии навел меня на мысль о том, что она засыплет меня вопросами о смерти Дженни.

Я не ошиблась.

Не успели мы сесть, как она начала спрашивать. Что это было за лекарство? Предъявила ли семья Суит иск аптеке, где был отоварен рецепт? Как насчет врача или даже фармацевтической компании? Виноваты ли они? Кто-то же должен нести ответственность.

Я сама задавала себе некоторые из этих вопросов, но все, на что я была способна, это вяло отвечать, что не знаю. Мне было противно лгать, и я была почти уверена, что совершаю ошибку. В отчаянии я наконец предложила ей связаться с Мэттом и спросить у него. Мне стало легче, когда она сказала, что так и сделает.

– Еще одно, – сказала Джэл. Она помахала нашему официанту пустым бокалом из-под вина. Потом посмотрела на мой бокал, который был почти полон. – По крайней мере, горе не превращает тебя в пьяницу.

– Просто я сегодня устала. – Я отпила глоточек вина. Если бы мне не нужно было быть начеку, я, вероятно, опрокинула бы залпом весь бокал и тут же заказала бы новый.

– Черт возьми, мне так жаль. Я виделась с Дженни почти за два месяца до ее смерти. Правда, я так переживала из-за того, что не могу ни с кем увидеться после рождения Калеба, – сказала она, имея в виду своего третьего ребенка.

Не только она. По воле случая наши дружеские связи ослабли примерно в то время, когда из нашего круга почти выпала Соня. К тому моменту, когда я столкнулась с Джэл на поминальной службе по Дженни, прошло около полугода с тех пор, как мы не виделись с ней, и я почти не узнала ее. Джэл похудела – от того, что беспрестанно кормила ребенка грудью и не успевала поесть, как сказала она извиняющимся тоном, вероятно, потому что на меня рождение ребенка произвело обратный эффект, – а в ее черных волосах проглядывала седина. Лицо было не накрашено, а вокруг глаз образовалась сеточка из тонких морщинок. Она выглядела на десятки лет старше, чем тогда, когда мы встречались в последний раз, как будто у нее на лице вдруг выступили все прожитые ею годы.

– Послушай, мы все сожалели о том, что не встречаемся, – сказала я Джэл. – Не мучай себя.

– Да, но я избегала Дженни по ложной причине. Я чувствовала себя такой виноватой, забеременев Калебом в то время, когда она так боролась со своим эндометриозом. И, знаешь, когда уже не за горами сорок… казалось, что эта глава ее жизни уже окончена. Наверное, это было тяжело для них с Мэттом.

Я молчала, не донеся бокал до рта, и думала, что ответить. Я знала, что Дженни хочет второго ребенка, но в то же время она говорила, что любит свою семью из трех человек такой, какая она есть.

Теперь мне пришлось усомниться, все ли я знала.

– Ведь это все они, верно? – вдруг сказала Джэл. – Гормоны, которые она принимала. Я прочитала, что они могут привести к образованию тромбов у женщин старше тридцати пяти.

– Возможно, – приврала я.

– Держу пари, это они, – кивая, проговорила она. – Как бы то ни было, когда я сообщила Дженни, что снова беременна, она сказала, что они давно махнули на это рукой. Но я не знаю, можно ли на это на самом деле махнуть рукой, особенно когда ничего не получается. У моей сестры было вторичное бесплодие, и она переживала это очень тяжело, даже после того, как в конце концов родила второго ребенка.

– Во всяком случае, Дженни и Мэтт не теряли надежды.

Джэл удивленно посмотрела на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Они трахались, как кролики, – быстро поправилась я. – Ну, может быть, не как кролики.

– Потому что кролики рожают кучу детенышей?

Я смущенно улыбнулась.

– Извини, я сболтнула лишнее. Но, знаешь, Дженни всегда говорила о том, что они занимаются этим каждый день, когда он бывает дома, иногда даже дважды в день. Мы с Санджеем вели себя так, только когда нам было чуть за двадцать. – Потом я нерешительно добавила: – Он хочет, чтобы мы чаще занимались сексом.

Джэл вытаращила глаза.

– Мужики. Впрочем, если я чему-то и научилась, так это тому, что, если делать это по обязанности, мгновенно исчезает всякое удовольствие. Нам с Тони пришлось потрудиться только над Рейчел, – сказала она, говоря о своем старшем ребенке. – По себе знаю, что самый быстрый способ убить свое либидо – это лишить отношения всякой спонтанности.

Недвусмысленная просьба моего мужа была очень далека от какой-либо спонтанности, но это была моя вина.

– Да, я понимаю тебя, – сказала я, уставившись в красную бездну своего бокала.

* * *

– Санджей, – прошептала я.

Он спал на нашей кровати, лежа ровно и спокойно, как бревно. Я перелезла через него и наклонилась вперед. На мне была узкая майка «White Sox», которая нравилась ему, и синие трусики. На трусиках была крохотная дырочка в том месте, где к резинке было пришито кружево из полиэстера, но она была сзади, и было темно, ну, я во всяком случае, старалась.

– Привет, – прошептала я, пытаясь разбудить его.

– Привет, – пробормотал он, открыв один глаз. Потом вдруг раскрылся второй. – От тебя пахнет вином.

– Это мои новые духи, – развязно сказала я. Мы с Джэл выбрали ресторан в пешей доступности от ее и моего дома, поэтому я решила выпить второй бокал вина и, не отставая от Джэл, третий. Теперь спальня слегка покачивалась у меня перед глазами. Но когда я вошла в дверь, мне вдруг в голову пришла одна мысль – сегодня ночью я попытаюсь задать жару, как в студенческие времена.

И, черт побери, я была намерена получить удовольствие.

Он приподнялся на постели и посмотрел на меня.

– Правда, ты отлично выглядишь.

Я хотела заметить, что это оттого, что мой живот был прикрыт майкой, но мне хватило здравомыслия, чтобы удержаться от сарказма.

– Спасибо, – сказала я таким тоном, которым не говорила давно.

Потом я наклонилась и поцеловала мужа. В десять часов у него уже пахло изо рта. Это почти не обеспокоило меня, как и щетина, которая царапала мне кожу, словно наждачная бумага. Впрочем, я, разумеется, не хотела отступать так легко, поэтому, пристроив лицо поудобнее, я снова поцеловала его. На этот раз я почти не испытала прежнего раздражения, и теперь у его губ тоже был винный привкус. Победа.

Мои волосы рассыпались вокруг наших голов, скрыв от меня стопку одежды рядом с кроватью и бдительный взгляд игрушечной коалы Стиви, которую она выкинула к нам на комод. Были только я и Санджей, чьи руки были напряжены под моими пальцами и чья кожа пахла мылом, что всегда заводило меня. В конце концов, последняя мысль была, возможно, не такой уж незрелой.

– Чем же я это заслужил? – прошептал он.

Не был ли это вопрос с подвохом? Да ничем. Дело было в том, что он согласился одобрить наш проект укрепления семьи.

– Давай поговорим, – прошептала я.

– Ладно, – сказал он.

– Безмолвно поговорим.

– Прости.

– Ш-ш-ш. – Я опять поцеловала его. Потом протолкнула свои бедра меж его и, взяв его ладони, положила их себе на грудь. Он медлил, как будто заново знакомился с моим телом (что так и было, я полагаю). Потом он стянул с меня майку. К счастью, я больше не думала о том, что вокруг меня все раскачивается, и о том, что дырка на моих трусиках будет видна, если я наклонюсь не в том направлении. Это было совсем неплохо. На самом деле я была на пути к тому, чтобы получить удовольствие.

Я поняла, что Санджей не сводит с меня глаз. Он смотрел на мой лоб, вероятно, размышляя о том, указывают ли морщинки между бровей на то, что я собираюсь перейти к действиям. Потом перевел взгляд на мои губы. Может быть, они сморщились или выдавали мое желание покончить с этим как можно скорее?

Всего понемногу. Я гадала, понял ли он.

Потом он заглянул мне в глаза, и отчего-то мне показалось, что я беззащитна, как никогда. Я не хотела, чтобы он прочитал мои мысли, я не хотела впускать его к себе в душу. Потому что мысли о том, как я люблю своего мужа, через секунду могут смениться желанием оплакивать умершую подругу. Нет, чего я хотела – что мне было необходимо – так это физической близости. Старой, доброй страсти с закрытыми глазами и без особых эмоций. Гормоны. Феромоны.

Я откатилась от него.

– В чем дело? – сказал он, все так же лежа у меня за спиной. Он приподнялся, опершись о локоть. – Я что-то сделал не так?

– Отнюдь нет. Просто мне захотелось перевернуться. – Я притянула его к себе, а потом нежно взяла за плечи и подтолкнула вниз. Я видела, как его макушка опускается все ниже по моему животу и останавливается между ног. Потом я больше не могла говорить, потому что в этот момент моя мертвая зона поразила меня, начав подавать признаки жизни.

А потом появились другие признаки, меня захлестнула знакомая и в то же время удивительная волна наслаждения. Возможно, вино пошло мне на пользу, потому что я не думала о том, что в десять часов вечера, в полумраке, Санджей трется о мои бедра, или о том, что мы занимаемся этим, потому что он попросил меня об этом одолжении, или же о том, что я не могла вспомнить, когда мы в последний раз делали это. Через несколько минут я смогла забыть обо всем.

Но потом ни с того ни с сего я начала мысленно заниматься семейной арифметикой. Я (наконец), по просьбе Санджея, сдвинулась с мертвой точки. Что было невероятно. Но я по-прежнему не справлялась. Он мыл тарелки и готовил ленч – неважно, по крайней мере, он это делал. Как раз накануне я застала его в тот момент, когда он орудовал мини-пылесосом так, словно был включен в платежную ведомость клининговой компании «Molly Maid». А в тот день, когда мы обменялись списками, он совершил невозможное – сложил выстиранное белье и разложил все вещи по ящикам.

Через долю секунды мое наслаждение ушло в небытие.

– Подожди, – сказала я Санджею. – Одну минутку, прости.

Он в смущении поднял голову.

– Мне правда было приятно, но, когда я подумала о том, о чем не стоило думать… прости меня. Правда, дело не в тебе.

– Если дело не во мне, то о ком ты думала две минуты назад? – спросил он, криво усмехнувшись.

Я не смогла удержаться от смеха, а потом обрадовалась, что рассмеялась, потому что туман начал рассеиваться. Я больше не испытывала возбуждения, но это не означало, что я не сделала шаг вперед.

– На чем мы остановились? – спросила я, привлекая Санджея к себе.

Я стала стягивать с него трусы, но он остановил меня.

– Нет, не надо.

– Почему? – сказала я.

Он состроил гримасу.

– Это было чудесно. Давай остановимся на этом и попробуем снова в другой раз.

– Правда? – сказала я. – Ты не хочешь, чтобы я сделала то же самое?

Он откинул голову.

– Ты только поэтому хочешь это сделать?

– Нет, – сказала я. – Я пыталась вести себя спонтанно. Но потом стала думать о том, какой ты хороший, а я – нет.

Он погасил лампу за своей спиной.

– Понимаешь, это не соревнование.

– Понимаю, – сказала я.

Но что я на самом деле поняла, так это то, что «Это не соревнование» было сказано тоном победителя, пытающегося успокоить неудачника.

* * *

На следующее утро я стояла на кухне, обозревая достижения Санджея. Тарелки были вымыты, сверкающие столешницы были чище, чем в последний визит Рии. Меньше чем за неделю Санджей уже заработал высший балл, исполнив одну из моих просьб. Наверняка он еще не нашел работу, я знала, что это требует времени, но если мужчина готов чистить раковину, возможно, он в конечном счете способен решить мировые проблемы, если очень этого захочет.

Ему как можно быстрее нужно было решить денежные проблемы.

– Майлз, перестань! – крикнула неизвестно откуда Стиви.

– Нет, ты перестань! – крикнул в ответ Майлз.

Интуиция подсказывала мне, что нужно вмешаться, пока один из них не отправил другого в карету «Скорой помощи», но Санджей уже проснулся, он смог это сделать. Ожидая, когда он вмешается, я взялась за дело и принялась готовить кофе.

– Я скажу маме! – заголосила Стиви. – Мама!

В ответ Майлз завизжал, как шимпанзе. Прохожий не без основания подумал бы, что ребенок сломал ногу, но я-то лучше знала. Он демонстрировал свою силу, чтобы Стиви не наябедничала.

Я подождала, потом налила чистой воды в емкость кофеварки.

Визг продолжался.

Отмерив кофе в зернах, я пересыпала его в металлический фильтр кофеварки, стараясь не обращать внимания на пульсацию в голове.

Внезапно наступила полная тишина. Я улыбнулась, подумав, что Санджей наконец вмешался.

Потом последовал громкий стук и новый крик, на этот раз настоящий. Нажав кнопку «Пуск» на кофеварке, я пошла в гостиную.

Облаченная в ночную рубашку, Стиви сидела на груди Майлза.

– Что? – спросила она, как будто я прервала их секретный разговор.

Лицо Майлза было темно-красного цвета, и он ловил ртом воздух.

– На помощь, – прохрипел он.

– Слезь с брата, пока я не отшлепала тебя, – сказала я Стиви.

Продолжая сидеть, она взглянула на меня так, словно я уже отлупила ее. Потом Стиви начала ругаться.

– По правилам нашей семьи, нужно следить за своими словами! Бить – это гадко! Гадко, мамочка!

– О, прости меня, и ты говоришь это сидя на груди у своего брата и душа его? – Я показала на лестницу. – Поднимайся в свою комнату и одевайся, или я покажу тебе, что значит гадко.

Бросив на меня сердитый взгляд, Стиви встала, отпустив Майлза.

– Вперед! – крикнула я.

Лицо Майлза приобретало естественный оттенок, но он по-прежнему лежал на полу и плакал. И когда я получше присмотрелась к нему, то поняла, что он тоже смотрит на меня так, словно я – призрак Джоан Кроуфорд[10].

– Не шлепай Стиви, мамочка! – заорал Майлз.

Врагом врага моего сына была его любимая сестра.

– Ох, умоляю тебя, Майлз. Я не собираюсь этого делать, и тебе об этом известно.

– Тогда зачем ты так говоришь? – завопил он.

От отчаяния? Еще мгновение, и мне показалось, что я достигла крайнего предела, который на самом деле был лазом куда-то еще ниже? Это было только догадкой.

– Иди в свою комнату и одевайся, – сказала я ему. – Сейчас же.

Затем я пошла посмотреть, что делает Санджей. В гостиной его не было, поэтому я предположила, что он снова уснул. Но когда я вошла в нашу комнату, то увидела его в кровати с ноутбуком и в наушниках.

– Привет, – сказала я, хотя мне хотелось сказать: «В наушниках или нет, как, черт побери, ты не услышал этот ор?»

Он стянул наушники.

– Привет.

– Ты слышал детей? – спросила я.

– Нет, – сказал он, бросив взгляд на экран. – Прости, я работал.

«Не ворчи на мужа за то, что он занимается тем, о чем ты его просила», – напомнила я себе.

– Замечательно, но сегодня пятница. Дети через сорок пять минут должны быть в лагере, а мне надо заскочить в душ и доехать до работы.

– Прости. – Он говорил искренне. – Я правда увлекся.

У меня раскалывалась голова. Три бокала вина за вечер, когда утром нужно собирать детей в лагерь! За кого я себя принимала, за Мика Джаггера?

– Чем ты занимаешься? – спросила я. Вполне естественно. Я надеялась, он скажет, что ищет работу.

Санджей смущенно улыбнулся.

– Знаешь, той статьей о джазе, над которой я работал последние несколько месяцев.

Нет.

– Да? – сказала я.

– Я писал ее на свой страх и риск для журнала Atlantic, – сказал он. – Помнишь?

Теперь я вспомнила. Алекс свела Санджея с кем-то из издательского бизнеса, и тот передал разговор с Санджеем редактору интернет-сайта. Редактору идея понравилась, но, поскольку у Санджея было немного публикаций под своим именем, его попросили написать всю статью целиком, прежде чем они купят ее.

– Это статья о том, какое влияние оказал джаз на американских политиков, – добавил он.

– Точно, ты был очень увлечен ею. Как продвигаются дела?

Он сел и закрыл компьютер.

– На самом деле, она готова. Я отправил ее вчера.

– Отправил?

Я не смогла скрыть удивления. В Hudson Санджей был крайне эффективным сотрудником, но тогда он был младшим редактором, который сочинял разве что заголовки и подписи к фотографиям. Однако я знала, что как журналист он слабоват, он может целую неделю мучиться над одним абзацем. По правде сказать, чем больше он думал о чем-то, тем меньше была вероятность того, что он дойдет до конца. По этой причине я вполне допускала, что он все еще работает для журнала Atlantic.

– Да, и редактор уже прочитал ее и только что написал, что ему понравилось. Цитирую: «Большой редакторской правки не потребовалось».

– Чудесно!

– Они собираются опубликовать ее в октябре. Онлайн и в журнале. За печатный вариант мне заплатят гонорар.

Я подошла и поцеловала его.

– Я так горжусь тобой.

– Спасибо, – сказал он. – Но это не все.

В моей голове заплясали значки доллара. Atlantic предложил ему новое задание! Или, возможно, даже колонку!

– Редактор сказал мне, что эта история – из числа тех проектов, которые у них на глазах часто превращаются в долгосрочные, – сказал он. – Или… даже в книгу.

Моя радость разлетелась на миллионы мелких кусочков. Книгу? Потребовалось бы несколько лет, чтобы написать ее. Оплата, как обычно, была бы паршивая, и, конечно, так и должно было быть, поскольку речь шла о мало известной теме. Даже если бы Санджей продал книгу за умеренную цену, она обернулась бы единовременной выплатой и не обеспечила бы нам стабильного дохода, в котором мы нуждались. Я размышляла, учел ли он это или же все еще переживает первую волну восторга.

Ладно, я не собиралась поднимать этот вопрос – не сейчас. Не то чтобы в последнее время он заикался о том, чтобы написать книгу, я давно спалила его планы парой обескураживающих, но правдивых слов. Может быть, через несколько дней я смогу возобновить разговоры о поиске работы, совместимой с его проектом. В данный момент я собиралась поддержать мужа.

Переведя компьютер в спящий режим, Санджей толкнул крышку. Потом он встал и потянулся.

– Времени еще много, но я собираюсь поработать, чтобы обдумать проект. Когда статья будет опубликована, у меня уже что-то будет готово. И если получится хорошо, я поеду в Нью-Йорк и попробую найти агента, чтобы продать книгу. В смысле, все закончится успехом, если действовать последовательно. Я посмотрел, и мне кажется, что можно хорошо продать подобный материал, если он написан с умом, но рассчитан на массового читателя. Это могло бы положить начало чему-то большему.

– Замечательно, милый. Я правда рада за тебя. – И я была рада. Только мне хотелось, чтобы он понял, что все его мечты о будущем – журавль в небе, и что даже если они материализуются, они не решат наши финансовые проблемы надолго. Я просто представила себя морщинистой старухой, согнувшейся над компьютером, как мелкая офисная сошка. Когда придет моя очередь сидеть дома и писать?

Ответ, поняла я с грустью, был «никогда». Или, во всяком случае, после того, как оба ребенка закончат колледж. Кому какое дело, что я тоже когда-то хотела писать детские книжки? Полагаю, я могла бы выкроить несколько минут вечером или в выходные, чтобы вернуться к одной из историй, которая много лет зрела в моей голове. Но для этого пришлось бы забыть о том, что я обессилена, и постараться поймать вдохновение, а потом работать еще усерднее.

И, честно говоря, я не была уверена, что готова на это.

В какой-то момент Санджей, вероятно, нашел бы работу – ведь я попросила его об этом, и он, кажется, серьезно отнесся к нашим планам – но маловероятно, что он будет получать зарплату, хотя бы отчасти сравнимую с моей. Все держалось на мне, и никакие семейные проекты не могли опровергнуть эту банальную истину.

Санджей снова застенчиво ухмыльнулся.

– Так… что ты думаешь?

Отправив мысленный вопрос Дженни, я улыбнулась как губами, так и глазами.

– Я думаю, это замечательно, милый. Я не могла бы порадоваться за тебя больше, даже если бы постаралась.

Глава 16

В ту субботу я повела Сесили и детей поужинать в городе и посмотреть кино, а Санджей остался дома писать. Сначала Сесили казалась замкнутой, но когда мы стояли в очереди за билетами, она, Стиви и Майлз хихикали и шутили по поводу пуканья. Она улыбалась, даже когда я привезла ее домой.

Я разволновалась, видя ее радостной, но я знала, какой мимолетной может быть эта радость. После ухода матери тяжелее всего мне было по ночам. Монстры и буки прятались повсюду, и мне представлялось, что отец не сможет защитить меня так, как могла бы она, неважно, что я вообще не могла припомнить, чтобы моя мать проявляла свои материнские чувства. Однажды вечером Ник свернулся калачиком в моей кровати, и мы долго так продолжали спать в одной кровати, хотя с точки зрения общественной морали это было неприемлемо. Несмотря на это, я часами пристально вглядывалась в темные углы своей комнаты, прежде чем в конце концов отключиться от полнейшего изнеможения, или просыпалась среди ночи в поту и звала ту, кого с нами не было.

– Как, по-твоему, чувствует, себя Сесили? – спросила я Мэтта, когда Сесили убежала в дом.

Он обернулся, чтобы убедиться, что она не подслушивает.

– На самом деле, я не знаю, что сказать.

– Почему?

Он почти с безнадежностью пожал плечами.

– Я имею в виду, что на этой неделе она целыми днями была в лагере. Прошедшие выходные были первыми выходными без Кимбер, но я провел бо́льшую часть времени, заполняя страховые формуляры. – Он вздохнул. – Там столько бумажной волокиты. Никто никогда не предупреждает о том, что касается смерти.

– Прости, – сказала я.

– Ничего не поделаешь.

Стоило ли мне продолжать?

Мне не нужно было слышать голос Дженни, я и сама знала правильный ответ.

Повесив сумочку на плечо, я глубоко вздохнула.

– Я немного беспокоюсь о Сесили. За ужином она сидела как в воду опущенная.

Мэтт посмотрел на меня так, словно я была тупицей.

– Ну, да. Психотерапевт сказал, что она еще долго будет ужасно себя чувствовать. У нее даже может начаться депрессия. – Он покачал головой. – Депрессия в шесть лет. Никогда не думал, что кому-либо из нас придется беспокоиться об этом.

– Но у вас с психотерапевтом есть план, как с этим бороться, если такое случится?

– Тебе кажется, что я делаю что-то не так, Пенни? – Он говорил спокойно, но не приходилось сомневаться в том, что его глаза вспыхнули от гнева.

– Просто я тревожусь за Сесили. Знаешь, у меня есть кое-какой опыт.

– Верно, потому что твоя мать тебя бросила, – сказал он с каменным выражением лица.

Хотя мы с Санджеем часто ужинали с Мэттом и Дженни, наша дружба, по правде говоря, никогда не распространялась на всю четверку. Что было прекрасно – я не испытывала потребности в том, чтобы муж моей подруги тоже становился моим лучшим другом. Но вплоть до этого момента у меня никогда не возникало явной неприязни к нему.

– Я стараюсь вести себя правильно по отношению к твоей дочери. – Мой голос завибрировал, и я почувствовала, что меня охватывает дрожь. На самом деле я не умею конфликтовать. По правде сказать, мне легче было бы пробежать в нижнем белье по Пятой авеню, нежели продолжать этот разговор.

– И ты думаешь, что это сближает тебя с нами, – сказал он.

– Это ты сказал, а не я.

Он вздохнул и внезапно показался опустошенным.

– Я делаю все, что могу, Пенелопа. Не знаю, что еще сказать тебе.

– Понимаю, – сказала я. – И я тоже стараюсь. Если мне и хотелось бы сейчас с кем-то поспорить, то только не с тобой.

Он посмотрел на меня скептически.

– Если уж ты заговорила о спорах… – Я была готова ответить, но он снова посмотрел через плечо. – Не то чтобы я хотел сменить тему, но я хотел бы кое о чем попросить тебя. – Он заговорил мягче, и я расслабилась.

– Все, что угодно.

– Я получил много электронных писем от читателей Дженни. Ты знакома с Тианой, помощницей Дженни?

Я кивнула.

– Она говорит, что в интернете пишут всякое. Они хотят знать, почему Дженни не публикует свои посты. Люди не в курсе, что она умерла, но скоро они поймут это.

– Точно.

– Я думал, не могла бы ты что-нибудь написать, что-то вроде прощального послания с объяснением, что она умерла, и, возможно, попросить уважать частную жизнь. Что-нибудь такое, чтобы почтить ее память и покончить с вопросами. Поскольку вы были так близки, а ты была журналисткой, я думаю, было бы хорошо, если бы это сделала ты.

Я была журналисткой? Прошло так много времени с тех пор, как я считала себя ею, что, услышав от него эти слова, я удивилась.

– Конечно, я была бы рада. – Ну, я не была рада писать нечто туманное и, возможно, недостоверное о смерти Дженни. Но если я должна сделать это ради безопасности Сесили, тогда я это сделаю.

– Тиана прислала мне данные для входа в систему и инструкции по публикации поста, поэтому, когда ты напишешь, я смогу опубликовать пост. Это не срочно, может быть, через пару недель, если ты сможешь найти время.

Я посмотрела на него.

– Я найду время.

* * *

Долгие месяцы я вела переговоры с дамой по имени Нэнси Вайнгартен о благотворительном взносе в миллионы долларов на поддержку женщин, занимающихся медициной в университете. На следующий понедельник наконец было назначено время подписания контракта, который стал бы самым весомым в моей карьере. Именно так, если бы я действительно смогла завершить его.

Когда я провела Нэнси в конференц-зал, где мы встречались, я поймала себя на мысли о том, что думаю о своем разговоре с Мэттом. Не попросил ли он меня написать что-то для сайта Дженни только ради того, чтобы прекратить спор? Учитывая, что он был склонен давать ходу, когда они с Дженни ссорились, я понимала, что не я одна испытывала отвращение к склокам.

Однако то, что он сказал – что не знает, как чувствует себя Сесили, потому что она весь день была в лагере, а он тратил свое свободное время на бумажную работу, – стало словно занозой, впившейся мне под кожу. Я могла лишь ненадолго притвориться, что не обращаю на это внимания, но рано или поздно с этим пришлось бы разобраться.

Сев за длинный стол из красного дерева, я посмотрела на сидевшую напротив Нэнси Вайнгартен и начала заготовленную речь.

Но, когда я благодарила ее за потраченное время и внимание, мои мысли снова переметнулись на Мэтта. Все, чего он хотел, это сменить тему. Он сразу хотел уклониться от разговора. Но я продолжала задавать назойливые вопросы и никуда не уходила. Возможно, я уже сто раз подводила Дженни, но одну вещь я для нее сделаю.

– Пенелопа! – Голос Расса прервал мои мысли.

Мои глаза неожиданно сфокусировались снова.

– Прости, Расс, в чем дело?

– Пенелопа, – медленно проговорил он, словно мое имя было новым для английского языка. – Миссис Вайнгартен просила нас подтвердить, что мы будем использовать тексты Семейного фонда Вайнгартен для всех документов, имеющих отношение к стипендиям. Ты можешь высказать свое мнение?

– Безусловно, – сказала я, но в моем голосе не было ни уверенности, ни компетентности.

Нэнси Вайнгартен была из числа первых женщин, окончивших медицинскую школу в нашем университете, а затем она защитила докторскую степень в Гарварде, а затем разработала новый способ лечения ревматоидного артрита, полностью изменивший подход к лечению этой болезни. Как она сказала мне на предыдущей встрече, бо́льшая часть ее жизни была скачками с препятствиями, и она терпеть не могла глупцов.

Теперь, сидя напротив меня за переговорным столом, она смотрела на меня так, будто я была невыносима.

– Безусловно, вы можете высказать свое мнение? Или, безусловно, мое имя будет фигурировать на всем, что связано со стипендиями? – проскрежетала она.

– Мы, безусловно, будем использовать ваше имя на всех материалах, – сказала я, выпрямившись.

– Хорошо. – Прищурившись, она опустила бифокальные очки, чтобы внимательно рассмотреть меня. – И как вы будете продвигать стипендии?

Я улыбнулась, это я знала как свои пять пальцев.

– Мы планируем сообщить о них по новым каналам связи университета и работать с местными и национальными средствами массовой информации, а также с прессой штата, чтобы распространить эти сведения по всему миру.

Только я открыла рот, чтобы продолжить, как вмешался Расс:

– Мы также включим ее в материалы, которые рассылаем абитуриентам и студентам.

Как меня вообще хотя бы на секунду мог прельстить этот саботажник?

– А также распространим по торговым точкам, где продается пресса, освещающая новости здравоохранения и науки, – многозначительно добавила я.

Расс улыбнулся Нэнси.

– Разумеется, мы включили все это в печатный вариант для вас, чтобы вы могли все обмозговать.

Он так мастерски подражал Иоланде, что я почти приготовилась к тому, что он взвизгнет. Иоланда, сидевшая позади Нэнси, удовлетворенно кивала, прищурив глаза.

– Пенни, – сказал Расс, словно представляя меня. – Может быть, его нет? Печатного варианта?

Открыв папку, я вынула блестящую свеженапечатанную брошюру, которую приготовила лично для Нэнси.

Только документ оказался общим вариантом, который мы дарили всем, кто делал благотворительный взнос на сумму более пяти тысяч долларов. По ошибке я схватила со своего стола не тот документ.

У меня на глаза навернулись слезы, и я в панике заморгала. Кроме того, что я испытывала крайнее унижение, плакать на глазах у своего коллеги, начальницы и самого крупного за всю мою карьеру источника финансирования было гарантией того, что мне не представится возможность повторить такую ошибку дважды.

Я глубоко вздохнула.

– Прошу прощения, – сказала я Нэнси. – Я только что поняла, что это не тот документ, который я приготовила специально для вас.

– Но мы можем доставить его вам сегодня, – сказал Расс.

– Спасибо, Рассел, – сказала Иоланда, еще секунда – и мои брови воспламенились бы от ее испепеляющего взгляда.

Нэнси подняла руку. Потом она выжидательно посмотрела на меня.

– Мне не нужны бумажки. Миссис Руиз-Кар, не могли бы вы рассказать мне, какого рода студенты воспользуются моей стипендией?

