Ронни Джеймс Дио

Ронни Джеймс Дио. Автобиография. Rainbow in the dark

© С. Ткачук, перевод на русский язык 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Книга посвящается Венди и всем моим замечательным друзьям и поклонникам

Предисловие от Венди Дио

Когда Ронни начал писать свою книгу, он не собирался ее заканчивать. Рак, который в конечном итоге его одолеет, еще не обнаружили, и Ронни казалось, что будущее по-прежнему сулит много хорошего.

Это был Ронни Джеймс Дио, в которого я и влюбилась, а позже вышла замуж. Неудержимая природная стихия, для него не было ничего невозможного, даже когда судьба, казалось, плела против него заговор. Да, особенно в эти моменты.

Читая эту удивительную историю, вы увидите, что Ронни был прирожденным бойцом. Скажите ему, чего нельзя сделать; он бы горы свернул, доказав, что в этом мире возможно все. Как только Ронни на что-то нацеливался, он редко, если вообще когда-либо, не добивался поставленной задачи. Так же было и с автобиографией. Даже после того, как в 2009 году Ронни заболел, он решительно был настроен оставить после себя письменное послание. Как и свои тексты, он все написал от руки. Ронни никогда не пользовался для этого компьютером. У него был красивый почерк, он записывал воспоминания, затем передавал мне страницы, а мой ассистент их печатал.

Ронни читал запоем и был прирожденным рассказчиком. Он мог рассмешить до слез. А мог заставить вас вскочить и заплакать, рассказывая истории о непростых временах, через которые ему пришлось пройти, чтобы наконец осуществить свою мечту.

Если богатые поэтическими образами тексты песен были его поэзией, то данная книга стала его личным прощальным напутствием, написанным от сердца, без прикрас, искренне, потому что Ронни всегда был таким.

Он успел написать немало, затронув годы в Rainbow до того, как недуг вынудил его сбавить обороты. В тот момент он принялся писать заметки и планировать, как будет строиться остальная часть книги. Я смогла помочь ему набросать мысли и воспоминания почти до настоящего времени. Когда бы мы это ни обсуждали, Ронни настаивал, что история, которую он в конечном итоге хочет поведать, – о том, что надежда всегда одерживает триумф над отчаяньем; а радость и позитивные эмоции, свет и волшебство преодолеют мрак. Не бойтесь наступления ночи – рассвет всегда за горизонтом.

После смерти Ронни в 2010 году в планах было как можно скорее издать его мемуары. Тогда этого не произошло, потому что мне было ужасно тяжело пережить трагедию, я была разбита и просто не могла сесть и начать работать над тем, что было для него глубоко личным. Я всегда планировала когда-нибудь помочь довести все это до логического завершения. Ронни заслужил, чтобы его историю услышал весь мир.

Он искренне верил, что подходящий момент всегда настанет, нужно просто терпеливо ждать, когда откроется истина.

Мы с Ронни познакомились с Миком Уоллом в 1980 году, когда тот работал публицистом Black Sabbath в Великобритании и помогал продвигать их альбом Heaven and Hell – Ронни считал эту пластинку своей лучшей работой с группой. Мику было всего двадцать, и позже он, смеясь, рассказал мне, как сильно боялся Ронни, но так началась их дружба длиною в жизнь. К тому времени, как группа Ронни Dio, появившаяся после его ухода из Sabbath, ворвалась на музыкальную сцену, Мик уже многим был известен. Он стал легендарным рок-писателем и ведущим нескольких замечательных теле- и радиошоу, включая памятную документальную передачу в стиле «Дома со звездами», где зависал у нас дома, играл с Ронни в бильярд, пил с нами пиво в домашнем баре Ронни, оборудованном в стиле английского паба, и бродил по комнатам, рассматривая военные доспехи из обширной коллекции античных и готических артефактов, которые приобрел Ронни.

В середине 90-х Мик вернулся в качестве пиар-менеджера Ронни в Лондоне. А в 1998 году Мик стал креативным редактором, подарившим миру крайне успешный рок-журнал Classic Rock. Именно когда в 2006 году при поддержке журнала Classic Rock Ронни получил в Лондоне награду «Гуру металла», они с Миком снова стали друзьями.

Когда несколько лет назад Мик поинтересовался, готова ли я подумать о том, чтобы приступить к работе над мемуарами Ронни, началась долгая беседа, продлившаяся несколько месяцев, а в конечном итоге – лет. С тех пор, как не стало Ронни, прошло некоторое время, и мы наконец собрали приличный архив интервью за всю его карьеру из тысячи газет, журналов, появлений на телевидении и радио и тонны другого материала – больших интервью по поводу клипов и дополнительных материалов для различных CD и DVD. Тщательно отобрав информацию, раскладывая по полочкам жизнь, собранную из невероятных фотографий, историй и других личных реликвий, и, разумеется, его заметок и неоконченных рукописей, мы приступили к непростой задаче – завершить книгу, которая сейчас находится перед вами.

Держа в руках папки с написанными его рукой страницами, аккуратно составленными заметками и беспорядочными мыслями, старыми компьютерными распечатками, я лишний раз убедилась в том, насколько важно сделать книгу именно такой, какой ее задумывал Ронни. Я знала, что одной мне не справиться. Кроме Мика мы никого не рассматривали. Он знал Ронни тридцать лет и, бесспорно, был лучшим писателем и редактором, которому бы я доверила такую работу. Он нас не подвел, первым делом воздав должное несравненной истории Ронни, а потом уже фанатам и мне.

Мику удалось реконструировать наброски и черновики со словами Ронни и наполнить содержанием и деталями, где это целесообразно, добавив некоторые цитаты Ронни из других источников, включая собственный внушительный архив, в котором содержится множество долгих и глубокомысленных бесед с Ронни за долгие годы их знакомства.

Любой, кто хоть раз общался с Ронни, не даст соврать, что он любил разговаривать. Попробуйте его заткнуть! По-моему, он знал обо всем на свете и всегда мог поддержать любой разговор. В то же самое время Ронни любил просто находиться в компании фанатов и внимательно их слушать. Задолго до того, как он стал известным, и до конца дней своих, поиграв в трех легендарных рок-группах и продав свыше 150 миллионов альбомов, Ронни разговаривал с окружающими сутки напролет, при этом все равно выходил на сцену и пел лучше, чем любой другой рок-певец.

Когда бы мы с Ронни ни обсуждали, чем должна закончиться его книга, он настаивал, что первые мемуары должны закончиться событиями 1986 года, в тот самый вечер, когда он со своей сольной группой Dio собрал знаменитый «Мэдисон-сквер-гарден». В тот волшебный июньский вечер Ронни был всего в нескольких неделях от своего 40-летия. Прежде он дважды выступил хедлайнером в «Гарден» в составе Sabbath, но впервые хедлайнером оказалась заявлена его группа – знаковое событие для мальчишки из северной части штата Нью-Йорк, мечтавшем еще с подросткового возраста увидеть свое имя на светящейся вывеске самой знаменитой концертной площадки города. Тот вечер стал венцом славы в карьере Ронни. Его мечта исполнилась – в буквальном и фигуральном смысле. Я была с ним в тот вечер как жена, менеджер, но, прежде всего, как преданный поклонник. Я знала, насколько важно для него это шоу. Наконец-то, он взобрался на вершину высоченной горы, вопреки всему, в одиночку, без посторонней помощи. Тем вечером он сказал мне: «Если завтра моя жизнь закончится, это не имеет значения. Лучше быть просто не может».

Конечно же, Ронни прожил еще много лет и сочинил одни из величайших альбомов Dio. Он также дважды воссоединялся с ребятами из Sabbath, записавшими легендарный Heaven and Hell, выпустив еще два потрясающих альбома, включая великолепный The Devil You Know, увидевший свет за год до смерти Ронни и попавший в «десятку» хитов в Америке. Ну, а дальше уже другая история.

Он всегда отдавал всего себя ради преданных и любимых фанатов, как на сцене, так и за ее пределами. Иногда в эти годы ему было непросто, но вы увидите, что Ронни никогда не отлынивал от усердной работы и всегда выходил победителем. Лишь смерть оказалась хитрее, и он вынужден был потерпеть поражение.

Не сомневаюсь, что когда-нибудь будет написана книга о последних 25 годах жизни Ронни. В архиве у нас, безусловно, достаточно материала, чтобы однажды превратить все это в превосходную книгу, но эта история о другом. Она о том, что Ронни считал «первой частью моей жизни», написанная его собственными словами, в его неповторимом стиле. Именно таким Ронни и хотел бы нам всем запомниться: жизнерадостным, не падающим духом и поистине великолепным.

Когда Ронни начал писать эту книгу, я даже не думала, что он будет настолько откровенен с читателем. Или, как он спел в одной из своих самых известных песен:

Мир полон королей и королев

Что крадут твои сны, ослепляя глаза…

И они скажут тебе, что черное – на самом деле белое

А луна – лишь солнце в ночном небе.

И когда войдешь в золотые залы

Постарайся не просыпать золото.

Это Рай и Ад.

Пролог

Пятница, 20 июня 1986 года.

Ранний вечер, я за кулисами в гримерной, в этом священном месте, после отстройки звука и перед выходом на сцену, где, если повезет и не будут донимать, можно посидеть и подумать – что почти не представляется возможным в любое другое время на гастролях.

Сегодня в городе невероятно жаркий летний вечер – такое может быть только в Нью-Йорке. Здесь бешеный ритм жизни, все куда-то спешат, но жара настигает каждого. Кажется, даже машины сигналят не так назойливо: 7-я авеню не знает, куда деться от невыносимой жары.

Но сегодня вечер пятницы и все хотят провести выходные с пользой. Сегодня вечером я выступаю в составе своей группы, Dio. Мы собрали «Мэдисон-сквер-гарден» на 20 000 человек.

На улице стоят фанаты, обезумевшие от жары, и буквально дерутся друг с другом, чтобы проникнуть внутрь. Для нас это огромное достижение. Dio – успешная группа, выступающая на аренах, практически с того самого момента, как мы выпустили первый альбом, Holy Diver, – но это «Гарден» и совершенно другой уровень реальности.

Я – парень из Нью-Йорка. Даже прожив и поработав многие годы в столь любимом мной Лос-Анджелесе, я – парень из Нью-Йорка и всегда им останусь. Я мечтал выступить на «Мэдисон-сквер-гарден» сольно с тех самых пор, как узнал о существовании этого концертного зала.

Я сижу здесь, в этот прекрасный вечер пятницы, мощный кондиционер спасает от пыли и жары, и размышляю о том, какой долгий путь прошел в музыкальной карьере, но все же как близко всегда был к этому легендарному месту. С содроганием вспоминаю, как холодным утром по понедельникам ехал 400 километров в город, чтобы пропитаться атмосферой офисного здания «Брилл» на Бродвее, где Кэрол Кинг и Джерри Гоффин написали песню «Will You Love Me Tomorrow». Надеюсь на прорыв, любой прорыв. И где так или иначе в 1960 году в свои «взрослые» 17 мне позволили записать балладу Tin Pan Alley «An Angel Is Missing». Мы назывались Ronnie Dio and the Red Caps. Песня не стала хитом. Но тогда это не остановило меня – не останавливает и сейчас.

Называйте меня старым романтиком, но я никогда не пел ради денег. Я действительно всегда счастлив или просто рад, когда мне платят за работу. Но мотивирует не это. Музыка всегда помогала преодолеть трудные времена, когда казалось, что все кончено; вдохновляла на написание лучших песен, мотивировала стараться петь на пределе возможностей и быть настоящим другом для поклонников, а не очередной картинкой в журнале.

Сидя здесь сегодня, вспоминая все это, упиваясь тем, что мне потребовалось всего каких-то двадцать пять лет, чтобы наконец добраться сюда, я могу радостно заявить: что бы ни случилось дальше, я всегда смогу сказать, что однажды собрал «Мэдисон-сквер-гарден». Наконец, я действительно достиг своей цели и благодарю богов за то, что превратили мои сны в реальность, а не в кошмары.

Играть в известной на весь мир группе – редкая победа, о которой большинство музыкантов не могут даже мечтать. Оказаться в двух известных на весь мир коллективах – это уже чуть ли не перебор. Но добиться успеха в третий раз, особенно когда делаешь это со своей группой – что ж, считаю, мне невероятно повезло.

Надеюсь, читая книгу, вы найдете ответы на все вопросы, которые, знаю, многие из вас очень долго желали мне задать. Как бы вы ни относились ко мне после прочтения книги – я это приму. Хороший. Плохой. Красивый. Это все про меня.

Но знайте одно: если завтра меня не станет, вы будете свидетелями того, что я взял от жизни все.

Подростком я практически каждую неделю проходил мимо «Гарден», смотрел на неоновую вывеску, кто бы ни выступал в тот вечер, и обещал себе:

«Однажды здесь будет висеть мое имя».

Венди сказала, что мы могли выступить на арене Meadowlands в Нью-Джерси и заработать в два раза больше, потому что «Гарден» – это профсоюзная организация. Но я ответил ей: «Я должен выступить здесь. Я мечтал об этом всю жизнь».

И сегодня, выйдя с Венди из лимузина, мы посмотрели наверх и увидели неоновую вывеску:

DIO, MADISON SQUARE GARDEN, НЬЮ-ЙОРК

Радости не было предела. Я хотел, чтобы Венди сделала на память фотографию. Но мы забыли фотоаппарат. Мне было плевать. Ни одна фотография не смогла бы передать значимость этого момента для меня. Но я до сих пор ей припоминаю. А как же?!

Ладно, пора готовиться к выходу на сцену. Слышу, как скандируют мое имя.

Мама, бабуля, я и папа

1

Юные рок-н-рольщики

Вроде бы обычная суббота. Первый день летних каникул и бейсбольный матч с соседскими ребятами. Что еще нужно для счастья? Однако неожиданно выяснилось, что день будет особенным. Именно в этот день начнется мое музыкальное путешествие длиною в жизнь.

Тем утром я сидел за столом и завтракал с родителями, как вдруг почувствовал в воздухе некое напряжение, а чутье никогда меня не подводило. Обычно это сигнализировало о наступлении какой-нибудь пока еще не известной проблемы. Затем отец изложил суть дела. Какой бы музыкальный инструмент я бы выбрал, чтобы стать, возможно, более разносторонне развитым?

Чего?

Вот уж неожиданно. Мне было всего шесть, и я пока не испытывал ни малейшего желания и стремления заниматься музыкой. Если это не мяч, который можно бросать, ловить или ударять по нему – меня это абсолютно не интересовало. Какой бы я выбрал инструмент?

– Да никакой, – ответил я. – А с чего я должен выбирать?

Мой отец Пэт – суровый и серьезный американец итальянского происхождения, не терпел возражений, а меньше всего от единственного сына – быстро и решительно проигнорировал отказ и повторил вопрос, на который, разумеется, пришлось ответить уже утвердительно. Стараясь выиграть время, я спросил его, из чего можно выбрать.

На помощь пришла мать Анна. Слушая радио и решая, какой звук мне нравится больше всего, я смог дать отцу ответ. На весь дом играло старое радио «Baby Grand» фирмы Philco, и кухню наполнили приятные звуки трубы Гарри Джеймса. Я бы хотел сказать, что в тот момент воспрянул духом и мысленно растворился в этих радостных звуках. Мне бы очень хотелось так сказать, но, черт возьми, надо было сыграть матч.

– Вот на этом, – буркнул я, хватая свою бейсбольную перчатку и собираясь уходить. К моему ужасу, на пути встал отец и заявил, что вместо бейсбола мы пойдем в McNeil Music, один из двух музыкальных магазинчиков в городе, и купим там трубу как у Гарри Джеймса. Как же я в тот момент ненавидел отца.

Мы с папой запрыгнули в машину – полагаю, женщины были в таких вопросах лишними, – и когда он сдавал назад с подъездной дорожки, с каждым поворотом колес душа моя уходила в пятки. А как же игра? Подумал я. В тот день игры закончились и началась суровая реальность.

Музыкальный магазин меня поразил. Столько странно выглядящих предметов непонятной формы и разных звуков. Но почему-то я почувствовал себя комфортно. Нас встретили братья МакНил, Дэнни и Джон, совершенно друг на друга не похожие. Дэнни низкий и лысый, а Джон – высокий и здоровый, на голове – воронье гнездо. Искрометный и прямолинейный Дэнни взял контроль над ситуацией и повел нас в отдел медных духовых инструментов. Там он, как мне показалось, встал за прилавком на колени, словно читая короткую молитву, а затем приветливым жестом показал мне предмет, который в следующие двенадцать лет станет моим ближайшим соратником – трубу Olds Ambassador. Красивая, блестящая, медно-серебристая труба лежала на бордовой бархатной подкладке. Готов поспорить, что даже у старины Гарри Джеймса не было ничего подобного.

Затем нас отвели в подвал, напоминавший больницу, и – бах! – снова меня пронзила нервная дрожь. Но волноваться не стоило, поскольку это оказались репетиционные комнаты, где продолжилось мое знакомство с музыкальным сообществом.

Нас с папой представили эрудированному с виду человеку с приветливой улыбкой. Звали его Сэм Синьорелли, и он стал моим первым учителем. Он серьезно относился к своей работе и переживал, что, возможно, труба – не мой инструмент. Он осмотрел рот, зубы, амбушюр (положение губ), и я уже ждал, что сейчас он попросит опустить штаны, отвернуться и покашлять.