Я могла, поняла я с облегчением. И для этого мне не нужна была брошюра.

– Безусловно, – сказала я. – Позвольте мне рассказать вам о Летисии Альварез, первой из своей семьи поступившей в колледж, она вместе с родителями иммигрировала в США из Сальвадора, когда ей было всего пять лет от роду. Летисия, которая этой осенью начнет учиться на первом курсе медицинской школы, всю свою жизнь была очень способной ученицей. Но она не всегда была отличницей. Видите ли, она вместе с семьей пережила землетрясение 2001 года, опустошившее Сальвадор. Мать Летисии погибла под обломками дома, но благодаря Летисии выжил младший брат Эдуардо.

Я помолчала, с удовольствием видя, что Нэнси, наклонившись вперед, слушает.

– Хотя Летисии было всего пять лет, она смогла вытянуть его из-под обломков кирпича и заботилась о нем до тех пор, пока через два дня они не воссоединились с отцом. Летисия говорит, что этот опыт вдохновил ее на то, чтобы пойти по медицинской стезе. Она надеется пройти практику в службе экстренной медицинской помощи, а в идеале, после аспирантуры она хотела бы работать с организацией, оказывающей помощь людям, такой, как «Врачи без границ».

– Хорошо, – сказала Нэнси. – Расскажите еще.

* * *

Когда я вернулась, проводив Нэнси Вайнгартен до выхода из здания, в верхней строке своего почтового ящика я увидела письмо Иоланды.

«Зайди ко мне».

Я вздохнула, зная, что она будет ругать меня за то, что я опростоволосилась. Подойдя к ее кабинету, я увидела, что дверь открыта. Иоланда махнула мне рукой, приглашая войти.

– Ладно. Что ж, давайте обговорим это. Мы хотим обеспечить самые лучшие методы…

Мне потребовалось некоторое время для того, чтобы понять, что она разговаривает по телефону. Она поговорила еще минуту, потом, попрощавшись, повесила трубку. Оставаясь в той же позе за компьютером, Иоланда повернула ко мне голову.

– Что там произошло? – Она не дала мне возможности ответить. – Мы обсуждали, что предоставим Нэнси углубленный анализ! Мы договорились подробнейшим образом ввести ее в курс дела! Это было… – Ее голова повернулась к компьютеру, и Иоланда начала печатать. Через минуту она остановилась так же внезапно, как начала, и снова развернулась ко мне. – Дин Уиллис рассчитывал на это. Тебе придется сообщить ему самой, у меня на этой неделе нет свободного времени.

– Нэнси готова оформить пожертвование, – сказала я.

Это была правда. После того как все покинули конференц-зал, я попыталась извиниться перед Нэнси за брошюру и свое шероховатое выступление.

– Не нужно извиняться, – сказала она, отмахиваясь от моих слов.

– Но я извиняюсь, – заикаясь, проговорила я.

Она взглянула на меня из-под очков.

– Можно я задам вам личный вопрос?

– Конечно, – сказала я.

– У вас есть дети?

– Двое. Дочке восемь лет, а сыну – шесть.

Она одарила меня тусклой улыбкой. Нэнси была маленькой и тощей, с узкими, все понимающими глазами, придававшими ей сходство с чародеем. Я была вполне уверена, что ей уже за восемьдесят.

– Я так и подумала, что у вас есть дети. У меня у самой трое. Я чуть не сошла с ума, пока они не поступили в колледж. Трудно работать, имея детей, даже если вам помогает муж. Чего мой, к сожалению, не делал. Разумеется, в то время все было по-другому. Я была единственной работающей женщиной в нашем квартале. – Она похлопала меня по руке. – Пенелопа, дорогая, могу я дать вам небольшой совет?

– Прошу вас.

– Прекратите делать вид, что вам легко.

– Хм… разве я это делаю?

В ту же минуту, когда я произнесла эти слова, я поняла, что так оно и есть.

– Вы видели, чтобы мужчины так поступали? – Она прищелкнула языком. – Может быть, в вашем поколении все изменилось? Судя по поведению вашего коллеги, я очень сомневаюсь в этом. Большинство мужчин, они притворяются, что корпят над каждой деталью, а потом говорят всем, что это было даже сложнее, чем они ожидали. Если жизнь у вас сейчас тяжела, ведите себя соответствующим образом. Вы сейчас споткнулись, но пришли в себя и продолжили, разве не так?

– Да, – сказала я.

Она засмеялась.

– Вам следовало бы сказать: «Да, это было трудно, но я справилась, и теперь я добилась самого крупного пожертвования в истории медицинской школы от фонда, созданного женщиной, и горда этим».

– Вы имеете в виду…

– Видит Бог, Гарварду мои деньги не нужны.

Искра надежды, которая тлела во мне, превратилась в бурную радость.

– Спасибо вам, – сказала я. – Правда, это очень много значит для меня и для медицинской школы.

Нэнси улыбнулась.

– Скажите спасибо себе.

Теперь Иоланда недоверчиво изогнула накрашенные брови.

– Ты хочешь сказать, что Вайнгартен согласилась сделать пожертвование?

– Да. – Мой голос прозвучал устало. Но я и была усталой. Санджей старался больше помогать мне по дому, но, пребывая то в скорби, то в замешательстве, и разрываясь между своими детьми и Сесили, и, вдобавок, пытаясь нанести макияж перед уходом на работу, чего я не делала со дня смерти Дженни, я все еще чувствовала себя такой измученной, что могла бы свернуться в клубок в мягком кожаном кресле Иоланды и проснуться в следующем году. – Вдобавок к стипендиям, она жертвует двести тысяч долларов в Общий фонд.

Общий фонд был самой значимой стратегией нашей кампании, поскольку пожертвования можно было использовать почти для любых нецелевых нужд медицинской школы, больницы или исследовательского центра. Кроме того, это была та сфера деятельности, которая требовала приложения самых больших усилий ради того, чтобы получить взнос чуть больше нескольких сотен долларов. Оказывается, люди, желающие вкладывать крупные суммы, склонны интересоваться, на что тратят их деньги.

– Это счастливая случайность, Пенелопа, – сказала Иоланда. – Что, если бы она не спросила тебя о получающих стипендию? Ты замечательно рассказала о Летисии, но, если бы Нэнси стала выспрашивать у тебя, как мы будем рекламировать стипендию, теперь мы с тобой разговаривали бы по-другому.

Я была готова уступить ей и сказать, что я всего лишь рада тому, что все получилось. Но едва я открыла рот, как в моей голове всплыл разговор с Нэнси Вайнгартен.

– Это не было манипулирование фактами, я рассказывала о судьбе человека, – сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально. – И я не думаю, что это счастливая случайность. Я упорно работала, и, хотя не все прошло в точности так, как я планировала, это окупилось.

Иоланда внимательно посмотрела на меня. Наконец, покачав головой, она сказала:

– Сообщи об этом Дину Уиллису.

У меня дрожали ноги, когда я вернулась к своему столу, никогда прежде я не противоречила Иоланде. Впрочем, я улыбалась. Потому что уже думала о том, как скажу Санджею о том, что, возможно, стоит пересмотреть его принципиальное отношение к честности.

Глава 17

Однажды, когда я поздно вернулась с работы, меня встретил Санджей, расплывшийся в такой широкой улыбке, что были видны коренные зубы. На нем были красивые брюки и рубашка, которая… возможно ли это? Да, она и вправду была выглажена!

– У тебя собеседование? – спросила я, чтобы скрыть свое восхищение.

Улыбка на его лице мгновенно увяла, но он быстро спохватился.

– Нет, но сегодня вечером я пропускаю репетицию.

– Хорошо… – Я не понимала, какое отношение репетиция группы имеет к его облачению.

– Я нанял приходящую няню и забронировал столик в «Марио», – объяснил он, называя наш любимый итальянский ресторан.

– Ой, – сказала я, хотя для меня это было приятным сюрпризом и, безусловно, превосходило то, о чем я его просила. Просто я пожалела о том, что по дороге домой не остановилась и не выпила двойной эспрессо. Я набегалась за целый день и, вероятно, буду клевать носом над тарелкой тортеллини.

– Ой? – переспросил Санджей.

Я попыталась исправиться.

– Замечательно, мы не были там целую вечность.

Он, кажется, успокоился:

– Да, давненько. Я подумал, что было бы неплохо сменить пластинку.

– Несомненно. Ты не возражаешь, если я переоденусь?

– Конечно, нет. Эмма будет здесь без пятнадцати семь. Я забронировал столик на семь.

– Великолепно.

Я поспешно взбежала по лестнице и натянула на себя джинсы, которые тут же сменила на юбку. Если уж Санджей постарался привести себя в порядок, значит, мне следовало сделать то же самое. Прошло несколько месяцев, может быть, даже год с тех пор, как мы с ним никуда не выходили вдвоем. Обычно мы вместе с детьми ходили к Мэтту и Дженни, потому что у них было много места и можно было почти убедить себя в том, что визг, раздающийся в холле на первом этаже, доносится из соседнего дома.

Когда я освежила смазанный макияж, мне пришло на ум, что, несмотря на изнуренный вид, я по-настоящему возбуждена. Ужин вдвоем даст нам возможность наладить взаимопонимание, чего, как я и говорила ему, мне хотелось.

Правда, когда в ресторане, сделав заказ, мы сидели и смотрели друг на друга через маленький столик, за которым когда-то сиживали, стало до боли очевидно, с каким скрипом нам дается взрослый разговор.

– Как дела у вашей группы? – спросила я.

Пожав плечами, он взял из корзинки ломоть хлеба.

– Не знаю. Сегодня три недели с тех пор, как я стал пропускать репетиции.

– Правда? – сказала я. Как же я этого не заметила? – Почему?

Он как раз засовывал в рот огромный кусок хлеба, и ему понадобилось некоторое время, чтобы прожевать, прежде чем ответить.

– Просто мне нужна была передышка.

Я не знала, хочет ли он подтолкнуть меня к тому, чтобы я расспросила его подробнее, или просто уклоняется от ответа.

– Понятно, – сказала я.

– Как твоя работа? – спросил он.

«Очаруй его своей болтовней», – услышала я голос Дженни.

На этот раз я смогла справиться с инстинктивным желанием ответить ей вслух. «Я стараюсь», – подумала я.

«Старайся лучше», – парировала она.

– Пенни? – спросил Санджей, не понимая, что меня больше интересует разговор, который происходил в моей голове, а не тот, что ведем мы с ним.

Я медленно перевела взгляд на него.

– Ну, на работе все довольно хорошо, – сказала я. – Помнишь, я говорила тебе о Нэнси Вайнгартен?

Санджей кивнул.

– Ну, я добилась пожертвования. Это самый крупный дар от женщины в истории медицинской школы.

По тому, как он засиял, можно было бы подумать, что это его победа. Или, может быть, он просто был рад тому, что есть о чем поговорить.

– Это фантастика! Почему ты мне сразу не сказала?

На самом деле, я не знала почему. Вероятнее всего, потому что я была так занята обычной вечерней рутиной, что забыла об этом, поэтому ответила уклончиво.

– Ну, все прошло не так гладко, как хотелось бы. Иоланда попыталась представить все так, будто я серьезно напортачила, а не совершила кое-какие мелкие оплошности, но Нэнси сказала мне, чтобы я прекратила делать вид, что мне все дается легко.

Он вскинул брови:

– Она так сказала?

– Почему ты так смотришь на меня?

– Просто так, – сказал он. – Это хороший совет. Надеюсь, ты воспользуешься им.

Подразумевалось, что я, вероятно, этого не сделаю.

– Хм, – сказала я.

Протянув руку через стол, Санджей сжал мою ладонь.

– Пенни, не смотри так. Я правда горжусь тобой. Кто бы мог подумать, когда ты впервые пришла работать в отдел развития, что семь лет спустя ты станешь практически ведущим специалистом?

Он думал, что это комплимент, но я почувствовала, что у меня портится настроение.

– Безусловно, это не обо мне. – Страстно желая сменить тему, я сказала: – Есть ли новости от журнала Atlantic?

– Я все еще жду новостей, чтобы взяться за другую статью. Но с книгой я продвинулся вперед.

За ужином он рассказал о том, что увидел в общих чертах весь проект и начал думать, с чего начать первую главу. Я старалась задавать вопросы и не сводить с него глаз, когда он отвечал на них. Но, закончив говорить о том, как он ищет себе агента, Санджей посмотрел на меня так, как будто не был уверен, стоит ли продолжать, я же молча потягивала вино. Почему это требует такого большого труда? Разве мы, два человека, знающие друг друга почти двадцать лет и давшие обет до конца жизни быть вместе, не способны наладить взаимосвязь без таких усилий, не вспоминая о проклятом списке?

Но для этого требовалось время. Одно свидание не спасет мой брак, ведь Рим тоже был построен не за один день. Я хотела верить в это, потому что другой вариант был выше моих сил.

Наверное, Санджей почувствовал мой страх, потому что после того, как мы подъехали к гаражу, где оставляли машину, он положил ладонь мне на бедро. Я смотрела прямо вперед, потому что точно знала, что это значило: «Помнишь наш план? Мы хотели заняться сексом».

Что ж, да, хотели, но не в тесном же седане? Посреди парковки?

– Я отлично провел время, – сказал Санджей.

– Я тоже, – сказала я. Особенно когда мы оплачивали счет наличными, и я ругала себя за то, что я такая старомодная, но было что-то романтичное в том, что ужин оплачивается не с нашей общей кредитки.

Он наклонился над рычагом переключения передач, чтобы поцеловать меня. У него были мягкие, но настойчивые губы, мне нравилось, когда он так целовал меня.

«Машина, машина, машина! – услышала я голос Дженни. – Ты могла бы, стала бы в машине?»

Я не могла бы, не стала бы в машине. Слава богу, было темно, и поблизости не было видно ни души. Можно было бы возразить, что все это делает гараж идеальным местом для серийного убийцы, охотящегося за парочками в момент соития.

– Прости, – сказала я, отстраняясь от Санджея. – Мне здесь слишком неуютно. Может быть, дома?

– Нет проблем, – сказал он.

– Ты разочарован, – заметила я.

Он вздохнул.

– Нет, я все понимаю.

– Но?

– Но думаю, что к тому времени, когда мы выпишем чек няне и поговорим о том, что нам нужно скачать одно из банковских приложений, а потом заглянем к Стиви и Майлзу и почистим зубы, чтобы от нас не пахло чесноком и «Кьянти», и ляжем в постель, ни один из нас, я почти уверен, не будет в настроении.

– Ну, если ты так считаешь…

– Все отлично, – сказал он, но его взгляд, устремленный прямо на дорогу, ведущую к дому, говорил о другом.

– Прости, – снова сказала я, когда мы подъехали к дому. И это было искренне. Санджей просил меня только об одном, а я уже в который раз не смогла пойти ему навстречу.

– Не стоит. – Он скупо улыбнулся. – Мне было приятно побыть с тобой.

Я положила свою ладонь на его руку.

– Приятно, – сказала я. – Давай не будем говорить с няней о приложении для перевода денег. И я не против запаха чеснока и вкуса красного вина.

Он тихо засмеялся.

– Договорились.

Когда мы вошли в дом, Эмма, наша приходящая няня, ссутулившись, сидела на диване. Не отрывая больших пальцев от клавиатуры телефона, она обратилась к нам:

– Хорошо провели время?

– Да, – хором ответили мы с Санджеем, а потом улыбнулись друг другу. Я поняла, о чем он думает: «Пойдем отсюда».

– Это было потрясающе? – сказала Эмма с той интонацией, которая, по-моему, предназначалась тому, кому она писала СМС.

Пока Санджей отрывал чек для Эммы и провожал ее до двери, я, испытывая возбуждение от нервного ожидания, побежала в ванную. Если не считать нашей неудачной попытки в тот вечер, когда я напилась с Джэл, мы с Санджеем не спали после смерти Дженни. А в последний раз это было… ну, должно быть, это было механически, потому что я, честно говоря, не могла припомнить. Но, несмотря на инцидент на парковке, я была настроена оптимистически. Я была готова.

Стоя перед зеркалом, я легонько провела корректирующим карандашом под глазами и по крыльям носа. Посмотрев на себя повнимательнее, я решила, что немного румян не помешает. Освежив румянами лицо, я пошла в спальню и переоделась в новую ночную сорочку, которую заказала по интернету. На модели она смотрелась намного лучше, чем на мне, – поскольку в ней не было ничего потрясающего, то и разочаровать она не могла, – но она подходила под трусики, которые я заказала вместе с ней и которые врезались мне в бедра. Может быть, они растянулись бы, если бы я поносила их подольше.

Я легла в постель, завернув ноги в одеяло, и стала ждать, пока Санджей придет в соответствующее настроение.

Мысленно я шагала по заснеженной улице рядом с Центральным вокзалом на Манхэттене, как раз через несколько месяцев после 9 сентября 2011 года. Обстановка в мире все еще вызывала опасения, но меня возбуждало предстоящее свидание с Санджеем, с которым я как раз начала встречаться. А вот я наблюдаю за тем, как мой уже не новый приятель спит, когда ранним утром солнечные лучи струятся сквозь панорамные окна нашей бруклинской квартиры. Вот на свадьбе коллеги я представляю его как своего мужа. Вот я впервые передаю ему на руки крохотную полусонную Стиви. Вот он переносит меня через порог нашего первого дома.

Это было странно – вряд ли подобные мысли заводили меня. Но они напомнили мне о том, что я люблю своего мужа, отчего, в свою очередь, я страстно возжелала физической близости, которая когда-то свела нас вместе.

Правда… где же он? Прошло не меньше четверти часа, как я поднялась наверх. Я взяла телефон с прикроватного столика. Выключив слишком яркую лампу, включила другую, а потом тщательно выбрала позу и сделала селфи в своем наилучшем ракурсе – ниже шеи. Фотография была с намеком, хотя и не слишком четкая, и я надеялась, что Санджей поднимется наверх еще до того, как я усну. Я отправила ее Санджею.

В ответ почти мгновенно звякнул мой телефон.

«Классно, – написала Соня. – Полагаю, что это было не для меня».

«Точно! Да, прости!»

«Для твоего приятеля?» – написала она в ответ, добавив подмигивающий смайлик.

«Хм. Не угадала».

«Это снимок не для мужа».

«На самом деле, для него».

«Тогда помоги тебе Бог. Я бы пару часов потратила на эпиляцию в зоне бикини, прежде чем послать Гранту снимок, намекая на то, что хочу переспать с ним».

«Ха, пожалуйста, воздержись от горячего воска. Давай наверстаем упущенное в этом столетии».

«Давай. Ц. О».

Что могло бы навести ее на мысль о том, что у меня роман? И потом, отчего бы ей так думать? Я была такой наивной, полагая, что друзья всегда откровенны друг с другом.

Вошел Санджей, и я положила телефон обратно на прикроватный столик. Он присвистнул:

– Ты выглядишь невероятно.

– Спасибо, – сказала я. – Где ты был?

– Я просто быстренько отправил письмо.

– Так поздно? По-моему, у нас с тобой на сегодняшнюю ночь намечалось любовное свидание?

– Любовное, хм? – сказал он, но даже его изогнувшиеся брови не смогли унять моего раздражения.

– Ты поставил меня в неловкое положение в машине, а потом отправляешь письмо, вместо того чтобы лечь в постель? – сказала я.

– Я не ставил тебя в неловкое положение, – быстро проговорил он. – И если хочешь знать, я писал письмо самому себе. Мне в голову пришла одна мысль, которую я не хотел забыть.

– Относительно твоей книги?

– Да, – сказал он. В его голосе не было и намека на извинение. Но потом он смягчился: – Мне нравится твоя ночнушка, – сказал он, жестом показывая на мою ночную сорочку. – Это новая?

– Да, – сказала я, похлопав по кровати рядом с собой.

Он сбросил брюки и рубашку в кучу на полу. Я постаралась не думать о том, что споткнусь о них, когда пойду среди ночи пописать или разбираться с несчастным случаем, который может произойти с Майлзом. Потом он медленно пополз на меня, как тигр, игриво оскалив зубы.

Я засмеялась, когда он подполз ближе, а он поднес палец к губам. Когда мы закрыли глаза, я ощутила трепет в животе. Мы флиртовали! Не могу вспомнить, когда такое было в последний раз.

– Как насчет любовного свидания сегодня ночью? – прорычал он мне в ухо, и я рассмеялась. Он опустился на меня, и я приказала себе не думать о том, что его талия значительно уже моей собственной, или о том, что его подвздошные кости больно давят на меня (хотя, возможно, мои слишком узкие трусики причиняли мне еще больший дискомфорт). Я, по-прежнему улыбаясь, сдвинулась, а потом он начал целовать меня в шею, что мне нравилось, но он этого почти никогда не делал.

Я выгнула спину и стала таять, пока его губы смещались от моей шеи к ключицам. Все системы в порядке.

Он как раз начал осторожно стягивать сорочку с моего торса, когда внезапно поднял голову.

– Ты купила эту ночнушку из-за списка?

– Что? – пробормотала я.

– То, что на тебе надето, – сказал он. – Это из-за списка?

– Не знаю. – Его вопрос моментально вывел меня из похотливого умонастроения. – Не могли бы мы вернуться к тому, чем ты только что занимался?

– Конечно, – сказал он и, вздохнув, придавил меня своей грудью.

– Мне правда приятно, – сказала я.

Его губы вернулись к моему телу, но он совсем не был возбужден, и через несколько минут стало понятно, что ничего не изменится.

– Дерьмо, – пробормотал он. – Прости.

– Мы могли бы попробовать что-нибудь другое, – намекнула я, пытаясь превратить все в игру. Такое случалось, я читала об этом, в любом случае ему было уже не двадцать пять.

– Не беспокойся. Мне нужно было пораньше лечь в постель. – Его голос звучал вяло. Я секунду посмотрела на мужа, а потом отвернулась, потому что мне показалось, что я сейчас расплачусь.

Это моя вина. Если бы я была внимательнее – если бы я ежемесячно проводила с ним наедине хотя бы час или два, что, вероятно, было жизненно необходимо женатому мужчине среднего возраста, – он никогда не попросил бы меня заняться сексом. Теперь мой провал перекинулся на него.

– Прости, – повторил он. Откатившись от меня, он выключил свет, а потом юркнул под одеяло. Через минуту он сказал: – Возможно, скоро я добавлю в свой список еще один пункт.

– Вероятно, это неплохая идея, – сказала я.

Я моргала в темноте, прислушиваясь к тому, как мой муж, точно так же, как и я, нарочно начинает дышать все медленнее. Потом мы оба лежали, притворяясь, что спим.

Не знаю, сколько прошло времени, по крайней мере, минут десять или, может быть, час, когда на меня снизошло внезапное озарение, вызвавшее такую боль, как будто меня ударили под дых.

Наш план не работал.

На самом деле, если этот вечер и не был показательным, то он привел к обратному результату, и я была почти уверена, что новый пункт в списке Санджея ничего не изменит. Может быть, он будет сдувать пылинки, как маньяк, но как супружеская пара мы были разобщены. И у нас по-прежнему не было сексуальных отношений. Хотя я очень сомневалась, стоит ли заводить разговор об этом, но мало того что он не зарабатывал, у меня было такое чувство, что он и представления не имел, как исправить положение, не говоря уже о том, чтобы придумать конкретный план.

Только я все это обдумала, как у меня в ушах раздался голос Дженни: «Так что, Пенни? Что, если твой брак действительно терпит крах?»

К сожалению, я знала ответ на ее вопрос. Значит, моя семья распадается. Значит, у моих детей не будет счастливого дома, который я поклялась обеспечить им. Значит, я нарушу все обещания, данные самой себе в детстве.

Я не знаю, что может произойти потом, но, вероятно, ничего хорошего.

Глава 18

Я только въехала на подъездную дорожку к нашему дому, когда позвонил мой брат.

– Ник? – По дороге домой я забрала из лагеря Сесили и детей, и они вывалились из машины. – Все нормально?

– Прекрасно, Пенни.

Мне было не до смеха. В последний раз брат звонил мне на Рождество. За это время он, возможно, дважды написал мне по электронной почте, хотя я писала ему каждые несколько недель и посылала фотографии Стиви и Майлза. Зажав телефон между ухом и плечом, я открыла перед детьми входную дверь. Все трое, расталкивая друг друга локтями, пролезли в дом, оставив за собой разбросанную обувь и рюкзаки.

– Как ты?

Санджей был на кухне и раскладывал на противне куриные наггетсы. Он наклонил голову набок.

– Ник, – проговорила я одними губами.

– Замечательно. Только что вернулся из Намибии, – сказал Ник. – Там круто, это одно из красивейших мест, которые я когда-либо видел. Пейзаж, как на гребаной акварели, а люди более чем дружелюбные.

– Классно, я завидую.

– Ха-ха. Тебе надо когда-нибудь съездить со мной.

Я посмотрела на стол в столовой, по центру которого текла река из свежего клея.

– Я бы с удовольствием.

– Кстати, Пен-Пен, – сказал он, называя меня детским прозвищем, – ты в последнее время разговаривала с папой?

– Это кто? – спросила я.

Санджей фыркнул у меня за спиной. В его представлении мой отец занимал положение на одну малюсенькую ступеньку выше моей бездельницы-матери. Что было справедливо, мы редко слышали о нем. Когда я звонила ему, то ему обычно требовалось несколько недель для того, чтобы перезвонить, поэтому иногда я просто не докучала ему. После нашего переезда из Бруклина он навестил нас лишь один раз. Однако он был моим единственным родителем. Я просто не смогла бы вычеркнуть его из своей жизни.

– Я серьезно, – сказал Ник. – Ему пришлось нелегко.

«Да, а у меня только что умерла лучшая подруга», – подумала я. О чем Нику было известно, он послал мне СМС, украшенное печальным смайликом после того, как я наконец опубликовала в Facebook пост о смерти Дженни. Возможно, наше с ним общее ДНК отправило что-то вроде сигнала бедствия, потому что он добавил:

– Эй, кстати говоря, как у тебя дела? После того, как не стало твоей подруги?

Как у меня дела? Что он хотел узнать? У меня щемило сердце не менее пяти раз в день, и тогда я изо всех сил старалась полностью сосредоточиться на работе и семье. Я безнадежно пыталась достичь того состояния, когда вид Сесили – которая в данный момент бегала на заднем дворе, так как Майлз охотился с водяным пистолетом за ней и Стиви – перестанет навевать на меня такую печаль, от которой мне хотелось неделю прорыдать в кровати. И хотя я боролась, пытаясь спасти свою семью, я чувствовала, как мало мы с Санджеем продвинулись вперед. По крайней мере, у нас еще оставался шанс укрепить наши отношения.

– Не знаю, Ник. Дела идут хорошо. Дети счастливы и здоровы, а у меня есть возможность проводить побольше времени с Сесили.

– С Сесили?

– С дочкой Дженни.

– Точно.

Я вздохнула.

– Так что там с папой?

– Ну, у него были проблемы со здоровьем.

У меня упало сердце.

– Какие проблемы со здоровьем?

– Вероятно, тебе следует самой поговорить с ним об этом.

– Я не понимаю. Если он позвонил, чтобы рассказать тебе, почему он не может позвонить мне?

Ник помолчал.

– Он не звонил мне. Пару недель назад я пролетал через Флориду и задержался, чтобы повидать его. Он выглядел ужасно, поэтому я поднажал и узнал, что с ним кое-что происходит.

Его признание задело меня больше, чем то, что он забыл имя Сесили. Ник не приезжал к нам несколько лет, но он удосужился повидать отца, который никогда не уделял ему достаточно времени.

– Ник, я не могу сейчас полететь во Флориду. Как ты думаешь, он скажет мне, если я позвоню ему?

– Не знаю, Пен-Пен, – сказал Ник. – Ты знаешь папу – вряд ли ты услышишь от него что-нибудь, кроме воспоминаний о группе «Orioles» и разговоров о погоде. Но, может быть, тебе стоит попробовать.

Через кухонное окно на меня смотрела пара коричневых птичек, сидевших на заборе, как на насесте. Одна в течение нескольких секунд пощипала клювом другую, затем вторая, вытянув шею, в ответ полюбезничала с первой. Одна из птиц взлетела, а потом исчезла из виду.

Я подумала о своем брате, который, учась в начальной школе, выпал из окна спальни, хотел проверить, умеет ли он летать. Сразу после этого он прибежал ко мне и сказал, что разбил руки, но он был уверен, что взлетел.

– Ник? – сказала я.

– Да, сестренка?

– Я позвоню папе. Приезжай как-нибудь повидать нас, хорошо?

– Конечно, Пен. Это было бы замечательно.

– Я люблю тебя, – сказала я, услышав гудок.

Когда я отложила телефон, Санджей посмотрел на меня.

– Что? – проговорила я, не скрывая уныния.

– Что? – повторил он.

– Ты смотрел на меня так, будто я в чем-то нечаянно провинилась. Что я такого сказала?

Санджей взглянул на таймер на микроволновке, которую приготовил для наггетсов. Потом встретился со мной взглядом.

– А как же «перестать делать вид, что тебе все легко дается»?

– Разве я сделала вид?

– Пен, даже после всего, что недавно произошло, ты по-прежнему сглаживаешь углы, вместо того чтобы сказать своему брату о том, что он – дерьмо, потому что никогда не приезжает к нам.

– Нужно ли мне напоминать тебе о том, что это я сказала тебе, как обстоят дела в нашей семье? Вряд ли я сглаживаю углы. А как насчет того, что я сказала Иоланде после того, как она заявила, что стипендия Нэнси – это счастливая случайность? Я даже сказала Мэтту, что Сесили требуется больше внимания. В любом случае Ник знает, что мне хотелось бы видеть его чаще, и я бы предпочла оставить все, как есть. Я не хочу быть такой.

Он поморщился.

– Такой?

– Тебе такой тип известен. Стоит сказать «привет», как она с жаром начинает перечислять все, что не ладится у нее в жизни.

Санджей схватился за голову.

– Пенелопа, я не прошу тебя превращаться в нытика. Просто, по-моему, тебе кажется, что ты обязана делать вид, будто все идет прекрасно даже тогда, когда все совсем не так.

Во мне все клокотало. Делать вид, будто все идет прекрасно! Я не делала вид, больше не делала. Доказательством тому служило то, что я, стоя на кухне, пререкалась с Санджеем.

– Разве в этот самый момент мы не конфликтуем?

– Мы в одной команде, Пен. Я пытаюсь быть честным с тобой. – Подойдя ко мне, он обнял меня за талию, но я сбросила его руки. Пусть не думает, что я хочу, чтобы он прижал меня к себе. – Отлично. Но ты сказала, что готова к следующему пункту моего списка.

– И я готова, – вызывающе ответила я.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты была честной со всеми, не только со мной. Этот план – начало, но ты могла бы распространить его за рамки нашей семьи.

Он пропустил все, что я рассказала ему об Иоланде и Мэтте?

– Как? – сказала я.

– Ну, я хочу, чтобы ты сказала Нику и своему отцу, что тебе кажется, будто ты им сбоку припека.

Сбоку припека. Разве это было так, неужели? Кровь прилила у меня к лицу, и горло сжалось.

– Я не пытаюсь сделать тебе больно, – сказал он, словно защищаясь. – Я говорю только, что если у тебя что-то не ладится, то не веди себя так, будто все нормально.

– Прекрасно. – Я выждала минуту, пока не убедилась, что смогу говорить без слез. Потом я сказала: – Поскольку мы честны друг с другом, я хотела бы знать, как у тебя обстоят дела с поиском работы. Я рада, что ты так много делаешь по дому и стараешься быть внимательнее. Но деньги по-прежнему остаются главной проблемой, и я не думаю, что твои планы написать книгу что-то исправят.

Он был уязвлен.

– Мне нечего сказать тебе. Я рассылаю одно резюме за другим. Разве это ничего не значит?

– Бесспорно, – сказала я. – Это очень много значит.

– Спасибо. Я сообщу, если получу хоть какой-то ответ. – Склонившись над столом, он смотрел на меня так, словно был на грани провала. Но он не мог поднять белый флаг, по крайней мере, до тех пор, пока один из нас нуждался в нашем проекте. – Прошло около месяца. Тебе действительно кажется, что это улучшит наши супружеские отношения?

Он только что сказал мне, чтобы я прекратила обманывать, и я согласилась. Но есть честность, а есть глупость.

– Да, – солгала я.

Глава 19

Возможно, я не знала, как спасти наш брак, но я знала, что значит быть хорошей матерью, и самозабвенно бросилась исполнять эту задачу. Каждый вечер, не пропуская ни единого, я читала Стиви. Я просыпалась еще раньше, чтобы успеть перед уходом на работу построить с Майлзом сложный космический корабль из «Лего». В выходной я то помогала детям и Сесили соорудить прилавок с лимонадом, то вела их в аквапарк и позволяла до отказа набить свои ротики сладкой ватой, а потом, час спустя, ласково утешала их после вызванной сладостями катастрофы.

Июль был почти на исходе, хотя я не могла бы сказать, куда утекало время. Но примерно в середине месяца Майлз стал реже писаться в постель, вместо одной он стал проводить две ночи в сухой постели, и внезапно мы все вчетвером стали беспробудно спать до утра.

Дженни часто любила говорить, что успех закрепляется тогда, когда за него поощряют, поэтому однажды субботним днем, пока Санджей водил Стиви на урок танцев, мы с Майлзом пошли покупать игрушку. Я знала, что он поиграет с ней три часа, а потом потребует новую. Тем не менее, когда мы остановились перед входом в магазин игрушек, со стороны можно было подумать, что я только что вручила ему ключи от рая.

– Можно взять все, что я захочу? – спросил Майлз, выжидающе глядя на меня.

– Не все, милый, – сказала я, ласково потрепав его за нос. – Ты можешь выбрать то, что стоит не более пятнадцати долларов, договорились?

Его глаза округлились еще больше.

– Пятнадцать это много, правда?

Больше у меня не было, но мне хотелось насладиться ролью Самой лучшей на свете мамы.

– Давай пойдем и посмотрим, что мы можем найти, – сказала я.

Майлз носился от прохода к проходу с такой радостью, что у меня защемило сердце. Я не могла вспомнить, когда мой отец позволял мне выбирать игрушку. Понимает ли мой сын, как ему повезло – иметь родителей, которые не только покупают ему подарки, но и любят его так, как любим мы.

Мои мысли быстро переключились на другую шестилетку, которая никогда больше не придет с матерью в магазин игрушек. Список «никогда» будет у Сесили мучительно длинным, и я здесь для того, чтобы она просто не задумывалась об этом.

– Это? – Майлз сунул мне в лицо фигурку какого-то героя.

Я рассмотрела ее.

– Она стоит двадцать долларов, то есть на пять долларов больше. И ты говорил, что боишься этого парня.

– Да, – сказал он, кладя игрушку обратно на полку.

– Это? – сказал он спустя две минуты, держа в руках ярко-оранжевый пистолет.

– Прости, ты знаешь правила. Никакого оружия.

Он нахмурился, но вернул пистолет на место.

Он вернулся с фигуркой зомби, от которой наверняка и дальше писался бы в постель. Подмигнув, я покачала головой. Кто решил поместить такую вещь в детский магазин? И зачем я согласилась прийти сюда?

Я была уверена, что через несколько секунд наша затея закончится полным фиаско, когда Майлз бегом вернулся в проход, где я стояла. В руках он крепко держал динозавра. Если верить тому, что написано на упаковке, четыре батарейки должны были превратить пластмассового зверя в ревущее реликтовое животное.

– Я хочу это, но он стоит шестнадцать долларов, – угрюмо проговорил Майлз.

– Отлично.

– Ты купишь его?

Я кивнула. Бросив динозавра на пол, он обхватил меня руками.

– Я люблю тебя, мама.

Я в ответ прижала сына к себе. Шестнадцать долларов за то, что он назвал меня мамой и обнял, как тогда, когда учился ходить? Выгодная покупка.

Когда мы пришли домой, Стиви сидела в передней, все еще одетая в трико и колготки. Скрестив руки на груди, она сердито смотрела на нас. Майлз протянул ей своего динозавра, к чему она отнеслась с пренебрежением.

– Ты знаешь, что это сделано из настоящих динозавров?

– Нет, не из настоящих, – быстро отреагировала я.

Майлз с недоумением смотрел на нее.

– Мамочка? – сказал он.

– Да, из настоящих, – настаивала Стиви, по-прежнему сидя на полу посреди передней.

– Он из пластмассы, верно?

Я кивнула, и мы обошли Стиви.

– Значит, это тоже сделано из динозавров. Потому что пластмассу делают из нефти, а нефть делают из ископаемых. А кости древних динозавров это и есть ископаемые, – сказала она.

Я с удивлением посмотрела на нее.

– Откуда ты это знаешь?

На ее губах появилась чуть заметная улыбка.

– На днях в лагере я нашла книгу об окружающей среде.

– Круто, – сказал Майлз.

Она пыталась подначить Майлза, но теперь просто наслаждалась тем, что вместо этого ей удалось удивить его.

– Хочешь, пойдем поиграем? – спросила она. – Я могу найти старого мягкого динозавра, и мы поиграем в семью.

– Хорошо, но ты не станешь трогать мою новую игрушку.

Стиви пожала плечами.

– Отлично.

Они побежали наверх. Я направилась в столовую, где Санджей, сидя за столом, печатал на своем ноутбуке.

– Миссия завершена, – сообщила я.

Санджей поднял голову.

– Никаких истерик?

– Никаких, и, что поражает еще больше, они со Стиви побежали играть.

– Это хорошо, – сказал он, вставая из-за стола. – Я пока закончил. Как насчет того, чтобы выпить вина и посидеть на веранде?

– Сейчас только четыре часа, – сказала я.

– Сегодня суббота, впереди еще достаточно времени, а наши дети играют наверху. Родители должны быть на седьмом небе от счастья.

Не пытался ли он таким образом помириться после нашей ссоры по поводу поиска работы? Я решила, что не хочу этого знать.

– Ты прав. Пойдем.

На улице было около тридцати градусов, и стакан бледно-розового вина, который Санджей вручил мне, запотел.

– Когда ты ходил за вином? И откуда ты знаешь, что я питаю тайную страсть к розовому вину? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Я знаю, что тебе нравится.

Неужели?

– Спасибо, – сказала я.

– Спасибо тебе, – сказал он, чокаясь со мной. – Я рад, что не потащился в магазин игрушек.

Я отпила глоток вина. Оно было сухим и приятным на вкус, и решительно не дешевым, какое мы обычно покупали.

– Изумительно, – сказала я Санджею. – Ты решил совершить налет на наш пенсионный счет? И, насколько я помню, ты не был любителем розового вина.

– Вчера мне заплатили за статью, и я подумал, что было бы неплохо купить бутылку достойного вина, чтобы это отметить.

– За которую?

– За летний музыкальный обзор для Free Press.

– Здорово, – сказала я, очень стараясь, чтобы в моем голосе звучал восторг.

Он фыркнул в свой стакан.

– Как бы то ни было, но я нахожу розовое вино очень вкусным, если не закупать его дюжинами.

Я засмеялась, откинувшись в кресле, которое опасно наклонилось. Веранда была покатой и, вероятно, через год или два могла обвалиться. До меня задний двор был похож на кусок Сахары. Мысль о ландшафтном дизайне закралась мне в голову после того, как наши соседи упомянули о том, сколько денег они потратили на новый газон. Однако пожухлая трава вызывала у меня угрызения совести. Она казалась еще одним подтверждением того, что у меня никогда не будет изумрудно-зеленого ковра, по которому мои дети могли бы бегать босыми, что я никогда не выращу пионов или не разведу огород там, где сейчас стоял изорванный в клочья батут. Задний двор указывал на то, что моя жизнь очень долго будет точно такой же, как сейчас, и что хуже она не станет только в том случае, если мне очень повезет.

– Итак, – сказал Санджей. – На самом деле у меня есть кое-какие новости. – Его глаза были скрыты за темными очками, и я не могла понять, хорошие это новости или плохие.

– Несколько дней тому назад я разговаривал с Алекс.

– О замысле книги? – сказала я.

Он кивнул.

– Она сказала, что нет ничего труднее, чем заключить контракт, особенно если у меня нет имени. То, что мое имя неизвестно и у меня нет престижного диплома, будет играть против меня.

Я приготовилась сказать ему что-нибудь утешительное, когда он добавил:

– Но она думает, что идея такой книги очень хороша.

Он как раз снял темные очки и внимательно смотрел на меня с таким возбуждением и напряженностью, каких я не видела с тех пор, как, ну… с тех пор, как мы в последний раз говорили о его книге.

– Алекс думает, что мои статьи – это убедительный старт. Я не появляюсь из ниоткуда.

– Твоя работа не оплачивается, – сказала я.

– Да, и книга пишется практически на авось. Я намерен закончить ее и к сентябрю показать агентам готовую работу.

Санджей от природы был любопытен, а еще он знал толк в том, как откапывать увлекательную информацию, которую не замечали другие. Я часто думала, что единственное, что мешает ему сделать карьеру, к которой он стремился, это его способность все преувеличивать и на основе этого строить планы. И вот теперь, искренне веря во все это, он разрабатывал стратегию. Потянувшись, я взяла его за руку, что, видимо, удивило его.

– Я правда горжусь тобой, – сказала я.

Он сжал мои пальцы.

– Спасибо, для меня это очень важно, особенно потому, что книги нет в твоем списке.

Я нахмурилась.

– Ты не должен делать только то, что есть в моем списке. Я рада, что ты понял это.

– У меня есть еще кое-какие новости. – Внезапно его улыбка стала такой же поддельной, как часы «Rolex», виднеющиеся из-под плаща у какого-нибудь малого. – Меня пригласили на собеседование, – сказал он.

– Да что ты! – Я мгновенно забыла о его притворстве и, подпрыгнув, обняла его. – Расскажи мне подробнее.

– Это должность помощника по связям с общественностью в колледже гуманитарных наук. Они ищут кого-нибудь, чтобы писать пресс-релизы и контент для сайта, а также статьи для журнала выпускников. Офис находится в четверти мили от твоего. Я собираюсь пойти на собеседование в следующий четверг.

– По-моему, это было бы идеально. – Я вглядывалась в его лицо, не понимая, почему он так лицемерно улыбается. – Я представления не имела, что в университете есть работа по связям с общественностью на неполный день.

Его лицо искривилось.

– В том-то и загвоздка, это работа на полный день.

– Но…

Он поднял ладонь вверх.

– Я понимаю, что это не то, о чем мы говорили. Я понимаю, что это перегрузит наш график еще больше, и у меня будет меньше времени, чтобы помогать тебе по дому, о чем мы договаривались. Но, кроме них, мне буквально никто не перезвонил, и эта работа создана как будто специально для меня. О зарплате в письме ничего не было, но я посмотрел аналогичные должности, и ее должно быть достаточно для того, чтобы наш теперешний образ жизни действительно изменился.

– А как насчет литературы? Твоя книга? – Я хотела, чтобы он зарабатывал больше, но мне не хотелось, чтобы попутно у него отняли его страстное увлечение.

– На данный момент это всего лишь собеседование. Но если все сложится хорошо, я не перестану писать. Куча народу работает полный день, и многим еще удается подрабатывать на стороне. Я имею в виду, что именно так Алекс перешла на фриланс.

Это было правдой. Но правдой было и то, что Алекс снимала квартиру-студию вместе с парой никчемных людишек.

У меня упало сердце, когда я поняла, что натворила. С одной стороны, мой муж был на пути к тому, чтобы выполнить одну из моих просьб. С другой – он собирался отказаться от своей мечты, за что затаит на меня обиду. Что, вполне вероятно, приведет к краху нашего брака. Старой поговорке «Жена довольна, и жизнь привольна» не хватало ровно половины.

В кухне раздался шум. Я была готова заорать на Стиви и Майлза, когда из-за застекленной двери появилась Лорри, направлявшаяся на веранду.

– Салют, семейка Кар! – сказала она.

У нее был такой асимметричный нос, что казалось, будто он сдвинулся с одной стороны лица на другую. Как много мы замечаем того, чего, казалось бы, не должны замечать! И, однако же, можно упустить существенные детали, например, что ваша соседка, видимо, не поймет, что такое предел, если ее не ударит пропущенным по забору электрическим током.

Санджей повернулся ко мне. Я знала, что он думает. «Ты готова что-то сделать с этим, или это должен сделать я?»

Я встала.

– Лорри, – сказала я, и, возможно, мой голос прозвучал чуть громче обычного. Позже до меня дойдет, что злилась я не на Лорри. Я была по-настоящему разгневана на саму себя за то, что расстроила надежды и мечты своего мужа. Но в тот момент мне на пути попалась она. – Я требую, чтобы ты стучала, прежде чем войти в наш дом, – сказала я. – А после стука ты должна дождаться, пока Санджей или я не ответим тебе и не попросим войти. Прекрати заходить сюда так, как будто ты здесь живешь, потому что это нас пугает. Хорошо?

Она выглядела смущенной. Может быть, даже слегка обиженной. Прежде чем она или я успели произнести еще хоть слово, через застекленную дверь, обойдя Лорри, протиснулась Оливи, которая вслед за матерью вошла в дом. Она стояла передо мной, оскалив зубы.

– Ты – злая леди! – выпалила она. – Злая!

– Ох-хо-хо, – сказала Лорри, оттаскивая Оливи назад, словно я размахивала ножом у нее перед носом. – Посмотри, что ты наделала. Я думала, мы друзья, но друзья не пугают детей своих друзей. Бедная Оливи, – ворковала она, беря дочь на руки. – Бедная, любимая девочка, тяжело видеть, когда твою собственную мать ругают, как школьницу. Теперь ш-ш-ш, мамочка здесь. – Она поцеловала дочь в голову, потом сердито посмотрела на меня. – Ты не тот человек, за которого я тебя принимала, Пенни.

– Все мы не соответствуем тому, что думают о нас другие, – бесстрастно сказала я.

Лорри, таща Оливи за руку, сверкнула на меня глазами.

Когда они ушли, я, вздохнув, села на свое место. В данный момент, выполнив свою миссию, я была удовлетворена, но потом почувствовала себя изнуренной.

Санджей, который после появления Лорри не сдвинулся с места, недоверчиво и удивленно, в упор смотрел на меня.

– Что? – спросила я. И допила остатки вина, которое теперь стало теплым. – Ты сказал, чтобы я стала честнее.

Он покачал головой.

– Не уверен, что я именно это имел в виду.

Глава 20

Если писать речь для панихиды по Дженни было тяжело, то сочинять последний пост для ее сайта было мучительно. Я усиленно трудилась много часов и в конечном счете сочинила короткую заметку, объяснив, что она скончалась внезапно от неизвестной проблемы со здоровьем. Я попросила читателей почтить память Дженни, высказать соболезнования ее семье, а также не тревожить их расспросами в это страшное время. Пост я закончила цитатой из ее поста, написанного менее чем за месяц до смерти.

«Это не тест. Жизнь тяжела и порой трагична, и часто совершенно невыносима для женщины. Но когда отвлекаешься на минутку, все в ней кажется невероятно прекрасным, и именно этому прекрасному мы должны отдать предпочтение и сконцентрироваться на нем.

Ц. О., Дженни»

Однажды утром Мэтт прислал мне СМС с вопросом, как скоро я могла бы заехать к ним домой. Я начала паниковать, думая, что что-то случилось с Сесили, и в этот момент получила от него второе сообщение, в котором он объяснял, что пришел отчет о вскрытии Дженни.

Прошел час, как я пришла на работу, и до обеда мне еще надо было закончить кучу дел, но ни одно из них ни на йоту не было важнее этой новости. Я сказала Мэтту, что буду через пятнадцать минут.

– У меня встреча, – сказала я секретарше Шерил, сидевшей в приемной, торопливо пробегая мимо нее. Шла первая неделя августа, и ощущение было таким, какое часто бывает в августе – одновременно и праздности, и спешки, когда все получают деньги за неиспользованный отпуск и пытаются радоваться остатку лета, которое они чаще всего проводят в четырех стенах.

Шерил вскинула брови.

– Желаю хорошо провести время.

Проблема была в том, что у нас существовал общий офисный календарь – каждый мог посмотреть календарь любого сотрудника. Шерил было отлично известно, что до двух у меня не запланировано никакой встречи. Я чуть было не вернулась, чтобы извиниться, но потом подумала о второй просьбе Санджея. Ладно, не стоит терять времени.

– Спасибо, – сказала я, не оборачиваясь, чтобы не увидеть реакцию Шерил. – И я не знаю, когда вернусь.

* * *

Когда Мэтт открыл дверь, я почти не поверила своим глазам. На нем была полинявшая майка бейсбольной команды «Cubs» и спортивные шорты, а его подбородок зарос двухдневной щетиной. Я видела его неделей раньше, когда завозила домой Сесили, и тогда он выглядел как обычно, опрятным. Неужели отчет о вскрытии выбил его из колеи?

– Пенни, – сказал Мэтт. – Заходи.

Я огляделась. Повсюду были разбросаны бумаги и игрушки, а посреди коридора стояла переполненная грязным бельем корзина, что не развеяло моего опасения за психическое состояние Мэтта.

– Ты отпросился с работы? – спросила я, проходя вслед за ним в гостиную.

Он пригладил ладонью волосы, они были такими длинными, каких я прежде у него никогда не видела.

– Замечательно, что у тебя есть такая возможность, – сказала я.

Если не считать шума от кондиционера, в доме было тихо. Тишину пронзил голос Дженни. «Очень жаль, что ты не используешь ее для того, чтобы провести побольше времени со своей дочерью».

Я больше не пугалась, слыша, как она разговаривает со мной, даже наоборот, это стало успокаивать меня. Дженни, живущая в моей голове, была остроумнее и саркастичнее, чем при жизни, и этому я была тоже рада, мне почти казалось, что я наконец сумела взглянуть на женщину, которая скрывалась от меня все эти годы.

Как бы то ни было, она ошибалась насчет приоритетов Мэтта, подумала я, садясь напротив него на один из диванов, обитых серым бархатом. Когда я спросила Сесили, как она провела прошедшую неделю, она напрямик ответила, что ей было одиноко.

Нагнувшись вперед, Мэтт протянул мне лист бумаги, лежавший текстом вниз на кофейном столике.

– Я знаю, что ты хотела узнать ответы, так вот они. Я не против, если ты расскажешь Санджею о том, что написано в этом документе, но во всех остальных случаях, пожалуйста, держи язык за зубами.

– Я понимаю. – Взглянув на документ, я потом посмотрела на Мэтта, чтобы убедиться, что я могу продолжать. Он кивнул, и я начала читать.

Под именем Дженни и личной информацией была отмечена клеточка. Обстоятельства смерти: несчастный случай.

Ниже была указана причина смерти: отравление опиоидами.

Мои глаза, уже наполненные слезами, скользнули по странице, к результатам токсикологии. Я сделала резкий вдох, когда начала осмысливать слова. На момент смерти в крови и моче Дженни содержались оксикодон, ацетоминофен, гидрокодон и кратом.

– Что такое кратом? – спросила я через минуту.

– Это трава. Она может вызвать эйфорию, придать сил. Это не запрещено законом, – добавил Мэтт таким тоном, что мне стало понятно: это важно для него.

Да, все, что приняла Дженни, не было запрещено законом. И все это оказалось смертельно опасным.

– Многие принимают кратом… – Мэтт отвел глаза. – Когда пытаются отказаться от наркотиков.

Значит, она вполне сознавала, что у нее проблема. Возможно, даже видела, как смерть прячется в тени.

– Здесь перечислена масса обезболивающих, – сказала я Мэтту.

Наши взгляды встретились.

– Я знаю.

– Где она доставала их? Может быть, она покупала в интернете или в каких-то подпольных аптеках?

Он снова отвернулся. Когда он в конце концов обратился ко мне, в его голосе звучала легкая горечь.

– Ты удивишься. Она посещала пару разных врачей, и, видимо, ни один из них не удосужился проверить, не выписывает ли ей то же самое кто-то другой. Да и зачем бы они стали это делать. Она была больна или, по крайней мере, какое-то время была больна. И выглядела она такой… нормальной. Я, вероятно, даже не обнаружил бы, какой это приняло размах, если бы один из фармацевтов случайно не позвонил мне, чтобы подтвердить рецепт, который, насколько я знал, она отоварила неделю назад. Я начал выискивать признаки, и вдруг все сложилось.

– Так ты знал, что это было серьезно?

На секунду он замолчал, сжав губы.

– Если оглянуться назад? Конечно. Но она сказала, что завязывает. Она сказала, что чувствует себя лучше.

– И ты поверил ей?

– И да, и нет. Она боролась около недели, пока не умерла.

«Но он все равно уехал из города», – прошептала Дженни мне на ухо.

Мэтт вздохнул и посмотрел вдаль.

– Дело в том, Пенни, что Дженни любила свое представление обо мне. Я соответствовал всем ее требованиям к идеальному мужу, она даже сказала мне об этом на нашем втором свидании. Но я не знаю, соответствовал ли ее требованиям я настоящий, вероятно, из-за этого нам трудно было пробыть вместе больше часа или двух, чтобы не поссориться. Спустя некоторое время я начал всякий раз соглашаться, когда предоставлялась возможность уехать, потому что мне казалось, что для нас обоих так легче. Тем не менее я не стал бы все время уезжать, если бы знал, как плохо обстоят дела. – Он посмотрел мне в глаза. – Она у меня на глазах смыла в туалет пузырек таблеток и поклялась, что с этим покончено. Я правда думал, что ей стало лучше.

– Проклятие, – пробормотала я.

– Я понимаю, это тяжело слышать.

– Да, но я же хотела узнать ответы. Правда, этот отчет не дает ответа на один пункт, – сказала я, тыкая пальцем в документ, – ответа на то, почему Дженни скрывала это от меня.

Мэтт вздохнул.

– Не знаю, что тебе сказать, разве только то, о чем напоминает мне мой психотерапевт – зависимость превращает людей в лжецов.

Возможно. Но разве их ложь вскоре не становится очевидной? Джо, сестра моей матери допилась до могилы, а парень, с которым я недолго встречалась в колледже, не мог жить без того, чтобы постоянно не накачивать свои вены разными наркотиками. А один из моих бывших редакторов казался милым заядлым пьяницей до тех пор, пока однажды не признался, что бурбон разрушил его брак и свел к нулю его общение с детьми. Вскоре после этого он стал трезвенником. Дня не проходило без того, чтобы я не встречала человека, оказавшегося в незавидной ситуации. Как же я упустила Дженни?

– Они сначала и не думают, что причинят себе вред, но потребность берет свое, – сказал Мэтт. – Для Дженни было важно, чтобы ты думала, что у нее все в порядке. Она не хотела делать тебе больно.

Делать мне больно! Неужели я на самом деле казалась такой слабой? Черт побери, если бы только у жизни была кнопка перемотки. Я бы поступила совсем по-другому.

Мэтт встал.

– Мне нужно принять душ и привести себя в порядок.

Я нахмурилась.

– Я думала, ты сегодня отпросился с работы.

– Только на утро. Наш исполнительный директор уже истерит из-за того, как часто я отпрашиваюсь.

– Правда? После всего, что тебе пришлось пережить?

– Да, ну я тут ничего не могу поделать, – сказал он.

«Конечно, может», – произнес голос, и снова я не могла бы с уверенностью сказать, был это мой собственный голос или голос Дженни.

У меня взмокли подмышки, а лоб стал липким. Но мне нужно было кое-что сказать.

– Сесили чувствует себя одинокой, Мэтт, – сказала я. – Она сама сказала мне об этом на прошлой неделе.

Мэтт пристально посмотрел на меня.

– Понимаешь, Пен, мне начинает казаться, что отец из меня дерьмовый.

Если под дерьмовым он подразумевал отца, который принимает не лучшие решения по поводу своей дочери, тогда да. Но смысл был не в этом.

– Я не об этом, – сказала я ему. – Я люблю Сесили, и я обязана озвучить это.

Мэтт скрестил руки на груди.

– Я – отец Сесили. Я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что ей нужно.

– Я уважаю твои отцовские чувства. Я не пытаюсь переходить границы. Просто я передаю то, что знаю.

– Прекрасно, – сказал он.

Я встала с дивана.

– Спасибо, что позвал меня и показал отчет.

– Нет проблем, – сухо проговорил Мэтт.

– Я подготовила прощальный пост для сайта Дженни, – сказала я.

Он безучастно смотрел на меня.

– Тот, что ты просил меня написать.

– Ох. Точно. – Он уже начал подниматься по лестнице. – Давай поговорим об этом как-нибудь потом. – Но по его тону мне стало ясно, что в ближайшее время он не станет ни о чем говорить.

* * *

Сев в машину, я проехала несколько кварталов от дома Суит, а потом, съехав на обочину, положила голову на руль и зарыдала. Больше всего мне не хотелось ссориться с Мэттом. Что, если нашим и без того натянутым отношениям пришел конец? Что, если он заберет Сесили и переедет в другой конец страны, и я больше никогда не увижу ее? Было ли это расплатой за честность? Потому что если так, то она того не стоит.

Я плакала до тех пор, пока не стала похожей на женщину, искусанную роем ос. Потом, вытерев глаза, я поехала обратно в офис.

Забежав в туалет, чтобы сполоснуть лицо и снова нанести макияж, я вернулась на рабочее место и обнаружила, что за тот час, пока меня не было, Иоланда отправила мне два письма по электронной почте и одно голосовое сообщение. Она взяла отпуск на неделю, но во время путешествия встретилась с потенциальным меценатом и теперь требовала, чтобы я поговорила с ним. Немедленно.

Я собиралась перезвонить ей, когда снова затрещал телефон.

– Где ты была? – Разумеется, это была Иоланда. – Шерил сказала, что ты уехала на встречу, но в записях ничего нет.

Она, естественно, проверила наш общий календарь. Я бы не удивилась, если бы она потребовала от нас имплантировать себе в предплечье GPS, чтобы она могла в любой момент отслеживать своих сотрудников.

– Я уже здесь, – сказала я. – Как проходит твой отпуск?

– Берега озера Мичиган битком набиты потенциальными меценатами, Пенелопа. Тебе следовало бы приехать сюда. Потенциального мецената, которому ты должна позвонить, зовут Джон Стерлинг. Он занимает третью позицию в компании «Xerox». Получил степень магистра в Колумбийском университете, но его дочери спасла жизнь операция на дуге аорты, сделанная в нашей Детской больнице. Очевидно, что он – главный потенциальный меценат. Ты запоминаешь?

На экране моего компьютера всплыло окно чата, это был Расс, который подтверждал нашу – настоящую – встречу в два часа, отмеченную в групповом календаре, с художником-оформителем, принимавшим участие в нашей новой кампании по сбору средств. Иногда я думала, не были ли его напоминания и контроль попыткой заставить меня поверить в собственную некомпетентность.

– Алло?

– Я здесь, Иоланда.

– Хорошо. – Иоланда отбарабанила мне номер телефона и адрес электронной почты. – Пенелопа? Не проморгай.

Я уставилась на телефон. Санджей сказал, чтобы я была честной. Если вдруг это приведет к обратному результату и нам придется поселиться у его родителей, это будет его вина.

– Иоланда, если бы я действительно проморгала хотя бы одну возможность за последние семь лет, я бы посчитала это замечание обоснованным, – сказала я. – Но поскольку это не так, думаю, ты перепутала меня с кем-то другим. Я позвоню Стерлингу. И будь уверена, не проморгаю. До связи. – Затем я повесила трубку.

Я едва различала свое отражение в мониторе компьютера. Волнистые волосы, морщинки у рта, ссутулившиеся от многочасовой работы за столом плечи, я узнавала эти черты.

Но если бы я так хорошо не знала себя, я бы поклялась, что оттуда на меня смотрела другая женщина. И если быть честной, я немного испугалась ее.

Глава 21

Одна-единственная тайна – что одинокий таракан. Ты понимаешь, что появятся новые, вопрос только когда. После того как я узнала, что брак Дженни потерпел крушение, откровение о ее зависимости было скорее неизбежным, чем поистине удивительным. И хотя мне было неприятно думать об этом, я была вполне уверена, что Дженни умалчивала не только об этом. Скрывая такие важные тайны, ей, вероятно, приходилось быть слишком изворотливой для того, чтобы ей все время верили.

Однако я не предполагала, что тайна, которая выведет меня из ступора, не будет иметь никакого отношения к Дженни.

Это имело отношение к Санджею.