По-видимому, проверку я прошел, потому что мистер Синьорелли вручил мне трубу и показал, как ее держать. Затем проинструктировал, как сжать губы и выдохнуть, сначала без трубы, после чего настал момент истины. Я дунул в эту штуковину, и через все вентили трубы медленно прошел поразительный звук, наполнив комнату. Отец светился от счастья и улыбался лучезарной улыбкой; мистер Синьорелли от удивления открыл рот. И я поставил точку в самой короткой карьере бейсболиста.

Я быстро прибавлял, и на меня стали обращать пристальное внимание.

– И откуда в нем столько сил?

– Он же совсем маленький.

– Каким образом? Труба больше, чем он сам!

Я смирился с этими комментариями, пока долгие годы играл на трубе.

Отец верил, что практика – путь к совершенству. И вообще, я думаю, он запатентовал эту фразу. Я придерживался этого правила и, под пристальным наблюдением папы, стал каждый день практиковаться на трубе по четыре часа. Четыре часа. Каждый день. И никогда не отлынивал, даже по воскресеньям. Папа ясно дал понять, что это не выходной день.

Я терпеть это не мог. Насиловал свой инструмент, а во дворе резвились и смеялись соседские ребятишки. Но постепенно, начав играть лучше, я почувствовал себя увереннее, поднялась самооценка как музыканта. Я решил, что в этом моя сверхспособность, и начал ей гордиться. И хотя тогда я этого знать не мог, но позже постепенно приобретенное умение и знание музыки здорово помогли мне как певцу, отчасти благодаря правильной технике дыхания, отчасти потому, что у трубы есть свой голос и фразировка. И сейчас я понимаю, что, если бы не годы тренировок на трубе, пел бы я совершенно иначе.

Отец, когда я практиковался, проводил со мной почти весь день. Он, в отличие от меня, был гораздо более предан этой идее. Я думал, он знает и разбирается больше, и мне никогда его не догнать. Так продолжалось первые несколько лет. Но в конечном итоге он перестал посещать мои занятия, поскольку музыка и требуемая техника становились все сложнее и сложнее. Однако первые наставления оказались бесценными, поскольку, хоть и лень было заниматься тем, что мне не нравилось, но невероятная настойчивость отца и вера в мой успех стали огромным подспорьем во всех моих будущих музыкальных начинаниях. Упорная работа, дисциплина, гордость за себя, вера в то, что ты – самый лучший, – все эти качества вложил в меня отец за те, казалось бы, бесконечные годы репетиций и обучений на чертовой трубе.

По крайней мере в моем случае все оказалось не так жестко, как у папы в детстве. Его отец, иммигрант, недавно прибывший из Италии, однажды принес в дом банджо, скрипку и кларнет. Позвал моего папу и двух его братьев, Джона и Питера, в гостиную, наугад вручил каждому по инструменту и велел играть. Папа же охотно был готов оплачивать мои занятия.

Дедушка по отцовской линии, Тони Падовано, был суровым, упертым и мощным коренастым парнем. (Мне сказали, что фамилию сменили на «Падавона» после того, как его дети пошли в школу и поняли, что так писать гораздо легче, но я никогда этого не понимал). О великих подвигах дедушки Тони легенды ходили. Он владел сталелитейным заводом, где работал вместе с целым поколением итальянских иммигрантов. Тони пришел туда, одержимый всевозможными стереотипами о переселенцах с Южной Европы. Он умел за себя постоять, никому не давал на себе ездить и не спешил показывать свои чувства и эмоции. Так он меня и воспитывал. Никаких удовольствий, а боль надо терпеть.

Жену Тони, мою бабушку по отцовской линии, звали Эрминия. Все считали ее святой, но это слишком заниженная оценка. Эрминия одинаково любила каждого из своих детей и их отпрысков. Никто не был ущемлен, и все друг с другом делились. С остальными она с трудом разговаривала на английском, да и писала на нем неважно, но я всегда ее прекрасно понимал. Кусочка ее вкуснейшей пиццы и «чашки вкусного кофе» (она произносила «кофя») всегда было достаточно, чтобы слезы детей сменились улыбкой. Для меня всегда было загадкой, как она могла уживаться с таким мужем, как дедушка. Святая женщина.

Я везде ходил с «бабулей». У Тони имелась машина, но прав не было – он купил ее для того, чтобы выпендриться перед друзьями. Поэтому мы с бабулей ходили пешком на рынок и сталелитейный завод, чтобы принести обед дедушке и его сыновьям; часто ходили в церковь и куда бабуле хотелось.

Приблизительно в то же время я стал замечать, что, когда к нам приближались незнакомцы или проходили слишком близко, бабушка делала странный жест рукой. Поднимала указательный палец и мизинец, сгибая средний и безымянный пальцы, придерживая большим. Лишь спустя годы я узнал, что это «дьявольские рога», также известные как «Знак дьявола» (итал. Mano Cornuto). Таким образом бабуля защищалась от сглаза. Подождите – защищалась от чего? Гммм. Я к этому еще вернусь.

Первое мое публичное выступление как трубача состоялось на музыкальном фестивале Нью-Йорка, который все участвующие называли просто «конкурсом». Для наших наставников это были настоящие Олимпийские игры, и меня заставляли до посинения репетировать сольные композиции, пока я не мог сыграть их с закрытыми глазами. Меня попросили сыграть композицию Рэймонда Скотта «The Toy Trumpet» («Игрушечная труба»). Красивое музыкальное произведение, но уверен, что игрушкой на сцене выглядел как раз я, а не труба. Однако этот мелкий шестиклассник, должно быть, оказался в неплохой форме, потому что я удостоился бурных оваций и хвалебной речи от судей и от переизбытка эмоций залился слезами, вызвав у пришедших мамочек и папочек еще больше охов и вздохов.

На следующий год после моего первого «конкурса» я поступил в среднюю школу Кортленда. Занятия с седьмого по двенадцатый классы проходили в огромном здании из красного кирпича, выполненном в колониальном стиле, с четырехугольным двором. Мне показали класс, и ребята сразу же рассказали, что у классной руководительницы шуры-муры со школьным библиотекарем. Эта заманчивая новость сразу же определила мой первый год образования. Если столь благородные учителя валяют дурака, вряд ли здесь все серьезно.

Школьный год стал проходить быстро и предсказуемо. Уроки у меня начинались в 9:00, а заканчивались в 15:35, и последним уроком всегда была репетиция группы. Это было мое первое столкновение с соперниками как на бейсбольном поле, так и за его пределами, и вот здесь я преуспевал. Имея такой график репетиций и прирожденный талант, я без проблем закрепил за собой место первого трубача.

Моим кумиром был сосед по имени Фил Натоли. Отличный трубач. А еще и симпатичный, поэтому его окружали красивые девушки. Может быть, я не зря в музыку подался? Я боготворил Фила до такой степени, что начал пихать в задние карманы платки, чтобы все думали, что у меня такая же упругая задница. Ну девки ведь на него велись – значит, должно сработать!

Город Кортленд в штате Нью-Йорк скрывается за семью холмами. Семь долин, наверное, напоминали итальянским иммигрантам Рим – он ведь тоже построен среди семи холмов и долин – и их непреодолимо тянуло в Кортленд.

По соседству с нами жили несколько семей: Пелличиотти, Пассалуго, Морджа, Туччи и Фабрицио. Мы были по меньшей мере сотней страниц, вырванных из итальянского телефонного справочника. Эта часть города была известна как «Восточная окраина», где по тихим улочкам разбросаны итальянские рынки. Единственную опасность представляли старики, яростно общавшиеся на своих диалектах и плутавшие по улицам. В городе была приходская церковь – церковь Святого Энтони; еще начальная школа Померой; пекарня и рестораны. Сегодня я понимаю, что у нас все было свое, потому что мы держались на почтительном расстоянии от всех остальных жителей крупного города – а они с удовольствием держались подальше от нас.

Географически мы располагались в центральном регионе штата Нью-Йорк, куда входил Сиракьюс, наш крупнейший соседний городок с населением 350 000 человек, и Итака, чьи жители могли похвастаться Корнеллским университетом и создателем «Сумеречной зоны», Родом Серлингом. Среди 20 000 жителей Кортленда были врачи, юристы, лавочники и владельцы фабрик. Остальные работали на молочных фермах или сталелитейных заводах.

Отец и дед работали на сталелитейном заводе братьев Виквайр, изготавливали гвозди и проволочную сетку. Словами не передать, как же я рад, что не занялся семейным бизнесом. Несколько раз приходил в магазин и будто оказывался в романе Чарльза Диккенса. Внутри огромного кирпичного сооружения мерцал режущий свет синеватого оттенка, едва освещавший мужиков, работавших в поте лица. Но больше всего запомнились непрерывные мощные удары – должно быть, это огромные молоты, кующие сталь. Их всегда было слышно в моей части городка, и, можно сказать, что выковывался не только металл, но и мой суровый характер.

Я бежал от этого звука, пока однажды он меня не настиг.

2

Встань и заяви о себе

К средней школе я начал дружить с теми, кто, как и я, были неместными – из другой части города. Сначала мы защищали свою честь, ввязываясь в небольшие драки, затем стали кровными братьями навеки. Одним из моих приятелей был Пол Консрой, которого не очень приятно прозвали «Бродягой Флойдом». Не потому, что он был бездомным или беспомощным, а потому, что стал вести совершенно другой образ жизни, отличавшийся от того, который в Кортленде считался «нормальным».

Флойд был рок-н-рольщиком и бунтарем. Он познакомил меня с кожаными шмотками, революцией и музыкой, которую прежде я никогда не слышал. И у него была огромная коллекция пластинок. Новое, старое – абсолютно все. Сначала он включил мне блюз – Би Би Кинга, Папу Чарли Джексона, Мадди Уотерса… Что это было? Какое-то Вуду? Боль, слезы, смех, радость… все эмоции в одном круглом черном куске пластика. Далее еще одна поросль артистов – Литтл Ричард, Чак Берри, братья Эверли и Элвис. Настоящий рок-н-ролл. Элвис уже набрал невероятную популярность. По телевизору я видел, как он двигается на сцене, и мне были знакомы его хиты, но только теперь, услышав благодаря Флойду другие коллективы, я осознал истинное музыкальное «происхождение» Элвиса. Вот ведь как бывает!

И однажды дома у Флойда я встретился с Элвисом. Или по крайней мере кем-то очень похожим на него. Он держал гитару, и на голове этого парня она, безусловно, выглядела как помпадур Короля. Звали его Ники Пантас. Он играл на гитаре. Классно выглядел. Был рок-н-рольщиком. Я хотел быть как он.

Ники был меня на год старше, и хоть мы и ходили в одну и ту же школу, до этого ни разу там не виделись, поскольку разные классы старались держаться друг от друга подальше – за исключением, разумеется, подкатов старшеклассников к нашим девчонкам. Ник играл в бейсбольной команде питчером-левшой. Элвис умел закручивать мяч? Ничего себе! А чего-нибудь этот парень не умел?

В тот день в доме Флойда мы втроем болтали, мечтали и строили планы, при этом опустошили отцовский бар, выпили и вырубились, потом нас тошнило, и мы поклялись, что больше этого не повторится. Еще ни одного аккорда не сыграли, а уже считали себя группой.

Еще нам с Флойдом нравилось играть в «Мафию». Может быть, нам хотелось такие же крутые имена, как у тех героев. Может быть, хотелось быть крутыми хладнокровными парнями, которых прославляли по телевизору и в фильмах, и которые высмеивали авторитеты, как реальные, так и вымышленные. Мафиози были бунтарями со своими принципами, которые мы, честно говоря, не понимали, но для юных американских детишек итальянского происхождения в 1950-х эти манящие бандиты казались семейным полицейским подразделением. Когда Флойд сказал, что мне нужно сменить имя – «Невозможно стать звездой с фамилией Падавона!» – насмехался он надо мой – я решил вдохновиться различными мафиози. Мы хотели придумать фамилию из нескольких букв и, очевидно, итальянского происхождения. А потом меня осенило – Дио!

Я не был уверен на сто процентов, но хотел стать звездой и чтобы друзья поучаствовали в этой безумной авантюре, поэтому выбрал это новое имя и приготовился к битве. Ронни Дио: мафиозный музыкант.

Мы собирались стать группой, но по-прежнему приходилось посещать школу, делать уроки и каждый день по четыре часа играть на трубе. Поиски остальных музыкантов и совместные репетиции уходили на второй план, и в основном все сводилось лишь к разговорам, надеждам, желаниям и мольбам о том, что когда-нибудь все сбудется.

Однажды вечером мы завернули за угол на Дрим-стрит, и в YMCA[1] проходили танцы. Играла молодая группа из соседнего Бингемтона, называвшая себя The Rickettes[2]. Мы с Ники приехали пораньше, чтобы заценить их выступление. Держали дистанцию, прикидываясь равнодушными. Но у этих ребят было все: гитары, электрический бас, усилители и звуковая система. Когда они взбодрились и приступили к музыке, это было круто. Больше мы не могли притворяться, что нам все равно, и мы стояли, широко раскрыв глаза, отчаянно желая быть как эти парни.

В кружащейся в танце толпе мы стали тщательно искать ребят, с которыми можно сколотить группу. Это оказалось несложно. Музыкантов всегда находят, когда «присматриваются», восхищаясь или же ненавидя себе подобных. А выбрать было из кого – несколько барабанщиков, басист, пианист и саксофонист. С барабанщиком оказалось легче всего. Среди кандидатов была девушка, и все мы знали правила. Никаких телок! Поэтому заговорили с парнем по имени Томми Роджерс и – к радости своей – обнаружили, что у него есть барабаны и подвал, где можно репетировать.

Следующим мы взяли в оборот Джона Алкорна – он играл на басу, но доступ у него имелся лишь к одному из тех больших контрабасов, на которых играли джазмены. По крайней мере Джон умел играть, поэтому мы были ему рады и пригласили в группу. Последним взяли молодого парня по имени Джон Кейн. Джон, которого также называли Джеком, был саксофонистом и уже успел выступить живьем; солировал как ненормальный. И вдруг оказалось, что это не просто разговор. У нас действительно есть группа. Только я сомневался, что мы действительно что-то можем.

Услышав The Rickettes и их мощный звук, мы поняли, что нужны усилители более высокого качества, но поскольку деньги были проблемой, мы довольствовались старым усилком и принялись его чинить. Мой дядюшка Джонни неплохо разбирался в телевизионной электронике, поэтому мы втянули его в эту авантюру. Он чего-то покрутил внутри этой штуковины, а потом заявил, что все готово и можно проверять. Выключатель был поднят, и маленький красный огонек, мигавший и продолжавший ярко гореть, сигнализировал о первом признаке успеха. Сыграли гитарный аккорд, и трясущейся рукой Ники подрубил этого зверя. Звуки, получившиеся в тот день, безусловно, мало походили на музыку, но боже! Было громко! Есть контакт! А как мощно!

Моя роль заключалась не только в том, чтобы играть на трубе. Гитарист у нас был всего один, и я бы в любом случае не потянул. Список песен состоял исключительно из инструментальных композиций. О вокале мы стали думать только когда поняли, что не сможем составить конкуренцию ни одному из коллективов на музыкальной сцене, пока не появится певец.

Как только появлялось свободное время, мы с Ники садились на его велосипед и, держа между собой гитарный кофр, мчали домой к Томми. Там внимательно изучали его записи, чтобы подобрать правильные аккорды к песням, которые хотели исполнять. Репетиции оказались бесценными. Поскольку мы, честно говоря, не знали, что делаем, пришлось придумывать собственные музыкальные методы, позже сформировавшие наше фирменное звучание. Родители Томми очень нас поддерживали. Никогда не жаловались на шум, а шумели мы иногда здорово.

Это был для меня переломный момент – момент, когда к музыке я стал относиться с большей страстью, нежели к спорту. Ни о чем другом и думать не мог – лишь о том, как сочинять этот новый вид музыки, свободный и лишенный ограничений. Это здорово отличалось от суровой дисциплины, которую от меня требовали в школе. Я не отвергал более формальный подход, просто пытался их объединить. Меня по-прежнему поражали классические произведения, которые мы исполняли в школьной группе в Кортленде. Нашим дирижером был Бёртон Стэнли, известный всем как «Профи». Он был замечательным человеком: порядочным, терпеливым, упертым, когда это требовалось, понимающим и превосходным учителем. Но максимум, чего добились его студенты в плане «популярной музыки» – это местная танцевальная группа, известная как Stardusters.

Но даже у танцевальной группы был потенциал. Когда один из трубачей Stardusters окончил школу, Профи взял на место этого парня меня. Я этим чертовски гордился. Еще лучше, что лидером группы являлся бывший выпускник школы Кортленда по имени Фил Натоли, который на тот момент являлся моим кумиром среди трубачей. Фил ушел из выпускного класса, чтобы пойти в армию США, где быстро дослужился до сержанта – и стал первым трубачом в армейском джаз-бэнде. Фил был настолько крут, что ему поступало множество предложений играть профессионально и гастролировать по миру. Но после армии он вернулся домой и женился на Аните – любимая его дождалась.

Теперь же мне довелось воочию увидеть, как он играет. И некоторое время я не знал, сдамся ли я после такого или же наоборот воспряну духом и покажу себя как музыканта. Мне ведь ни разу не приходилось быть «на гастролях», и большинство из одиннадцати других парней в Stardusters были на пять или шесть лет меня старше, да еще и при машинах. Не то чтобы мы чего-то добились – обычно это были единичные выступления на местных свадьбах или школьных балах. Но поскольку машину я не водил, то ехал с тем, кто оставался со мной в тот вечер.