– Я заберу вечером детей, – сказала я в четверг, одеваясь, чтобы пойти на работу. Ближе к вечеру у него было назначено собеседование.

Он сидел на краю кровати в майке и трусах, в которых спал.

– Нет, я смогу заехать за ними. Думаю, что собеседование закончится не позже пяти, а оттуда до лагеря всего пара миль.

– Но у тебя группа, – напомнила я. – Тебе нужно будет время, чтобы переодеться и доехать до Кристины.

– Я сейчас не играю в группе.

Выражение его лица было загадочным. О чем я не преминула сказать ему.

– Я не пытаюсь ничего скрывать, – сказал он, пожимая плечами. – Я ушел.

– Что? Когда?

– Пару недель назад.

– Когда ты повел меня на ужин, ты сказал, что в тот вечер ты пропустил репетицию.

– Тогда я просто взял паузу. На прошлой неделе я решил, что навсегда.

Внутри у меня возникло нехорошее предчувствие.

– Это из-за списка, да? А твое собеседование? Ты думаешь, что у тебя не будет времени писать, поэтому уже отказываешься от того, что приносит тебе радость.

– Дело не в этом, Пенни. – Его голос звучал безучастно.

– Тогда в чем?

Его зрачки были так расширены, что почти заслоняли радужную оболочку.

– Кристина.

Кровь бросилась мне в голову. Вопреки всем моим проповедям о честности, в ту самую секунду, когда Санджей произнес имя клавишницы их группы, оно нанесло мне такой удар, какой наносят те события в жизни, о которых лучше умолчать.

– Что Кристина?

– У нас… напряженные отношения.

По его лицу было ясно, что напряженные отношения были не из области искусства. Я почувствовала тошноту.

– У вас роман? – прошептала я.

– Нет, – сказал он.

– Тогда что? Если я буду сидеть и гадать, уверяю тебя, у меня крыша поедет.

– Она слишком кокетлива.

Кристина была из тех женщин, которые будут строить глазки даже слепому.

– Да, и что?

Пока я пристально смотрела на мужа, картина постепенно начала вырисовываться. Санджей не ушел бы, если бы это касалось ее насмешек над ним или его мыслей о том, какова она в постели.

– Ты влюблен в нее? – выпалила я.

– Нет. Но…

– Но что?! – прорвало меня.

Казалось, он нервничает.

– Ты кричишь на меня. Разве ты не говорила, что мы должны быть честными друг с другом?

Не знаю когда, но я начала мерить шагами нашу спальню.

– Ты полагаешь, что я перестану притворяться, что все идет хорошо, когда это совсем не так, но буду это делать только определенным образом, то есть не повышая голоса. Поняла.

– Ладно, ладно. Прости. Кричи, если тебе это необходимо. Но поверь мне, Пенелопа, нет никакого романа. Ни прикосновений, ни общих секретов – ничего. Просто мне кажется, что наши с ней отношения развиваются не в том направлении.

У меня так болело сердце, что с таким же успехом он мог признаться, что они каждый четверг срывали друг с друга одежду. Чужая женщина была увлечена моим мужем. И он тоже был увлечен ею. Почему бы и нет? У нее были белокурые кудрявые волосы и ямочки на щеках, и ей не было еще и тридцати. Вдобавок ко всему, Кристина просто источала обаяние. Она была смешливой и часто говорила комплименты, и относилась к тому сорту людей, которые оживляют любой разговор.

Тогда как выдохшейся, старой женушке приходилось с трудом шевелить мозгами, чтобы поговорить о чем-то другом, кроме работы и писающего в постель ребенка. А как насчет кокетства? Это поезд ушел в тот самый час, когда мой первый тест на беременность показал положительный результат.

– Что ты имеешь в виду, говоря в неправильном направлении? – На этот раз Санджею не пришлось просить, чтобы я не кричала, я снова перешла на шепот.

Санджей глубоко вздохнул.

– Мне казалось, что она обращает на меня слишком много внимания, и мне это очень нравилось. Я не хочу сидеть на месте и ждать, пока произойдет нечто большее. По-моему, мы с тобой сейчас налаживаем свои супружеские отношения, и быть рядом с Кристиной показалось мне… неуместным.

То, что сделал Санджей, было правильно. Любой женщине, которую хотя бы чуть-чуть волнует ее брак, хотелось бы, чтобы ее муж поступил так в подобных обстоятельствах. Однако благодаря его признанию я поняла, почему Санджей с такой готовностью согласился наладить наши супружеские отношения. Мы находились в бо́льшей опасности, чем я думала.

Неудивительно, что его первая просьба заключалась в том, чтобы мы занимались сексом.

– Прошу тебя, не злись на меня, Пенни, – сказал Санджей. – Я бы предпочел не рассказывать тебе, но мы обещали быть честными друг с другом, верно?

– Я не злюсь на тебя, – тихо проговорила я. – Ты не совершил никакой ошибки.

Нет, это я облажалась. Предлагая быть честными, чтобы улучшить наши супружеские отношения. Думая, что мы сможем воскресить свою эротическую страсть, принудительно занимаясь сексом.

Предполагая, что наш брак дал только те трещины, которые видны мне.

Санджей пересек спальню, по которой я продолжала расхаживать. Подойдя ко мне, он обнял меня.

– Пенни, – мягко сказал он. – Прости. Ты в порядке?

Мои руки безвольно висели вдоль тела, я не могла собраться с силами, чтобы обнять его. У моего мужа была тайна от меня. Что еще скоро раскроется? Я не желала знать.

– Я в порядке, – сказала я, уткнувшись в его майку. – И ты тоже.

* * *

Когда позже я села за рабочий стол, глаза у меня все еще были на мокром месте и я чувствовала себя разбитой. Включив компьютер, я увидела сообщение о том, что Иоланда вызывает меня к себе на совещание через полчаса.

«Фантастика», – подумала я, просматривая свой список неотложных дел. Что бы это ни было, не могло бы оно подождать до нашего обычного совещания в четверг, вместе с Рассом? Но она как раз вернулась из отпуска и, вероятно, хотела прочитать мне нотацию по поводу того, что я нагрубила ей, когда мы говорили о Джоне Стерлинге.

Направляясь к Иоланде, я прошла мимо кабинета Расса. Дверь была открыта, но его за столом не было. Сама не знаю почему, я остановилась и вошла.

Стены в кабинете Расса были такими же белыми, как в моем, в нем стояла та же универсальная мебель, что у меня. Разница была лишь в том, что в нем не было никаких личных безделушек, тогда как мой был украшен семейными фотографиями и приклеенными к стенам рисунками Стиви и Майлза.

Но, приглядевшись получше, я поняла, что кабинет Расса просторнее, чем мой, возможно, на пару футов больше как в длину, так и в ширину. Как я не замечала этого раньше? Или, может быть, замечала, и моментально складировала эту информацию в свою ментальную корзину для мусора, где хранится то, что несправедливо, но не поддается изменению.

«Это неважно», – сказала я про себя, выходя обратно в коридор. Лишнее место в кабинете не поможет купить продукты или оплатить страховку.

Когда я подошла к кабинету Иоланды, она не разговаривала по телефону и не глядела на экран компьютера. Если глаза меня не обманывали, она ничего не делала, что было странно.

– Входи, – позвала она. – Закрой за собой дверь.

Я села перед ней, раздумывая, что она скажет. Откинувшись на спинку своего эргономичного кресла, Иоланда сложила руки на груди.

– Ты связалась со Стерлингом? – спросила она.

– Да. На следующей неделе у нас назначена встреча.

– Хорошо. Я была удивлена твоим ответом, когда попросила тебя заняться этим вопросом.

Теперь мы переходили к делу.

– Ну а я была удивлена, что ты сомневалась во мне, – сказала я, надеясь, что говорю бесстрастно. – Тем более сразу после благотворительного взноса Вайнгартен.

– Ты не стеснялась в выражениях.

– Я лишь пыталась подчеркнуть свой вклад в работу медицинской школы. Я подумала, что не в моих интересах преуменьшать свою роль и свой вклад.

Она вскинула брови.

– Пенелопа, я хочу спросить тебя напрямик.

Я затаила дыхание, ожидая, что она спросит, хочу ли я сохранить свою работу.

– Ты здесь счастлива?

– Счаст…лива? – заикаясь, проговорила я. – Почему ты спрашиваешь?

– У меня впечатление, что ты недовольна тем, как в последнее время идут дела.

Я должна была отвечать не как человек, умоляющий, чтобы его не уволили с работы. Я не знала, как это сделать, поэтому решила последовать совету Вайнгартен.

– Как тебе известно, Иоланда, я пережила очень сильный стресс. Прошу прощения, если это случайно дало о себе знать, но я делаю все возможное, чтобы держать себя в рамках, и мне кажется, что мне это очень хорошо удается.

Иоланда поджала губы.

– Ты избегаешь личного общения, что вызывает некоторые сомнения в твоей готовности быть командным игроком.

– Я не часто могу позволить себе выпить по коктейлю с коллегами. – При этом под словом «часто» я подразумевала «всегда». – Тем не менее я пашу по пятьдесят часов каждую неделю, и это не считая той работы, которую я беру домой. Я бы сказала, что я очень хороший командный игрок. Например, я закончила три благотворительных проекта Эдриана, пока он болел.

– Ты редко ездишь в командировки.

– Ты редко просишь меня об этом. Я точно так же готова к командировкам, как любой другой из нашей команды. – Отчасти это было той правдой, которая в некоторых кругах считается ложью. Но поскольку Санджей работал дома – во всяком случае, на данный момент, – я могла бы разъезжать чаще, чем многие из работающих матерей. Нельзя сказать, чтобы их не брали на работу в наш офис.

Иоланда ничего не сказала, поэтому я решила продолжить.

– Только за последний финансовый год я принесла прибыли на двести тринадцать тысяч больше, чем любой другой в отделе развития.

Иоланда взглянула на меня так, словно пыталась понять, что она думает обо мне. На этот раз я заставила себя помолчать, вместо того чтобы заполнить паузу. К сожалению, это также означало, что, пока я сидела, в моей голове стремительно пронеслась череда тревожных мыслей о том, как быстро я смогу найти другую работу и как я буду выплачивать медицинскую страховку за четырех человек.

Когда Иоланда наконец снова заговорила, она казалась скорее усталой, чем огорченной.

– Есть ли что-то, что могло бы стимулировать твою преданность команде отдела развития?

У меня все перевернулось внутри при мысли о том, как мое семейство катит свои чемоданы в подвал дома родителей Санджея. Что меня стимулировало, так это желание, чтобы моя семья осталась дома. Но если Иоланда спрашивает, значит, она – пока – не собирается увольнять меня.

– Ты сказала, что я не предана? Или что я неэффективна? Потому что если это так, то я вполне готова поработать над этим.

– Не совсем так. Я пытаюсь разобраться в твоих профессиональных качествах. Грядут перемены, хотя я пока не вправе говорить о них. На данный момент я пытаюсь определить, как передвинуть фигуры и продумать дальнейшие шаги.

У Иоланды был угловой кабинет, в нем была куча окон. Она была профессионалом, и я не завидовала ей из-за этих окон. Но когда я посмотрела на поросший деревьями парк за нашим зданием, мне сразу показалось, что все это – стремиться к цели и стараться достичь ее – было совершенно бессмысленно. Поскольку смерть Дженни больно напомнила мне о том, что все мы умрем и не заберем деньги с собой в могилу. Возможно, поэтому, снова посмотрев на свою начальницу, я почувствовала себя удивительно спокойной. На данный момент было достаточно.

– Спасибо, – сказала я ей. – Я поработаю над личным общением и подумаю о своих профессиональных качествах. Пожалуйста, сообщи, если тебе от меня что-то понадобится.

* * *

– Как прошло собеседование? – Я только что вошла в дом, вернувшись с работы, и увидела Санджея на кухне, еще одетого в свежую рубашку с галстуком. Казалось, ему стало легче от того, что я, прежде всего, не спросила его о Кристине. Что же, довольно скоро он поймет, что я вообще не собираюсь пилить его из-за нее. На самом деле я была вполне уверена, что больше никогда не произнесу вслух ее имени. Одно признание может повлечь за собой второе, потом третье, и вскоре один из нас станет паковать чемодан, и в следующий раз мы будем разговаривать в присутствии пары адвокатов.

– Замечательно, – ухмыльнулся он. – Брайану, парню, который будет моим начальником, мои статьи показались потрясающими, а в отделе я встретил еще пару крутых парней. – «Крутой» – это была самая высокая похвала в устах Санджея. – Брайан уже прислал мне письмо с просьбой через неделю прийти на следующее собеседование.

Несмотря на утренний разговор о Той, чьего имени я не назову, я не могла не порадоваться за него.

– Я ужасно рада за тебя, – сказала я.

– Правда? Ты так сомневалась.

– Я знаю. Но я вижу, что ты полон энергии, и это меня радует. Кроме того, будет намного легче, если у нас появится еще один постоянный доход.

Санджей был доволен.

– Спасибо. А как у тебя? Как прошел день?

Это был простой вопрос – тот, которого я давно не слышала. Я надеялась, что он задал его спонтанно, а не потому, что я попросила проявлять внимание ко мне.

– Не очень, – призналась я и рассказала о разговоре с Иоландой.

– Мне неприятно говорить это, но, знаешь, попросить тебя, чтобы ты стала честнее, было не самой удачной идеей, – сказал он, развязывая галстук.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, создается впечатление, будто ты бросаешь Иоланде вызов. Просто я беспокоюсь…

– Как бы меня не уволили, – добавила я.

Он кивнул.

– Пока я еще не устроился на работу, твоя безработица стала бы для нас полным крахом. Жаль, что я не понял этого раньше. Я никогда ничего не говорил, поэтому… – Он пожал плечами. – В любом случае с моей стороны было глупо не думать о том, как сильно мы зависим от тебя.

Я обрадовалась, что он признал это, но тут же рассердилась. Потому что пока он позволял себе роскошь лишь беспокоиться о том, как оставаться честным, я крутила педали, чтобы мы оставались платежеспособными. Иметь семью и заботиться о ней – это привилегия. Признание, которое облегчает ношу, как часто говорила Дженни. Но вряд ли оно освобождает от нее.

Тем не менее мне пришло в голову, что не только моя прямота стала причиной того, что я могу пополнить ряды безработных. При сокращении бюджета могли уволить половину отдела. У нас мог появиться новый декан, который привел бы свою собственную команду. Если пошевелить мозгами, вариантов была куча, и все они привели бы к катастрофе.

Тогда что же? Мы с Санджеем были не готовы к худшему, не говоря уже о каких-то переменах.

Все меняется. Постоянно меняется.

– Это тяжело. Невероятно тяжело и еще страшно. – Я помахала рукой в воздухе. – От всего этого можно было бы отмахнуться, если бы я все время не выбивалась из сил. Знаешь, что самое забавное? – Я начала повышать голос, но ничего не могла с собой поделать. – Сейчас, когда я думаю об этом, вопрос Иоланды кажется мне абсолютно абсурдным.

Санджей встревожился.

– Что ты имеешь в виду?

– Кого интересует, счастлива ли я на работе? – сказала я. – Если счастье – это цель, я бы прежде всего не пошла бы на эту работу. Все всегда крутится вокруг денег! Может быть, если бы я поняла это быстрее, я на самом деле стала бы счастливее.

В кухню вошла Стиви. Положив ладонь мне на руку, она умоляюще посмотрела на меня.

– Мамочка, не ссорься с папой.

У меня кольнуло сердце, когда я услышала от нее эти слова. Разве смысл брака не в том, чтобы защитить своих детей и обеспечить им счастливую семью?

«Конечно, но как насчет твоего счастья, Пенни?»

Дженни умела появляться в дьявольски тяжелые моменты.

Вместо того чтобы вступить с ней в мысленный разговор, я стала рассматривать нахмуренное лицо Стиви.

– Прости, милая. На самом деле мы с папой не ссоримся, – сказала я. – Мы просто разговариваем. Почему бы тебе не посмотреть телевизор?

Она прищурилась, но перспектива посмотреть телевизор была слишком соблазнительной.

– Хорошо, – сказала она и убежала в гостиную.

– Знаешь, это нормально, если они изредка будут слышать, как мы ссоримся, – сказал Санджей после того, как Стиви ушла.

– Я не хочу, чтобы они думали, что все закончится разводом.

Он склонил голову набок.

– Кто говорит о разводе? Это из-за сегодняшнего утра, верно? Я знал, что не нужно было говорить тебе об этом.

– Нет, нужно. Я не поэтому так сказала. – Хотя теперь, думая об этом, должна была признаться, что это не исключено. – Мои родители все время ссорились, пока мама не ушла. И в последнее время мне кажется, что мы с тобой движемся в том же направлении.

– Это расплата за абсолютную честность, Пенни, – произнес он с раздражением. – Ты не хотела постоянно притворяться, что все в порядке, но теперь, когда мы поняли, что это не так, ты даешь задний ход и ведешь себя так, будто это разрушает нашу семью. Брак – тяжелый труд. Мне жаль, что раньше я не прилагал больших усилий. Я знаю, что многое зависит от меня. Но теперь я понял. Я стараюсь.

Я пристально посмотрела на него, не зная, что ответить. Он прав. Но почему брак – тяжелый труд? Он не всегда был таким. И если он требует таких усилий, разве плодом тяжелого труда не должен стать крепкий союз, приносящий больше удовлетворения?

Дженни была права. Работа меня не радовала, а брак приносил не много счастья. Источником моего счастья были Стиви и Майлз, но одними детьми не заполнить пустоты.

Я хотела убедить себя в том, что это неважно. Счастье – это всего лишь мимолетное состояние – современное понятие, используемое для того, чтобы оправдать самореализацию каждого ради всеобщего блага.

Но в глубине души я знала, что это неправда. Во всяком случае, для меня слово счастье было условным обозначением осмысленной жизни. А за последнее время на этом фронте я несла ужасно большие потери. Что еще хуже, я не представляла себе, как можно это изменить.

Мне так многое нужно было сказать Санджею. Но, взглянув на него – все еще одетого в белую рубашку и всего лишь с легким отсветом радости на лице после собеседования, я стерпела боль.

Возможно, в нашем браке было не все в порядке, но я все еще любила мужа. Не было никакой необходимости нагружать его еще больше, чем я уже нагрузила.

Глава 22

Отец позвонил в пятницу вечером, когда я возвращалась с работы. После разговора с Ником я оставила отцу несколько сообщений, но прошло больше недели, и я, так и не получив ответа, уже не надеялась услышать его.

– Все в порядке? – спросила я.

– Разве человек не может просто позвонить своей дочери? – сказал он.

– Ну да, безусловно, – сказала я, зажав телефон между ухом и плечом, пока нащупывала в сумочке ключи. Я рано ушла с работы, а под «рано» я подразумеваю время, когда все уже ушли, но Санджей как раз сейчас забирал детей из лагеря. – Я пыталась связаться с тобой. Как у тебя дела?

– Я был занят. В прошлые выходные мы с Анитой закатили вечеринку в честь получения Луисом диплома.

Анита была его подружкой, а Луис – ее сыном. Я была совершенно уверена, что мой отец втайне предпочитал Луиса мне и Нику. Возможно, оттого что Луис ничего не ждал от него. Ждала от него Анита, но она любила его, а он ее обожал. После стольких лет одиночества мой отец заслуживал счастья. Однако порой было больно слышать, как он расшибается ради них в лепешку.

– Как у тебя дела niña?[11] – Казалось, он постарел еще больше. Или, может быть, как и я, просто устал.

– В последнее время дела идут неважно, – призналась я. – Умерла одна из моих хороших подруг.

– Мне очень жаль. Когда?

Повесив сумку на крючок у двери, я скинула туфли.

– Примерно полтора месяца назад.

– Жаль, – повторил он.

Это было больше, чем я ожидала, впрочем, мне хотелось, чтобы он сказал что-то еще, например: «Полтора месяца! Почему ты мне раньше не сказала?» Даже «Как это произошло?» заполнило бы тот вакуум, который я так часто ощущала, разговаривая с отцом. Ник утверждал, что наш отец не умеет общаться с нами, потому что его собственные родители то обращались с ним жестоко, то пренебрегали им. Мой брат считал, довольно и того, что наш отец не пошел по стопам бабушки и дедушки.

Впрочем, я не стремилась быть идеальной матерью. Все, чего я хотела, это попытаться быть ею. После того как мне исполнился тридцать один год, я поняла, что с большей вероятностью я могла бы загадать желание выиграть миллион долларов, но это не помешало мне надеяться на невозможное.

– Как дети? – спросил отец. – И как у тебя с Санджеем?

Я рассказала ему о том, что Майлз перестал писаться в постель, и о том, что Стиви читает толстые книги для детей более старшего возраста. И что у нас с Санджеем все замечательно – все в порядке.

Только после того, как отец отреагировал, я поняла, почему придерживалась таких стандартных, стерильных ответов, вместо того чтобы признаться, что мы в бедственном положении.

– Хорошо. Вам обоим повезло. Крепкий брак – это дар судьбы, – сказал он.

Как я раньше этого не замечала? Мой брак был, бесспорно, тем, за что отец ценил меня, и его комплимент наполнил меня гордостью, возможно, даже ощущением победы. Потому что, если говорить коротко, отец полагал, что я достигла своей заветной цели – я не превратилась в своих родителей.

– Спасибо, – сказала я. – Папа, Ник сказал, что у тебя какие-то проблемы со здоровьем. Что происходит?

Он шикнул на меня:

– Ничего. У меня немного болел желудок, поэтому врач провел кое-какие исследования.

– И?

– Что? – произнес он.

– Что?

– Что? – снова сказал он.

– Значит, что-то не так?

– Возможно. В следующем месяце мне сделают операцию.

Я почувствовала тошноту.

– Операцию? По какому поводу?

– Я меня небольшой рак, – сказал он.

Мой отец говорил только по-испански до тех пор, пока его семья не переехала из Пуэрто-Рико в Балтимор, ему тогда было шесть лет. Даже теперь он иногда коверкал английские фразы или использовал неподходящие слова. Но я была уверена, что его владение языком не имело никакого отношения к тому, как он описывал свою проблему со здоровьем.

– Небольшой рак? В желудке?

– Так они говорят. Впрочем, они обнаружили его рано. Не беспокойся, врач говорит, что со мной все будет в порядке.

Мне хотелось заплакать.

– Так что? Тебя будут лечить химиотерапией?

– Вероятно, да.

– Чем мы можем помочь тебе? – спросила я. – Не хочешь приехать сюда и проконсультироваться с другим врачом? Онкоцентр нашего университета – один из лучших в стране. Я уверена, что смогу записать тебя на консультацию.

– Нет-нет, мне и здесь хорошо. Анита позаботится обо мне.

Конечно позаботится. Я ничего не сказала.

– Я просто хотел, чтобы ты знала. Пенелопа?

– Да?

– Мне очень жаль твою подругу.

Я громко сглотнула.

– Спасибо, папа. Прошу тебя, держи меня в курсе по поводу своего здоровья, хорошо?

– Целую тебя, – сказал он вместо ответа. Потом отключился.

Я все еще стояла, уставившись на телефон, когда открылась входная дверь и воздух наполнился голосами моего семейства. Наверное, это был самый счастливый гвалт, который я когда-либо слышала, но мне по-прежнему казалось, что я погружаюсь в темноту, в которой в последнее время провела так много времени. Возможно, родитель из моего отца был никудышный, но, кроме него, у меня никого не было. Он не мог умереть.

Когда я вошла в кухню, Санджей взглянул на меня и спросил:

– Что случилось?

– Только что звонил отец и сказал, что у него рак желудка. В следующем месяце будет операция.

– О, Пен, прости, – сказал он. – На какое число она назначена?

– По правде сказать, я не знаю.

– Ты знаешь, какая у него стадия рака?

Я покачала головой:

– Ты же знаешь моего папу, когда дело касается лично его, из него ничего не вытянешь.

Участие на лице Санджея быстро сменилось тем, что было похоже на злость.

– Он думает только о себе.

– Да, но я не собираюсь акцентировать на этом внимание. Захочет – скажет.

Он посмотрел на меня с недоумением.

– Что? – спросила я.

– Я не понял.

– Что ты не понял?

– Ты давила на Мэтта, чтобы он уделял больше внимания Сесили. Что замечательно, кто-то же должен это делать.

– Какое отношение это имеет к моему отцу? – спросила я.

Он хмуро посмотрел на меня, словно я задала ему дурацкий вопрос.

– Просто я хочу, чтобы ты поддерживала своего отца так же, как ты поддерживаешь Сесили.

Мне показалось, будто мне дали пощечину.

– Не смотри на меня так, Пенни, – сказал Санджей. – Я говорю это лишь оттого, что люблю тебя.

– Прекрасно, – сказала я, избегая встречаться с ним взглядом. – Ты прав.

И он был прав. Если за прошедшие несколько месяцев я чему-то научилась, так это быть честной. Даже безжалостно честной. Правда, если речь не шла о том, что ранит больнее всего.

* * *

На следующий день Мэтт забросил к нам Сесили, чтобы дети поиграли вместе. Когда они приехали, она выглядела угрюмой, но ее лицо просветлело, едва в кухне она увидела детей и меня.

Мне было знакомо это чувство. Почти все утро меня не отпускали мысли об отце, но вид Сесили вывел мое сознание из тумана.

– Привет, – сказала я, обнимая ее. – Рада, что ты наконец приехала.

– Спасибо, тетя Пенни. – Она улыбнулась мне. – Мы сегодня пойдем есть мороженое?

Я повернулась к Мэтту. Он был чисто выбрит и выглядел не таким обезумевшим, как в прошлый раз. Но холодок между нами остался, если только мне не показалось. Мэтт пожал плечами.

– Я не возражаю.

– Ура! Мы пойдем есть мороженое! – сообщила Сесили Майлзу и Стиви. Вся троица принялась улюлюкать, и, прежде чем я успела сказать им, чтобы они шли на улицу, они стремглав унеслись на задний двор.

– Если бы я не был уверен в обратном, то сказал бы, что здесь ей нравится больше, чем дома, – сказал Мэтт. Он оглядел кухню. – Не могу сказать, что сержусь на нее за это. Я забыл, какой у вас уютный дом.

– Насчет этого не знаю, – сказала я. Я хотела убраться до приезда Сесили, но не успела достать чистящий спрей, как Майлза ужалила пчела. После чего все полетело в тартарары.

– Пенни хотела сказать спасибо, – произнес Санджей за моей спиной.

К моему удивлению, Мэтт рассмеялся. Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела его смеющимся, и поняла, что тоже улыбаюсь.

– Несомненно, я хотела поблагодарить тебя, – сказала я.

В окно было видно, что Майлз и Сесили прыгали на батуте так высоко, как только могли, стараясь добраться до Стиви, которая подпрыгивала посередине. Эту игру они называли попкорном, и всякий раз, когда они играли в нее, я думала о том, что сподвигло меня установить на заднем дворе огромную адскую машину.

– Эй, ребята, что вы делаете с детьми в конце лета? – спросил Мэтт. – Я рассчитывал, что лагерь будет работать до Дня труда[12], а оказалось, что он закрывается на неделю раньше.

– Предполагалось, что я буду приглядывать за ними, – сказал Санджей, – но не исключено, что я буду уже работать. Я был на собеседовании в отделе по связям с общественностью в Колледже гуманитарных наук.

Мэтт был явно удивлен.

– Правда? Я думал, что ты пишешь и все идет хорошо.

– И да, и нет. Скоро я надеюсь продать книгу, но пока я недостаточно зарабатываю. Пришло время что-то изменить.

– Рад за тебя, Санджей. Ты удивил меня.

Я скользнула взглядом по Санджею, чтобы понять, не раскаивается ли он в том, что сказал, но он только улыбнулся.

– Спасибо, приятель, – сказал он. – Хочешь пива?

– Конечно, это как раз то, что нужно.

Санджей открыл пару бутылок, и они вышли на веранду. Когда я смотрела в окно на них и на детей, мне в какой-то момент все показалось таким обычным, что я забыла о том, что Дженни нет в соседней комнате и что она не появится здесь.

Потом Мэтт вернулся в дом. Я хотела напомнить ему о том, что закончила пост для сайта Дженни, но, пока он приближался ко мне, я догадалась, что у него на уме что-то другое.

Действительно.

– Пенни, если в конечном счете ты или Санджей будете сидеть с детьми в последнюю неделю августа, как ты думаешь, не могли бы вы взять и Сесили? Я не смог подыскать няню. Я собирался отправить Сесили к своим родителям в Мэн, но она не хочет ехать.

– Мы можем, – медленно проговорила я. – Но не думаешь ли ты, что было бы намного лучше взять отпуск на неделю и провести его вместе? Держу пари, она захотела бы поехать в Мэн, если бы ты поехал с ней.

Он окинул меня взглядом.

– Разве мы с тобой не можем хотя бы раз поговорить без того, чтобы ты не напомнила мне, что я самый плохой отец на свете?

– Ты же знаешь, что у меня не было такого намерения.

– И все же. – Мэтт поставил полупустую пивную бутылку на стол. – Я пойду. Заеду за Сесили через час.

Мы планировали, что она поужинает с нами. Невозможно, чтобы Мэтт забыл об этом. Я пристально посмотрела на него, размышляя, действительно ли он так обижен – или жесток, – что заберет Сесили раньше только потому, что чувствует себя оскорбленным.

Но он был прав. Он был отцом Сесили. Кроме него, у нее никого не было. В конце концов, только он мог решить, когда его дочь покинет мой дом, как и обо всем остальном, что касалось ее.

– Хорошо, до скорого, – сказала я.

* * *

В тот вечер Стиви и Майлз прохлаждались в гостиной, смотря по телевизору сериал «Планета Земля».

– У вас найдется место еще для одного человека? – спросила я, плюхаясь между ними на диван.

– Мамочка! – сказал Майлз, не отрыва глаз от экрана.

Стиви оказалась чуть внимательнее.

– С тобой все в порядке? – спросила она, поглаживая меня по ноге.

– Да, милая, – сказала я. – Почему со мной должно быть что-то не в порядке?

– Потому что ты не ладишь с Мэттом, – сказала она.