Некоторые из парней приводили своих девушек, и всю дорогу те чувствовали себя зажато и некомфортно, поскольку я сидел на заднем сиденье, пытаясь быть незаметным. Но такого никогда не было, когда ты ехал с Джо Феррисом. У Джо были скоростные тачки, и водил он как гонщик, а еще у него была Конни – выглядела она сногсшибательно. Наши совместные поездки были словно фиеста. Они врубали радио, курили сигареты, пили пиво, постоянно обжимались и целовались взасос, и мое присутствие, похоже, их совершенно не смущало. А мне это нравилось! Играла отличная музыка, и можно было мельком увидеть пикантные места Конни.

Джо рассказывал одну гастрольную историю за другой, а мне все было мало. Хотелось, чтобы и у меня были истории, опыт гастрольной жизни и все пикантные места Конни.

Единственным разочарованием было то, что мое участие в Stardusters мешало мне прогрессировать с еще не получившей название группой. Но я не мог отказаться от девяти долларов, трубя в рог и любуясь Конни. Поэтому мы репетировали с группой, когда получалось, и наконец нашли время сочинять под своим именем.

Мы отбросили несколько названий, которые не подошли. Затем кто-то упомянул Лас-Вегас, а еще кто-то сказал «Короли» – и мы стали «Королями Вегаса»! (Vegas Kings). Наспех придумали логотип, обклеили его золотыми звездами и поклялись в вечной преданности новой группе.

Мы с Флойдом не собирались отказываться от своих бунтарских корней. Мое хвастовство о пьянках с ребятами из Stardusters не прошло незамеченным, и Флойд предложил самим выковать жетоны Шерифа. Пить в Нью-Йорке разрешалось только с восемнадцати, и мы были уверены, что сможем обвести вокруг пальца какого-нибудь ничего не подозревающего бармена, и он нальет нам несколько бокалов. Отец нашего друга работал в типографии и знал, как пользоваться пишущими машинками. Мы скопировали стандартную форму, вписали туда свое имя и липовую дату рождения, подделали подпись Шерифа и приложили на карту большую печать – алюминиевую монету с выбитой по краю надписью: «Добро пожаловать в Атлантик-сити».

Когда все было готово, мы с гордостью изучили свои новые удостоверения. Теперь мы были настоящими мужиками. Официально. Легально. Наконец-то. Можно пойти и выпить…

Моя преступная карьера началась еще до авантюры с удостоверением. Однажды я нашел на улице ключи от «Бьюика» и, не раздумывая, положил в карман. В субботу после обеда мама всегда пропадала в магазине, а папа несколько раз в месяц уезжал с братьями на рыбалку, поэтому время от времени я оставался дома один. Десятилетний парнишка с грандиозными идеями, предоставленный сам себе. Что такого может случиться?

В этот день я забрел в гараж, где отец припарковал наш семейный автомобиль. Он отправился на рыбалку с братьями на одной из их машин и не стал париться и закрывать двери своей тачки. Поэтому я запрыгнул в салон, оказался перед огромным рулем и стал изучать обстановку.

Я знал о машинах достаточно много, чтобы понять, что пока не вставишь ключ в замок зажигания, она просто не заведется, а потом вспомнил про ключи, которые нашел на улице. Помчался на второй этаж дома и выудил их из ящика с инструментами, который прятал под половицей в своей комнате, затем побежал вниз в гараж и сел в машину.

Вставил ключ в замок зажигания, глубоко вдохнул и повернул его. Но он не двигался! Я сразу же ужасно расстроился. Вытащил ключ и посмотрел на него. Конечно же, у этого канавки прорезаны не так, как у настоящего ключа. Помчался обратно на кухню. Знал, что у отца есть запасные ключи.

У папы в подвале хранились инструменты на все случаи жизни, поэтому я, малолетний эксперт по замкам, спустился туда и принялся затачивать и шлифовать, пока оба ключа не стали выглядеть одинаково. После чего поднялся наверх в гараж проверить свою ручную работу. Ключ вошел. Я повернул замок зажигания и тут же был шокирован от давления в руке и голове, когда загудел мотор и завелся автомобиль.

Напуганный до смерти, я выскочил из машины и убежал, думая, что в любой момент случится нечто катастрофическое. Поборов страх, я выглянул из-за угла гаража. Двигатель все еще работал, тихо и плавно, и я, успокоившись, вернулся за руль автомобиля.

Дотянулся до педали газа и плавно нажал. Крошечный шаг для мальчишки, сумасшедший прыжок в безумие. Двигатель загудел. Я снова нажал, чуть сильнее. На этот раз он уже не гудел, а рычал. Я экспериментировал, пока не почувствовал, что контролирую ситуацию. Затем включил радио. Какое вождение без радио?! Все это знали.

Музыка наполнила воздух, и я совладал с нервами, чтобы сдвинуть этого монстра с места. Нажал на тормоз и передвинул коробку передач на букву R (задний ход). Автомобиль слегка тряхнуло, и я почувствовал, что он готов к движению. Постепенно я убрал ногу с тормоза, и машина начала крениться назад. Я прижал ногой педаль тормоза и дернул коробку передач обратно на букву P (парковка). Для первого дня достаточно. Сердце бешено билось, как двигатель, но повернуть ключ и выключить сердце я не мог.

С тех самых пор я садился за руль каждый раз, когда предков не было дома, и каждый раз смелости все прибавлялось. В конечном итоге я научился вывозить машину из гаража на подъездную дорожку. Это было не так просто, потому что, выезжая задом из гаража, был риск задеть боковую часть нашего дома, а под другим углом, в нескольких метрах, стоял соседский дом семьи Пелличчиотти. Опасное занятие.

Наблюдая, как папа маневрирует, объезжая препятствия, я научился этим небольшим трюкам, чтобы избежать аварии. Научился выезжать задом из гаража. Стал увереннее. И если бы все вождение заключалось в том, чтобы вывозить машины из гаражей – у меня бы проблем не возникло.

Моего лучшего друга в нашем районе звали Бобби «Крыс» Райтмайр (Не ведитесь на имя. Бобби тоже был американцем итальянского происхождения). Свое неоднозначное прозвище Бобби получил после того, как однажды обнаружил дом грызунов под берегом реки Тихниоги, где мы рыбачили, купались и злоупотребляли вредными привычками. Мы находились в самом сердце страны индейцев племени Ирокезов, поэтому названия вроде Тихниога встречались по всей территории.

У нас с Крысом не было друг от друга секретов, поэтому в конечном итоге я ему рассказал про свои приключения с ключом и машиной. Когда наступил следующий день и родителей снова не оказалось дома, я гордо продемонстрировал Крысу, как умею выезжать из гаража и кататься по подъездной дорожке, после чего идеально ставить машину на место.

– Дай-ка и мне попробовать, – разумеется, в какой-то момент сказал Крыс.

– Хорошо, – ответил я, вдруг осознав, какой опасности себя подвергаю. Мы поменялись местами, и я велел ему все делать медленно. Но Крыс был настоящим авантюристом, и я тут же узнал безумный взгляд в его глазах. Я задержал дыхание, когда он повернул ключ в замке зажигания, и двигатель завелся. Затем я включил радио – а что? Моя машина – мои правила!

Музыка, похоже, успокоила Крыса, и он вел себя так же аккуратно, как я, когда впервые давил на «газ». Он нажал на тормоз и медленно передвинул коробку передач на «реверс», невероятно плавно выворачивая руль влево. Слава Богу, все получится…

Затем, к моему ужасу, Крыс вдавил педаль газа в пол, и машина вылетела из гаража как ракета. Монстр заревел еще громче, разбив один угол гаража и врезавшись в кухню семьи Пелличчиотти.

Миссис Пелличчиотти только-только отошла от мойки и чудом не угодила под эту груду летящего металла весом две тонны. Из лопнувших труб хлынула вода, в воздухе парили грязь и труха, и когда я осмелился открыть глаза, то увидел, как задом мы на несколько метров въехали в соседский дом.

Крыс посмотрел на меня и произнес четыре слова, которые я никогда не забуду: «Что же мы натворили?» – прокричал он, делая ударение именно на слове мы. Времени на споры не было. Собравшаяся толпа соседей стекалась из обычно тихих домов, чтобы разузнать источник этой ужасной аварии.

Сестра моего отца, тетушка Карм, первой прибыла на место, и когда я, скрепя сердце, вылез из машины, она сообщила мне о том, что я уже и так знал: «Отец тебя убьет!». Никакого суда не будет. Сразу казнь. Именно этого я заслуживал. И прекрасно это понимал.

Миссис Пелличчиотти, прекрасная женщина, больше беспокоилась за нас, нежели за себя. Убедившись, что мы с Крысом целы, толпа неохотно стала рассасываться, а мы стояли, столкнувшись лицом к лицу со своими демонами. Двое ничего не понимающих десятилетних мальчишек, решение наших проблем было простым: продадим велосипеды, а на эти деньги починим машину, гараж и дом. И все это на следующий день, до возвращения моего отца с очередной рыбалки. Мы помчались в магазин велосипедов и предложили владельцу свои драгоценные колеса. Умело торгуясь, нам удалось раскрутить его на великолепную сумму в 23 доллара. Мы же были уверены, что на ремонт и починку хватит.

К тому времени, как я добрался до дома, мама вернулась из магазина и застыла в шоке, уставившись на новую «пристройку» к соседскому дому. Я поспешил объяснить, что проблема решена и мы продали велики. И вручил ей 23 доллара.

Не знаю, что послужило причиной – состояние соседского дома или отцовской машины, или моя невинная попытка решить проблему столь заоблачной суммой – но мама принялась рыдать. Взяв себя в руки, она подтвердила мои наихудшие опасения.

– Отец тебя убьет, – сказала она. Я снова оказался в Камере смертников.

Мы с мамой проплакали всю ночь, ожидая, что приговоренный к смерти молодой парень будет казнен ровно в полдень. Утром следующего дня через дорогу от дома моей тетушки Карм высадились рыбаки. Я прекрасно видел, как они выходили из машины, и неумолимо тающие часы я проводил в ожидании своего палача.

Когда наконец фургон подъехал к дому и, держа в ведрах чешуйчатые трофеи, высадились пассажиры, радуясь возвращению, я увидел, как тетушка отвела папу в сторону и, схватив за плечи, принялась вести серьезный разговор. Позже я узнал, что тетушка Карм сообщила эту ужасную новость отцу и умоляла не наказывать меня.

Но тогда я этого еще не знал, и когда увидел, как он, Смерть с косой, Убийца рыб, взглянул на наш дом, сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Строгий консервативный отец-итальянец медленно пошел в сторону дома, а я побежал, чтобы, трясясь, сесть с мамой за кухонный стол. Дверь открылась. Отец вошел и посмотрел на меня бесстрастным взглядом, затем, не сказав ни слова, вышел через заднюю дверь, полюбоваться этой «красотой».

Казалось, прошла вечность, но он вернулся в кухню и закрыл за собой дверь.

– Не все так плохо, – пожал он плечами.

Наверное, звонил начальник тюрьмы. В самый последний момент мне дали отсрочку! Я был абсолютно уверен в том, что отец – святой. Он знал, что оставить меня совсем без наказания (лишив жизни) было бы равносильно тому стрессу и абсолютному страху, который я испытал за последние бесконечные двадцать четыре часа. Молитвы о помиловании были услышаны.

Я так никому и не сказал, что в тот день за рулем был Бобби. Я знал, что отец запретит с ним общаться, а этого я вынести не мог. Любой, кто готов продать велосипед ради друга, был не таким уж и плохим. И как бы там ни было, с Крысом можно и дальше искать приключения.

Прошло несколько лет, и теперь у нас с Флойдом были билеты в рай – я про липовые удостоверения. Мы по-прежнему не были уверены, что это прокатит, особенно если как следует присмотреться. Для начала нужно было испытать их в действии. Мы выбрали бар в захолустье и были уверены, что нас никто не знает. Ловко выбрали время, когда у бармена не было ни одной свободной минуты и он не стал бы изучать наши непонятные удостоверения. Сработало!

«Два пива, пожалуйста», – сказал я этому парню, когда мы полезли за удостоверениями. Бармен просто развернулся, налил два бокала из крана, взял деньги и ушел. Мы пребывали в восторге – пока не обнаружили, что в знак доказательства нашего возраста он принял читательский билет.

Так не пойдет. Пиво было вкусным и доступным, но нужно чувство победы, что нам не откажет ни один бармен в городе. Решено было немедленно разобраться с этой проблемой.

«Таверна» была заведением, где зависали студенты университета Кортленда, местного бастиона обучения в высшей школе. Мы знали, что в «Таверне» никто не показывал барменам и официантам удостоверение и это будет настоящим испытанием для нашей липовой бумажки. Находясь у единственного входа, взгромоздившись на барный табурет, сидел хозяин заведения. Все знали, что он любопытный как легавая собака. Святой Петр у Врат, имеющий право отказать или разрешить войти в рай, находившийся за дверьми «Таверны».

Очередь желающих в этот насыщенный вечер пятницы простиралась даже за угол, и когда мы к ним присоединились, уверен, Флойд, как и я, хотел бросить эту затею, но это же не по-мужски, и никто из нас не мог ударить лицом в грязь и испортить репутацию.

Первым показал удостоверение я, и, мельком взглянув, Святой Петр сказал: «Падавона, а? А куда же делись твои отец, мать, дед и четвероюродный брат?».

Боже! Он знал всю мою семью. Что же я натворил? Затем, к моему удивлению и облегчению, он отдал мне удостоверение и махнул рукой, разрешив пройти внутрь. Флойд тоже показал свою карточку и прошел внутрь. Как легко! Но вряд ли бы мы использовали свою суперсилу в будущем.

Вскоре после того, как операция «Липовое удостоверение» была выполнена, группу The Stardusters пригласили выступить в мелкой сельской средней школе километрах в 72 от Кортленда. Решили, что я сыграю на трубе соло «The Carnival of Venice», которое прославил великий, ныне покойный, Гарри Джеймс.

Мы прибыли туда на двух автобусах еще в обед, и пришлось как-то убивать еще восемь часов. Кстати, убивать – это ключевое слово. Пока бо́льшая часть ребят в группе отдыхала и репетировала, несколько из нас (вооружившись липовыми удостоверениями) нашли один из двух баров в городке и обманным путем заказали себе изрядное количество жидкости желтого цвета.

За час до концерта мы, шатаясь, радостные вышли из паба, и тут нас хорошенько обдал холодный чистый вечерний воздух. Я сразу же пришел в себя и понял, что дело дрянь. Может, играя с целой группой, мне бы еще удалось не спалить пьяную рожу, но сольное исполнение смерти подобно.

Весь концерт я старался не блевануть и подавлял рвотные позывы. Спрятался за ребятами, а сам пытался найти в себе силу воли, о существовании которой даже не знал. Меня представили и похвалили, назвав обладателем награды, подающим большие надежды, способным поразить и изумить своим мастерством.

Я не разочаровал. Едва начал играть соло, как переполненный желудок «изрыгнул» достойный награды поток пива «Шеффер», подавая большие надежды на продолжение – еще какое продолжение. Безусловно, я поразил и изумил всех громкостью своего мастерства, и публика наградила меня охами и вздохами – и язвительными возгласами, и аплодисментами со стороны остальных музыкантов, выпивших не меньше моего.

После чего я извинился, объяснив, что мучаюсь от гриппа. Бедняга. Играл из последних сил. Какая жалость.

Мне все же удалось не упасть лицом в грязь. Но было понятно, что мои дни в роли звездного трубача в группе Stardusters сочтены.

Вдруг на смену Гарри Джеймсу пришел… эм, кто же?

Очень скоро я узнал…

3

Короли Вегаса

ТАНЦЫ! В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ!

С 20 до 23 ЧАСОВ

ГДЕ? ЮНОШЕСКИЙ ЦЕНТР

МУЗЫКУ ИСПОЛНЯЮТ – КОРОЛИ ВЕГАСА!

Объявление ознаменовало наше первое профессиональное появление на публике. Все эти минуты кропотливого труда, которые удавалось урвать, чтобы отточить свое умение, наконец-то принесли плоды. Меня часто просят назвать несколько любимых выступлений, и все ждут, что это шоу для 100 000 человек в лос-анджелесском «Колизее» или аншлаговые концерты в «Мэдисон-сквер-гарден», или фестиваль «Монстры рока» в Великобритании. А может быть, первая поездка в Японию, где к нам относились как к «Битлз». Но я всегда отвечаю, что это именно тот вечер в молодежном центре Кортленда. Спустя все эти годы я по-прежнему могу легко представить себя на том самом первом «выступлении», как мы научились называть свои шоу. Мы были Королями Вегаса и пришли, чтобы покорить сердца ваших дочерей! Я на трубе, Ники Пантас на гитаре, другие ребята из старшей школы – на басу, барабанах и саксофоне.

До сих пор помню лица наших одноклассников, которые освещала жутковатая иллюминация от наших самодельных садовых светильников. Кружащиеся в танце подростки, сопровождающие их взрослые, заткнувшие уши пальцами, пытаясь не слышать этого музыкального штурма, и косые взгляды девушек в толпе. Это был действительно памятный вечер. Первый раз я мельком взглянул, какой может быть настоящая звездная слава. Но мечтал я, скорее, о признании.