Мой ребенок ничего не упустил. Мэтт не опоздал ни на минуту. Хотя он вел себя так, как будто никакого разговора между нами не было, Сесили ревела, протестуя против того, чтобы ее забирали так рано, от чего я, в свою очередь, тоже расплакалась. Попрощались мы с ним холодно, без каких-либо обещаний или планов встретиться снова. Когда я смотрела, как они отъезжают, мне пришлось отгонять от себя мысль о том, что, возможно, мы не скоро снова увидимся с Сесили.

– Боюсь, что так, – согласилась я. – Но, думаю, все это пройдет.

Стиви посмотрела на меня с сомнением.

– Правда?

– Не могу сказать с уверенностью, но надеюсь на это, – сказала я, кладя руку ей на плечо. – Ребята, что за серию вы смотрите?

– Про горы, – сказала Стиви.

– О-о, я ее не видела. – Я откинулась на диванные подушки. На экране телевизора по склону горы расхаживали два снежных барса. Рассказчик представил их как мать и ее подросшего детеныша. Пара игриво боролась, а потом мать начала вылизывать свою дочь. Хотя детеныш был почти таким же крупным, как мать, сказал рассказчик, ему придется многому научиться, прежде чем начать жить самостоятельно.

Мы с детьми с восхищением наблюдали за тем, как в период спаривания взрослая самка защищает своего детеныша от пары самцов. Она победила, но была ранена, и когда, хромая, она направилась в пещеру, ведя за собой дочь, рассказчик предположил, что, возможно, никто их них не выживет, ведь детеныш все еще нуждался в наставлениях матери, чтобы освоиться с жизнью в горах.

Когда Стиви схватила меня за руку, я поймала себя на том, что моргаю от слез.

Потом на экране снова появился снежный барс, это была мать. Видео было снято через несколько месяцев после ее травмы, и теперь, когда рана зажила, она с легкостью перепрыгивала через расселины. На последних кадрах ее дочь, живая и здоровая, и теперь уже самостоятельно бродившая по горам, шла по следу матери. Как сказал рассказчик, находясь на расстоянии нескольких миль друг от друга, они будут жить параллельной жизнью и, вероятно, больше никогда не увидят друг друга.

– Мамочка, почему ты плачешь? – спросил Майлз, когда на экране пошли титры.

– Я не плачу… – шмыгнула я носом. – Ладно, плачу. Мамочке немного грустно.

– Из-за тети Дженни? – спросила Стиви.

– Да, – сказала я. Из-за Дженни и Мэтта, и из-за Сесили, и из-за своего отца, и из-за своего брака, и… ну, почти из-за всего, поняла я, пока по моему лицу продолжали течь слезы.

В тот же момент Стиви и Майлз забрались на меня, обнимая своими тощими руками.

– Все хорошо, мамочка, – сказал Майлз, вытирая мне лицо ладонью.

– У Сесили еще остался папа, – сказала Стиви.

Странно, как вдруг ниоткуда наплывают воспоминания, я поймала себя на том, что думаю о том времени, когда Ник, учившийся в начальной школе, избил мальчишку из моего класса. Тот издевался над ним, как практически над всеми другими. Директор школы вызвал меня к себе в кабинет, потому что в школе не могли дозвониться до нашего отца и Ник настаивал, что ему нужна я.

Я не помню, что сказала директору, но, должно быть, я была убедительной, на время заменив родителя, потому что Ника не исключили из школы. Наш отец так и не узнал, что случилось в тот день. Тогда мы вздохнули с облегчением, но, когда я оглядываюсь в прошлое, мне кажется, что это нельзя было назвать удачей.

– Ты права, малышка, – сказала я Стиви. – У Сесили действительно еще остался отец. – И у меня пока есть мой. Если только этого достаточно.

Глава 23

Я добавляла в отчет последние штрихи – что, надо сказать, делала, одновременно просматривая социальные сети Кристины и пытаясь проследить, стали ли ее селфи чуть печальнее теперь, когда они с Санджеем не контактировали, – когда в мою дверь на полной скорости влетел Расс.

Я посмотрела на него поверх компьютера.

– Расс, я бы была тебе очень благодарна, если бы ты стучал, прежде чем врываться ко мне.

– Фюйть! Кому-то надо пропустить стаканчик. К счастью для тебя, корпоративный коктейль начался пять минут назад. – Он намекал на вылазку, запланированную нашими коллегами.

Как они сказали, понедельник – это еще одна пятница. Даже если это было так, мне не хотелось проводить фальшивую пятницу со своими сослуживцами. Они мне очень нравились, но они нравились бы мне еще больше, если бы я не видела их чаще, чем свою семью.

– Пару стаканчиков, – сказал Расс, ошибочно принявший мое молчание за отказ.

– Ты знаешь, что я думаю об этой забегаловке, где подают жареные крылышки, – вяло проговорила я. В моей памяти было еще свежо замечание Иоланды по поводу личного общения, и я уже знала, что пойду. Я должна была доказать, что являюсь командным игроком – разок можно и съесть крохотное крылышко огненно-оранжевого цвета.

Расс понизил голос:

– Ты же знаешь, что в следующем месяце у нас переаттестация. Никто не заставляет тебя организовывать бесполезные вечеринки, но, если говорить серьезно, тебе подобные мероприятия пойдут на пользу.

Гораздо больше пользы от того, что я приношу миллионы долларов чистого дохода от пожертвований.

– Я понимаю, Расс. Я пойду пропустить стаканчик, но только один, – сказала я, хотя не оговаривала этот момент с Санджеем. – Дай мне минуту.

Расс не сдвинулся с места, нависая над моим столом, поэтому я жестом отогнала его.

– Я не собака, Пенни, – сказал он, выходя из моего кабинета. – Ты не можешь прогонять меня, – рявкнул Расс уже за дверью.

Я не смогла удержаться от смеха. Только я успела взять себя в руки, как Санджей снял трубку.

– Это я, – сказала я. – Компания моих коллег собирается пойти выпить в одно место, где подают жареные крылышки, а я должна продемонстрировать, что я – командный игрок. Ты не против, если я задержусь на часок? Я знаю, мы говорили о том, что тебе нужно подготовиться к следующему собеседованию.

– Конечно, нет, – сказал он. – У меня есть еще два дня для подготовки. Со мной все будет в порядке.

– Замечательно, спасибо тебе.

– Повеселись. И, Пенни?

– Да?

Он помолчал.

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я.

И так оно и было. Только мне хотелось, чтобы наши отношения не были такими напряженными. Мне хотелось придумать изящный способ укрепить нашу супружескую связь, а не просить Санджея о том, чтобы он был честным.

Потому что, когда я закрыла браузер, в котором была открыта фотография соблазнительно улыбающейся Кристины, сидящей за пианино, я знала, что не выдержала бы еще одной правды.

* * *

Я думала о Санджее, когда в баре ко мне подсел Расс. Он поднял руку, и бармен, которому я подавала знаки уже минут пять, неторопливо подошел к нам.

– Чем могу служить? – спросил он.

– Я уступлю даме, поскольку она ждет дольше, – сказал Расс. – Пенни? Что этот милый парень может принести тебе?

Мне не хотелось, чтобы мне приходили на помощь. Однако выпить было надо.

– Водку с тоником и лаймом, пожалуйста.

– И разливной индийский светлый эль, – добавил Расс, протягивая бармену свою кредитную карточку. – Можно открыть счет и записать на него то и другое?

– Конечно, – сказал бармен.

– Спасибо, – сказала я Рассу. – Тебе не следовало этого делать. В смысле, ты не должен был этого делать.

Он сверкнул на меня широкой белозубой улыбкой.

– Я бы мог сказать, что это самое малое, что я могу сделать ради того, чтобы вытащить тебя в это отвратительное заведение, но это производственные расходы.

– Вот это да, спасибо, – пробубнила я. Как только я поняла, что он улыбается, мои губы снова сложились в прямую линию. В течение нескольких недель между нами ощущалось какая-то натянутость. С одной стороны, он вел себя так, словно хотел подставить меня перед боссом и главным меценатом. С другой – с тех пор как умерла Дженни, он не раз приходил мне на помощь. И купил для меня великолепные цветы, и говорил со мной о Дженни, мне это нравилось.

Означало ли это, что я виновата перед Сан- джеем?

Вернулся бармен с нашими напитками. Отхлебнув большой глоток из своего бокала, Расс вытер рот ладонью.

– Как ты после смерти своей подруги? – спросил он. Он не отрывал глаз от моего лица, что показалось мне слишком интимным, даже несмотря на то, что в спортивном баре была куча народу.

Я подняла глаза к телевизору. Мускулистые мужчины в костюмах орали изо всех сил, пока за их спинами показывали игру двух бейсбольных команд, названия которых я не могла определить.

– Я стараюсь жить дальше. – Потом я отпила большой глоток из своего бокала. Такой большой, что, когда я поставила бокал на место, он был наполовину пуст.

– Прости, – сказал Расс. – Держу пари, что это гораздо тяжелее, чем кажется со стороны, а?

Я с удивлением обернулась к нему.

– Да. Но если ты это понимаешь, то зачем прервал меня во время презентации с Нэнси Вайнгартен?

Он смутился. Ладно, ну и пусть.

– Прости меня за это, – сказал он. – Быть идиотом – это что-то вроде моего состояния по умолчанию, но я стараюсь работать над этим.

По телевизору мужчины в забавных рубашках занимались рукопашным боем. Мы вместе с Рассом минуту наблюдали за ними.

– Спасибо, что извинился, – сказала я.

– Мне нужно было сделать это раньше. – Он снова отпил пива. – Так что дальше, Пен?

На секунду мне показалось, что он говорит об этом вечере. Я собиралась сказать ему, что планирую поехать домой и уложить детей спать, когда он добавил:

– Ну, после такого шоу? Возможно, ты не захочешь заниматься этим до конца жизни?

– Иоланда уже спрашивала тебя, счастлив ли ты, работая в отделе развития? – спросила я.

Он нахмурился.

– Нет.

– Ох. Ну, на прошлой неделе она вызвала меня к себе и спросила, счастлива ли я и что она может сделать для того, чтобы «стимулировать» меня. – Я мельком взглянула на него. – Кстати, я не разрешаю тебе использовать это против меня.

Он сложил руки вместе, изображая полную невинность.

– Никогда. Но неудивительно, что она спросила тебя об этом. Вероятно, она боится, что ты можешь уйти, от чего ее адская работа станет намного тяжелее. И моя, если говорить честно.

– Я никуда не ухожу, но, если бы даже я это сделала, ты мог бы сам легко управлять отделом, – сказала я.

– Не так хорошо.

– Я не верю в это, но все это некстати. Отвечая на твой вопрос о ближайшем будущем, скажу, что дальше я буду оплачивать счета, копить деньги на колледж и пенсию и удерживать свою семью на плаву. Это удача, что я хорошо выполняю свою работу в отделе развития, она оплачивается лучше, чем многое другое. Поэтому на переаттестации я попрошу о повышении. Если Иоланда когда-нибудь уйдет, я попытаюсь получить ее место, даже если оно больше подходит тебе или какому-нибудь другому чуваку. План состоит в том, чтобы не останавливаться и продолжать.

Мой монотонный голос приковывал к себе внимание, как звук трафика на скоростном шоссе, но другого способа вызвать интерес к моему признанию не было.

Расс ухмыльнулся:

– Ты, кажется, взволнована.

Я опустила глаза вниз, на свой бокал, размышляя, как ответить. Потом я подумала: «Почему бы просто не сказать ему правду?»

– Я всегда думала, что стану писать книги. Детские книги. – Было странно признаваться в той мечте, которую я таила в себе так давно, что она практически заплесневела. – Поэтому иногда мысль о том, чтобы проработать в отделе развития еще пять-десять лет вызывает у меня желание заколоть себя шариковой ручкой.

– Правда? Я не знал этого.

– Да.

– Когда ты что-нибудь писала в последний раз? Я имею в виду статью, а не отчет.

– Давно, – призналась я. – Лет шесть тому назад.

Его глаза округлились.

– Это не похоже на тебя, Пен.

– Я знаю, но, приходя домой в конце дня, я чувствую себя выжатой как лимон, а в выходные я всецело поглощена детьми.

– И что, ты ничего не можешь придумать? Вероятно, тебе не следует так много работать.

– Скажи это парням, которым сваливают на меня свои проекты.

Он пожал плечами:

– Ты знаешь, что можешь отказаться. Ты и так отличный работник.

Да, я была отличным работником. И вдруг я поняла, как ответить на вопрос Иоланды о том, что сделало бы меня счастливее.

– Как ты думаешь, есть ли хоть какой-то шанс, что Иоланда даст мне дополнительный выходной в неделю?

– Например, по пятницам?

– Вероятно, это безрассудно, да? Иоланда постоянно требует от меня, чтобы я работала эффективнее. Сокращение рабочей нагрузки противоречит этому.

– Мне кажется, в этом ты ошибаешься. Но твоя зарплата тоже будет урезана. Тебя это устроит?

– Не знаю, – призналась я. Если бы Санджей получил место в отделе по связям с общественностью, я, возможно, пошла бы на это, но я была из тех, кто цыплят по осени считает.

Возможности сказать это Рассу мне не представилось, потому что из-за наших спин, словно кукла из Маппет-шоу, выскочила Минна, возглавлявшая отдел по связям с выпускниками.

– Эй, вы оба! Чем занимаетесь?

Я могла бы выпить две кастрюли кофе по-французски и все равно не стала бы таким же живчиком, как Минна.

– Просто болтаем, – сказала я.

– Вы когда-нибудь присоединитесь к нам, плебеям? – спросила она, жестом показывая на длинный стол у дальней стены бара, где собрались наши коллеги.

– Да, ребята, мы подойдем через минуту, – сказал Расс.

Когда Минна, покачиваясь на своих шарообразных ногах, отошла от нас, я повернулась к Рассу:

– А как ты? Что дальше? Есть ли у тебя какие-то тайные мечты?

– Я всегда хотел зарабатывать хорошие деньги, не слишком напрягаясь. Радует то, что именно это я и делаю. – Он застенчиво улыбнулся. – Я бы хотел когда-нибудь жениться. Может быть, завести детей.

Когда я встретилась с ним глазами, то мне снова показалось – да, в этом было неловко признаться, – что меня тянет к нему. Он был не из тех мужчин, с кем мне хотелось бы встречаться, не говоря уже о потомстве, но, вероятно, я легла бы с ним в постель, если бы не была замужем.

Что было совершенно неуместно. Меня не волновали сплетни, как и Санджея, это было просто невозможно для меня. Но почему так легко думать о постели с кем-то совершенно неподходящим, а не с человеком, которого я поклялась любить до конца своей земной жизни?

В довершение всего, у нас с Рассом не было ничего общего, кроме работы. Почему же тогда мы с ним так легко перешли к разговору о том, о чем мне хотелось бы поговорить со своим мужем?

Я отвела взгляд от Расса.

– Было приятно, – сказала я, – но мне правда нужно идти.

Он смутился.

– Ты не пойдешь попрощаться с подчиненными?

– Нет. Это был долгий день. – На самом деле, долгое лето. – Я не хочу упустить возможности провести время с Санджеем. – Да, мне нужно было поехать домой и понять, сможем ли мы как-нибудь вместе пережить момент, подобный тому, который только что был у меня с другим мужчиной.

* * *

Когда я приехала домой, дети, сидя на диване, смотрели фильм, а Санджей сидел за столом в гостиной у своего компьютера. На голове у Санджея были наушники, и он барабанил пальцами по столу, отбивая ритм какой-то музыки, которую слушал. Вероятно, Санджей скучал по своей группе.

Он заметил меня в тот момент, когда я сняла с него наушники.

– Как прошло? – спросил он.

– Прекрасно. – Сев на скамейку и сбросив туфли, я размышляла о том, отражается ли на моем лице хотя бы капля той вины, которую я сознавала. Между мной и Рассом никогда ничего не произойдет, интуитивно я это понимала. Но я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы меня тянуло к своему мужу и я бы интересовала его до такой степени, что не могла бы даже представить, чтобы быть с кем-то еще. – Неформальное общение – своего рода оксюморон, в который вовлечены коллеги. Впрочем, мы с Рассом мило поболтали.

– Это хорошо.

Я ждала, что Санджей спросит меня, о чем мы болтали, думая, что смогу каким-то образом сказать ему, что отчасти понимаю его ситуацию с Кристиной. Но он так ни о чем и не спросил.

– Эй, – сказал он, уже снова глядя на экран компьютера, – детей я накормил и искупал, ленч приготовил, завернутая тарелка – для тебя. Ты не возражаешь, если я еще поработаю? Я хочу закончить еще страницу или две, прежде чем лечь спать.

Я вздохнула, чувствуя свое поражение. Вот и поговорили.

– Прекрасно, – сказала я. – Я уложу детей спать, когда кончится фильм. Пойду, переоденусь.

Только я надела ночнушку, как засветился мой телефон, который я оставила на комоде.

Это был Мэтт.

«Я думал о нашем последнем разговоре и понял, что мне необходимо немного времени. К сожалению, это означает, что я на некоторое время приостанавливаю твое общение с Сесили. Я свяжусь с тобой, когда буду готов».

Я уставилась на телефон. Я не знала, кричать мне или плакать, поэтому прижала ладони к уже горевшему лицу.

Я поступила правильно, желая быть честной и прямодушной.

И теперь мне придется смириться с последствиями.

Глава 24

– Тебе нужно обратиться к врачу, – сказал Санджей. На следующее утро он стоял, склонившись надо мной с градусником в одной руке и пузырьком ибупрофена в другой.

– Оставь меня, – проворчала я. Мне не нужно мерить температуру, чтобы узнать, что у меня не грипп и даже не простуда. Просто я… не смогла встать с кровати.

– Мамочка? Ты заболела? – Из-за спины Санджея на меня изучающе смотрела Стиви. Она выглядела встревоженной.

«Да, я пала духом», – подумала я. Я не знала, когда снова смогу увидеть Сесили, и в этом была моя вина. У моего отца был рак, и он не желал, чтобы я вмешивалась в его лечение – или вообще в его жизнь. Мой муж увлечен другой женщиной, а я увлечена другим мужчиной. Моя безрассудная попытка спасти свой брак привела к обратному результату.

Не могу припомнить, когда в последний раз я чувствовала такую безнадежность.

Хотя нет, могу. Это был тот момент, когда я осознала, что Дженни действительно мертва.

– Со мной все будет в порядке, – сказала я Стиви. Мои веки настолько отяжелели, что я вполне могла показаться больной. – Я подремлю, и мне станет лучше.

– Нельзя спать утром, – сказал Майлз. Он выглядел таким же озабоченным, как и Стиви, и на секунду я засомневалась, не проведут ли они связь между моей болезнью и смертью Дженни. Эта мысль улетучилась из моей головы так же быстро, как поселилась в ней.

– Присмотрите за мной, – сказала я и моментально уснула.

Когда я проснулась, был уже полдень, и я была одна. Утром я написала по электронной почте в офис, что неважно себя чувствую и отпрашиваюсь на день, поэтому сейчас не позаботилась проверить свой телефон. Вместо этого я выпила стакан воды, который Санджей оставил для меня на прикроватном столике. Потом я опять опустила голову на подушку. За опущенными ресницами было так хорошо, темно и спокойно, пожалуй, я могла бы задержаться здесь подольше.

Когда я снова открыла глаза, Санджей поглаживал меня по голове.

– Пен? Ты в порядке? Ты проспала несколько часов.

– Который теперь час? – пробормотала я. На улице было темно, и я ощущала какую-то слабость.

– Почти девять.

– Вечера? – Я рывком села на кровати. – Я проспала весь день? – Такого не бывало с… ну, никогда.

Санджей кивнул.

– С детьми все хорошо, – сказал он, но сейчас мои мысли были не о них. – Я не подпускал их к тебе, впрочем, они не поняли, что с тобой.

– Я не больна, – сказала я.

Он состроил гримасу.

– Ты не беременна?

– Нет, и, глядя сейчас на твое лицо, могу сказать, что слава богу.

– Тогда что это?

Я вздохнула.

– Просто мне кажется, что я не живу. – Санджей встревожился, поэтому я тут же добавила: – Я не думаю о том, чтобы причинить себе вред. Вчера ночью Мэтт прислал СМС, в котором сообщил, что ему нужно время и что визиты Сесили приостанавливаются до тех пор, пока он не будет готов снова встретиться со мной.

Санджей положил ладонь мне на ногу.

– О, Пенни, прости. Жаль, что ты ничего не сказала мне.

– Я думала, что ты ляжешь спать прежде, чем я усну, а потом я вырубилась. – Я села на кровати. – В любом случае я не знаю, что бы ты мог сказать или сделать, чтобы исправить положение. Я… боюсь, что у меня депрессия.

– Ох, – с понимающим видом произнес он. – Отчасти я ждал этого.

– Ты ждал, что я впаду в депрессию?

– Не обязательно в клинически выраженную.

– Ты сейчас выражаешься, как твой отец.

– Возможно. Дело в том, что ты не можешь справиться со своей печалью, ведь так?

– Дело не в Дженни.

Он вскинул брови.

– Да?

– Да, – твердо сказала я. – Я только что сказала тебе о Мэтте. Кроме того, дело в тебе и во мне. И в моем отце. И в том, что все спрашивают меня, что мне нужно для того, чтобы быть счастливой, а у меня, по правде сказать, ни одной мысли на этот счет.

Но это была не совсем правда. Мысли у меня были. Даже парочка. И каждая из них казалась абсолютно невозможной.

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросил он.

Нашел время для разговоров!

– Нет, – сказала я. – Я хочу спать.

Он покорно посмотрел на меня, но я была слишком измучена для того, чтобы понять, что он чувствует.

– Тогда приятных снов.

– Санджей, – окликнула я его, но он уже ушел.

* * *

На следующий день я опять не пошла на работу, хотя встала с постели до обеда, потому что мой желудок начал пожирать сам себя, и от недостатка кофеина у меня болела голова.

Когда я спустилась вниз, Санджей был на кухне и протирал губкой стол. Он был одет в белую рубашку и свежевыглаженные брюки, и я не сразу вспомнила, что сегодня у него второе собеседование.

– Зачем ты убираешься? – Я огляделась вокруг. – Ты испачкаешься, а в кухне и так уже ни единого пятнышка. – Мой голос звучал раздраженно, и, возможно, я действительно была раздражена, потому что у меня было такое чувство, как будто его успех означал некий провал с моей стороны.

Санджей склонил голову.

– Я просто стараюсь быть на высоте. В любом случае я уже сходил на собеседование.

– Сходил? Когда?

– В девять, сразу после того, как отвез детей.

– И? Как оно прошло? – спросила я.

Его лицо расплылось в широкой улыбке.

– Мне почти страшно сказать это вслух, но, я думаю, что удачно.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Мой муж сделал то, о чем я его просила. По крайней мере, он был невероятно близок к этому. Он добивался своего.

– В чем дело? – сказал он. – Разве это не то, о чем ты меня просила?

– Ну, да.

– Тогда почему ты не рада? Я понимаю, что на тебя много всего навалилось, но это большой прорыв для нас.

Я безучастно смотрела на него. Мне хотелось признаться, что я страшилась того момента, когда он начнет работать полный день, ведь тогда у него не хватит умственной энергии для работы над своей книгой, и скоро он возненавидит меня за это.

Мне хотелось сказать, что легкость, с которой он выполнил все мои требования, только подчеркнула, каких сил мне стоило выполнить две его пустяковые просьбы. Как я могла завести разговор о том, чтобы укрепить наш брак, но оказаться неспособной выполнить эту работу?

Меня так и подмывало сказать, что я суеверна, и втайне я верила, что, если бы я не позволила себе волноваться из-за того, что больше не смогу содержать четырех человек, работа никогда не материализовалась бы и мы снова вернулись бы к тому, с чего начали.

Вместо этого я сказала:

– Прости. Мне кажется, что я сейчас не в себе. – И я не могла сказать с уверенностью, приду ли я когда-нибудь снова в себя.

* * *

В тот вечер я сидела на веранде, потягивая вино из бокала. Только что начало темнеть, и над травой у нас на заднем дворе порхали возбужденные светлячки в ожидании любви.

Глядя на кроны деревьев и видневшееся сквозь ветви темно-синее небо, я почувствовала, как меня захлестывает печаль, такая же постоянная и неуемная, как течение реки. Как бы я ни скучала о Дженни, боль от того, что я не вижу Сесили, была еще острее. Казалось вполне очевидным, что Мэтт наказывает меня за то, что я давила на него, но что, если он предпримет следующий шаг, и Сесили исчезнет из нашей жизни?

– Давай сюда! – закричал Майлз Стиви.

Они должны были лежать в кроватях, но Санджей пошел пропустить стаканчик со старым другом по колледжу, а я разрешила детям присоединиться ко мне в этот дивный час. Я дала каждому из них по банке с крышкой, в которой были проделаны отверстия, и они бегали туда и сюда по лужайке, ловя светлячков.

– Сюда! – все время кричали они друг другу, перебегая с одного места на другое и визжа от восторга, когда ловили ладошками новое насекомое. – Сюда, сюда!

Банка Майлза была почти полной, когда он, подбежав, вручил мне ее, чтобы я полюбовалась. Как только я начала охать и ахать, он начал трясти банку.

– Посмотри сюда, мама! – сказал он. – Электричество!

Я наслаждалась этим моментом, притворяясь, что у меня необыкновенные дети, потому что это отвлекло меня от мыслей о Дженни. Теперь я вернулась в реальность, в которой мой сын, безумный исследователь животного царства, и представления не имел о том, чего стоит его любопытство.

– Милый, – сказала я, – ты убьешь всех светлячков, если будешь трясти их.

Он сразу же перестал трясти банку и начал рассматривать светлячков через стекло. Было видно, что несколько насекомых не пережили своей встречи с его человеческой центрифугой.

– Ой, – сказал он.

Потом он откупорил банку, перевернул ее вверх дном и снова потряс, на этот раз осторожно. Те, кто смог, улетели, он собрал остальных в ладошку и сбросил их темные, обездвиженные тела в траву.

– Прощайте, жучки, – торжественно произнес он. – Вы хорошо провели время, и я тоже. Теперь я отпускаю вас.

Взглянув на меня, он смущенно улыбнулся, внезапно осознав, что его слушают. Почувствовав, что печаль покидает меня, я улыбнулась ему в ответ.

Пока я смотрела, как мой шестилетка скачет по траве, с сумеречного небосвода до меня донесся голос Дженни.

«Ты не можешь теперь отступить, – сказала она. – Посмотри на все, за что ты должна бороться».

Я гадала, где она была последние несколько дней. Я скучала по ней.

«Тебе уже не шесть лет», – добавила она.

«Что это значит?» – подумала я. Я ждала ответа, но не дождалась.

Глядя на то, как Стиви держит в сложенных ладошках светлячка, я вдруг поняла, что Дженни пыталась сказать мне. Даже если ее присутствие было миражом, я вырвалась из тисков печали.

Когда я была девочкой, я была бессильна заставить свою мать остаться или сделать своего отца более заботливым, и это бессилие было самой тяжелой реальностью моего детства.

Я по-прежнему не могла никого, кроме себя самой, заставить что-то сделать. Но я уже не была ребенком, которому мешает его собственное бессилие. Я была взрослой женщиной, обладавшей средствами для того, чтобы бороться за тех, кого я люблю. Я не знала, как дать понять своему отцу, что хочу стать частью его жизни, пока еще не слишком поздно. Я не знала, как положить конец вражде между мной и Мэттом. Честности было недостаточно для того, чтобы мы с Санджеем снова стали настоящими супругами, и я не знала, как решать эту проблему.

Но если я что-то знала, так это как попытаться. И, черт побери, именно этим я и собиралась заняться.

Глава 25

На следующее утро я встала рано, удивив Санджея тем, что поцеловала его в постели, и, проигнорировав его изумление, бросилась выполнять свои повседневные обязанности. Прибыв в офис, я села за стол, но не включила компьютер. Прежде чем мой день поглотят электронные письма, совещания и задания, мне было необходимо выполнить самое важное из своего списка неотложных дел. Я потянулась к телефону. Вопреки моим намерениям, на долю секунды у меня возникло желание позвонить Мэтту. Но он просил дать ему время, и именно это я собиралась предложить ему. Поэтому я набрала номер, который давно намеревалась набрать.

– Папа?

– Niña? Что случилось? – Голос отца звучал приглушенно.

– Прости. Я разбудила тебя?

– Нет-нет, мне пора вставать.

– Прости, – повторила я.

– Все в порядке. У тебя все хорошо?

– Нет, не хорошо. – Я посмотрела поверх монитора на фотографию Стиви и Майлза, которую повесила на стену. Майлз, тогда еще пухлый младенец, сидел на коленях у Стиви, они оба смеялись, хотя я так никогда и не узнала, почему. Снимок был одним из многих, сделанных Санджеем, пока я была на работе. Помню, как я завидовала тому, что он был рядом с ними. Теперь я испытывала чувство благодарности за то, что он был способен на это. Как повезло моим детям, что у них такой отец, им повезло испытать такую любовь, которую не передать словами.

– У вас с Санджеем все нормально? – спросил отец.

– Мы в порядке, – сказала я. – Ну, на самом деле в последнее время у нас были трудности. Ничего катастрофического, но у нас были проблемы.

– Проблемы можно решить, – сказал он. – Может, если бы твоя мать понимала это…

– Я понимаю. Я тоже так думаю, – сказала я. – Но я звоню по другому поводу.

– Значит, это мой желудок, – прямо сказал он.

– Нет. Ну, отчасти. – Я думала об этом все утро, но представляла, что разговор пойдет намного легче. – Папа, я знаю, что ты не хочешь, чтобы я беспокоилась о твоем здоровье, но я – твоя дочь. Я буду беспокоиться. И чем больше ты будешь скрывать от меня происходящее, тем больше я буду беспокоиться.

– Понимаю.

Я ждала, что он еще что-нибудь скажет. И через минуту он сказал:

– Боюсь, я не думал об этом в таком разрезе. Вы с Ником так заняты, я не хотел отнимать у вас время.

– Я хочу, чтобы ты отнимал у меня время, – сказала я, и мои глаза вдруг наполнились слезами. – Именно это я пытаюсь сказать тебе. То, что пыталась сказать тебе уже много лет, хотя, возможно, была недостаточно откровенна. Я знаю, что ты закрытый человек.

– Я не такой, – запротестовал он.