За тот первый вечер нам заплатили шестнадцать долларов. Каждому по три доллара и двадцать центов или, другими словами, один доллар и шесть центов за час. Весьма неплохая сумма для шайки школьников. Однако дело было не в деньгах. С тех самых пор на первом месте для меня всегда будет музыка. Радости от выступления и особенного чувства достижения цели уже и так было достаточно, и мне везло, потому что зачастую на деньги рассчитывать не приходилось.

Этот первый музыкальный опыт открыл нам двери, и посыпались предложения выступить. Стало совершенно обыденным играть в переполненных залах один, а то и два раза в неделю. Но мы знали, что в музыкальном плане чего-то не хватает. Мы пригласили на свое выступление кучу народа, но, как только начали играть, зрители стали бродить по клубу и заниматься своими делами. Мы превратились для них в музыкальный фон.

Ответ пришел от слегка подвыпившего одноклассника. Как и всем, кто примет на грудь, ему хотелось петь. Мы сопротивлялись до тех пор, пока он не схватил микрофон, объявил себя и выбор своих композиций и принялся петь. Мы переглянулись. Можно было вышвырнуть его со сцены и прервать шоу, либо составить ему компанию. Мы решили играть вместе с ним. Эффект оказался моментальным. Подростки повалили к сцене, хлопая в такт нашему гостю. Мы снова переглянулись. Царила какая-то магия.

Тогда я понял, что тебе, как музыканту, интересны инструментальные композиции, но стоить дать выкрикнуть толпе слова и спеть мелодию, и вы становитесь единым целым: музыканты, солист и публика. Мы некоторое время работали с нашим новым фронтменом, пока не поняли, что его музыкальные способности ограничены. Для пьяного певца он смотрелся потрясающе. Но совсем не двигался по сцене.

Затем друг рассказал о парнишке по имени Билли Де Вульф, который, поговаривали, был классным певцом и чувствовал себя расковано. Мы его прослушали, и он оказался хорош. Голос подходящий, и двигаться он умел. Более того, он сочинил две песни. Для нас это был большой шаг вперед. Мы переиграли все хиты, существовавшие на радио, и стали лучшим «музыкальным автоматом» в городе. Теперь у нас имелся козырь про запас.

Появились возможности. Школы и другие молодежные центры в окрестностях Кортленда стали регулярно приглашать Vegas Kings на выступления. Небольшие города с очевидными римскими и греческими названиями: Цинциннати, Ромулус, Вирджил, Гомер, Итака, Марафон, Форсолия и несколько гибридов – Киллоог и Апулия Стейшен. Мы выступали во всех этих местах и много где еще.

Одна из песен Билли, «Lover», всегда хорошо заходила публике и заставила нас серьезно подумать о том, чтобы выйти на новый уровень. Мы хотели записывать свой материал, чтобы нас воспринимали как серьезную амбициозную группу. А для этого требовался менеджер. Далеко ходить не пришлось. Брат Ники, Джим, держал музыкальный магазин «Дом из воска» и всерьез намеревался расширить свою «империю», перебравшись в музыкальный менеджмент. Мы стали его первыми клиентами.

Джим занимал единственную студию звукозаписи в районе, в 64 километрах, в Бингемтоне, штат Нью-Йорк. Там стоял пульт на две дорожки, место принадлежало джентльмену, который по профессии был фотографом. А в качестве сторонней деятельности он записывал в подсобке своего магазина различные джинглы[3] для радио – там-то мы и «высекали» свои первые песни. Выглядело это, конечно, ужасно примитивно, но нам нравилось.

Обе стороны нашей первой сорокопятки[4] были готовы менее чем за два часа, но мы засиделись пока нас не попросили за дверь. Мы с Ники (особенно Ники) мурыжили нашего «продюсера» по каждому аспекту его студийной работы. Хотелось всему научиться. Мы уже решили, что следующая студийная сессия Vegas Kings будет проходить только под нашим чутким руководством.

Мы помчались домой с лентой и ацетатным диском[5]. Музыка записывалась на диск из ацетатного материала, который имитировал виниловую пластинку, и его можно было прослушать на виниловом проигрывателе, поскольку магнитофоны в то время считались редкостью. Ацетаты были шумными, и с каждым последующим прослушиванием качество записи значительное ухудшалось. Но проигрыватель был включен, и дрожащими руками, боясь поцарапать, мы опустили иголку и услышали свою запись.

Мы слушали пластинку весь следующий день, а потом еще один, пока звук на ацетатном диске вместо музыки не превратился в какой-то треск. Но нам все равно нравилось, как звучит.

Джим, которого мы почему-то всегда называли Джонсом, отправил мастер-ленту на пресс, чтобы из нее сделали круглые плоские кусочки черного винила диаметром 7 дюймов и его можно было прослушать на проигрывателе на скорости 45 оборотов в минуту – и следующие несколько недель мы нервно ожидали и вздрагивали, как детишки в канун Рождества, которым жуть как не терпится скорее распаковать подарки.

Казалось, прошла целая вечность, но наконец винилы привезли. 500 копий потрясающей, как нам, безусловно, казалось, записи: песня Билли «Lover» на первой стороне в качестве инструменталки, а на обратной – наша «Conquest». Мое первое авторство! Ну я же ведь автор песен. Легче легкого!

Для пластинки Джонс предложил изменить название группы. «Короли Вегаса» для крутой молодой рок-н-рольной группы в конце 1950-х звучало немного… ну, как-то «по-вегасовски». На самом деле Джонс сказал, что стоит полностью отказаться от этого названия. Поэтому сначала мы стали Rumblers («Драчуны»), после хита Дуэйна Эдди «Rumble». Затем промоутер в Джонсон-Сити[6] решил, что слово «Rumblers» слишком жестокое, и не хотел провоцировать драки, поэтому, лишь с небольшой отсылкой к Джину Винсенту и The Blue Caps, которых мы любили, мы стали… Ронни и The Red Caps! Подражать кумирам – пустая трата времени.

Джек придумал классное соло в песне «Lover», и, вкупе с его энтузиазмом, мы оставались чертовски довольны таким изменением. Состав, кроме меня, Ники и Билли, постоянно менялся. Остальные парни приходили и уходили. А я взял на себя обязанности басиста.

Появилась компания Sears Roebuck. Мы с Ники часто пускали слюни, разглядывая в каталоге раздел с гитарами, и решили скинуться и заказать электрический бас Silvertone. Когда приехал мой новый инструмент, а свой старый контрабас я забросил, мы перешли к более традиционному рок-н-рольному формату. Теперь мы с Ники лучше понимали друг друга в музыкальном плане – две гитары – и принялись в срочном порядке сочинять песни. Материал получался отвратительным, но постепенно мы изучали формулу.

Тогда же я впервые столкнулся с творческим эго. Билли постоянно диктовал, в каком направлении нам двигаться, поэтому выбор музыки стал настоящей битвой, в которой предстояло выжить. Мы созвали собрание, не пригласив Билли, и вдруг остались без вокалиста. Мы не собирались идти на поводу у этого зазнайки, который даже на инструменте не играл! Кем он себя возомнил? Но мы понимали, что необходимо найти певца.

Ники знал слова каждой песни Элвиса, поэтому стал нашим очевидным выбором. Но сам Ники себя в этой роли не видел. Он лишь хотел играть на гитаре, и мы уважали его решение, поэтому попробовали найти ему замену из своих источников. Попробовали всех, кто изъявил желание, но безуспешно. И Ники пришлось встать за микрофон, чего он жутко не хотел.

Следующие несколько месяцев все мы, включая Ники, страдали от его попыток петь живьем. Петь он умел и на кассете звучал хорошо, но живьем не справлялся. Слишком слабые голос и техника. Когда мы решили, что нужно продолжить поиски вокалиста и рассмотреть другие варианты, Ники выдохнул с облегчением.

Несмотря на все мои протесты, выбрали меня. Вокального опыта у меня не было. Я спел в школьном хоре на спектакле, но был уверен, что этого явно недостаточно, чтобы встать за микрофон. Однако будучи участником группы, мне пришлось подчиниться решению коллектива. К нашему общему удивлению (больше всего – моему!), как только я открыл рот и начал петь, стало слышно, что у меня получается – и дается довольно легко.

Я был поражен, что мой певческий голос настолько мощный и справляется с песнями, которые мы исполняли на шоу. Хоть я, как и Ники, предпочитал играть лишь на своем инструменте, жребий был брошен. Теперь я стал еще и вокалистом. Понял, что могу имитировать почти любого певца и достаточно умен, чтобы оставить и усовершенствовать лучшие фишки каждого из них. Это оказалось проще всего.

Теперь мне пришлось быстро научиться быть фронтменом. Как только я понял свои вокальные возможности, сразу же целиком посвятил себя новой роли, забыв обо всем на свете. Вдруг мы смогли экспериментировать, и оказалось, стали привлекать гораздо больше внимания, и мне повезло, потому что все для меня могло сложиться совершенно иначе. Когда в 1960 году я окончил школу Кортленда, мы с Поли Консройем поступили в университет Баффало изучать фармакологию. И я считал, что смогу заниматься группой, не бросая при этом учебу. И однажды, осенью 1960-го, во время поездки из Кортленда в Баффало, Поли пришла в голову идея назвать группу Ronnie Dio and The Prophets – как мне казалось, такое название выделялось на фоне всего остального. Спустя несколько месяцев я ушел из колледжа, потому что реально хотел попытать счастья с группой. Убедил родителей, что, если ничего не выйдет, я всегда смогу вернуться к учебе.

Стараясь делать для группы все возможное, в свободное время я вел себя далеко не как ангел. И пусть даже бо́льшую часть времени я тратил на репетиции и уроки, но на озорство и хулиганство время находил всегда. Флойд жил рядом с автосалоном, и прямо за ним можно было срезать через переулок к его дому. За главным корпусом в переулке всегда было припарковано десять или двенадцать машин, и наше любопытство неизбежно привело к тому, что захотелось увидеть их поближе. Мы обнаружили, что почти во всех машинах ключи уже в зажигании, и сразу пришла в голову прекрасная мысль. Мы решили, что стоит более тщательно изучить обстановку.

Автосалон закрывался в 5 часов вечера, и, как обычно, все предусмотрев и продумав наперед, мы прождали еще один час, а потом только пошли в переулок. Поначалу мы подумали, что ключи вытащат, а машины закроют, но нет – ключи оказались на месте! Прямо-таки поймали удачу за хвост!

Мы хоть и считали себя умными, но нам все же не хватило мозгов понять, почему все машины, стоявшие за автосалоном, разной марки и моделей. Это же все-таки автосалон «Шевроле», но стояли «Форды», «Доджи», «Бьюики» – не имеющие отношения к «Шевроле». Ответ нашли, когда было уже почти поздно.

Спустя несколько дней мы вернулись туда и снова принялись дежурить. И снова в 5 часов погас свет и рабочие разбрелись по домам. Одиночный фонарь на крыше здания мы проблемой не считали и залезли всей компашкой в ближайшую машину – «Форд». Учитывая мой предыдущий опыт «вождения», я проскользнул за руль и завел эту малышку. С небольшим усилием повернул ключ, двигатель «закашлял», и машина была приведена в движение. Флойд врубил радио, и теперь мы оказались на колесах.

Мы взяли машину прокатиться по пустым вечерним улицам. Время позднего обеда в Кортленде. Затем отвезли ее обратно к автосалону, после чего побежали домой к Флойду и поднялись к нему в комнату, чтобы поздравить себя и насладиться пережитыми невероятными приключениями.

Настало время придумать план. Мы узнали, что в субботу утром гараж «Шевроле» открывался на полдня, а потом его закрывали до 9 часов утра понедельника. Мы решили, что следует воспользоваться ситуацией и можно взять тачку на весь вечер пятницы, но пришлось бы вернуть ее до открытия. И потом, когда они закрывались в субботу на обед, мы смогли бы снова ее забрать и кататься до вечера воскресенья. Все это напоминало какой-то кинофильм мечты. Но мы бы, разумеется, так не поступили. Верно?

В следующую пятницу мы колесили по улицам Кортленда, на этот раз – в «Додже». Слишком велик оказался соблазн. Мы осторожничали и не спешили, и поначалу никому не рассказывали о столь интересной тайне.

За несколько месяцев до этого эпизода с машиной некоторые из нас организовали уличную банду с шайкой старшеклассников. Они были больше нас и старше, но наша тусовка была гораздо умнее всех в округе. Они носили выкидные ножи, но мы заморочились и смастерили самодельное огнестрельное оружие. Сегодня такое можно увидеть в интернете. Но тогда пришлось идти в местную библиотеку. Сегодня я понимаю, что это было невероятно опасно, но мы считали себя крутыми перцами.

И теперь требовалось какое-нибудь место для сходок. Однако мы не стали использовать чей-то дом или задний двор, а построили большое двухэтажное сооружение на маленьком изолированном участке в двух шагах от реки Тихниоги. Возвели прочный, легко обороняемый мост через стремительные бурные воды и использовали речной сток для питания генератора. У нас было множество дурных мыслей, но мы называли себя Ангелами. Кстати, ничего общего с «Ангелами ада»[7]. Мы относились к себе с иронией.

И как только мы регулярно стали брать машины «напрокат», нам с Флойдом не терпелось рассказать об этом остальным Ангелам. Теперь мы садились в машину небольшими группами и катались в одной из свободных тачек. Мы стали уезжать все дальше, подбираясь все ближе к соседней Итаке, где можно было наткнуться на другие молодые банды и послушать музыку местных групп, выступавших на вечеринках.

Однажды в воскресенье после обеда мы с Флойдом и Тони Минелли, еще одним Ангелом, решили доехать до центра молодежи в Итаке, чтобы увидеть свою любимую группу и главных конкурентов, Bobby Comstock and The Counts. Мы «арендовали» еще одну машину и ехали навстречу солнцу. На полпути между Кортлендом и Итакой находится крошечный городок Драйден, единственной впечатляющей особенностью которого был невероятно длинный обрывистый холм, ведущий к единственному светофору в Драйдене, у подножия склона. Флойд крутил баранку, Тони – на заднем сиденье, а я сидел рядом с водителем.

Мы начали спускаться к приближающемуся городку, и Флойд решил слегка ускориться на повороте. А когда мы стали набирать скорость, Флойд потерял управление, и мы полетели прямо на огромный дуб, занимавший бо́льшую часть поворота. До сих пор стоит пред глазами, как Флойд выворачивает руль влево, а машину заносит вправо. Флойд по ошибке нажал на «тормоз» и заднюю часть развернуло в сторону дерева. Мы проскользили по камням на обочине и с ювелирной точностью умудрились проехать буквально в сантиметре от мощного дуба.

Съехав с холма, Флойд сбросил скорость, и мы доползли до обочины, оказавшись метрах в девяти от светофора. Только мы, казалось бы, выдохнули с облегчением, как в зеркале заднего вида увидели полицейскую машину штата Нью-Йорк, плавно остановившуюся позади нас. Первое, что пришло в голову – открыть двери и бежать сломя голову, но после поездки, во время которой мы едва не отправились на тот свет, мы боялись пошевельнуться и вцепились в сиденья.

Офицер медленно обошел нашу машину, пока мы, охваченные паникой, неподвижно сидели. Он сунул голову в окно со стороны водителя и сообщил, что спустило колесо. Он предположил, что именно из-за него мы чуть не разбились. Офицер спросил, есть ли у нас запаска. А мы понятия не имели, что лежит в багажнике – может быть, труп. Хуже быть уже не могло.

Мы открыли багажник и обнаружили покрышку (трупа не было), но она тоже была проколота. Я уже никогда не узнаю, почему коп не потребовал водительское удостоверение или регистрацию у столь очевидно несовершеннолетних ребят, или почему позвонил в сервис, а затем уехал, но было именно так. По крайней мере теперь стало понятно, почему все машины, которые мы брали покататься, разных марок и моделей. Они все на ремонте. В любой момент могло что-нибудь отказать, и наша поездка легко оказалась бы последней. Мы чудом избежали смерти и не покалечились.

Колесо меняли, а мы тем временем внимательно следили за тем, когда вернется офицер и скажет, что проверил регистрационный номер нашей машины и пришел арестовать нас за угон. Но как только колесо поменяли, мы, обалдевшие, сели в машину и уехали домой. Итаке пришлось бы приехать к нам. Всю дорогу до Кортленда Флойд тащился как черепаха, а мы медленно приходили в себя после случившегося.

Но веселье в тот день не закончилось. Мы уже подъезжали на парковку возле переулка, как вдруг Флойд выдал: «Твою мать!» и нырнул под руль. Мы ехали прямо на встречную приближающуюся машину, и когда Тони смог со своего места схватить руль и выровнять, прячась под сиденьем, я увидел выражения лиц предков Флойда и его младшей сестренки Джинни, пристально смотревших в наши окна. Это было уже чересчур. Мы отошли в сторону, и пока другие не видели и не слышали, поклялись с Флойдом, что с нас довольно и мы прекращаем эту авантюру. И каждый раз, когда мы брали новую тачку, приходилось клясться заново.

Все шло к развалу. И вскоре он произошел. Двое из более хулиганистых Ангелов тайно планировали грабануть семейную овощную лавку. Прямо перед закрытием один из них отвлек внимание посетителя, а другой быстро спрятался в подсобке. После того, как владельцы заперли магазин и отправились домой, тот, что внутри, вышел из укрытия и открыл второму дверь. Денег они не нашли, но забрали фотоаппарат, несколько наручных часов и брюлики.

На следующий день они отправились на автобусе в Сиракьюс, чтобы заложить награбленное. О воровстве тут же сообщили, и, вооружившись серийным номером украденного фотоаппарата, закладчик позвонил в полицию, и обидчиков арестовали. Каждому дали год в исправительно-трудовой колонии Эльмиры, штат Нью-Йорк, и, хоть происшествий было гораздо больше, чем я рассказал, на этом наши зловещие проделки закончились.

Нам несказанно повезло, но приговор двух бывших Ангелов заставил взяться за голову. Все это для нас было всего лишь развлечением. Никакого вреда, никто не пострадал, но двое парней, которые еще вчера смеялись вместе с нами, теперь оказались в местах не столь отдаленных, и я решительно был настроен не отправиться вслед за ними.

Теперь меня интересовала только моя группа.

4

Дядюшка Джонни

Настало время перемен и нужно было присоединиться ко всеобщему параду. Ритм, под который мы маршировали, представлял собой возникшее буквально в одночасье так называемое «Британское вторжение». Когда «Битлы» попали на первую строчку американского хит-парада с песней «I Want to Hold Your Hand», мне был 21 год. Я, как и двадцать три миллиона американцев, смотрел, как воскресным вечером 1964 года эта ливерпульская четверка дает жару на шоу Эда Салливана. Впоследствии, как и каждый второй молодой парень, смотревший тем вечером шоу с участием Брюса Спрингстина, Билли Джоэла, Джими Хендрикса, Джима Моррисона и Стивена Тайлера из Aerosmith (если назвать лишь немногих), превратившихся потом в великих звезд – я хотел не просто побольше узнать о «Битлз», а быть ими. Мы имитировали их говор, поведение и внешний вид.

Даже Боб Дилан, которого уже считали «представителем целого поколения», психанул и хотел походить на «Битлз». Меньше чем за год до появления «Битлз» на шоу Эда Салливана Дилан бросил петь свои ранние протестные фолк-песни и «ударился в электричество», добавив сюрреалистичных текстов и надев солнечные очки.

«Битлз» фактически начали Британское вторжение: длинноволосые группы поддерживали новую музыкальную формулу, состоявшую из вокальных гармоний и инструментальной музыки, исполняемой самими певцами. Песни и аранжировки были почти настолько же освежающими, как внезапный ливень и дерзкий характер музыкантов. У групп были странные и наглядные названия. Так же, как и Великолепная четверка – Джон, Пол, Джордж и Ринго – появились The Yardbirds, The Animals, The Rolling Stones, The Dave Clark Five, The Hollies, The Kinks… И действительно казалось, что мы стали свидетелями музыкальной и культурной революции – света настолько яркого, способного пробиться через грязное болото скучной имитации ритм-энд-блюза. Белые деревенские подростки чувствовали связь с этой музыкой, и Кортленд, безусловно, не стал исключением. Аккордовые прогрессии были простыми и интересными, а в песнях пели о юношеской любви, близкой каждому из нас. Помощь пришла откуда не ждали.

Потеряв саксофониста, мы сменили название группы – опять – на Ronnie Dio and The Prophets. Его заменили еще одним гитаристом, Диком Ботоффом, который также умел петь и помог нам с Внешним видом и Звучанием – мы уже поняли, что эти два атрибута являются в рок-н-ролле тремя наиболее важными. Третьим было Восприятие.

Дик был на несколько лет старше остальных ребят в группе и мог похвастаться настоящим водительским удостоверением, и нам впервые не пришлось полагаться на предков или друзей, чтобы передвигаться по городу. И теперь мы могли расширить гастрольный маршрут, прокатившись в более крупные соседние города. В большинстве из них находились колледжи и университеты с огромным количеством приезжих и сотнями женских и мужских сообществ на территории кампуса. Несколько выходных в году братья и сестры этих общин закатывали вечеринки, что стало своего рода рассадником для появления местных групп. Годы спустя в фильме «Зверинец» (1978) показали почти идеальный портрет вечеринок и тусовок, происходивших в любом колледже в Северной части Нью-Йорка в начале 60-х.

Для нас, музыкантов, это означало подготовку, наказание и оплату.

К примеру, начиная с нашей домашней базы в Кортленде, мы загружали оборудование в машину и отправлялись, иногда в бурю и метель, по замерзшей сельской местности в Корнелльский университет. Когда погода была совсем ужасной, мы выезжали минимум за четыре часа до выступления, чтобы не спеша проехать 35 километров в Итаку и Корнелл. Кампус представлял собой лабиринт суматошных дорог, на которых в жаркий солнечный день трудно сориентироваться, но почти невозможно проехать по снегу, льду, не застряв в густой глубокой грязи. Но мы очень редко не доезжали до выступления. Кстати, однажды ехали на концерт в сильную метель и вьюгу, добравшись туда, чувствовали себя героями, а потом обнаружили, что город закрыт до утра!

Мы приезжали в мужское общежитие, и обычно нас провожали в открытый угол библиотеки, переделанный в сцену – или, может быть, столовую, где, как правило, имелась лишь двойная розетка для переменного тока. Если братья были классными, то сначала отводили нас в бар. Хотя обычно мы сами затаскивали инструменты и оборудование в клуб и пробирались на сцену через изрядно надравшуюся толпу, по дороге успевая ответить на глупые вопросы тех, кто понятия не имел, что мы собой представляем. Большинство студентов по-прежнему считали рок-н-ролл сомнительным выбором будущей профессии, и на нас смотрели, скорее, как на неумелых музыкантов, нежели равных себе.

Обычно мы играли четырехчасовую программу, и каждый сет состоял из сорока пяти минут музыки и пятнадцатиминутного перерыва. К нам относились как к наемным работникам, но нас это устраивало. Однако, когда уровень «Пурпурного Иисуса» (домашний напиток, сделанный чаще всего из водки и виноградного сока, перемешанного и налитого в пивной стакан) понижался, показатель шума и угара повышался, и в результате, как мы говорили, начиналась Атака засранцев! Они почти всегда были большими и здоровыми, и настаивали, что надо орать в микрофон, и пели, не попадая в ноты, а сами при этом заливали тебе в глотку пиво, пока ты пел, хватали гитары, дубасили по барабанам или «переворачивали» наполненную пивом кружку, выливая содержимое в усилитель. Это была школа Атаки засранцев. И я не сомневался, что, если бы в колледже можно было выбрать этот предмет профильным, курс пользовался бы бешеным спросом и успехом. Если ты мог реагировать на все это тактично и дипломатично, допуская в свой адрес незначительные оскорбления и небольшой ущерб, нанесенный твоему оборудованию, существовала большая возможность, что ты вернешься в этот клуб, да тебе еще и заплатят.

Мы исполняли все популярные песни того времени, но довольно рано поняли, что, если сыграть песню «Shout» The Isley Brothers и «Peanut Butter» группы The Marathons, и любой другой хит, который мог «заразить» публику, за вечер можно было не беспокоиться. Кстати, про заразить. Действительно был такой танец «Жук»: раздвигаешь руки и болтаешь ими, будто ты… эм… насекомое. При таких обстоятельствах братья из общаги придумали себе прекрасное оправдание падать и корчиться на скользком от пива полу (чтобы понять, о чем речь – посмотрите нестареющую классику Джона Уотерса «Лак для волос» [1988]).

Это в значительной степени прибыльное дело и возможность постоянного заработка предоставлял крупный рынок общины, где по всему Центральному Нью-Йорку плодились сотни однотипных групп, таким образом неожиданно быстро поднимая уровень конкуренции. К счастью для нас, действительно талантливые ансамбли добились успеха. Благодаря усердной работе и преданности любимому делу, мы оказались в высших эшелонах местных групп. Мы пользовались таким спросом, что, бывало, давали даже три концерта в пятницу, три в субботу и еще два – в воскресенье, иногда зарабатывая за выходные не менее десяти тысяч баксов.

У некоторых групп такой уровень успеха вызывал самодовольство. Это была легкая жизнь без хлопот, и, разумеется, все они думали, что так будет длиться вечно. Некоторые из нас смотрели шире и имели более серьезные запросы. Мы теперь хоть и могли сами диктовать условия, но сразу же отбросили идею просто нажиться на своей популярности на вечеринках среди студентов, поэтому сразу начали играть по клубам, что позволило нам по спирали двигаться все дальше и дальше, затрагивая остальные части света.

Однажды летом мы решили устроить концерт на территории отдыха под названием «Озеро Джордж»[8]. Маленькая красивая деревушка, спрятавшаяся в горах и окруженная водной гладью, в честь которой и назван этот городок. Эти изумительные места привлекали семьи, и ночные клубы магнитом притягивали выпускников школ и студентов колледжей. Мы там не выступали, но уверенно принялись искать хоть какую-то работу. Как только они увидели нас в деле, как нам можно было отказать?

Кто-то заприметил огромную сувенирную лавку на окраине города, и мы зашли туда и увидели резиновых крокодилов, пластмассовые томагавки и длинные прилавки с бирюзовыми ювелирными украшениями, которых в таких местах, казалось, всегда было в изобилии. Мы заприметили машину с трейлером, стоявшим на парковке магазина, и вычислили, что, очевидно, приехала еще одна группа. Мы заговорили с ними, и они с гордостью сказали, что уже два года выступают в клубе Airport Inn, а наши шансы работать здесь, в Лейк-Джордж, равны нулю. Такое не сильно вселяет надежду, но тем не менее мы решили, что мы здесь, и, если не просить – ничего и не будет, поэтому мы въехали в город и остановились в первом же приглянувшемся нам баре, зашли внутрь и спросили, не хотят ли они, чтобы крутая группа помогла им привлечь посетителей. Выяснилось, что с этим у них проблем нет, поэтому они просто нам отказали.

Так нам отвечали в каждом втором заведении, куда мы заходили в тот день. Нет, нет и еще раз нет! По-видимому, парни из другой группы не шутили. Чтобы избежать полного провала во время поездки, мы решили прокатиться вокруг озера и оказались прямо перед клубом Airport Inn, где другая группа якобы выступает уже два месяца. Мы об этом знали, но все равно зашли спросить.

На сцене в подсобке лежали инструменты какой-то группы, и мы правильно предположили, что это добро принадлежит нашим друзьям из сувенирной лавки, а другая сцена – пустовала за баром. Клуб получил свое название в честь легкого двухместного самолета, парившего над пустой сценой. В это время в баре было почти безлюдно, и мы легко определили владельца – его звали Чарли Уэйд. Мы спросили Чарли, мрачного и угрюмого, не мог бы он подкинуть нам какую-нибудь работенку, и, к нашему удивлению, он сказал, что уделит нам 30 минут своего времени, чтобы подготовить наши инструменты и пройти прослушивание в его заведение.

Мы выбежали на улицу и схватили свое оборудование, быстро все установили и сыграли для Чарли две песни. Он нас полюбил! Обсудили денежный вопрос, и нам предложили 650 долларов за 45 минут выступления, семь вечеров в неделю, а также трехчасовой дневной концерт в воскресенье после обеда, прямо под корпусом аэроплана. Нас разместили в крошечных избенках, а из еды на выбор была арахисовая паста или бутерброд с колбасой, и так после каждого полночного концерта. Разумеется, мы согласились на такие условия, но поинтересовались, что он будет делать с двумя группами. Чарли просто велел нашим конкурентам собирать шмотки и проваливать. Ого! Извините, ребята! Но послушайте! Мы нравились Чарли и, вероятно, были единственными, кто мог встать под этот самолет над сценой.

Все лето мы играли в клубе «Аэропорт», и нас попросили вернуться через год. График был изнурительный, но мы многому научились и настолько прекрасно провели время, что, не думая, тут же согласились приехать на следующий год.

В начале следующего лета мы, теперь уже самодовольные и надменные, приехали в Лейк-Джордж, как никогда в себе уверенные. Большинство наших коллег-работников в клубе вернулись с несколькими новичками. Одним из них был бармен, который недавно перебрался из Майами, и где-то в середине лета он, должно быть, узнал имя Dio благодаря своему пребыванию во Флориде. Оказалось, он знаком с именем Джонни Дио, на то время главарем мафии из Майами. Однажды бармен спросил меня, какое отношение я имею к этой мафии. Я мог бы ответить, что это мое ненастоящее имя, но, учитывая давнюю связь и любовь к бандитам, выпалил: «Джонни – мой дядя». Да, так и сказал. И о чем я только думал?

Подробностей я в то время не знал, а это все равно что я напугал бы себя до смерти, но Джонни Дио был явно не тем, с кем стоило шутить. Его настоящее имя – Джованни Игнацио Диогуарди – если коротко, то Джонни Дио. Он был рабочим рэкетиром из группировки и немало сделал для того, чтобы помочь Джимми Хоффе стать генеральным президентом Профессионального союза. Но все это выяснилось позже. В то время Джонни Дио был больше всего известен тем, что по его наводке в 1956 году журналиста газеты Виктора Ризеля облили кислотой, отчего тот ослеп. Джонни арестовали и предъявили обвинение, а позже освободили после того, как основной свидетель таинственным образом отказался от дачи показаний. Кто бы мог подумать?

Именно таким «дядюшкой» я хвастался перед своим новым приятелем-барменом. Я до самого нашего отъезда чувствовал себя параноиком и испытывал невероятный стресс. Бармен сказал, что стольничий в отеле Фонтенбло в Майами-Бич, его хороший друг по имени Марио, был давним товарищем моего «дяди». Он предложил позвонить Марио, чтобы тот сообщил Дядюшке Джонни о том, где находится его талантливый юный племяшка. Может быть, приедет и посмотрит наше выступление? Я тут же отверг эту идею, объяснив, что хочу добиться успеха сам, а не с помощью влиятельного дядюшки Джонни. Похоже, бармен купился и отстал от меня, но я вдруг с ужасом понял, что стал опутывать себя паутиной лжи, и однажды мне придется за это ответить.

Спустя несколько недель после нашего разговора про мое происхождение бармен огорошил меня новостью: Марио, его друг-официант из Майами, в городе и планирует приехать в клуб, чтобы навестить своего старого друга – остановиться, поздороваться со мной, племяшкой его хорошего приятеля Джонни Дио. Я мог бы все прекратить и просто признаться во вранье, но не мог упасть лицом в грязь, поэтому паутина лжи стала еще толще, а я улыбался и говорил, что с удовольствием жду встречи. Когда он приехал в клуб, Марио, официант из Майами, не стал терять времени и тут же спросил меня про генеалогическое древо. Зная, что фамилия Дио сицилийского происхождения, я упомянул имена некоторых своих друзей, у кого в роду были родственники из Сицилии, и утверждал, что мы из одной семьи. Для юного парнишки я показал, как говорится, немаленькие яйца. Но сейчас вздрагиваю лишь от одной мысли о том, что моя стратегия могла закончиться весьма плачевно.

Похоже, связь с Сицилией Марио устроила, и он предложил связаться с моим дядей, рассказать ему, как прекрасно поживает его племянник из Кортленда. Я еще раз озвучил свое желание добиться успеха без посторонней помощи, но Марио и слушать не желал. Он обещал предупредить «семью» в Майами и уверил меня, что, как только вернется домой во Флориду, кое-кто приедет в Лейк-Джордж.

До возвращения в Кортленд оставалось всего пару недель, и последние несколько дней я был на измене. Пока мы играли, я постоянно искал в толпе угрюмых и серьезно выглядящих персонажей; в комнате можно было сдохнуть от духоты, но открыть окно я не рисковал, боясь, что за мной придут среди ночи.

Наконец, настал последний день. Оставалось лишь отыграть дневное шоу (это было воскресенье) и финальное вечернее выступление, и этот кошмар бы закончился. Мы приближались к окончанию нашего последнего дневного шоу, как вдруг я их увидел. Прислонившись к перилам бара, стояли трое человек, и я был уверен, что они – бандиты. Выглядели как настоящие «братки», да и одеты так же, и, похоже, устроили между собой заговор – разумеется, объектом их подозрительного поведения и внимания являлся я.

Эх, если бы только тот самолет, висевший над сценой, работал, – подумал я. – Я бы немедленно улетел отсюда, и никто бы меня больше никогда не увидел! Пришла в голову мысль уносить ноги через черный вход, но я поборол страх и смог кое-как доиграть остаток выступления. К моему удивлению и невероятному облегчению, когда мы закончили шоу, тех типов и след простыл, но в тот вечер нам предстояло сыграть еще один раз. Изначально мы планировали уехать утром, но после того, как я все выложил остальным ребятам, мы пересмотрели свои планы и решили свалить сразу же после последнего выступления.

В перерыве между выступлениями я очень переживал и в полночь даже отказался от традиционной арахисовой пасты и сэндвича с джемом, ожидая, что в любой момент откроется дверь и появятся настоящие приспешники Дио. Но ночь продолжалась, и братва не явилась, и я стал надеяться на неожиданное помилование.

«Спасибо за прекрасное лето, увидимся в следующем году!» – прокричал я толпе. Все закончилось. «Весь этот сценарий я придумал?» – задавался я вопросом, уходя со сцены, – «или же в будущем меня по-прежнему ждут решетка и кандалы?». Мы загрузили оборудование и чемоданы и попрощались с работниками клуба, с которыми зависали последние два месяца.

И как только собрались уезжать, я отыскал бармена, который любезно решил свести меня с бандитами из Майами, просто чтобы подтвердить либо усыпить подозрения. Он сказал, что ни с кем из Майами он тем днем и вечером не разговаривал, за исключением Марио, который беседовал с моим дядюшкой Джонни – а дядя передал мне привет и сказал, что, если понадобится помощь, я всегда могу к нему обратиться.