– Ты – такой. Все нормально. Я не прошу тебя быть другим. Я не хочу тащить тебя к семейному психотерапевту и не хочу, чтобы ты рассказывал мне все свои секреты. Я просто хочу, чтобы ты звонил мне иногда…

– Я звоню, – сказал он.

– Нет, папа, – спокойно возразила я. – Ты не звонишь. Даже в день рождения детей. И я знаю, что в прошлом году Санджей звонил тебе, чтобы напомнить о моем дне рождения.

– Хм-м.

Я промокнула уголки глаз.

– Я знаю, что тебе нравится твоя жизнь во Флориде. Я рада, что вы с Анитой счастливы. Но было бы приятно, если бы ты как-нибудь пригласил нас к себе. Или же приехал сюда. Да все, что угодно, мы могли бы даже общаться по видеочату, тогда дети могли бы узнать тебя чуть лучше. – Слезы капали на стол. – То есть я могла бы узнать тебя лучше.

– Пенелопа, – хрипло произнес он.

Я шмыгнула носом.

– Я здесь, папа.

Он долго молчал, а потом сказал:

– В ближайшие пару месяцев мне будет нелегко, я начинаю лечение. Операция назначена на следующий месяц.

– Я знаю.

– Не уверен, смогу ли я куда-то поехать или принять гостей.

– Я понимаю.

– Но, пожалуй, я смогу звонить тебе почаще.

– Было бы здорово, – прошептала я, потому что мне стало трудно говорить.

– И, пожалуй, когда ты будешь звонить, я буду перезванивать тебе быстрее.

Теперь я замолчала, потому что по-настоящему плакала. Когда я наконец справилась со слезами, я сказала:

– Спасибо тебе.

– Нет, niña, – сказал он. – Спасибо тебе.

* * *

Когда я пришла домой с работы, Санджей сидел на крыльце. Я собиралась рассказать ему об отце, но, бросив взгляд на его напряженное лицо, спросила:

– Тебя приняли на работу?

Санджей расплылся в улыбке:

– Меня приняли на работу.

На этот раз мне не пришлось выдавливать из себя улыбку. Протянув руки, я обняла его.

– Я так рада за тебя.

Слегка отстранившись, он удивленно посмотрел на меня.

– Правда? Ты не хочешь узнать о зарплате или о графике?

– Ну, да, безусловно. Но, по-моему, ты рад, ведь так?

– Рад, – сказал он. – Я думаю, мне там понравится, приятно чувствовать, что ты нужен.

– Тогда этого достаточно.

Он посмотрел на меня скептически.

– Зарплата так себе, – признался он. – Но, вероятно, я смогу немного выторговать, и потом, так себе – лучше, чем от случая к случаю.

– Согласна.

– У меня будет ежегодный трехнедельный отпуск, что гораздо больше, чем я ожидал.

– Это действительно здорово. А как насчет графика? – спросила я.

– Такой же, как у тебя, хотя, если верить Брайану, на дом работу брать не придется.

– Счастливчик, – сказала я, но беззлобно, именно так я и думала.

Он посмотрел на меня.

– Я понимаю, что нам будет сложнее отвозить и забирать детей, но мы придумаем что-нибудь с приходящей няней или отдадим их в группу продленного дня в школе. А в последнюю неделю августа, когда они не будут ходить в лагерь, я останусь дома.

– Ты все продумал. – В моем голосе слышалось восхищение, потому что я была восхищена. Обычно Санджей не любил строить планы, но, может быть, эта перспектива раскрыла в нем некие скрытые организационные способности, которые он еще не подключал.

– Я думал об этом все время после того, как отправил резюме.

– Я горжусь тобой. Но…

Он знал, о чем я думаю.

– Прекрати беспокоиться о моих литературных опусах, Пенни. У меня было на это почти шесть лет, и мы оба знаем, что не сложилось. Теперь нужно сделать верный шаг. Может быть, дефицит времени поможет мне быстрее написать книгу.

Я надеялась, что это правда.

– Когда ты приступаешь?

– Через две недели. – Его глаза сияли.

– В чем дело? – спросила я.

– Мое непроницаемое лицо снова выдало меня? – В детстве, как рассказала мне однажды Рия, Санджей заблевал всю лужайку перед домом через несколько минут после того, как украл у соседа игрушку. Я же поняла, что он хочет бросить медицинскую школу с того самого дня, когда он отправил по почте чек для оплаты обучения.

Поэтому я удивилась, как ему удалось раньше не рассказать мне о Кристине.

– Ты – открытая книга, напечатанная крупным шрифтом.

– Черт побери, – сказал он, притворяясь обиженным. – Я хотел спросить, не станешь ли ты возражать, если я, прежде чем выйти на работу, съезжу в Нью-Йорк. Мы с Малколмом переписывались по электронной почте. Они с Джоан на следующей неделе уезжают в Лондон, и я мог бы остановиться у них. Я не планировал ехать так скоро и даже не знаю, успею ли я закончить книгу, но мне кажется, что я должен воспользоваться возможностью и попытаться встретиться с агентами, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Нам придется нанять няню, поскольку на той неделе лагерь работать не будет. Но я поеду на машине, а не полечу, значит, дорога отсюда до дома Малколма обойдется мне в сущие гроши.

Я кивнула.

– Ты должен поехать.

– Правда?

– Правда.

Он поцеловал меня в макушку, а потом сказал:

– Спасибо тебе, Пенни. Мне кажется, что у меня наконец все складывается, и это оттого, что ты подтолкнула меня. Прости, что тебе пришлось это сделать, но я рад, что так получилось.

– Не стоит благодарности, – сказала я.

У него все складывалось, и я была рада этому. Но как насчет нас? Станет ли рост его самоуважения тем связующим звеном, которое удержит нас вместе? Это могло бы помочь, но мне не верилось, что все наладится.

И почему я так завидовала его поездке? Мы несколько лет не были вместе в Нью-Йорке. Я скучала по нему – даже не по городу, а по тому ощущению, которое было у меня, когда мы жили там. Конечно, теперь, когда Санджей работает, мы могли бы позволить себе поехать в отпуск всей семьей. Но кто знает, как скоро это про-изойдет или во что к тому времени превратится наш брак?

Именно в этот момент меня посетила другая мысль. Но, в отличие от моего откровения относительно нашего супружества, я не собиралась сразу же выкладывать ее Санджею. Нет, на этот раз я хотела убедиться в том, что все на месте, прежде чем поведать ему что-либо.

* * *

В следующий понедельник в комнате отдыха я с разбегу наткнулась на Расса. Он наливал себе чашку кофе из фантастической машины, которую нам недавно установили.

– Привет, Расс, – сказала я.

– Рассел, – поправил он.

– Прости, – сказала я, открывая холодильник. Положив на полку принесенный с собой сэндвич с арахисовым маслом и конфитюром, я закрыла дверцу. – Ты больше четырех лет был для меня Рассом, поэтому я все еще иногда забываюсь. Но неужели тебя действительно волнует, как я тебя называю?

– Думю, что нет, – согласился Расс, энергично помешивая деревянной палочкой налитые в кофе сливки. – Ты можешь называть меня как угодно.

– Спасибо, Расс.

Он засмеялся.

– По правде сказать, мне нужно попросить тебя об услуге, – сказала я.

– Давай.

– Помнишь, как два года назад ты первым предложил, чтобы мы стали соуправляющими? Ты тогда сказал, что, если одному из нас придется уехать или, к примеру, взять больничный, это не отразится на работе отдела? Так вот… Я понимаю, что нужно было предупредить тебя заранее, но не прикроешь ли ты меня на следующей неделе?

Он нахмурился.

– Ты же не уходишь, ведь так? Это как-то связано с тем, о чем мы с тобой говорили в тот вечер в баре?

Я покачала головой:

– Нет, это не то. Это… – Долю секунды я взвешивала, стоит ли выдать ему невинную ложь. Не знаю, было ли то смутным предчувствием или нет, но мы становились друзьями, разве не так? – Это связано с моим браком.

– Что ж, тогда конечно, – сказал он, словно все, о чем я его просила, это сварить для меня чашку кофе. – Это важно. И ты заслуживаешь передышки.

– Спасибо тебе, – сказала я. Теперь мне нужно лишь убедить свою свекровь присмотреть за детьми и уговорить Иоланду дать мне отпуск.

* * *

К моему удивлению, Рия быстро согласилась приглядеть за детьми. С Иоландой оказалось сложнее. «Невозможно, – написала она после того, как я отправила ей письмо с просьбой об отпуске. – В интересах команды нужно было предупредить заранее, тем более что в конце августа в офисе так мало народу».

Сам по себе ее ответ не удивил меня, но все равно разозлил, только я одна из руководства не брала этим летом неделю отпуска.

Но что я могла сделать? Я не могла уйти. Я не могла закатить истерику или отомстить, работая спустя рукава, потому что тогда я наказала бы главным образом саму себя.

Я подумала о просьбе Санджея и о том, что он советовал мне избегать конфронтации даже тогда, когда я говорю правду.

Он был прав, но не совсем.

Закрыв почту, я пошла в кабинет Иоланды. Подойдя к нему, я увидела, что у ее стола сидит пожилая супружеская пара. Они были безупречно одеты, а женщина сжимала в руках дизайнерскую сумку, что свидетельствовало о том, что это меценаты.

Я не была полной идиоткой, я продолжила свой путь, пройдя мимо ее двери так, словно вообще не собиралась останавливаться и, сделав круг, вернулась в свой кабинет. Сев за стол, я написала ей, что хочу встретиться с ней как можно скорее. Почти через час в мой кабинет вошла Иоланда.

– Существуют твердые правила и установленный порядок, – сказала она вместо приветствия. – Если ты хочешь взять целую неделю отпуска, ты должна следовать им.

Я вскинула голову.

– Ты спрашивала, что могло бы стимулировать мою заинтересованность в работе отдела, и я наконец придумала. Я могла бы, вообще говоря, воспользоваться передышкой.

Она стояла у моего стола, подбоченясь. Она была похожа на газель, ее длинные, тощие конечности подрагивали от предвкушения того, что она вот-вот сорвется с места.

– А как же твоя работа? Ты недавно болела и брала отгулы. – После смерти Дженни. Нам обеим было известно, на что она намекает. – Не могу представить, что ты все наверстала.

– На самом деле, у меня сейчас нет дел в подвешенном состоянии, я в курсе, как распоряжаются предыдущими пожертвованиями, а Рассел уже подтвердил, что может прикрыть меня на недельку.

– Это большой вопрос, – сказала Иоланда.

Если она думала, что это большой вопрос, тогда мои шансы перейти на укороченную рабочую неделю сводились к нулю. Я вздохнула и откинулась на спинку кресла. Ладно, по крайней мере, теперь я знаю. На секунду я закрыла глаза, думая о том, что Иоланда говорила о моем будущем в отделе развития.

Когда я открыла глаза, она все еще стояла, пристально глядя на меня.

– Иоланда, – сказала я так спокойно, как только смогла, – ты – хороший начальник, а я – хороший сотрудник. Можно сказать, замечательный сотрудник. И поэтому мы всегда справляемся с делом и отлично работаем вместе. Но если я собираюсь продолжать отлично работать, мне необходимо сделать паузу больше, чем на два дня. – Я посмотрела на нее, изумляясь тому, что она по-прежнему слушает и, кажется, не намерена прерывать меня.

Я продолжила:

– Я все еще переживаю смерть своей ближайшей подруги. В сущности, если не считать больших праздников, когда офис закрыт, я после своего последнего декретного отпуска не отсутствовала больше трех дней подряд. Поэтому я прошу, не могла бы ты на этот раз нарушить твердые правила и установленный порядок и позволить мне взять неделю из моего неиспользованного месячного отпуска, чтобы я могла собраться с мыслями?

– Прежде чем ты уйдешь, я жду от тебя полностью обновленных данных, – сказала она, широко расставив ноги в позе Супервумен, от которой она была без ума.

– Правда?! – воскликнула я, не в силах скрыть своего ликования.

Она понимающе посмотрела на меня.

– Да, Пенелопа. Я говорила тебе, чтобы ты собралась с мыслями, но не уверена, что это то, что тебе нужно. Желаю хорошо провести отпуск.

Как только Иоланда ушла и я вздохнула свободно, я поняла, что выдержала. Потом я взяла телефон и отправила Санджею сообщение.

«Как ты отнесешься к тому, чтобы поехать в Нью-Йорк не в одиночестве?»

Глава 26

Девятичасовой дороги было достаточно для того, чтобы все до единого сомнения забродили и поднялись в моем сознании. После четырех суток с Рией кровь моих детей, вероятно, превратится в кукурузный сироп. Иоланда, скорее всего, поймет, что должность, которую мы делили с Рассом, лучше подходит для одного человека. А самым пугающим из моих страхов был страх того, что для нас с Санджеем эта поездка ничего не изменит.

Последнее было наиболее вероятным. По пути мы болтали о работе, о детях и даже о Мэтте. Но бо́льшую часть времени я смотрела в окно, пока Санджей барабанил пальцами по рулю и подпевал, слушая заготовленные для поездки записи. Между нами не пролетела даже искра взаимопонимания, на которую я надеялась.

Но едва я увидела зубчатый край горизонта, в моей душе расцвело неожиданное волнение. В Нью-Йорке я начинала свою карьеру. Именно там я перестала быть брошенным матерью ребенком и превратилась во взрослую женщину со своей собственной историей. У нас с Санджеем все начиналось в этом городе – в тот день, который запомнился каждому ньюйоркцу.

В то утро мы вместе были в офисе, Санджей работал в Hudson всего несколько недель, я к тому времени проработала там год. Помню, как я зашла в лабиринт из кабинок, где стоял мой стол, и поняла, что многие из моих коллег отсутствуют, а потом профланировала до комнаты отдыха, где увидела, что все толпятся у телевизора.

– Что происходит? – спросила я Алекс, видя съемку горящей Северной башни.

– Полагают, что это был винтовой самолет или, возможно, чартерный рейс, – сказала Алекс. – Странное происшествие.

Но не прошло и минуты, как пораженный диктор сообщил, что Южная башня тоже горит.

Это не был несчастный случай.

Наш главный редактор потребовал, чтобы мы сохраняли спокойствие, пока не поступило распоряжение от мэра или от федерального правительства, либо от того, кто мог бы сказать нам, что делать дальше. Наш офис располагался в центре города, который, возможно, был следующей целью, но кто знает, где безопасно? Во всяком случае, никому не нужно было напоминать о том, что важно сохранять спокойствие, все мы были необычайно спокойны, когда звонили своим любимым, чтобы сообщить им о том, что мы живы, по крайней мере, пока живы, а потом возвращались к телевизору и настольным радиоприемникам, чтобы осмыслить, что происходит.

Потом обрушилась Южная башня.

Малколм мгновенно заявил, что он уезжает – к тете, которая пообещала довезти его на машине отсюда до штата Род-Айленд. Потом Алекс, поцеловав меня в обе щеки, снова спросила, не хочу ли я поехать с ней и компанией ее друзей, они собирались добраться до Нью-Джерси. Я не поехала, хотя не могу сказать почему. Я уже позвонила отцу и брату, которые призывали меня спасаться бегством, но, поскольку метро и железная дорога уже не работали, я не думала, что это возможно.

Потом в нашем офисе отключились телефонные линии, и стало ясно, что ожидание в здании, находившемся в двух кварталах от Таймс-сквер, было уже не безопасным.

Быстро собрав вещи, я пошла к лифтам, думая, какова вероятность того, что будет выпотрошен весь остров Манхэттен, и что лучше – отправиться в свою квартиру в Верхнем Ист-Сайде или… куда-то еще? Когда я подошла к лифту, там стоял Санджей.

– Надо пойти по лестнице, – сказал он.

– Прости? – сказала я.

Первоначальное притяжение, которое я почувствовала при нашем знакомстве, не исчезло, но тогда я заставила умолкнуть всякий инстинкт спаривания. Хотя романы в нашем отделе новостей не были под запретом, связи с коллегами не приветствовались. Но в то утро меня меньше всего волновала благопристойность. Когда наши с Санджеем взгляды встретились, во мне внезапно возникло всепоглощающее желание.

– По лестнице, – повторил он. Он все еще смотрел на меня. – Нам надо пойти по лестнице на случай, если отключат электричество.

– Верно подмечено.

За нашими спинами вприпрыжку пробежал главный редактор и, не признав нас, исчез в лестничном колодце.

– Куда ты направляешься? – спросила я Санджея, когда мы стали спускаться по двадцати пролетам, ведущим в вестибюль.

– На север.

– В Гарлем, в Бронкс или в Канаду?

– Если все пойдет хорошо, то в Канаду. Но в данный момент – в свою квартиру в Гарлеме.

Санджей правда жил в Гарлеме?

– До следующего года я присматриваю за квартирой своего старого профессора, – объяснил он. – А ты куда?

– Еще не знаю, – призналась я. Я все еще пребывала в шоке, но начал прорываться страх. Я совершенно не понимала, где сейчас безопасно и как поступить разумнее.

Не знаю, как описать выражение глаз Санджея, разве что оно было такое же, как у меня.

– Я тоже, – признался он.

Мы остановились на лестничной площадке между этажами, и Санджей положил руку мне на спину. Его прикосновение было легким, хотя я до сих пор помню, как по моему позвоночнику прокатилась волна дрожи от того, что может произойти.

– Почему бы тебе не поехать со мной? – тихо сказал Санджей.

Я ответила не колеблясь:

– Да.

Теперь, шестнадцать лет спустя, мужчина, которого я неожиданно возжелала, был моим мужем. Когда мы вынырнули в город из туннеля Холланда, Санджей взял меня за руку.

– Я рад, что ты здесь, – сказал он.

Я подумала, вспоминал ли он, так же как и я, о том, как у нас все начиналось?

– Я тоже, – сказала я.

* * *

У Малколма и Джоан были штабеля еженедельника New Yorker. Экземпляры журнала были помяты и потрепаны, а многие страницы были загнуты, что свидетельствовало о том, что в отличие от нас с Санджеем, несколько лет назад отказавшихся от подписки, чтобы сэкономить деньги и спасти несколько деревьев, Малколм и Джоан их действительно читали.

– Может быть, мы жили бы так же, если бы у нас не было детей, – заметила я Санджею, отыскивая свежий выпуск. В лофте наших друзей были высокие сводчатые потолки, а пол был сделан из красного дерева. Вся южная стена полностью состояла из окон, другие стены, как и бо́льшая часть мебели, были белыми. Немногочисленные украшения были из стекла. Стиви и Майлз за час разорили бы здесь все.

Санджей выглянул в окно. С высоты третьего этажа было видно, что наше прежнее бруклинское окружение обновилось. Такова жизнь. Я все еще помнила, как Роджер, редактор, брак которого разрушился из-за виски, жаловался на то, что закрылись последние непристойные театры на Таймс-сквер. Как он говорил, самому ему было наплевать на подобного рода заведения, принципиальным было то, что за деньги можно купить все, что лишено блеска, и покрыть это пластиком.

– Может быть. Не уверен, что хотел бы жить в подобном месте, – сказал Санджей. – Но четыре дня без детей я проведу.

Я уже скучала по Стиви и Майлзу, но симфония сигналящих такси и ревущих сирен была сравнима с их перепалками. Я подошла к окну, и Санджей обнял меня обеими руками, а потом легонько поцеловал. Поцеловав его в ответ, я с облегчением поняла, что все нормально и правильно.

– Это пойдет нам на пользу, как ты думаешь? – сказала я.

– Думаю, да. Я все еще под впечатлением от того, что ты сказала Иоланде об отпуске.

– Попросила ее.

– Нет, – возразил он. – Ты сказала. Ты проделала долгий путь, прежде чем сумела дать понять, когда что-то пошло не так.

– Спасибо, – сказала я. – Но это далеко не все. Мы по-прежнему не… ты понимаешь.

– Понимаю. – К моему удивлению, он обнял меня еще крепче. – Но я понимаю, что очень многое зависит от меня. Как бы то ни было, то, что ты поддерживаешь мою идею о книге, для меня гораздо важнее, чем секс.

– Ох, – сказала я. Это мне в голову не приходило. – Но это не то, о чем ты просил меня.

– Нет, но я не понимал, как это волнует меня, пока не начал писать. – Он чуть нахмурился. – Ты уверена, что не будешь возражать, если я встречусь с агентами?

– Уверена, – сказала я. – Я горда тем, что ты так быстро закончил книгу. По дороге в Нью-Йорк я прочитала отрывки из нее, это восхитительно – умно, часто забавно и удивительно увлекательно, тем более что я не отношусь к целевой аудитории.

Теперь, как мне показалось, он постарался сдержать улыбку.

– Я бы не сказал, что она окончена. Я все еще продолжаю редактировать ее как одержимый.

– Но она готова во всех отношениях.

– Да, полагаю, что так, – сказал он. – У нас есть свободный час до того, как ты отправишься ужинать с подругами. Не хочешь пройтись?

Не надеется ли он, что я скажу: «Нет, давай займемся любовью»? В прошлом мы поступили бы именно так, добравшись до места назначения, по крайней мере, так было до того, как у нас родились дети. После состоявшегося у нас разговора мои чувства к нему потеплели. Я ощущала связь между нами, хотя мне очень не хотелось признаваться себе в этом из страха сглазить. И все равно я не могла выбросить из головы Кристину. Был ли он увлечен ею до смерти Дженни, в то время когда мы, пусть и от случая к случаю, спали с ним? Если так, не тосковал ли он по Кристине, когда обнимал меня? Ох, как я жалела о том, что все время выключала свет. Как легко это можно вообразить – если не изгибы ее тела, то ее лицо, когда мое скрыто завесой темноты.

В любом случае влечение невозможно отключить выключателем. Может быть, ему даже случалось произносить ее имя. Я лучше не стала бы спать с ним, чем подвергать себя риску услышать ее имя.

– Конечно, – сказала я. – Давай прогуляемся.

* * *

– О боже, посмотри-ка на нее! – В ту самую минуту, как она увидела меня в баре, Харуэ вскочила со своего места и начала подпрыгивать, не выпуская стакана из рук. На ней были ярко-красные очки и джинсовый комбинезон, что могло бы навести окружающих на мысль о том, что я батрачу на ферме. Выглядела она потрясающе.

Уклонившись от нее, я рассмеялась.

– Я тоже рада видеть тебя, но не настолько, чтобы принять винную ванну.

Алекс слезла с табурета и выдвинулась вперед, но прежде бросила взгляд на скрывавшуюся за ее спиной парочку, дерзко предупреждая каждого из них, чтобы они не заняли ее место. Она была одета во все черное, а накрашенные пурпурной помадой губы были похожи на открытую рану.

– Дорогая, как приятно видеть тебя, – сказала она, обнимая меня. – Тебе здесь понравится. Ты должна попробовать свиную грудинку.

– Ты опять ешь мясо? – удивленно спросила я.

– Вегетарианство оказалось непрактично. – Наклонившись ко мне, она громко прошептала: – И я худею, когда получаю протеины.

Харуэ фыркнула.

– Предательница.

Я засмеялась.

– Девчонки, вы все те же.

– Ничто не стоит на месте, – сказала Алекс. – Просто не все меняется сразу, и слава богу. Ладно, как ты чувствуешь себя, уехав с любимым подальше от своих идеальных детей? – Посмотрев на Харуэ, она закатила глаза.

– В точку, Алекс, – сказала Харуэ. – Не могу представить, что можно прожить в браке более двух лет, но вы с Санджеем… – Она посмотрела на меня. – Сколько времени уже прошло? Три десятилетия?

Я отмахнулась от нее.

– Очень смешно. Одиннадцать лет.

– А где сегодня вечером твоя лучшая половина? – спросила Алекс.

– Он покупает еду навынос и добавляет последние штрихи к своей книге. Спасибо тебе за то, что помогла ему, – добавила я.

– Мне было это очень приятно.

Появился официант и сказал, что наш столик готов. Как только мы уселись, Алекс сказала:

– Я заинтригована книгой Санджея, но, Пен, если говорить честно, я думала, что буду обсуждать твою книгу. Помнишь, какие ты писала сказки? О девочке, которая любила пышки? – сказала она, намекая на наброски, написанные как раз перед рождением Стиви.

– Мне нужно работать, – запинаясь, проговорила я, – потому что после рождения детей многое в моей жизни было заброшено ради более неотложных дел.

– Все равно, это было замечательно.

– Спасибо, – смущенно сказала я.

– Помнишь те смешные стихи, которые ты писала о нас, когда работала в Hudson? «Харуэ, Харуэ! Звери тебя обожают, ты избегаешь бекона и бургеров. Потому что ты знаешь, что они вытворяют: мясо – это убийца!» – Она смеялась, распевая мою песенку.

Я тоже не смогла удержаться от смеха.

– Не верится, что ты помнишь это. Это было аж пятнадцать лет назад.

– Это было легко запомнить! Над чем ты работаешь в последнее время? – спросила Алекс.

– Над своим браком, – сказала я.

– Ха-ха.

– Нет, серьезно. В последнее время у нас с Санджеем были сложности. Мы старались справиться с ними, и в этом нет ничего смешного. Мы пытаемся быть честнее по отношению друг к другу, говоря о своих потребностях и о том, каких перемен мы ждем друг от друга. – Эта исповедь далась мне так легко, может быть, потому что честность стала мне привычной.

– Я рада, потому что, если вы оба этого не сделаете, любовь умрет, – сказала Харуэ.

Забавно, я вспомнила, как говорила то же самое Дженни.

– Брак – нелегкое дело, – сказала я. – Во всяком случае, мой.

– Кому ты это говоришь! Если бы это было легко, я не развелась бы дважды! – воскликнула Харуэ. – Но как насчет работы? Алекс права, я рада, что ты так успешно трудишься в университете, но мы все думали, что это ненадолго.

Подошла официантка, чтобы принять от нас заказ на вино. Я успокоилась, мне не хотелось говорить о своей работе. Но не успела официантка отойти, как Харуэ продолжила:

– Какие у тебя планы? Ты собираешься остаться там?

Я подумала о своем разговоре с Рассом.

– Там хорошо платят, и в сентябре меня снова повысят. Поэтому да, вероятно, я еще некоторое время поработаю в университете.

– Ты хотя бы счастлива? – сказала Алекс. – Ты хоть занимаешься каким-то творчеством, помимо работы?

Они обе смотрели на меня, вероятно, с разочарованием. Я пожала плечами.

– Нет.

– Что ж, неудивительно, что у вас с Санджеем сложности, – сказала Харуэ.

– Что ты имеешь в виду?

– Дорогая, – вмешалась Алекс, – даже мне известно изречение: «Если несчастлива мать, то несчастны все».

Харуэ фыркнула:

– Я совершенно уверена, что так оно и есть. «Если мама не счастлива, никто не счастлив»[13].

– Точно, – сказала Алекс.

Должно быть, я выглядела как контуженая, потому что Харуэ сразу же извинилась:

– Я не пытаюсь обидеть тебя. Просто я… удивлена. Десять, даже пять лет назад я не поверила бы, что ты по-прежнему будешь жить на Среднем западе и заниматься тем, что тебе неинтересно.

Я взяла бокал вина, который официант только что поставил передо мной.

– Я тоже, но, знаете, жизнь с детьми – совсем не то, что обещают в брошюрах. А Санджею действительно нелегко было встать на ноги после того, как он бросил медицинскую школу. Вместо того чтобы подталкивать его, чтобы давить на него, побуждая больше работать, я дала ему право жить по инерции. Сейчас, с книгой и новой работой, дела налаживаются, но мне все еще кажется, что я слегка увязла. – Когда я писала по электронной почте и разговаривала по телефону со своими подругами, я не думала о том, как трудно мне будет казаться храброй, встретившись с ними лицом к лицу. Я испытала облегчение, когда честно рассказала обо всем.

– Тебе необходимы перемены, – сказала Харуэ.

– Ты не первая, кто говорит мне об этом, – сказала я, думая об СМС Дженни. – Но я не знаю, есть ли у меня выбор. – Черт, выбора у меня нет с тех пор… возможно, даже с тех пор, как две крохотные клетки приютились у меня в матке и решили размножиться со скоростью света, и с тех пор, как Санджей бросил медицинскую школу.

– Не похоже, что тебе первым делом стоит тревожиться о том, что твоя семья внезапно разрушится, – с едва заметной улыбкой сказала Алекс. – Ты ведь это понимаешь, дорогая?

«Она права», – сказал голос в моей голове, и на этот раз я была совершенно уверена, что это был мой собственный голос.

И вдруг я поняла, что смотрела на все, руководствуясь добрыми намерениями, но под неверным углом. Мой брак был не идеален, а моя работа бессмысленна, но я искала сложные решения вместо того, чтобы привести оба уравнения к общему знаменателю – к себе.

Вдобавок я подходила к своей жизни так, словно выигрыш одного равен проигрышу другого. Как только что заметила Алекс, удовлетворить свою потребность в переменах не значит погубить свою семью или загнать ее в долги, доводящие до банкротства. В моем браке были отдельные проблемы, которые, возможно, никогда не решатся, кто знает, «к лучшему это или к худшему», но все это не обязательно приведет нас с Санджеем на паром, плывущий в один конец – на остров развода. И даже если бы мы действительно разошлись, это не стало бы концом света. Это причинило бы адскую боль, но не зачеркнуло бы тех прекрасных моментов, которые мы пережили. У моих детей все равно остались бы двое любящих родителей, которые не стали бы отказываться от них только потому, что жизнь трудна.

Я откинулась на стуле, едва дыша от такого осознания.

– Ты в порядке, Пенни? – спросила Алекс.

– Я бы сказала, что в порядке, но это не так, – согласилась я. – Я только что поняла, почему я в порядке, и это не менее прекрасно, чем знать, что все идет нормально.

* * *

Когда я вернулась домой, Санджей сидел, развалившись на диване. Компьютер стоял перед ним на кофейном столике, но глаза у мужа были прикрыты.

– Привет, – сказала я. – Я разбудила тебя?

Он сонно улыбнулся.

– Я рад, что ты меня разбудила. Как все прошло?

– Очень хорошо, – сказала я. Позднее я расскажу ему о своем разговоре с Алекс и Харуэ. Но сейчас у меня на уме было другое. Подойдя к дивану, я оседлала Санджея и уткнулась лицом ему в шею.

– Наверное, от меня пахнет карри, – проговорил он приглушенным голосом, но его губы уже встретились с моими.