Стоп! Что он только что сказал?

Я ушам не мог поверить. Снял с себя подозрения! Достаточно сказать, что больше я никогда не злоупотреблял такими «родственными» отношениями. Да и на Озеро Джордж не возвращался.

Той осенью, когда мы вернулись в Кортленд, Ники был серьезно настроен на запись после того, как вложился в оборудование, и мы смогли записать вечерний концерт в любимом рок-клубе Кортленда «Домино». Записью стал альбом под названием Dio At Domino’s, и, уверен, разошлась она тиражом лишь 1500 копий, но за многие годы я видел в продаже гораздо больше экземпляров. Чертовы пираты!

После приезда с Озера «Ронни Дио и Пророки» потеряли Томми, нашего первого барабанщика. У него была постоянная девушка, постоянная работа, и он приобрел первую машину. Томми решил, что гастролей и путешествий с него хватит, хотя я всегда подозревал, что завязал он из-за истории с дядюшкой Джонни Дио. Через музыкальное сообщество мы рассказали, что нам требуется новый барабанщик, и принялись прослушивать тех, кто выходил с нами на контакт. Несколько ребят были приемлемыми, но каждый протянул не больше пары месяцев, поэтому поиски продолжились. Затем Ники рассказали о потрясающем молодом барабанщике из Итаки, и Ники договорился, чтобы тот приехал и исполнил с нами несколько песен на студенческой вечеринке. Меня раздражало, что чувак опоздал на несколько часов – но как только я увидел его девушку, тут же обо всем забыл. Он встречался с азиаткой. Ничего себе! Да этот парень уже сам по себе крут. Выглядел он, несомненно, стильно. Если он еще и на барабанах умеет играть, то он в деле.

Парень сел за установку и убрал бо́льшую часть томов и другие помпезные навороты, оставив лишь самый базовый вариант. А затем принялся играть. Обалдеть! У него невероятное чувство ритма, и он играл потрясающие сбивки. У него не всегда получалось задуманное, но было здорово за этим наблюдать.

Так в моей жизни появился Гэри Дрисколл. Блондин с детским лицом и почти блаженно невинный. Однажды он заказал себе очки, и ему обещали, что предметы в них будет видно вверх ногами, и Гэри был убежден, что сможет задирать платья девушек, тем самым любоваться их обнаженными частями тела. Вечером перед нашим первым европейским туром он упал в деревянных башмаках и сломал лодыжку. В другой раз он ткнул себе в глаз барабанной палочкой и играл с повязкой, потом решил закапать капли, но попал не в тот глаз и еще неделю ничего не видел. Список его травм все продолжался, но парень привнес в группу серьезное отношение к делу, а вместе с ним добавил энтузиазма.

Наконец-то, мы были на пути к новым совершениям – снова.

5

Месть паука

Теперь в роли менеджера нам помогали брат Ники Джим, и организатор выступлений из Итаки по имени Джон Периалас. Джон был успешным, пробивным, имел связи и, что меня больше всего впечатлило, был менеджером моего кумира, молодого певца по имени Бобби Комсток. Бобби был местным парнишкой из Итаки примерно моего возраста, чья запись, «Tennessee Waltz», попала на радио в Топ-40, он записал ее со своей группой Bobby Comstock and The Counts. Я ни капли не сомневался: если Джон Периалас работал с Бобби Комстоком, значит, этот парень знает толк.

Также Джон считал, что надо сразу переходить к источнику, поэтому мы направились в Нью-Йорк – надеясь, что выпала прекрасная возможность. Мы с Джоном и Бобби ехали 400 км в город и посещали офисы и студии, вдоль Бродвея, в первую очередь – «Брилл Билдинг»[9] по адресу 1619 на Бродвее, на углу 48-й улицы, названное в честь магазина мужского белья, который когда-то располагался на первом этаже здания.

Именно там Нил Седака и Говард Гринфилд написали «Breaking Up Is Hard to Do»; Кэрол Кинг и Герри Гоффин сочинили «Will You Still Love Me Tomorrow»; Барри Манн и Синтия Уэйл придумали «On Broadway»; множество невероятно талантливых писателей, певцов и музыкантов сочиняли эти и десятки других безвременных хитов, которым суждено было бесконечно звучать на радио, в телерекламах и саундтреках к фильмам, и молодые поколения артистов регулярно их перезаписывали.

В 1960 году мы выпустили сингл, на этот раз назвавшись Ronnie and The Red Caps: сопливая баллада «An Angel Is Missing», написанная вместе с Клинтом Баллардом-младшим и Фрэдом Тобиасом, у которых только появился хит Джимми Джонса «Good Timin’», разлетевшийся миллионным тиражом. Нужно ли говорить, что наша песня миллионным тиражом не разошлась, но растущее чувство уверенности, безусловно, укрепила.

Теперь, будучи Ronnie Dio and The Prophets, и при помощи и поддержки Джона Периаласа, открывшего нам двери в мир звукозаписи, каждый понедельник мы, как ненормальные, носились по Нью-Йорку в поисках песни, которая, возможно, принесет нам хит. Затем, во вторник, изможденные, ехали долгой дорогой домой, делясь мыслями и впечатлениями, взвешивая все за и против. Останавливались в преимущественно «черном» отеле рядом с оживленным вокзалом Пенн, все трое кое-как втиснулись в вонючий номер стоимостью шесть долларов за ночь. Стены были покрыты плесенью.

Я ненавидел офисы музыкальной индустрии. Все знали Бобби благодаря его хиту в Топ-40, и пока я ждал и бил баклуши, они с Джоном толпились в чьем-нибудь кабинете. Время от времени меня кому-то представляли, просто из вежливости, а затем, пока взрослые разговаривали, незамедлительно отодвигали меня на задний план. Мне даже не давали сесть и послушать, пока издатели включали различные демо-записи. Несколько раз, когда в офисе мне включали демо, вскоре я понял, что это полный отстой – только человеку моего статуса могли включить такой шлак. Я знал, что лучше не сжигать мосты, а оставить дверь открытой, и однажды я вернусь, сказал я себе. И они еще увидят, кто кого.

Тем временем мы выпустили ряд синглов на различных давно забытых звукозаписывающих лейблах вроде Swan, Lawn, Derby, Stateside, Valex, Zapp и Parkway, в том числе такие отборные треки как «The Ooh-Poo-Pah-Doo» (в 1960 году хит Джесси Хилла попал на третью строчку, но для нас оказался провалом), «Will You Still Love Me Tomorrow» (в 1960 году стал хитом The Shirelles, но у нас провалился), «Say You’re Mine Again” (в 1954 году хит Перри Комо, попавший на третью строчку, но ставший для нас провалом), и «Love Potion No. 9» (в 1964 году хит группы The Searchers, попавший на вторую строчку, но опять же провал для нас). По крайней мере мы были стабильны. Я даже выпустил одну из своих песен, «Mr. Misery», вышедшую в 1963 году, сентиментальную попсовую балладу в таком же стиле, как и другие наши релизы, и, как и следовало ожидать, она тоже не стала хитом.

В то же самое время состав The Prophets снова претерпевал изменения. Наш гитарист Дик женился, и ему пришлось найти нечто стабильное, а не перебиваться на гроши, играя с нами. Поскольку он решил покинуть группу за пару дней до первого выступления нашего шестинедельного пребывания в Майами, пришлось быстро найти ему замену.

Приблизительно за 30 часов мы проехали 2400 километров по шоссе от Кортленда до Южной Флориды и заселились в номер мотеля рядом с клубом Par-Tree Lounge, где должны были выступить следующим вечером. В поездке приходилось сидеть буквально друг у друга на голове, и было ужасно некомфортно, поэтому мы с нетерпением ждали приезда, чтобы как следует выспаться – разумеется, за исключением Гэри. Его друг учился в Майами, и они планировали весело покутить.

Остальным же не терпелось отправиться на боковую. Отсутствие Гэри в течение нескольких часов, безусловно, сулило нам более спокойный сон. И, несколько раз напомнив Гэри по возвращении закрыть дверь на замок, мы отпустили его тусоваться, а сами, видимо, спали без задних ног, потому что, проснувшись, обнаружили, что нас обчистили. Бумажники пропали, часы забрали, а Гэри спал и храпел, и у него никто ничего не украл. Мы разозлились, хотя никто особо и не удивился. Гэри нужно было все объяснить и тысячу раз разжевать, но мы были слишком уставшими, чтобы заморачиваться.

По дороге в клуб мы наткнулись на огромнейшего паука, ехавшего на переднем сиденье рядом с водителем. Все тут же громко закричали! Затем мы все (и водитель) подскочили на спинки кресла и завизжали как маленькие девочки, пока не остановились, въехав на стоянку рядом с клубом, и пулей вылетели из машины на тротуар.

По-прежнему боясь эту гигантскую восьминогую ошибку природы, мы побежали ко входу в клуб, надеясь войти внутрь и закрыть за собой дверь, но дверь была заперта. Что же теперь? Может быть, звучит глупо, но никто из нас ничего подобного еще не видел. В Кортленде таких насекомых не водилось! Поэтому мы ждали возле машины, периодически вглядываясь в логово монстра.

Джон, наш менеджер, наконец приехал и, выслушав безумный рассказ, вооружился банкой «Рейда», закрыл все отверстия и окна, и побрызгал весь салон. Когда все закончилось и зверь был убит, мне стало его жалко. Смотря на высохшее тельце паука, лежавшего прямо рядом с вентиляционным коробом и издавшего лишь последний вдох, я не знал, радоваться мне или грустить. Мы за это еще поплатимся.

Во время пребывания в Майами мы были заявлены просто как The Prophets, чтобы избежать контакта с семьей Дио, и таким образом нам удалось остаться вне их досягаемости и увезти домой чемодан, набитый суммой 3000 долларов. Когда мы заметили, как из болота, расположенного за клубом, достают несколько мертвых тел, я сразу представил, как плачевно все могло для меня закончиться. Начальник охраны клуба, прежде работавший следователем отдела убийств в Майами, сказал, что эпизоды имеют характерный почерк бандитских разборок, и в этом районе такое не редкость.

Спустя шесть недель Дик решил улететь домой, поэтому мы с Ники, Гэри, нашим другом/роуди Джо Смитом уехали из Майами и добрались на машине до Восточного побережья. Меня первым выбрали крутить баранку нашего роскошного микроавтобуса «Понтиак», который стал даже больше, когда на крышу мы прикрепили большой фанерный ящик. Спустя несколько часов мы с Джо поменялись местами и продолжили путь из Флориды, проехав небольшую часть штата Джорджии, после чего въехали в Южную Каролину. Раньше шоссе не проходило вдоль побережья, поэтому дорога представляла собой двухполосную неразделенную транспортную магистраль, по бокам которой простирался густой темный лес.

Убедившись, что Джо не спит и смотрит за дорогой, я задремал на переднем сиденье, но тут же проснулся от крика Джо «Берегись!». Машинально я схватил подушку за головой и уткнулся в нее лицом, когда мы увидели на дороге большой объект. Когда нас развернуло на обочину, лобовое стекло влетело в салон машины. Открылся капот, и из двигателя повалил дым или пар. Из-за столкновения чемоданы и инструменты в задней части фургона вылетели на переднее сиденье, завалив Гэри с Ники. Приглушенный голос сзади сказал: «Выключи зажигание, пока мы не взлетели на воздух». Я тут же выключил, затем открыл одну из задних створок и стал толкать эту груду на заднее сиденье, а двое остальных парней выкарабкались наружу. Вокруг – кромешная тьма.

Похоже, никто из нас – с Гэри и Ники – не пострадал, все живы, но Джо кричал, что ослеп. Мы подбежали к нему и увидели, что глаза у него в крови. Кто-то схватил из машины полотенце, и мы дали его Джо, боясь подходить слишком близко, осознавая ужасную реальность происходящего. Джо, возможно, ослеп! Он вытер глаза, несколько раз поморгал и засмеялся. Из раны на лбу лилась кровь и затекла ему в глаза, поэтому он и «ослеп».

Первым делом мы спросили Джо, во что он врезался. На дороге мы ничего не видели, кроме нашего разбитого «Понтиака», и когда Джо ответил, что это была лошадь, мы все еще были озадачены. Если он сбил лошадь, то где же она? Посмотрели вокруг. Никакой лошади.

Времени на дальнейшее расследование не было, потому что из леса вышли человек шесть-семь и направились в нашу сторону. Ники стал громко орать, что сейчас достанет из бардачка «пушку», и то ли его глупый блеф, то ли свет от фар, вдруг появившийся на дороге, прогнал непрошенных гостей, испугав их.

Мы пытались остановить приближающиеся машины, но они пролетали мимо нас на бешеной скорости, и мы снова оказались одни во мраке ночи. Каждая проезжающая машина или грузовик и внимания не обращали на машущие человеческие фигуры, стоявшие вокруг дымящейся груды металла.

Вдруг позади нас из-за деревьев вышел человек с огромной немецкой овчаркой. На этот раз мы не рассчитывали, что трюк с «пистолетом в бардачке» испугает животное, поэтому стояли как вкопанные, пока эта огромная грозная собака и незнакомец молча изучали нашу машину. Мужик нагнулся, чтобы посмотреть государственный номер, а затем спросил: «Че, все из Ну-Йорка?».

Мы неохотно признались, нервничая, как на такую новость отреагирует суровый охотник на юге с собакой-людоедом. К нашему огромному удивлению и облегчению, он широко улыбнулся, заявив, что сам из Бруклина. И вдруг мы побратались. Он пообещал вызвать нам полицию, а сам ушел в глубь леса. Нам слабо верилось, что он пришлет за подмогой, поэтому мы продолжили голосовать на дороге, хотя машин в столь поздний час было крайне мало.

Наступила полночь, когда наконец подъехала машина и водитель высунулся из окна и спросил, требуется ли нам помощь. Он вез маленькую дочь в больницу в городе Флоренс. Ему, вероятно, не стоило останавливаться, но, когда он узнал о нашей дилемме, то предложил вызвать полицию. Затем развернулся и поехал обратно. Остановился, сказав, что видел по дороге местный полицейский участок и скоро прибудет подмога, а затем он поехал в больницу. Я часто задавался вопросом, что же за болезнь была у его дочери, и надеялся, что они живут долго и счастливо. Спасибо тебе еще раз, незнакомец.

Мы прождали приезда полиции и выдохнули с облегчением, когда увидели, как вдали приближаются мигающие сирены. За нашей тачкой остановились две патрульные машины, и я побежал к ним, чтобы попросить офицеров вызвать скорую для нашего истекающего кровью друга Джо. Шериф и его помощник проигнорировали меня и стали разговаривать друг с другом. Мы узнали, во что врезались, когда я услышал, как один из них со смехом сказал: «Пахоже, эти придурки сиводня пригатовят на ужин мула».

Они отошли на некоторое расстояние от машины. Мы последовали за ними, и, разумеется, там, на обочине, лежало большое похожее на лошадь животное. Я повторил просьбу вызвать «скорую помощь», и на этот раз мне велено было «заткнуться». Это был Дальний Юг[10], а нас, Янки, потчевали ужасными рассказами об этих ре́днеках[11], чтобы знать, как себя вести и понимать, что лучше действительно немедленно «закрыть хлеборезку».

Мы ответили на их вопросы и достали все документы, чтобы развеять подозрения этих диких грубиянов. Наконец, они вызвали тягач и посадили нас в одну из полицейских машин, а затем отвезли в больницу Флоренс. Помощник офицера вдавил педаль газа в пол, и мы, под визг покрышек, помчались со скоростью в несколько сотен километров в час. Я был до смерти напуган, особенно сразу же после недавней аварии, но помнил, что шериф велел «диржать чортоф рот на замке».

В довершение всех бед он настойчиво пытался с нами разговаривать и постоянно, отвлекаясь от дороги, поворачивался к нам, пока мы летели как пуля. В какой-то момент он в шутку спросил, а не мы ли те парни, которые «грабанули банк» в Мэннинге (ближайшем городке) на сумму 3000 долларов; и какое совпадение, что именно эта сумма у нас и была при себе. Мы представляли себя в роли каторжников, а потом приходили в себя, а коп нес какую-то непонятную чушь, пребывая в своем мирке.

Нам сделали прививку от столбняка и вытащили из разных частей тела большие куски стекла. Лобовуха превратилась в крошечные осколки, которые посыпались на нас с такой силой, что еще долгие месяцы мы находили их в одежде. Нам сказали, что мы сбили мула и бедное животное влетело в лобовое стекло, а затем зверя отбросило. Он подлетел в воздухе, потому и пропал из нашего поля зрения. Теперь все понятно.

Помощник шерифа забрал нас из больницы показать раскуроченную машину на свалке автомобилей, куда ее отвезли на тягаче, и мы с глубоким восхищением наблюдали, как сторожевая собака бегала за копом по территории, вынудив его залезть на гору старых покрышек. Хороший песик.

Мы продали свою груду металла за пару сотен долларов, наше оборудование отвезли на железнодорожный вокзал, а на утро доставили в Кортленд. Товарный поезд отбыл за несколько часов до нашего выступления, поэтому надо было где-то убить время. Напротив вокзала находился старый кинотеатр, и мы решили, что именно там и проведем остаток дня.

Когда мы пришли в уже в темный зал, сев на места на последнем ряду, свет в кинотеатре уже потух и на экране показывали фильм. Его называли вестерном, и нам не терпелось увидеть, как Джон Уэйн и Рой Роджерс накостыляют плохим парням. Вместо этого Сидни Пуатье[12] с неистовой силой косил белых ковбоев, под аккомпанемент безумных зрительских выкриков одобрения, а каждый его противник хватался за грудь и падал на землю. В этой сельской южной части по-прежнему действовала сегрегация, а мы выбрали кинотеатр для черных. Не помню, чтобы нам кто-то угрожал, но как же мы радовались, когда Сидни «вырубил» очередного бледнолицего.

Поезд по дороге в Вашингтон останавливался везде, и, доехав до столицы, мы пересели на экспресс-поезд до Нью-Йорка, а там и до Кортленда. Спустя 36 часов оказались дома, страдая от боли в пояснице, расстроенные, разочарованные и потерявшие группу – по крайней мере, до тех пор, пока не нашли на место Дика нового гитариста. Паук-монстр из Майами все-таки нам отомстил!

Но когда настало время искать нового гитариста, нам улыбнулась удача. Не пришлось искать дальше собственной семьи. У моего двоюродного брата, барабанщика, была своя группа, но он хотел играть на гитаре. Он, кстати говоря, здорово играл на барабанах, но хотел выражать себя другим музыкальным способом. Как гитарист он имел множество недоработок, но быстро учился и помог привнести в нашу музыку столь необходимую агрессию. Звали его Дэвид Файнштейн, но мы стали называть его «Рок», потому что сочетание весьма странное. «Рок» прижилось. Под влиянием Рока мы стали играть более мрачную и мощную музыку, но по-прежнему продолжали исполнять чужой материал, чтобы зарабатывать на жизнь.

Благодаря связям нашего менеджера Джона из Нью-Йорка мы выбили участие в туре в качестве разогрева для нескольких коллективов, включая и хедлайнера, Джина Питни, который колесил с прощальным туром по Востоку. На гастроли с Питни мы добавили в состав два саксофона, клавишные и двух трубачей, и одним из трубачей стал ваш покорный слуга. Я все это ненавидел, но нам платили и позволяли сыграть несколько песен на нормальном оборудовании. Можно было и потерпеть. Я следовал за мечтой, но, чтобы добиться своих целей, приходилось платить по счетам.

Ники около года мучился от болей в желудке, и медицинское обследование выявило язву. Бо́льшую часть времени он страдал от ужасной боли из-за нашего образа жизни, поскольку мы слишком отрывались и почти постоянно гастролировали. Врач, естественно, посоветовал Нику не ехать в следующее турне. Я был опустошен. Это ведь наша общая мечта, и, казалось, у нас наконец-то начинает получаться, и я не мог представить этого без Ники, но он убедил меня продолжать без него. Обещал вернуться здоровым и готовым к следующему музыкальному штурму.

Теперь требовалась замена, и легче всего было пройтись по многочисленным местным группам в Кортленде. Мы практически сами смогли выбрать себе музыканта. Выбор пал на свободолюбивого парня по имени Даг Талер. Даг приехал в Кортленд студентом колледжа и сразу же остался там на постоянке. Сколотил группу с остальными студентами, а затем вступил в местный коллектив Brian’s Idles. Мы много раз видели, как они выступают, и решили, что Даг нам идеально подойдет. Мы пригласили его, и он тут же согласился.

Первые несколько выступлений прошли в смятении. Мы играли перед основной массой клубной публики, которая пришла, ожидая более попсовых песен, а не Дага, одетого как Пульчинелла[13], в широченных джинсах-клеш, и кричавшего на публику, что они идиоты. У Дага было музыкальное видение, и он не считал свои выходки чем-то из ряда вон выходящим. Мы же, с другой стороны, едва ли говорили публике хоть слово, предпочитая прятаться за стеной звука. Но как ни странно, контакт с пришедшими был установлен. Подросткам уже осточертели слащавые сентиментальные коллективы, считавшиеся интересной и увлекательной молодежной музыкой.

Гастролировали мы на двух автобусах, один – для Джина Питни, другой – для остальных групп, заявленных в программе. С нынешними автобусами в плане удобств и комфорта, конечно, не сравнить. Ни кроватей, ни балок, ни телевизоров, лишь вызывающие боль в спине сиденья из искусственной кожи и отвратительные дороги. Это была середина 1960-х, и мы привыкли гастролировать налегке.

В автобусе мы подружились с группой из Австралии. Назывались они Easybeats, и у них был большой хит благодаря пластинке Friday on My Mind. Мы решили, что круче них нет никого. Они были уверенными в себе профессионалами с огромным опытом, поскольку много лет играли рок-н-ролл в злачных барах и клубах Австралии. Их гитаристы, Харри Ванда и Джордж Янг, сочиняли большинство песен. Спустя несколько лет, когда я вышел на сцену с AC/DC, было видно, что Джордж оказал влияние на своего младшего брата, Ангуса Янга.

Стоя сбоку сцены, мы каждый вечер завистливо за ними наблюдали. Они не просто не испытывали проблем со старой местной публикой, пришедшей увидеть одного лишь Джина. Они ни разу не дали слабину, какими бы ни были условия, и мы изучали каждое их движение и повадки. Вернувшись в Кортленд, мы уже были ими.

Предыдущая группа Дага, The Idles, заменила его, пока он гастролировал с нами, и обратно уже не взяла. Мы чувствовали вину из-за того, что он потерял работу, но тайно благодарили судьбу, что они отпустили его, и теперь он мог официально стать участником нашей группы. Даг бросил гитару и стал новым клавишником. В составе Easybeats он сочинял песни еще до встречи с нами, но, попав под их чары, стал развиваться дальше, вышел на новый уровень сочинительства, и мы начали вставлять в свои выступления все больше интересных песен его авторства.

По всему центральному и южному Нью-Йорку рядом с густонаселенными университетами начали появляться концертные площадки на 1000+ мест. Это были экономно построенные амбары с бетонным полом и стенами, обшитыми волнистой тканью. В интерьере преобладали сцена и бар. Идеальное сочетание: пьяная молодежь и рок-н-ролл.

Одно из таких заведений было построено в самых мрачных и злачных частях штата: в особенности, деревушка Уэллсвилл. Площадка называлась The Heater. Если повезет, на тебя могло прийти 1500 человек, а везло часто. Университет Альфреда находился прямо под рукой, но приходили туда в основном местные ребята, и они умели отрываться.

Девчонки из соседних городов заселялись в номера мотелей, где останавливались мы, чтобы сходить на концерт, а потом до утра пьянствовать в наших номерах. Девчонки простецкие, хотели веселья и не знали запретов. У них были прозвища: Амазонка, Викинг и Топорное лицо (не скажу, почему). Выступление прошло отлично, но о наших тусовках потом легенды ходили.

Некоторыми нашими клиентами были представители байкерского клуба «Шабаш». Поначалу их было немного, но в конечном счете они стали приходить и с каждым нашим успешным выступлением вели себя все более отвязно. Стали добродушно угрожать нам, что похитят в свое логово в горах, но мы всегда отшучивались. И однажды, в субботу вечером, после нашего финального выступления, «Шабаш» напал на «Пророков». Они схватили нас, каждого посадили на заднее сиденье мотоцикла и увезли во мраке ночи.

Они привезли нас, и везде вокруг домов стояли мотоциклы, мы вошли, и нас представили их грозно выглядящим главарям и «любовницам». Ребята передавали выпивку по кругу и требовали, чтобы мы пили столько же, сколько и остальные. Некоторые девчонки подкатывали к нам, но приходилось их отшивать, поскольку мы боялись, что нам прилетит от парней. Когда мы все прилично надрались, нам сказали, что это чистейший спирт. Последнее, что я помню с той ночи, до того, как вырубился, это как десять или двенадцать байкеров вспахивали лужайку, колеся на своих безумных «Харлеях», устроив массовые соревнования друг с другом.

Проснулся я с ужасного похмелья и рядом с чьей-то «любовницей» в постели. О, нет! Что же я натворил?! Думаете, рассказы про бандюганов дядюшки Джонни – это страшно? А вы попробуйте проснуться с дикого похмелья в доме, полном «Ангелов ада», поняв, что только что переспали с одной из их девушек.

«Что же мы наделали?» – ненавязчиво поинтересовался я. К счастью, оказалось, что эта молодая девушка была совершенно не против. Она уверила меня, что все хорошо, и члены клуба сами ее под меня подложили. А, ну тогда ладно. Может, оно и так.

Я пришел в себя и тут же помчался в туалет, где хорошенько порыгал, видимо, лишившись последних мозгов!

Ну что? Все готовы к веселью?

Ники Пантас, я и мой двоюродный брат, Дэвид «Рок» Файнштейн, во время записи в небольшой студии Ника

6

Электрические эльфы

Под вывеской Ronnie Dio and The Prophets с 1962 по 1965-й год мы выпустили десять синглов. И, хотя ни один из них не попал в хит-парад, радиоэфир, который нам предоставили местные станции Восточного побережья, позволил продолжать расширять список возможных концертных площадок для выступлений. Одним из таких мест был город Уотербери, штат Коннектикут, и поездка туда навсегда изменит мой жизненный уклад.

Уотербери – прозванный «латунным городом», поскольку является центром изготовления меди в США – был зажиточным городом с населением примерно сто тысяч человек, расположенным на юго-западном сегменте штата, в 120 км от Нью-Йорка и в 386 км от Кортленда. Когда мы там впервые выступили, нас определили в клуб под названием «Сахарный домик», и во время каждой паузы какой-то парень по имени Брюс, утверждавший, что может выбить приличный гонорар, договорившись о концертах на других местных площадках, продолжал нам докучать. Мы дали ему от ворот поворот, но он все равно вручил нам свою визитку, и когда спустя несколько недель мы снова вернулись туда с концертом, Брюс, разумеется, тоже пришел.

Брюс Пейн был прирожденным музыкальным бизнесменом. Он рубил фишку, умел добиваться своего и верил в нас. Чем больше он говорил, тем больше мы думали, что, может быть, стоит его послушать. Мы были преданы нашим первым менеджерам, Джонсу и Джону, но стало ясно, что они не смогут вывести группу на следующий уровень. К 1967 году стало очевидно, что наши мечты и самоотверженность превосходят их стремление, поэтому мы связали свою судьбу с Брюсом.

Контркультурная революция была в самом разгаре, перейдя на политику, моду, науку и, больше всего, музыку, которая всем им служила голосом – King Crimson, Pink Floyd, Deep Purple, Джими Хендрикс, Black Sabbath и, разумеется, Led Zeppelin. Стали появляться великие боги гитары. Музыканты вроде Ричи Блэкмора, Джимми Пейджа, Джеффа Бека и Эрика Клэптона привнесли в свои песни продуманную, но в то же время инстинктивную музыкальность. Все они были англичанами и одержимы американским блюзом, но также очень хорошо знакомы с классическими и фольклорными темами. Певцы тоже все друг от друга отличались – Стив Марриотт, Пол Роджерс, Ян Гиллан, Род Стюарт и Роберт Плант – вокалисты с невероятно мощным голосом и экспрессией. Я оказался в настоящем раю. Теперь и я наконец мог использовать свой голос таким образом.

То была эра, когда синглы превосходили альбомы в качестве основного источника интереса для покупателей; впервые в рок-н-ролле первостепенное значение приобрело сочинение собственных песен, умение экспериментировать и показывать свои способности, нежели гнаться за хитами. Чтобы подчеркнуть, насколько серьезно мы были настроены развивать группу, мы снова сменили название, на этот раз на Electric Elves. Даг всегда называл нас с Роком «эльфами», поэтому мы стали электрическими лепреконами.

Ники также оборудовал небольшую студию звукозаписи, планируя расширяться, когда мы наконец «добьемся своего», и мы видели, насколько он станет классным и опытным звукоинженером. Теперь требовался лишь тот, кто понимает, чего мы хотим и куда нужно двигаться.

Мы решили, что это Брюс. Помимо того, что он поддерживал наши планы стать более «альбомной» группой, он также обещал удвоить наш заработок с выступлений. Оставаясь верным своему слову, Брюс повел нас вперед, и в Коннектикуте мы действительно стали зарабатывать серьезные деньги. Один из успешных концертов состоялся в Guggie’s, клубе, который держал замечательный здоровый американец итальянского происхождения по имени Фрэнк Гульельмо. Брюс всегда договаривался сразу о неделе концертов, и нам это нравилось. Брат Фрэнка, Анджело, или Оги, как мы его называли, работал в этом клубе барменом, но одно время судил матчи Национальной лиги, а теперь слегка выгорел. Его так достали постоянные «ауты», что он от балды стал выкрикивать «Сейв!» или «Аут!». Нам с Ники очень с ним повезло, ведь мы оба преданные фанаты бейсбола, и между концертами мы зависали с Оги и часами слушали его завораживающие истории.

Последний концерт на той неделе в клубе Guggie’s мы закончили в воскресенье в восемь часов. В Коннектикуте в Христианский Шаббат алкоголь после восьми уже не продавали, поэтому мы обычно сразу же ехали домой в Кортленд. За несколько месяцев до этого мы купили новый, чересчур длинный фургон и теперь могли ездить с комфортом, а не сходить с ума во время поездок. Язва Ники по-прежнему не давала ему употреблять алкоголь, и, хоть никто из нас в тот день не напился, разумеется, крутить баранку выбрали Ники. Гэри с Роком уселись сзади, я занял место рядом с водителем, а Даг сидел на моторном отсеке, расположенном в грузовике между мной и Ником. Мы ехали на север по двухполосной трассе 8 из Уотербери, собираясь выехать на ближайшую автостраду.

Той ночью мы едва ли видели на дороге другие машины, как вдруг заметили, что издалека на нас движутся фары. Когда они приблизились, мы поняли, что машина, которая мчит навстречу, едет по нашей полосе, и мы закричали и запаниковали, предупреждая Ники об опасности. Он сбавил скорость примерно до 40 км/ч, но все равно казалось, что нас тянет к этим фарам, словно два гигантских магнита. Ники свернул на встречную полосу, пытаясь избежать столкновения, но и водитель другой машины сделал то же самое. Ники попробовал вильнуть вправо, но результат был тот же; другая машина тоже петляла с одной полосы на другую, а потом вдруг… темнота.

Я слышал, как до меня доносятся голоса, и почувствовал, что меня кто-то трясет. Открыл глаза и увидел – какой-то парень пытается вытащить меня из фургона. Даг был серьезно ранен и кричал, лежа рядом со мной, а Ники бездыханно лежал на руле. Я дотронулся рукой до лба, а когда убрал, чтобы проверить, по ней ручьем лилась кровь. Во время столкновения Рока выбросило вперед, и он разбил лицо об угол моторного отсека. Сломал лодыжку, а сам лежал без сознания на полу. Гэри всего трясло, но он был цел.

Я хотел помочь Дагу. Он мучился от ужасной боли, но Гэри и какой-то парень вытащили меня из фургона и посадили в машину к этому незнакомцу. В дыму и ярком искаженном свете фар я увидел, как к нам, шатаясь, идет какая-то фигура – это был водитель той машины. Он просунул голову, где я сидел, все еще пребывая в шоке, и с широкой ухмылкой спросил: «Как ты, приятель?». От него разило алкоголем. Я вышел из себя. В глубине души я понимал, что Ники мертв, и я не могу успокоить Дага, во всем виноват этот пьяный придурок, а ему наплевать. Я пошел за ним, наверное, это происходило в замедленном эффекте, потому что, не успел я вылезти, как меня обратно затолкали в машину, а потом мы куда-то помчали.

Меня, Рока и Гэри отвезли в больницу через границу, в Сандисфилд, штат Массачусетс. Когда две машины столкнулись, меня мотануло вперед, и я пробил лобовое стекло. Однако вмешалась физика и меня втащило обратно в салон. И в больнице врачи сказали, что у меня рассечен скальп и сотрясение мозга. Я сломал лодыжку, и у нас с Роком порезы вокруг глаз.

Нас срочно отвезли в отделение реанимации, где мне обрезали длинные волосы и пытались успокоить. Я лежал и ныл, чувствуя дискомфорт, и беспокоился за Ники и Дага. Полицейский штата Массачусетс пришел с еще одними носилками, на которых лежал водитель врезавшейся в нас машины, и я снова потерял над собой контроль. Меня успокоили, согласившись с моим требованием проверить этого ублюдка на содержание алкоголя в крови. Я знал, что винить во всем будут патлатых, только если не окажется какого-либо доказательства его вины, даже несмотря на то, что, услышав его невнятную речь, все в палате убедились, что парень конкретно пьян.

Врачи колдовали надо мной несколько часов, затем в кресле привезли в палату, где также лежал Рок. Когда я приехал, он крепко спал. Нога его была в гипсе и подвешена на весу, а вокруг глаз виднелись швы, лицо распухло и было в синяках. Мне дали обезболивающее, и я тут же забылся в беспокойном сне.