– Мне все равно, – сказала я, пока он продолжал целовать меня. Мое внезапное желание не было вызвано вожделением. Чего мне в действительности хотелось, так это почувствовать его прижавшееся ко мне тело – поделиться с ним тем, что когда-то сближало нас, и, кто знает, может быть, сблизиться снова.

– Хочешь, я выключу свет? – сказал он, уже потянувшись к лампе у дивана.

– Нет, – тихо сказала я, – пусть горит.

А потом мы превратились в сплетение рук, ног, губ и пальцев, соединившихся так привычно, но по-новому. Надо сказать, это было странно, как будто спишь со своим другом. Но я не стала дольше задерживаться на этой мысли, потому что, прежде чем я поняла это, Санджей извинился за то, что кончил так же быстро, как начал.

Я засмеялась и снова поцеловала его, охваченная внезапным ощущением легкости.

– Я не обижаюсь, – сказала я, и это было правдой. Я наконец выполнила его просьбу, но ни разу не подумав о том, как я это делаю, не вспомнив даже о Кристине.

Наконец мне показалось, что начинается нечто новое. Или, может быть, не совсем новое, просто лучшее.

Глава 27

На следующий день Санджей договорился о встрече. Алекс связала его с несколькими литературными агентами, и у него был ленч с другом по колледжу, который теперь работал редактором в издательстве. Пока Санджея не было, я решила воспользоваться возможностью побродить по городу, что когда-то было моим любимым способом проводить вторую половину дня.

Как приятно было для разнообразия побыть одной, думала я, сидя в кафе и читая газету. Прогулявшись по Грамерси[14], я направилась на Юнион-сквер, чувствуя себя почти как та женщина, которой я была до появления на свет Стиви и Майлза. Я была уже не так молода, но снова казалось, что жизнь полна возможностей. Очень давно я не испытывала подобного ощущения.

Но когда я увидела, как женщина примерно моего возраста везет по улице пожилого мужчину в инвалидной коляске, мои мысли вернулись к отцу. Наш последний разговор сузил пропасть между нами, но мне уже казалось, что она снова расширяется. Я все высказала, и, вполне возможно, единственное, что мне теперь остается, это принять наши отношения такими, какие они есть. Я размышляла, удастся ли мне это сделать. Это имело отношение к моей честности, стоит начать, и тяжело отступать ради того, чтобы облегчить себе жизнь ложью во спасение.

Пока я глазела на витрины, Санджей тоже не выходил у меня из головы. То, что мы занимались любовью, возможно, было лишь случайностью. Стоит нам вернуться домой, и мы, скорее всего, вернемся к своему уравновешенному житью без всякого секса.

Я надеялась, что нет. Потому что, несмотря на скоротечность нашей близости, что-то шевельнулось во мне, и будь я проклята, если это не было хотя бы чуть-чуть похоже на желание. Я забыла, какое оживление испытываешь, когда занимаешься любовью, когда ты хочешь и тебя хотят. Потому что, хотя глаза моего мужа были закрыты, как и мои, я понимала, когда я не думаю о Кристине, он тоже не думает.

Я все еще размышляла о Санджее, проходя по парку в нескольких кварталах от квартиры Малколма и Джоан. Было как раз начало пятого, и Санджей ждал меня на выветренной деревянной скамейке. Он был в костюме, и, пока я уклонялась от бегунов и школьников на скутерах, пробираясь к нему через парк, меня захлестнула новая волна желания. Неудивительно, что Кристина увлеклась им. Когда на его лице не было заметно следов повседневных забот, он был невероятно привлекательным.

Увидев меня, он встал и взмахнул рукой. Улыбнувшись, я помахала ему в ответ.

– Это значит, что все прошло хорошо? – спросила я, подойдя к нему.

Наклонившись, он поцеловал меня.

– Все прошло прекрасно.

– Это замечательно, – сказала я, садясь рядом с ним. – Что случилось?

– Ну, у меня есть агент.

Я обняла его.

– Ты – удивительный! Это не Джош? – сказала я, имея в виду одного из тех, с кем его познакомила Алекс.

– Джош сказал, что моя книга перспективна, но он не уверен, что сможет найти нужного редактора, который протолкнет книгу. Но ты помнишь Наоми Голдберг, которой я на всякий случай отправлял запрос?

– Да, – сказала я, и на этот раз я не лгала, я действительно внимательно слушала, когда он говорил мне о ней.

– Она согласна взяться за меня. Ей понравилась книга, и она хочет ознакомить с ней редактора из издательства Йельского университета.

– О боже! Это нешуточное дело, верно? – сказала я. Я немного завидовала ему, ведь он нашел способ сделать то, что мне так и не удалось. Но гордость и радость пересилили всю мою зависть.

Он улыбнулся.

– Кажется, для меня это нешуточное дело. Есть и другие редакторы, которые, по ее мнению, могут заинтересоваться моей книгой.

– Это потрясающе. Надо это отметить, – сказала я.

– Правда? Даже несмотря на то, что это лишь первый шаг?

– Нет, первый шаг ты сделал тогда, когда решил написать эту книгу. Это веха, – сказала я.

Когда мы пешком направились к ресторану неподалеку от парка, я потянулась к телефону. Но, едва опустив руку в сумочку, я вспомнила, что больше не могу позвонить Дженни, чтобы поделиться с ней радостной новостью о Санджее. И, может быть, в этот самый момент это было к лучшему. Потому что вместо того, чтобы отвлекаться на телефон, я взяла Санджея под руку.

– Я правда так рада за тебя, – сказала я ему.

Он окинул меня взглядом.

– Для меня нет ничего важнее, надеюсь, ты это понимаешь.

Я подумала о том, как отговаривала его, когда он хотел написать книгу. Как легко было нечаянно сбиться с пути и заблудиться, вместо того чтобы вернуться на правильную дорогу. Но теперь мы были на верном пути. Я чувствовала это нутром.

– Теперь понимаю, – сказала я.

* * *

В тот вечер, когда я подняла бокал с шампанским за успех своего мужа, я почувствовала себя почти так же, как в прежние времена, правда, не так, как я радовалась, когда его приняли в медицинскую школу, на этот раз его восторг не был притворным, как и мой.

Оживленно болтая о книге и о новом агенте, мы выпили по бокалу, потом по второму. Санджей спросил меня, не хочу ли я заняться литературой, и я рассказала ему об ужине с Алекс и Харуэ. Я дошла до середины, пересказывая ему свой разговор с Рассом насчет сокращенной рабочей недели, когда поняла, что мы наконец разговариваем друг с другом так, как мне давно этого хотелось.

Потом меня будто током ударило – этот разговор был похож на те, которые я обычно вела с Дженни. Невозможно было не задуматься о том, не создало ли ее отсутствие пустоту, которую Санджей хотел заполнить задолго до ее ухода.

И я оказалась лицом к лицу с реальностью того, что проблемы, возникшие в моем браке, имели ко мне гораздо большее отношение, чем я когда-либо думала.

* * *

– Нам нужно позвонить Стиви и Майлзу, – сказала я спустя несколько часов, когда мы вошли в квартиру Малколма и Джоан.

– Ты имеешь в виду, проверить мою мать? – улыбнулся Санджей.

Я засмеялась.

– И это тоже.

– Я все еще поражаюсь, как тебе удалось уговорить ее посидеть с детьми целых четыре дня.

– Удивительно, но легко быть убедительной, когда угрожаешь тем, что не приедешь на Рождество.

Теперь он тоже засмеялся и достал свой телефон, пока я закрывала за нами дверь.

– Привет, мам, – сказал Санджей. – Да. Да. Хорошо. – Он передал мне трубку. – Держи, поговори с детьми.

– Привет, мамочка! – сказал Майлз, когда я прижала трубку к уху. У него был такой взрослый голос. – Когда вы приедете домой?

– Через два дня, родной. Это очень скоро. Как вы там с Пирожком?

Майлз хихикнул, что я интерпретировала как «Мы едим конфеты на завтрак и кекс на обед».

– Вы с папой там веселитесь? – спросил он.

Я посмотрела на растянувшегося на диване Санджея.

– Да, но мы скучаем по вас, ребята.

– Я тоже скучаю по вас.

– Как…

– Вот сопливая Стиви! – прервал меня Майлз.

Послышалось какое-то бормотание. Потом в трубке раздался голос Стиви:

– Мамочка, Майлз – ужасный придурок!

– Следи за своей речью, милая. Я слышу, что твоему брату приходится нелегко, но, надеюсь, он скоро ляжет спать. Вы хорошо ведете себя с Пирожком?

– Она замечательная! – отозвалась Рия, которая, как я теперь поняла, подслушивала.

– Рада слышать вас, – сказала я. – Стиви? Ты еще здесь?

– Да, – сказала моя дочь. – Мамочка, где вы теперь?

– Помнишь Нью-Йорк?

– Да. Но где вы остановились?

– В квартире наших друзей в Бруклине. Не очень далеко от того места, где мы жили, когда ты была маленькой.

Минуту она молчала.

– Мы возвращаемся?

Я засмеялась.

– В Нью-Йорк? Не раньше, чем мамочка выиграет в лотерею.

– Прости, – сказала она.

– Не стоит извиняться.

Я села рядом с Санджеем на диван. Я как раз начала подсовывать под себя ноги, когда до меня дошло, что у меня на ступнях может быть грязь, что безвозвратно испортит белую обивку. Стеклянное покрытие кофейного столика было нетронутым, и мне не хотелось оставлять на нем отпечатки своих ног, поэтому я свесила их с дивана, что на самом деле было довольно неудобно. От этого я заскучала по своей уютной гостиной с ее исписанным маркером, но удобным диваном и кофейным столиком, который мог выдержать далеко не одну пару ног.

– Но ты говорила, что скучаешь по Нью-Йорку, – сказала Стиви. – Если бы мы вернулись, мы могли бы жить как Элоиза[15].

В окна лофта мне была видна мерцающая огнями деловая часть Бруклина. В другое время каждый из этих огоньков показался бы мне шансом.

Теперь это были только огни.

– Мы не могли бы жить даже как нянюшка Элоизы, милая, но меня все устраивает. Я не хочу жить в отеле.

– Почему не хочешь?

– Потому что я хочу жить у нас дома. – Встав с дивана, я подошла к окнам. Только что пошел дождь, и сквозь стекло мигающие огни города выглядели расплывчатыми. – Это там, где живешь ты, и папа, и Майлз. Там моя жизнь.

После того как мы разъединились, я посмотрела на Санджея.

– Пойду в душ.

– Хорошо, – сказал он.

– Почему бы тебе не присоединиться ко мне? – сказала я.

Он не пытался скрыть своего удивления.

– Это касается моего списка?

Я покачала головой:

– Нет. Это касается тебя, меня и некоторых труднодоступных мест, которые ты мог бы мне помыть.

Он усмехнулся.

– Тогда ладно.

И снова я занималась любовью со своим мужем – в душе, с включенным светом, никак не меньше. На этот раз все закончилось не так быстро, как началось, нет, это было томно и приятно, и поэтому на следующий день с утра мы повторили то же самое.

* * *

Когда город остался позади и мы с Санджеем начали путь домой, мной овладело ощущение преждевременной утраты. Это были такие чудесные несколько дней, почти как в первые годы после женитьбы, что мне хотелось, чтобы мы задержались здесь подольше, лишь бы продолжилось это волшебство.

– Теперь у нас все по-другому, правда? – сказала я, когда мы пересекали границу между Нью-Джерси и Пенсильванией.

– Конечно, – кивнул Санджей.

– Как ты думаешь, это надолго?

Пошел дождь, и Санджей, не отрывая глаз от дороги, ответил:

– Не знаю. Надеюсь, что да. А ты как думаешь?

– Я тоже не знаю. Мы все еще ориентируемся на списки? Ты еще не озвучил свою третью просьбу. Ты собираешься это сделать?

Он помолчал.

– Честно? Я думал об этом.

Небо стало почти черным, и теперь из-за дождя можно было с трудом различить едущую впереди машину, были видны только габаритные огни полуприцепа. Я затаила дыхание, когда его повело при попытке перейти со средней на нужную ему полосу.

– Может быть, мы остановимся у обочины и подождем, пока не пройдет дождь? – сказала я Санджею.

Я ожидала, что он ответит, что все в порядке. Вместо этого он направил машину вправо, на край поля. Потом, припарковавшись, повернулся ко мне. Секунду мы смотрели друг на друга, безмолвно задавая один и тот же вопрос: «Что теперь?»

– Ладно, – наконец решился Санджей. – Я скажу тебе.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы унять дрожь, нет ничего проще, чем узнать, что ты оказался не на высоте.

– Мне нужно, чтобы ты перестала бояться, что я уйду от тебя.

– Я не боюсь, – быстро проговорила я.

Он покачал головой:

– Боишься. Полагаю, именно поэтому ты все эти годы была ко мне не слишком требовательна, и мне жаль, что я воспользовался этим и не прикладывал особых усилий. Наша жизнь была намного труднее, чем должна была быть, и это по моей вине. Я знаю, что мало зарабатывал и ты чувствовала себя загнанной.

– Я не чувствовала себя загнанной, – сказала я, понимая, что лгу. – Загнанная – это слишком сильно сказано.

– Ладно. Ты тратила столько сил, заботясь о нашей семье, пока я прятал голову в песок. Стоит ли удивляться тому, что ты не хотела спать со мной? Черт побери, я сам себе был противен.

– Тем не менее я могла бы сделать больше. Как ты сам сказал, брак – это тяжелый труд, а я обманывала себя, думая, что все должно идти само собой.

– Мы оба могли бы сделать больше. Но мне нужно было, чтобы ты поняла, что я не собираюсь никуда уходить, Пенни, если только ты сама этого не захочешь. Наша жизнь меняется не потому, что ты ждешь от меня большего.

– О, – тихо произнесла я, – так вот почему ты так спешно справился с моими просьбами? Ты зарабатывал очки одно за другим.

Он кивнул.

– Мне неприятно заводить разговор о Кристине, но это испугало меня, Пенни. Это и еще смерть Дженни, я понял, что нужно что-то менять.

– Но почему ты раньше не озвучил все три свои просьбы? К чему такие секреты?

– Никаких секретов, – сказал он, тряхнув головой. – Мне казалось, что нам с тобой нужно было решить другие проблемы, прежде чем подойти к…

– Моему страху быть брошенной.

– Да, – решительно проговорил он. – И мне хотелось дать тебе время прийти в себя после смерти Дженни. Если честно, я не думал, что когда-нибудь заговорю об этом. Но после твоего разговора с отцом мне показалось, что ты, пожалуй, готова.

Я отвернулась к ветровому стеклу. Мир снаружи казался таким туманным, что я не сразу поняла, что мои глаза наполнены слезами.

– Ты можешь передумать, – спокойно сказала я. – Такое часто происходит.

– Пенелопа. – Взяв меня за подбородок, Санджей осторожно повернул к себе мое лицо. – Это ты уже оставляла меня, помнишь? Тогда ты боялась того же, и тебе хотелось обскакать меня. Я не виню тебя за это, не могу даже представить себе, как тяжело было потерять мать так, как потеряла ее ты. Но, несмотря на все свои страхи, ты вернулась ко мне.

– Да, – согласилась я.

– Вероятно, ты боялась еще тогда, когда мы начали встречаться. Но ты все равно вышла за меня замуж, и мы стали жить вместе и создали семью. Почему?

Гроза была такой сильной, что через стекло уже ничего не было видно. Расстегнув ремень безопасности, я подогнула под себя колени.

– Потому что стоило рискнуть ради любви, – прошептала я.

– Стоило. – Санджей откинулся назад, чтобы видеть мое лицо. – Пенни, я хочу, чтобы мы снова стали собой. А ты?

– Больше всего на свете.

– Хорошо, – сказал он. Потом, прижав свои губы к моим, он нежно поцеловал меня так, как делал это раньше.

Так, как делал это теперь.

Глава 28

Мэтт позвонил в тот же вечер, когда мы с Санджеем вернулись из Нью-Йорка.

– Привет, – натянуто произнес он.

– Привет, – сказала я. Мне было так легко от того, что я не притворялась. – Прости за наш последний разговор.

– Ты тоже прости меня.

– Как поживает Сесили?

– Хорошо. Я ездил с ней в Мэн, как ты посоветовала. Это… это была поистине приятная поездка.

– О! – То, что он действительно последовал моему совету, почти искупило мою глубокую печаль, возникавшую при мысли о том, что в обозримом будущем мне не видать Сесили. – Я очень рада это слышать.

– Ты не хотела бы увидеться с ней?

– Ты знаешь, что хотела бы.

– Прекрасно, – сказал Мэтт. У него был усталый голос. – Ты не могла бы в ближайшее время заехать к нам, скажем, завтра?

– Конечно.

– А ты не могла бы задержаться еще минут на пятнадцать?

– Разумеется. А что?

– Я надеялся, что ты поможешь мне разместить пост, о котором мы говорили. Я мог бы послать тебе ссылку и логин, но подумал, что будет проще, если мы с тобой просто зайдем на сайт с компьютера Дженни, когда ты будешь здесь.

– Конечно, это было бы здорово.

– Спасибо, Пенни, – сказал он. – До завтра.

* * *

Когда я вошла в дом Суит, Сесили тут же подлетела ко мне, и я крепко обняла ее. Убедившись, что не плачу, я слегка отстранилась и рассмотрела ее. Волосы были похожи на воронье гнездо, и, кажется, она уже целую неделю ходит в одной и той же одежде, но Сесили улыбалась. Если только мне это не показалось, в ней ощущалась та жизнерадостность, которой не было, когда я в последний раз виделась с ней.

– Как ты провела время в Мэне? – спросила я.

– Хорошо. – Сесили улыбнулась. – Я съела целого лобстера.

– Да еще какого большого, – добавил Мэтт. Я бы сказала, что он старался казаться нормальным, но ведь и я делала то же самое. – Порой она удивляет меня.

– Еще бы! Сесс, чем ты хочешь сегодня заняться? Мы могли бы пойти поужинать.

– Я не голодна.

– Ладно, – сказала я. – Как насчет пазла? Или раскраски?

Она покачала головой.

Я пристально посмотрела на нее.

– А что ты скажешь, если мы с тобой напишем книжку?

– Мы?

– Почему бы и нет?

– Ладно! – сказала она.

Мы стремглав побежали в уголок для рукоделия, который Дженни устроила в игровой комнате Сесили. Расстелив бумагу и вручив Сесили коробку с маркерами и цветными карандашами, я сказала:

– Итак, с чего нам начать?

Сесили весело посмотрела на меня.

– С самого начала.

Я засмеялась.

– Правильно.

Мы решили, что напишем книгу о маленькой девочке, которая случайно оказалась в волшебном лесу, и теперь, чтобы выжить, она должна научиться разговаривать со зверями. Мы написали одну страницу, потом три, потом пять, потом десять. Когда мы работали – Сесили диктовала, а я писала, время от времени подсказывая ей, а потом отдавала ей страницу, чтобы она проиллюстрировала ее, – я сама казалась себе маленькой девочкой, которая, проскользнув в другой мир, спасается от реальных и вымышленных тревог.

– Что ты об этом думаешь? – спросила я, соединив степлером страницы.

– Здорово. Я хочу показать мамочке. – Сесили в замешательстве посмотрела на меня, поняв, что только что сказала, а потом быстро опустила глаза на книгу.

– Все в порядке, Сесс, – сказала я. – Со мной такое все время происходит.

– Что же ты делаешь? – тихо спросила Сесили. – Когда такое происходит?

– Ну… иногда я просто грущу. А иногда посылаю твоей маме короткое сообщение. Что-то вроде молитвы. Иногда она даже отвечает мне.

Когда она снова взглянула на меня, ее лицо превратилось в огромные глаза и дрожащие губы.

– Я скажу ей, что, может быть, однажды напишу о ней книгу.

Я улыбнулась.

– Я думаю, ей это очень понравится. Я тоже хотела написать книгу. Твоей маме это было известно.

– Правда?

– Да. Я написала много сказок до рождения Стиви.

– Ты больше не пишешь их? – Она бросила на меня смущенный взгляд, когда я покачала головой. – Почему?

Черт побери, это был уместный вопрос, и мои обычные оправдания не годились для Сесили.

– Знаешь, милая, иногда я говорю себе, что у меня нет времени или что я слишком устала, но теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что на самом деле я просто не считала это первоочередной задачей.

Она провела пальцем по обложке. Со своим темным пучком волос и свежими, как бутон розы, губами она была так похожа на Дженни, что я едва не расплакалась. Я поймала себя на том, что прошу Бога о том, чтобы она унаследовала от матери всю ее силу и ни одну из ее слабостей.

– Ты же еще можешь писать, правда? – У Сесили загорелись глаза, и она смотрела на меня с такой надеждой.

Рассмеявшись, я сжала ее в объятиях.

– Еще могу, – сказала я. – И это то, что я собираюсь сделать.

* * *

Мэтт включил для Сесили телешоу, после чего мы поднялись наверх. Я не сразу решилась войти в кабинет Дженни, я не заходила сюда с тех пор, как нашла ее в кресле. Мне стало легче, когда я увидела, что Мэтт убрал кресло. Но все остальное в комнате оставалось точно таким же, как до того дня, и по моей спине пробежал холодок.

– Я получил логин и пароль от Тианы, и она рассказала мне, как разместить пост на сайте, – сказал Мэтт, открывая ноутбук на чистом акриловом столе, за которым когда-то работала Дженни. – Ты сказала, что отправила то, что написала, по электронной почте?

– Да, – ответила я. – Ты не хочешь сначала прочесть?

– Нет, я доверяю тебе, – сказал Мэтт.

Неужели? По нему не скажешь.

– Как только ты скопируешь свой текст, вставь его в эту область, – сказал он, указывая на панель инструментов блога, которую только что открыл. Мэтт быстро окинул меня взглядом. – Я не стану торопить тебя.

Вопреки смешанным чувствам, которые вызывал у меня Мэтт, в этот момент мне не хотелось оставаться в кабинете Дженни одной. Но он уже вышел. Мне не оставалось ничего другого, как побыстрее закончить.

Я как раз поместила пост там, куда указал Мэтт, когда мне на глаза попалась папка с левой стороны панели инструментов.

Черновики (1)

«Я не должна», – сказала я про себя, но моя рука уже вела мышку к папке. На минуту я задержала на ней курсор, а потом кликнула.

Эти черновики могли быть чем угодно – фрагментами предыдущего поста, случайными мыслями, которые Дженни решила не публиковать. У меня не было никакой причины нервничать, но у меня задрожала рука, когда я кликнула на единственный черновик, который был в папке. А начав читать, поняла почему.

Я хочу, чтобы вы знали, что этот сайт – не обман. Это моя настоящая жизнь. Но это лишь ее отдельные фрагменты, которыми я решила поделиться с вами. И я делаю это с удовольствием. Правда с удовольствием. Всякий раз, когда я пишу пост, я вспоминаю обо всем прекрасном, что связано с семьей и дружбой, и о бесчисленных благодеяниях, дарованных мне Богом. Мое общение с вами сравнимо с ежедневной медитацией. А благодаря вашим комментариям мой день становится светлее. Они внушают мне мысль о том, что я служу важной цели.

Но кое-кто из вас писал здесь и повсюду в интернете, что от того, что я демонстрирую, вы начинаете жалеть себя. Ох, как же это ранит меня, больше, чем кажется, потому что я вовсе не собиралась создать у вас, дорогие читательницы, впечатление, будто вам чего-то не хватает.

Более чем хватает.

Но если вам кажется, что вам чего-то недостает или порой хочется убежать подальше, спасаясь от требований, предъявляемых женщине современным миром, знайте, что я это тоже понимаю. Может быть, я не могу передать это должным образом, но иногда я испытываю те же чувства. Если быть честной, то почти всегда.

Я не всегда справляюсь с перегрузкой и ощущением того, что иду неверным путем, и, возможно, поэтому я не показываю вам эту сторону своей жизни. Может быть, я не готова посмотреть в лицо жестокой реальности.

Знайте, что я стараюсь быть храбрее.

Я пытаюсь измениться.

Простите, что я говорю так путано, но я хочу донести до вас: как бы вы ни чувствовали себя, вы не одиноки.

Женщина, прошедшая мимо вас в супермаркете, одетая так, словно только что сошла с обложки журнала мод?

Старая подруга, посылающая вам на праздник открытку с фотографией трех своих идеальных детей, любящего мужа и гипоаллергенной собаки, которая никогда не жрет нижнего белья?

Или блогерша, жизнь которой кажется намного лучше вашей?

Есть шанс, что она чувствует себя абсолютно так же, как вы.

Поэтому будьте добры к ней – и к себе.

С огромной любовью,

Ц. О., Дженни

К тому моменту, когда я закончила читать, мои колени были закапаны слезами. Дженни убили не обезболивающие, не только они. Ее убило то, что она боялась признаться себе в том, что что-то идет не так.

Это было интуитивное ощущение, которое мне слишком хорошо знакомо.

Вытерев глаза, я перечитала пост. Потом спустилась вниз, к Мэтту, чтобы показать ему то, что нашла.

– Нужно опубликовать вот это как ее последний пост, а не то, что я написала, – сказала я, едва он закончил читать.

Его глаза налились гневом.

– Ни в коем случае.

– Но почему? Разве ты не думаешь, что она сама захотела бы это опубликовать? Ты же знаешь, что Дженни хотела помогать другим женщинам, пусть она и не смогла помочь самой себе.

– Чего ей хотелось бы, так это остаться в живых, – сказал Мэтт.

Что ж, хотя бы в этом я была с ним согласна.

– Я даже не хочу думать об этом, – добавил он, – поэтому, прошу тебя, давай больше не будем поднимать эту тему.

Его слова больно укололи меня.

– Ты прочитал то, что она написала?

– Конечно, прочитал, даже кривому понятно, что она на самом деле говорит. Люди хотят знать, что произошло.

Я покачала головой.

– Я не согласна, она говорила о семейной проблеме. Смысл в том, что она боролась с ней. Вот с чем она боролась.

– Если дело не в ее проблеме с таблетками, тогда к чему выкладывать все это? Здесь даже не говорится о том, что она умерла.

– Мы можем добавить это в конце, – сказала я.

– Тогда вернемся к этому позже, – пробормотал он.

Прислонясь к стене, я смотрела на него.

– Если под этим ты подразумеваешь то, что правильно, тогда да.

Встав из-за стола, Мэтт захлопнул компьютер. Я хотела броситься за ним и скопировать письмо Дженни, чтобы отправить его себе. Если бы Мэтт не опубликовал его, я, по крайней мере, сохранила бы его для того, чтобы когда-нибудь, когда она будет готова, Сесили смогла прочитать слова своей матери о том, через что ей придется пройти.

– Пенелопа, – сказал он, – ты была лучшей подругой моей жены, и, поверь мне, я не умаляю твоей печали или твоего места в ее жизни. Но это не тебе решать, и ты должна относиться к этому с уважением.

– Я отношусь к этому с уважением. Иначе я не стала бы спрашивать у тебя разрешения. Но, Мэтт… – Я подождала, не услышу ли голос Дженни, надеясь, что она ободрит меня, но ничего не услышала. – Я устала от лжи, – закончила я. – Это неправильно.

– Я не прошу тебя лгать. Я прошу тебя не лезть не в свое дело.

Я грустно покачала головой.

– Однажды Сесили узнает правду. Ты это понимаешь, верно? Что ты ей тогда скажешь? Что ты продолжал совершать ту же ошибку, что и Дженни, притворяясь, что все в порядке?

Мэтт вздрогнул.

– Господи, помилуй, Пенелопа. Ты спятила? Может быть, тебе тоже следует обратиться к психотерапевту?

– Может быть, – согласилась я. – Но ты ошибаешься, я не спятила. Если бы Дженни была здесь, она бы сражалась за то, что может принести пользу ее дочери. А поскольку ее нет, это сделаю я. Прости, в последнее время мне трудно общаться с тобой с глазу на глаз, но я не позволю, чтобы страх потерять Сесили помешал мне сказать правду. Сейчас написанный мной пост и черновик Дженни лежат в одной папке, ты можешь опубликовать все, что захочешь. – Я еще раз взглянула на него. – Но на самом деле, Мэтт, ты не нуждаешься в моем участии, ты и так знаешь, что правильно. Возможно, у вас с Дженни были неурядицы, но она не выбрала бы себе в мужья мужчину, который был бы несправедлив к ее дочери.

Глава 29

– Какая на тебе красивая рубашка, – сказала я Санджею, когда он застегивал пуговицы на бледно-голубой рубашке, купленной им по случаю первого рабочего дня.

Он оглядел себя.

– Лучше, чем форма медперсонала.

Разговор с Мэттом все еще не выходил у меня из головы, но я, сделав над собой усилие, рассмеялась.

– Надеюсь. Спасибо, что ты устроился на работу.

– Не благодари меня. Веришь ли, я волнуюсь. Думаю, что это неплохая работа, и я все равно буду писать бо́льшую часть дня.

– Я счастлива оттого, что ты счастлив, – сказала я.

Он ухмыльнулся.

– Разве можно быть несчастным после прошедшей ночи? – Впервые после возвращения из Нью-Йорка мы снова занимались любовью. До этого момента я не льстила себя надеждой, поскольку мы вернулись домой, что было неотделимо от факторов стресса. Но, может быть, заниженные ожидания и были ключом к хорошему сексу, получилось даже лучше, чем во время отпуска.

– Не расслабляйся, – засмеявшись, предупредила я.

Когда мы спустились вниз, Майлз, одетый в пижаму, сидел за столом. Он смотрел на нас с тревогой.

– Милый, в чем дело? – спросила я.

У него задрожала нижняя губа.

– Если папочка не будет работать дома, кто заберет меня, если я заболею? – Накануне дети пошли в школу, как и Сесили. С утра я надеялась заскочить к Мэтту, но он умчался в противоположном направлении, прежде чем я успела махнуть рукой.

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросила я Майлза.

– Нет.

– Хорошо. Но если ты заболеешь, в школе есть папин телефон и мой тоже. Он сможет уйти с работы. Я тоже могу приехать за тобой, ты же знаешь.

Майлз оттолкнул на середину стола пустую чашку из-под хлопьев.

– Пирожок сказала дедушке Арджуну, что ты прилипла к своему рабочему столу.

– Она так сказала, да? – Я посмотрела на Санджея, который состроил выразительную гримасу. – Надеюсь, ты понимаешь, что это неправда?

– Как мамочка могла бы работать, если бы она не вставала из-за стола? – сказала Стиви, отрывая глаза от книги.

– Я совершенно уверена, что Пирожок имела в виду, что мама слишком много работает, – сказала я им. – Но скоро я стану работать меньше.

– Поэтому папа теперь идет на работу? – спросила Стиви.

– Нет, – сказала я, в то время как Санджей сказал «да».

– Отчасти, – уступила я. – Но вы уже большие. Вы каждый день будете в школе, и обстановка в нашей семье изменится.

– Как изменилась у Сесили? – тихо сказал Майлз.

О, как его замечание резануло по моему сердцу!

– Нет, милый, совсем не так, – сказала я. – Не могу обещать, что с мамой и папой никогда не случится ничего плохого, но не думаю, что вам стоит беспокоиться о том, что мы умрем. – Надо стучать по дереву или, может быть, молиться, прежде чем переходить улицу. Вместе с тем не было никакой надобности делать из моих детей параноиков, не теперь, когда я с удовольствием волновалась за всех нас. – Послушайте оба, у папы первый рабочий день, и нам всем нужно шевелиться. Позже мы поговорим об этом по-дробнее, хорошо?

Майлз скоро забыл о своих страхах.

– Поскольку у папы первый рабочий день, можно нам сегодня вечером съесть мороженое? – сказал он, глядя на меня своим неповторимым щенячьим взглядом.

– Пожалуйста! – присоединилась к нему Стиви. – Потому что вы ездили в Нью-Йорк и даже не привезли нам подарков.

– Я и не обещала привезти вам подарки, но ведите себя хорошо, и мы подумаем об этом, ладно?

Я забыла, что это понималось как согласие, и они, бросившись обнимать меня, чуть не сбили меня с ног.

– Вы – чудовищные дети, – сказала я, целуя каждого из них в макушку. – И поэтому я вас так сильно люблю.

– А как насчет мужа? – с притворным возмущением спросил Санджей.

Я подошла к нему и поцеловала.

– Я люблю тебя ничуть не меньше, – сказала я. – Ни пуха ни пера!

* * *

Придя на работу, я открыла письмо, которое Иоланда направила мне в шесть часов утра. Она хотела, чтобы я сразу же по приходе на работу зашла к ней в кабинет, что ужасно подействовало мне на нервы. Не так ли обращаются с людьми, которым грозит увольнение? Я уговаривала себя оставаться спокойной, но при мысли о том, что я потеряю работу в тот же день, когда мой муж нашел ее, у меня скрутило живот. Мы до сих пор не знали, получится ли у него, и одна его зарплата не спасла бы нас.

Сидя за столом и заведя ногу за ногу, Иоланда поворачивалась в кресле то в одну, то в другую сторону.

– Ты хорошо отдохнула? – спросила она.

– Да, – сказала я. У меня дрожал голос, поэтому я сглотнула, прежде чем добавить: – Я пробыла в Нью-Йорке недолго, и было приятно вернуться.

– Я считаю, что путешествия расширяют мое ментальное пространство, которого мне не хватает ни дома, ни в офисе.

– Согласна с этим.

– Теперь, когда у тебя есть возможность подумать, я хотела бы спросить: ты планируешь остаться в отделе развития?

Не было ли это переходом к моему увольнению? Или же, как намекал Расс, не думает ли она, что я собираюсь уйти? Сидя на стуле, я слегка выпрямилась.

– Я не планирую уходить.

– Рада это слышать. – Хлопнув в ладоши, она наклонилась вперед. – Потому что получается так, что ухожу я.

Я не смогла скрыть удивления:

– Ты уходишь?

Я никогда не видела, чтобы она так широко улыбалась.

– Я согласилась занять высокую должность в отделе развития медицинской школы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

– Вот это да. Мои поздравления. Им повезло, что они заполучили тебя. – Я действительно так считала, несмотря на то что была встревожена этим ее сообщением с глазу на глаз.

Иоланда была бы не Иоландой, если бы не предугадала мои мысли. Вскинув голову, она посмотрела на меня.

– Я хотела встретиться лично, чтобы попросить тебя написать заявление на занятие моей должности.

У меня все затрепетало внутри.

– Правда?

– Да. В целях прозрачности процедуры я и Рассу посоветовала написать заявление. Но мы с Дином Уиллисом оба считаем, что у тебя огромный потенциал.

– Я крайне польщена… и очень удивлена, – призналась я. – Я думала, ты разочаровалась во мне, когда я попросила отпуск.

Иоланда вскинула брови.

– Нет, я сказала, что есть порядок, который нужно соблюдать.

– Но в последние несколько месяцев ты проявляла большой интерес к моей работе.

– И всякий раз ты показывала мне свою работу и доказывала, что я ошибаюсь. На самом деле именно поэтому я решила попросить тебя выдвинуть свою кандидатуру. Эта должность требует умения вести трудные переговоры и заставлять считаться со своим мнением. Я не думала, что ты обладаешь такими качествами, но они у тебя есть, Пенелопа.

Это был самый лучший комплимент. Я удивилась, почему не ощущаю радости.

– Спасибо, – сказала я.

– Пожалуйста. Не стоит говорить, что, если ты займешь мое место, твоя зарплата значительно повысится. Допускаю, что тебе придется пройти собеседование. – Иоланда посмотрела на меня, а я опустила глаза на свое однотонное темно-синее платье-рубашку. – Тебе нужно выглядеть элегантнее. Тем более если ты займешь мое место. Возможно, я – единственная, кто прямо скажет тебе об этом, но лишь потому, что это абсолютная правда.

Я кивнула.

– Ты также должна ознакомиться с некоторыми нюансами работы с… – Она наморщила губы. – С непомерно богатыми. Я знаю, что ты превосходно работаешь с обеспеченными меценатами, но я имею в виду избранных, которых я не передавала тебе и Расселу, поскольку это типы совершенно особого рода, если ты понимаешь, о чем я. И, разумеется, тебе нужно будет привыкнуть к тому, что несколько раз в месяц ты будешь ездить в командировки. Но я не уйду до конца октября. У нас будет пару месяцев для того, чтобы вместе обговорить все детали. Ну, так что скажешь? Хочешь пройти собеседование на должность заместителя начальника отдела развития?

– Иоланда, я польщена, – медленно проговорила я.

– Но? – сказала она.

Но я хотела сократить свое рабочее время, а не удлинять его. Однако я понимала, что это счастливый случай в моей карьере.

– Могу ли я узнать, какую ответственность влечет за собой эта должность? Я многого не знаю о твоей работе. И мне любопытно узнать, какого порядка будет моя зарплата.

Иоланда прищурилась, и я приготовилась к выговору.

– Разумеется. Я сегодня пришлю тебе это и рабочие ссылки. Мы с Дином Уиллисом хотели бы, чтобы ты подала заявление к следующему понедельнику.

– Обязательно, – сказала я. – Спасибо тебе. Это очень много значит для меня.

– Благодари себя, Пенелопа. Ты хорошо работала и сказала, чтобы я обратила на это внимание. Все это благодаря тебе. – Когда она, встав, понимающе улыбнулась мне, я задержалась на минуту, чтобы оценить ее неестественную манеру поведения и представительный вид. Я подумала, смогу ли я когда-нибудь влезть в ее шкуру.

Я подумала, хочу ли я этого.

* * *

Когда я вернулась в свой кабинет, в моем рабочем кресле сидел Расс. Увидев меня, он ухмыльнулся:

– Итак, Иоланда разговаривала с тобой о новой работе?

Я пристально посмотрела на него.

– Откуда тебе это известно?

– В прошлую пятницу она говорила со мной.

– Да. Значит, ты знаешь, что вряд ли я получу эту должность, – сказала я.

– О, прекрати, Пен. – Крутанувшись в кресле, он сделал широкий жест, показывая, что я могу снова занять свое место. – Ясно, что мне до смерти хочется заполучить эту должность, но все знают, что ее заслуживаешь ты. Почему тебя это не волнует?

– Не волнует? – сказала я. В кабинете не было окна, в котором я могла бы увидеть свое отражение, но, наверное, я повешу здесь зеркало. Или же просто займу угловой кабинет Иоланды.

– Ты собираешься подать заявление, не так ли? – спросил Расс.

– Я пока не знаю.

– У тебя будет чудесный кабинет, огромный счет на корпоративные расходы и законное основание несколько раз в месяц отдыхать от своего старика и детей. – Он усмехнулся. – Не обижайся, но ты могла бы купить себе новую машину.

И дом с гладким потолком и ванной на первом этаже. Мы могли бы больше денег откладывать на колледж для детей и увеличить свои пенсионные накопления.

Я понимала, все ждут от меня, что я склонюсь к принятию этого решения, это был важный шаг в моей карьере, и я не молодела. Если верить тому, что я прочитала, возможностей перепрыгнуть на следующий уровень можно было по пальцам пересчитать.

Но… Я не была уверена, что хочу обновить свой гардероб, сделать стрижку, говорящую о том, что я – деловая женщина, и совершенствовать свое умение вести разговор по душам с богатейшими людьми.

Меня не привлекала возможность работать еще усерднее, по крайней мере, на данном этапе жизни, и находиться вдали от мужа и детей. Потому что теперь я поняла – на самом деле, по-настоящему поняла, – что все может закончиться в один момент. И если, не дай бог, такое случится, буду ли я на последнем издыхании радоваться тому, что лечу в бизнес-классе?

В любом случае мне хотелось заняться другим. С тех пор как мы с Сесили написали книжку о девочке в волшебном лесу, я начала прокручивать в своей голове еще одну сказку. Пока идея только брезжила, но я знала, что сказка будет о девочке, которая потеряла то, чем она дорожила. Мне нужно было время – и да, свобода, – чтобы написать ее. А как же быть по вечерам, когда мне захочется прочитать книгу Санджея или понадобится забрать детей из школы, тем более я только что сказала им, что больше не буду сидеть как приклеенная к столу?

– Ты напишешь заявление, да? – спросила я Расса.

– Безусловно.

– Хорошо.

– А ты?

– Я не знаю, – призналась я. – Помнишь, мы с тобой говорили о том, что я хотела стать писателем?

– Конечно помню.

– Так вот, я много думала об этом, пока была в Нью-Йорке. Мне нужна эта работа, но я должна снова поставить на первое место литературное творчество. Кроме того, есть много всего прочего, с чем я должна справиться.

– Под прочим ты подразумеваешь свой брак и смерть Дженни?

– Да, – сказала я. – И я совершенно уверена, что мое продвижение по карьерной лестнице осложнит все еще больше, в чем нет никакой необходимости.

Теперь Расс стоял, прислонясь к дверному косяку.

– Что же, молодец, Пенни. Чтобы признать все это, требуется большая сила воли.

– Да, требуется. – Я подумала о письме Дженни и о том, что она, видимо, была близка к тому, чтобы найти способ выбраться из черной дыры. И снова я подумала, как мне невероятно повезло в том, что я еще способна изменить свою собственную жизнь. – Если я чему-то и научилась за последние несколько месяцев, так это тому, что нужно иметь мужество быть самой собой, когда все ждут от тебя, чтобы ты стала кем-то еще.

Глава 30

После смерти Дженни я часто заходила на ее сайт и всякий раз размышляла об одном и том же: если бы она никогда не завела свой блог – или, может быть, если бы он не произвел сенсацию, – не было бы ей легче признать, что она находится в бедственном положении и попросить о помощи?

Потому что то, что она делилась своей жизнью, означало, что посторонние люди – и даже любимые ею люди, включая меня – верили именно тому, что она демонстрировала в интернете. У людей были свои ожидания по поводу ее внешности, ее слов и ее дел. И чем больше каждый ждал от нее, тем, наверное, сложнее ей было разочаровать нас, отступив от образа, на который мы уже купились.

Может быть, Дженни самой хотелось освободиться от золотых оков славы, которую она заработала в интернете. Черновик, который я нашла в ее компьютере, не давал на это ответа. Как и не создавал ощущения завершенности, хотя и был завершен.

Тем не менее в конце дня, кликнув на ее сайт, я меньше всего ожидала увидеть там ее письмо. Я не сразу сообразила, что у меня на мониторе.

Вверху страницы была размещена новая фотография Дженни и Сесили. Они сидели под огромным дубом у себя на заднем дворе. Сесили сидела на коленях у Дженни, глядя на нее снизу вверх, а Дженни, опустив глаза, с обожанием смотрела на дочь.

Под фотографией было целиком опубликовано письмо Дженни, после которого шла короткая заметка о том, что она умерла 26 июня от случайной передозировки обезболивающих. Сразу под заметкой был приведен список интернет-ресурсов для людей, борющихся с зависимостью.

Я всхлипнула.

Мэтт поступил правильно.

Собравшись с силами, я взяла телефон, чтобы позвонить ему, но сразу попала на голосовую почту. Бросив взгляд на часы, я поняла, что мне нужно забрать из группы продленного дня Стиви и Майлза. Я дозвонюсь до Мэтта позже.

Через пятнадцать минут я въезжала на школьную парковку. Я испытывала непреодолимое желание увидеть своих детей, обхватить их руками, чтобы их объятия облегчили то, что произошло в этот невероятно тяжелый день. Я как раз захлопнула дверь машины, когда кто-то окликнул меня по имени.

Повернувшись вокруг своей оси, я увидела мужчину, вприпрыжку бегущего по асфальту. Когда он приблизился ко мне, я поняла, что это Мэтт. Неудивительно, что я не узнала его – он был одет в майку с изображением Джими Хендрикса и джинсы и отрастил короткую бородку.

– Я сегодня звонила тебе, – сказала я. – Я видела пост.

– Хорошо, – кивнул Мэтт. Он ковырял землю кроссовкой, как часто делал Майлз, когда был чем-то озабочен. Я ждала, что Мэтт объяснит, почему он принял такое решение. Вместо этого он сказал: – Вероятно, тебе следует знать, что я ушел с работы.

Не веря, я молча таращилась на него. Дженни часто говорила, что хочет, чтобы Мэтт оставил работу. За этой ремаркой всегда следовала оговорка, что она шутит, но в каждой шутке есть доля истины. Если бы только она была здесь и узнала, что ее желание исполнилось.

– Круто. Когда это случилось?

– На прошлой неделе, пока я был в Мэне, – сказал он. – Работа – не главное. И не была главной. На некоторое время денег нам хватит, а мне необходимо быть рядом с Сесили. Она в центре моего внимания. И я должен разобраться со смертью Дженни.

Во мне проснулась прежняя дипломатичность, и я чуть не выпалила, что его решение никак не связано со мной. Но это было совсем не так. Мне хотелось, чтобы мои слова повлияли на него. Иначе какой смысл был их произносить?

– Замечательно, Мэтт. Как чудесно, что ты можешь сделать такой выбор.

– Да. – Мэтт засунул руки в карманы. – Я произвел кое-какие перемены. Я уже сказал Сесили, что Дженни умерла от несчастного случая, приняв слишком много таблеток, и пока мы на этом остановились. Позже я расскажу ей все остальное. Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты рассказала то же самое Стиви и Майлзу. А дальше решай сама, кто еще должен об этом знать.

– Соня и Джэл? – сказала я.

Он покачал головой.

– Не стоит взваливать это на тебя. Я позвоню им сам сегодня вечером.

– Спасибо тебе. – Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я набралась храбрости снова заговорить: – У нас все наладится? Я имею в виду, между тобой и мной?

Морщины на его лбу стали еще глубже.

– Не знаю, Пенни. Вероятно, неплохо, что ты всегда на связи и можешь указать мне на то, что я делаю неправильно, но порой мне очень тяжело рядом с тобой.

– Я понимаю. Причинять тебе боль не входило в мои намерения. Но я знаю, что Дженни хотелось, чтобы я сказала тебе все это.

– Да, я знаю. Но все равно это тяжело слышать.

Я громко сглотнула.

– Я буду осмотрительнее подбирать слова. Но, пожалуйста, Мэтт, не наказывай меня, не давая возможности общаться с Сесили. И без того тяжело от потери Дженни. Не думаю, что я смогу справиться, если потеряю и Сесили.

Он провел рукой по волосам.

– Я понимаю. И, поверь мне, она тоже не справится, если потеряет тебя. Какие бы разногласия ни были между нами, они не должны касаться Сесили. Это мне совершенно ясно.

Я отчаянно заморгала.

– Спасибо.

– Не за что. Ладно, – сказал он, глядя в сторону, – вероятно, нам нужно забрать детей.

– Точно.

Мы уже собирались войти в школу, но я остановилась.

– Мэтт?

Он повернулся ко мне.

– Да?

– Дженни была бы очень горда тобой.

Возможно, просто так падал свет, но я была почти уверена, что в его глазах тоже стояли слезы.

– Бьюсь об заклад, что ты права, Пенелопа. Никто не знал ее лучше, чем ты.

* * *

Когда мы с детьми подъехали к дому, Лорри и Оливи сидели на крыльце своего дома. Я ожидала, что Лорри убежит, увидев меня, как она делала в последнее время. Но она не сошла со своего места. Минуту я колебалась, а потом подняла руку. Оливи хмуро посмотрела в мою сторону, а Лорри махнула рукой и слабо улыбнулась. Я чуть было не улыбнулась ей тоже, но что, если она примет это за приглашение? Потом я поняла, что даже если это так, ничего страшного, и улыбнулась в ответ.

Войдя в дом, я застала Санджея в спальне Майлза. Обычно захламленный книжный шкаф был в идеальном порядке, а по полу не были разбросаны игрушки и плюшевые звери.

– Я хотела спросить, как прошел твой первый рабочий день, но теперь мне хотелось бы узнать, что ты задумал?

Санджей все еще не переоделся в домашнюю одежду. Разгладив стеганое одеяло Майлза, он поднял на меня глаза.

– Ты полагала, что я стану бездельничать дома оттого, что у меня теперь есть «настоящая работа»? – сказал он. – А сегодняшний день прошел замечательно. Меня главным образом вводили в курс дела, но я познакомился со всем отделом и отладил свой компьютер.

– Я рада. Но у тебя теперь две настоящие работы. Кого беспокоит, убрано ли в комнате Майлза? – Он внимательно посмотрел на меня. – Почему ты так смотришь на меня?

– Любимая, у тебя опять жар? Потому что, если ты думаешь, что нет ничего страшного в том, что в комнате Майлза беспорядок… ну, ты вызываешь у меня беспокойство.

– Не вынуждай меня ущипнуть тебя, – пригрозила я.

Он засмеялся:

– Давай расслабимся, пока дети не начали вопить и требовать ужин. У меня есть твое любимое вино.

– Ты пытаешься умаслить меня?

– А это работает?

Я усмехнулась:

– Да.

Через десять минут мы уселись на диван друг напротив друга. Санджей только что рассказал мне о своем первом дне, а я, в свою очередь, поведала ему о своем разговоре с Иоландой.

– Ты подашь заявление? – спросил Санджей, напряженно глядя на меня.

– По правде сказать, мне этого не хочется, – сказала я. Едва эти слова слетели у меня с языка, как я поняла, что так оно и есть. – Но мне от этого не по себе. Вероятно, это лучшая возможность из тех, что когда-либо были у меня, и вторая представится не скоро. Ты так не думаешь?

– Нет, – сказал Санджей, покачивая головой. – Я думаю, самая лучшая перспектива – это та, что волнует тебя, и то, чем тебе действительно хочется заниматься. Сейчас неподходящий момент. Может быть, ты никогда не захочешь работать на той должности. Это тоже нормально.

Отпив глоток вина, я задумалась о том, что он сказал.

– Спасибо. Я понимаю, что рано об этом говорить, но от того, что ты пошел на работу, я понимаю, что не обязательно хвататься за эту возможность. Теперь это не так давит на меня.

– Всегда пожалуйста, только прости меня, что я не пошел работать раньше. – Он улыбнулся. – Не могли бы мы официально отказаться от наших списков? В последнее время мне кажется, что мы на верном пути, так?

– Так, но я думаю, что дело не в списках.

– Ну, и да и нет. Если бы ты не сказала, что хочешь, чтобы наша жизнь изменилась, я, возможно, не взялся бы за эту работу, и ты была бы вынуждена подать заявление на должность Иоланды, и все было бы намного сложнее, чем теперь. – Он поднял свой бокал, и я, наклонившись вперед, чокнулась с ним. – Итак, за тебя и за твою дурацкую идею.

– Нашу дурацкую идею, – сказала я.

– Да, – согласился Санджей. – Выпьем за нас.

Когда я посмотрела на него – на его карие глаза, в которые я смотрела почти два десятка лет и которые по-прежнему заставали меня врасплох, – я подумала, что ждет нас в будущем. Если наш план чему-то и научил меня, так это тому, что для укрепления брака неважно, какой период своей жизни ты переживаешь, легкий или тяжелый. Самые тесные узы формируются тогда, когда люди вместе стремятся к лучшему.

Мои мысли прервал стук в дверь.

Я вздохнула. Хотя я была рада, что Лорри последовала моему совету, время она по-прежнему выбирала неподходящее.

– Не обращай внимания, – сказала я Санджею.

– Думаю, тебе стоит посмотреть, кто там.

Я озадаченно посмотрела на него. Неужели он заказал цветы? Или поющую телеграмму?

Но, открыв дверь, я столкнулась с внимательным взглядом человека, лицо которого было мне знакомо так же хорошо, как свое собственное.

– Mi vida[16], – произнес отец.

– Папа, – сказала я, а потом расплакалась.

Когда отец прижал меня к себе, я ощутила его выступающие ребра, он сильно поседел и, как бы сказать, выглядел не слишком здоровым. Но когда мы наконец отпустили друг друга, он улыбался.

Самое главное, что он был здесь.

– Прости, что тебе пришлось так долго ждать моего приезда.

– Все нормально, – сказала я, даже не пытаясь скрыть слезы. – Теперь ты здесь. Входи, входи в дом.

– Спасибо, – сказал он и огляделся. – Какой у вас красивый дом.

– Спасибо, мне тоже нравится.

В коридор вышел Санджей. Взяв у отца чемодан, он обнял его.

– Ты знал об этом, ведь так? – спросила я.

Санджей ухмыльнулся.

– Твой папа захотел приехать в гости, поэтому я сказал ему, чтобы он приезжал как можно быстрее, – сказал он. – И я подготовил для него комнату Майлза.

Мое сердце переполнилось гордостью. Он понимал, как это важно для меня, и постарался сделать все для того, чтобы это случилось.

– Дети! Ваш дедушка приехал! – закричала я.

Через секунду Майлз и Стиви бежали вниз по лестнице.

– Дедушка? – сказал Майлз, вопросительно глядя на моего отца. И неудивительно, он не видел его уже два года. У нас были фотографии, но это не то же самое.

Отец опустился на колени и протянул руку.

– Привет, Майлз. Ты можешь называть меня Abuelo[17]. Приятно снова увидеться с тобой.

– Абуэло, – повторил Майлз.

– Привет, – смущенно проговорила Стиви.

Отец повернулся к ней.

– Стиви! Ты – точная копия своей красавицы-матери.

Она покраснела, но расплылась в улыбке.

– Эй, ребята! Не могли бы вы показать дедушке дом? – сказала я. Мне не пришлось просить дважды, схватив его за руку, они рванули в гостиную. – Осторожно! – крикнула я им вслед.

– Я в порядке, Пенелопа! – откликнулся отец.

Хлопнула застекленная дверь, и они потащили моего отца на задний двор.

– Спасибо тебе за это, – сказала я Санджею.

– Я всего лишь ответил на звонок твоего отца. Он здесь из-за тебя, потому что ты сказала, что нуждаешься в нем.

– Я нуждалась, правда нуждалась. – Я улыбнулась ему сквозь слезы, а Санджей вытер мне лицо рукавом своей новой рубашки.

– Пойду посмотрю, чтобы дети не заставили твоего отца прыгать на батуте, ладно?

– Я люблю тебя, ты знаешь.

Он долго не отводил взгляда.

– Я тоже люблю тебя. Больше, чем когда-либо.

Когда он ушел, я пошла на кухню. Глядя через стекло на свою семью, я вспомнила о той ночи, когда впервые до меня долетел голос Дженни и как он тогда успокоил меня.

Но теперь я ее не слышала. Мне пришло в голову, что прошло несколько недель с тех пор, как я слышала ее голос, и я почему-то знала, что он больше не вернется.

Если бы Дженни была еще жива – или если бы я могла мысленно поболтать с ней, – я рассказала бы ей о том, как я счастлива от того, что между мной и отцом возникла близость. Я поделилась бы с ней тем, что наконец дала волю своим мечтам. Я бы призналась, что делаю то, что когда-то казалось невозможным, и снова влюблена в своего мужа.

И, несмотря на свою боль, Дженни была бы рада за меня.

Крепкая женская дружба строится на том, что вы делитесь друг с другом секретами. То, что Дженни скрывала от меня, не отменяет того, что нас объединяло, мне будет не хватать ее до конца жизни. Но когда я посмотрела на своего мужа, который разговаривал с моим отцом, оживленно размахивая одной рукой и положа вторую на плечо Стиви, я испытала огромную благодарность за то, что у меня есть еще один человек, с которым я могу поделиться своими мыслями, планами, переживаниями – и ошибками, которые ждут меня впереди.

В безоблачном голубом небе над головами моих родных сияло солнце. Я подумала, не там ли где-то Дженни, или, может быть, она в воздухе рядом со мной, или, по крайней мере, в каком-то уголке вселенной. Где бы она ни была, я очень надеялась, что ей известно о том, что я получила ее прощальный подарок – способность быть выше того, чего нам недостает, и быть благодарной за все, что осталось.

Благодарность

Каждый роман начинается с идеи. Идея данного романа забрезжила после многочисленных разговоров о браке, воспитании детей и жизни, которые я вела с моими друзьями по Бернс-Парку, в частности, со Стефани и Крегом Голбан, Дженнифер и Джеффом Лэмб, Анной и Винсом Мэсси, Стефани и Тимом Петерс, Николь и Мэттом Сэмпсон, Мишель и Майком Стоун, а также с моей лучшей половиной Джей Пи Пэганом.

Элизабет Уид, твое восторженное отношение к этой истории постоянно подгоняло меня, пока я писала эту книгу. Я считаю за честь спустя столько лет продолжать называть тебя своим агентом.

Моя глубокая благодарность Джоди Уоршо, моему редактору из издательства «Lake Union», за веру в эту книгу. Тиффани Йетс Мартин, твоя способность отполировать камень так, чтобы он превратился в бриллиант, продолжает удивлять меня, спасибо тебе за твою огромную редакторскую работу. И большое спасибо Даниэлле Маршалл, Габриэлле Дампит, Деннель Кэтлет и всем остальным сотрудникам «Lake Union», а также Кэтлин Картер Зрилак из агентства «Kathleen Carter Communications» и Мишель Уайнер из «Creative Artists Agency» за то, что поддерживают мою работу.

Спасибо дорогим подругам, которые продолжают подбадривать меня, когда я пишу, особенно Шэннон Каллаган, Лорен Баузер, Алекс Ральф, Саре Рейстад-Лонг, Пэм Салливан и Дарси Суишер, а также моим сестрам Лорел Лэмберт и Джанет Сьюнадар.

Писать можно в одиночестве, но мои коллеги из авторского кооперативного общества «Tall Poppy Writers», особенно Анна Гарвин, скрашивают мое одиночество. Спасибо группе Facebook «Bloom» и кооперативу «Tall Poppy Writers», Дженнифер О’Риган и блогу «Confessions of a Bookaholic», Андрее Пескинд Кац и блогу «Great Thoughts Great Readers» (особенно удивительной команде ниндзя!), Барбаре Хан и блогу «Baer Books», и Кристи Баррет и группе Facebook «A Novel Bee», ваша поддержка бесценна для меня.

И, разумеется, моим любимым Индире и Ксави, вдохновляющим меня во время работы и озаряющим мою жизнь.

От автора

Если вы недавно читали новости, то, вероятно, знаете, что в данный момент в США бушует опиоидная эпидемия. В плен зависимости, в том числе и опиоидной, попали мои друзья и родственники, любимые ими люди и многие другие. Из-за этого мне нелегко было взяться за подобную тему. Хотя я обращалась к медицинской литературе, консультировалась с врачами и фельдшерами скорой медицинской помощи по поводу ситуаций, описанных в этой книге, роман – это художественное произведение, поэтому его нельзя использовать в справочных целях. Если вы или кто-то из ваших знакомых имеет дело со злоупотреблением лекарствами, то для получения подробной информации обязательно проконсультируйтесь с врачами-специалистами, они вам окажут необходимую помощь.

1

Empanadillas – пирожки (исп.).

2

Стиви Рэй Вон (1954–1990) – американский гитарист-виртуоз и певец. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

Джими Хендрикс (1942–1970) – американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

4

Чарли Паркер (1920–1955) – американский джазовый саксофонист и композитор.

5

Чет Бейкер (1929–1988) – американский джазовый музыкант.

6

Хайди – героиня повести «Хайди: годы странствий и учебы» (швейцарской писательницы Иоханны Спири), о девочке-сироте, живущей со своим дедом в альпийской деревушке.

7

Фамилия Дженни – Sweet – переводится с английского как «сладкий, слащавый».

8

Имеется в виду психологический тест Германа Роршаха с карточками, на которых изображены двойные симметричные кляксы разного цвета, напоминающие пятна.

9

Видимо, намек на фильм «Братаны важнее девчонок» (2013), режиссеры – Стеффен Харс, Флип Ван Дер Куил.

10

Джоан Кроуфорд (1904–1977) – знаменитая американская актриса, после смерти которой ее дочь Кристина выпустила книгу «Дорогая мамочка», где актриса предстала в весьма неприглядном свете.

11

Niña – девочка (исп.).

12

День труда отмечается в США в первый понедельник сентября.

13

«If mama ain’t happy, ain’t nobody happy» – слова из песни Тины Деварон.

14

Грамерси – район на северо-востоке Нижнего Манхэттена.

15

Элоиза – героиня детского комедийного мультсериала «Приключения Элоизы», живущая с родителями в нью-йоркском отеле «Сити-Плаза».

16

Mi vida – Жизнь моя (исп.).

17

Abuelo – дедушка, дедуля (исп.).

Content

Камилла Пэган
Я в порядке, и ты тоже

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарность

От автора

1