Утром я проснулся и инстинктивно потянулся потрогать травмированную голову. О Боже! Она была огромной. Казалось, пока я спал, она стала размером с пляжный мяч. Я позвал медсестру и увидел, как она вошла в комнату и сосредоточила взгляд на моем округлом куполе, и с лица ее пропала радостная улыбка. Она спешно выбежала и вернулась через пару секунд, приведя с собой целую команду одетых в белые халаты медицинских работников, которые окружили мою койку и начали охать и ахать. По-видимому, прямо перед тем, как мне наложили швы, одна из медсестер пролила перекись водорода мне на скальп, и в результате этого ночью ситуация усугубилась. У врачей было два варианта решения этой проблемы. Они могли снять пятьдесят три шва, державшие мой скальп, и начать зашивать заново, либо принести соляные таблетки, чтобы попробовать уменьшить распухшую голову. Я голосовал за таблетки, и врач, похоже, согласился. Принесли таблетки, и через несколько часов голова стала почти прежнего размера.

Однако мне пока еще никто так и не удосужился рассказать, что с Ники и Дагом, поэтому вечером я стал пытать медсестру. Боль, исказившая ее милое личико, стала столь нужным нам ответом, и она аккуратно рассказала, что случилось с нашими друзьями. Ники умер на месте, его раздавило рулем. Ноги Дага, болтавшиеся над моторным отсеком, оказались зажаты между двигателем и незащищенной передней частью фургона. Пришлось вызвать два тягача, чтобы достать его из-под груды обломков, и к тому времени его ноги почернели от отсутствия циркуляции крови. Медсестра сказала, что, скорее всего, ноги ампутируют, а самого Дага увезли в больницу в Хартфорде, штат Коннектикут, где есть необходимое оснащение. Мы с Роком отвернулись друг от друга и, заплакав, уснули. Может быть, мы проснемся и окажется, что весь этот кошмар – лишь дурной сон. Но нет, наступил следующий день, и мы с ужасом осознали, что произошло. На душе становилось только хуже.

Неделю за нами ухаживали и лечили, а потом выписали. Отец Рока, пробывший с нами в больнице весь период нашего восстановления, отвез нас домой. Я решил, что дорожных поездок с меня хватит. Я потерял лучшего друга, и все наши мечты в одночасье рухнули на той злосчастной дороге после аварии, превратившей нашу машину в груду металла, и мне не хотелось это вспоминать. Становилось невыносимо от одной мысли об этом.

В течение следующих нескольких дней я замкнулся в себе, выйдя на связь лишь для того, чтобы услышать замечательную новость: Даг все-таки не лишился ног. Изначально ему прогнозировали ампутацию, но, когда его привезли в больницу Хартфорда, там находился замечательный мануальный терапевт, который настаивал, что ноги надо оставить. Прошло несколько часов операции и три месяца в Хартфорде, и врач оказался прав. Еще несколько месяцев в гипсовой повязке и терапия, и Даг снова встал на ноги. В физическом плане он восстановился. Даже подумать страшно, какую он пережил психологическую травму.

Тем временем сам я выглядел как монстр Франкенштейн – лысая коренастая башка, которую украшали десятки швов, и почерневшие глаза да синяки, будто каждый раз, когда я набирался смелости взглянуть на себя в отражение, на меня таращится Майкл Майерс из фильма «Хэллоуин». Боясь, что меня увидят, я никуда не мог выйти.

К сожалению, выйти все же пришлось, и это были похороны Ники. Его брат Джим любезно организовал запоздалую церемонию прощания специально для нас с Роком, ведь на первой мы, разумеется, присутствовать не могли. Впервые с момента той ужасной аварии выжившие участники группы были вместе (Даг все еще восстанавливался). Даже покинув нас, Ники смог вновь разжечь в нас огонь и возродить мечту. В ту же минуту мы с Роком и Гэри решили, что будем продолжать, если не ради себя, то ради нашего падшего товарища.

Мы принялись репетировать втроем, но знали, что в конечном итоге понадобится еще один музыкант. Как минимум еще полгода Даг был не в состоянии к нам присоединиться, и мы не знали, захочет ли он снова во все это ввязываться, но дверь для него оставили открытой.

И снова мы стали присматривать себе кандидата среди местных музыкантов и обратили внимание на певца/пианиста, возглавлявшего собственную группу Mickey Lee and The Persians. Он напоминал «хонки-тонк-пианистов»[14], которых копировал, особенно своего кумира Джерри Ли Льюиса[15]. Мы сомневались, что пианино впишется в нашу музыку, но по крайней мере это было что-то новое и нам это нравилось. Когда мы сыграли с ним первые концерты, опасения отпали – мы знали, что снова готовы к работе.

Звали его Мики Ли Соул, и он идеально нам подходил. Они с Гэри инстинктивно тянулись друг к другу, поскольку любили тусовки и вечеринки. Наслаждались женщинами и жизнью, и не было этому наслаждению ни конца ни края. Благодаря им мы не чувствовали границ. Мики Ли выглядел как молодой Пол Ньюман[16], а перед его, казалось бы, застенчивым поведением и голубыми глазами не могла устоять ни одна женщина, с которой он знакомился. Каждый раз, когда мы где-то выступали, с завистью смотрели, как Мики Ли уходит домой с самой красивой женщиной в клубе.

Однако было несколько случаев, когда мы совершенно точно не хотели оказаться на его месте. Например, в Олимпийской деревне на Лейк-Плэсид, штат Нью-Йорк. Мы выступали «У Фредди», единственном настоящем рок-клубе в небольшом курортном городке, чье население увеличивалось, как только выпадал снег. Группы девушек приезжали на пару недель провести зимние каникулы, прокатиться по склонам гор Адирондак, а также искали себе развлечения на ночь. Для Мики Ли это была настоящая нирвана, и каждую ночь он проводил с какой-нибудь девицей.

Клуб «У Фредди» выделил нам двухэтажную лачугу, где можно было поспать, да еще и рядом с клубом – когда концерты заканчивались, место превращалось в настоящую вечеринку. К моменту нашего выхода на сцену в клубе, как правило, яблоку негде было упасть, поэтому с выбором спутницы на вечер проблем не возникало. И Мики Ли заметил за столиком несколько ничем не примечательных девушек, но одна на их фоне здорово выделялась, и как только мы отыграли свой первый сет, Мики пулей помчался к ней за столик. Она была красива, и мы никогда не видели, чтобы Мики Ли так долго пытался завоевать внимание женщины. Он всю ночь угощал ее и ее подруг выпивкой и без устали флиртовал с ней. И когда в конце вечера он объявил нам, что «вписан», мы ни капли не удивились.

После нашего финального выступления свет еще около получаса всегда оставался приглушенным, и когда свет наконец включили, наступило время забирать гонорар и уходить в дом рядом с клубом. Все девушки за столиком Мики Ли, за исключением «той самой», встали. Он терпеливо ждал, пока встанет и она, а когда она этого не сделала, он сказал: «Слушай, я тут через стенку живу. Ты со мной?». Разумеется, она сказала, что идет, и вот тогда-то мы и заметили, что все это время она стояла на ногах. Прославленный дамский угодник Мики Ли снял карлицу!

Будучи бесчувственными идиотами, мы чуть не легли со смеху, когда она быстренько потопала своими ножками, стараясь поспеть за Мики Ли, который заметно ускорил шаг, пытаясь убежать подальше от этого красивого гнома. Карлица вдруг принялась бежать, перекашиваясь на одну сторону, и все же настигла его, когда он замешкался, пытаясь открыть ключом входную дверь. Мики был обречен. По крайней мере нам так казалось. Но он обожал женщин и, безусловно, не стал отказываться. Утром они расстались, довольно улыбаясь и обещая друг другу воссоединиться следующей ночью, но к вечеру, разумеется, Мики уже заприметил другую.

Пока мы ждали, когда Даг восстановится, новый состав продолжал получать все больше денег. Нам по-прежнему было где выступить, и концерты помогли слегка притупить боль, полностью забыть которую все равно невозможно. Несмотря на упорство и гордость, пришлось расставить приоритеты, и мы с радостью исполняли чужие песни везде, где нам платили, время от времени разбавляя программу собственным материалом. Только так в те дни можно было остаться замеченным. Улучшать репертуар, проверяя на публике свои песни, и, если они не заходили – исключать их, но при этом раскручивать хиты, которые реально пользовались спросом.

В итоге Даг, хромая, вернулся в группу и снова взял в руки гитару, а Мики теперь отвечал за клавишные. Также Даг принес с собой песни, которые написал, пока был прикован к постели. Из-за травмы одна нога у него почти не сгибалась, отчего он стал выглядеть еще более чудаковатым.

В дороге мы теперь останавливались в отелях вроде Marriot, Holiday Inn и Howard Johnson’s. Заодно начали привлекать на свою сторону дорожных техников и роуди. Сначала они катались с нами, чтобы предаться ночным развлечениям и погреться в лучах славы. Многие воспринимали это как подработку. Путешествовать с группой было просто прикольно. Большинство наших техников оказались способны лишь пить пиво и свернуть косяк, поэтому приходилось постоянно искать замену.

Игорь был типичным новеньким неопытным роуди. Звали его на самом деле не Игорь; его настоящее имя мы так и не узнали. Просто все так его называли из-за неуклюжести и большого роста, сплюснутого носа и кривого рта, а голос у него был как у Ларча из «Семейки Адамс». Но парень милейший. Игорь был классным. К сожалению, классный парень – это не профессия. Гэри – кто же еще? – подружился с Игорем в ночном баре и настолько классно провел время, что предложил парню зависнуть с нами в обмен на то, что будет загружать и устанавливать нам оборудование. Дважды Игоря уговаривать не пришлось, и вдруг у нас появился еще один работник.

Игорь работал на нас (мы поняли, что дешевле ему платить, чем его кормить) около года, когда мы наконец смогли купить новый грузовик. Наши предыдущие автомобили всегда были подержанными колымагами, дорогими в содержании и ненадежными, поэтому представьте себе, как мы радовались, когда у нас появилась эта новая красавица. Игорь привозил грузовик с оборудованием за несколько часов до выступления, а позже мы приезжали на машине. Затем, в конце вечера, мы менялись местами: сначала уезжала машина с группой, а потом – грузовик с оборудованием.

И вот, в один прекрасный день (ночь и раннее утро), пребывание Игоря в группе подошло к концу.

Мы выступали в Heater в Уэллсвилле – была суббота, – но на ночь остаться не могли и сразу же после концерта пришлось ехать домой. Мы оставили Игоря, чтобы он собрал оборудование и забросил в грузовик. Пока Игорь был занят делом, он не на шутку втрескался в одну из многочисленных девушек, столпившихся возле служебного входа. Завязался разговор, бедняга влюбился, и когда девица сказала, что хочет поехать в Кортленд – увидеть Гэри, – но не на чем, Игорю пришла в голову блистательная идея. Отвезти ее на грузовике. Девчушка визжала от радости.

Рано утром, возвращаясь домой в Кортленд, Игорь и его новая девушка колесили по району в поисках Гэри. Как обычно, остальные спали, и снились нам новые контракты с компаниями звукозаписи. А Гэри, естественно, где-то тусовался, и Игорь пытался найти его, желая обрадовать новую пассию. Парочка искала Гэри несколько часов. Бесполезно.

Наконец, около шести часов утра, Игорь признал поражение и галантно предложил отвезти расстроенную девушку обратно в Уэллсвилл, причем инструменты и оборудование так и не выгрузил. Отвез ее, а потом, рядом с клубом Heater, где все и началось, утверждал, что перед ним пробежал олень, и, пытаясь избежать столкновения, Игорь свернул с дороги, заехав на бетонный бордюр. Днище пробило, и машина со скрежетом скользила по бетонным сваям, и перед тем как врезалась в столб электропередач, огромный алюминиевый кузов, где лежало наше драгоценное оборудование, разрубили деревья, и его частично оторвало от борта грузовика.

Тем солнечным воскресным утром около десяти часов у меня зазвонил телефон. Это был Игорь. Он спросил, планируем ли мы репетировать в понедельник, и когда я сказал, что да, он проинформировал меня, ворча словно маньяк, что никакой репетиции не будет, потому что, объяснил Игорь глубоким загробным голосом, он только что разбил грузовик и уничтожил все его содержимое. Еще одна дорожная авария, связанная с группой. Сколько же это будет продолжаться? Я спросил у Игоря, все ли с ним в порядке. По его голосу сложно было сказать, ведь он звучал как никогда низко и обреченно. Игорь заверил меня, что все в порядке, сам он отделался парой царапин и синяками.

Когда он сказал мне, что это случилось в Уэллсвилле, я спросил, почему он не позвонил вчера вечером. «Тебя не хотел беспокоить», – сказал Игорь. Само очарование.

Я отчаянно хотел узнать состояние нашего оборудования, но Игорь сомневался на этот счет. Я позвонил Дагу, и мы арендовали грузовик, чтобы привезти Игоря вместе с оборудованием обратно в Кортленд. Даг вызвал тягач, и мы собирались встретиться с Игорем на свалке автомобилей, чтобы посмотреть, что осталось от нашего средства к существованию. Когда мы приехали, отчасти травмированный Игорь отвел нас посмотреть на грузовик, большими руками он открыл задние двери, чтобы мы увидели масштаб бедствия. Мы посмотрели, и сердце замерло. Остались одни куски, как будто в кузове произошел взрыв. И снова мы были разбиты. Ни грузовика, ни инструментов, а теперь и работы нет.

Обратно в Кортленд мы ехали очень долго, и Игорь признался, рассказав правду. Мы с Дагом молчали, но внутри все закипало. Я отвез Дага домой, обещал ему позвонить и поехал к Игорю. Остановился возле его дома и медленно ждал, пока тот откроет дверь и выйдет из машины – никогда больше не возвращаясь. Неугодный. Изгнанный. Мы его простили. Навсегда. Выходя, он повернулся ко мне и спросил: «Означает ли это, что моя работа в опасности?». Ну разве он не милый?!

Из ребят, работавших со мной и нашей группой и действительно чего-то добившихся как профессиональные роуди, самым лучшим был Раймонд Д’Даррио. Раймонд стал нашим звуковиком и мастером на все руки, и в конечном итоге остался со мной на долгие годы, когда я играл в последующих группах. Он серьезно относился к своей работе, а также был еще и музыкантом. Надежность Раймонда перестала вызывать вопросы, когда по дороге на концерт у него нашли немного травы, но, даже проведя несколько часов в участке, он все равно устроил выступление. Раньше за хранение травы – пусть ее было совсем чуть-чуть – могли запросто посадить. И то, что Раймонд прямо из участка приехал на концерт и все нам установил, не делая из этого большого события, многое говорило о парне, который нужен тебе на гастролях, где все, что может пойти не так, обязательно случится, и не один раз.

Раймонд был настолько крут, что мы разрешили ему при необходимости нанимать и увольнять помощников, пока он не нашел ветерана Вьетнамской войны по имени Дэвид Нидл, ставшего неотъемлемой частью нашей большой и дружной семьи. Дэвид был бывшим фронтовым врачом, и время от времени, когда перебирал с алкоголем, страдал контузией. Но после всех «барных войн», которые мы прошли как группа, Дэвид казался нам вполне нормальным и очередным хорошим парнем, который поможет в трудные времена.

Все же в нашем парадизе назревали неприятности. По-прежнему задаваясь вопросом: «Как можно не хотеть заниматься музыкой вечно?», я не заметил музыкальные разногласия, возникшие между Гэри и Роком – и Дагом. Даг по-прежнему стабильно мог сочинять свои песни и показал несколько почти готовых композиций, к которым уже придумал аранжировки.

Наш первый сингл в качестве Electric Elves прилично задрал планку; гимну подобный номер, к которому Даг написал и придумал аранжировки, назывался «Hey, Look Me Over». Написан он был под вдохновением от песни The Who «Substitute», ставшей хитом в Великобритании и нескольких других странах – но не в Штатах. Может быть, если бы она стала хитом у нас, The Who сказали бы, что «вдохновлялись» группой Electric Elves. The Who ведь в тот же самый год впервые приехали в Америку. Только хитом песня не стала. Как и следующий сингл, еще одна песня Дага под названием «She’s Not the Same». Скорее, оркестрованная попсовая баллада, скорее, Walker Brothers, нежели The Who, но опять же – не хит. Несмотря на неудачу, в качестве следующего сингла мы записали еще одну песню Дага, еще одна бодрая оркестровая попса, в этот раз напоминавшая больше The Monkees, под названием «Amber Velvet» – «Красивое имя для красивой девушки…». Опять же, не хит.

Тем временем мы сократили название группы до The Elves (Эльфы). Даг решил составлять концертную программу, где были наши песни, но акцент по-прежнему делался на композиции, полюбившиеся публике. Он расписывал и выкладывал нам сетлисты. Нам же нужно было лишь их выучить, отрепетировать, затем прогнать перед выступлением. Когда выпадало несколько выходных, нельзя было сочинять и придумывать аранжировки или даже слишком много думать о музыке. Дагу идея понравилась, и мы были ему благодарны. Но не собирались весь день сидеть в четырех стенах, сочиняя или выбирая сетлисты. Не тогда, когда могли куда-нибудь пойти и отрываться как ненормальные! Разве не ради этого мы сколотили группу?

Но я даже не предполагал, что Рок, самый недовольный из всех, уже некоторое время бренчал на гитаре и придумывал идеи для песен, но нам об этом не сказал, поэтому мы продолжали играть материал Дага и кавера, которые он выбирал для шоу. Под музыкальным попечительством Дага мы достигли довольно неплохого статуса и могли исполнять целый альбом каверов вместо того, чтобы играть избранные хиты. Могли от начала до конца исполнить альбом The Who Tommy. В той же манере был исполнен альбом The Beatles Abbey Road. Даг сочетал в часовой программе разные темы. Публика восторгалась нашим трудолюбием и амбициями. Да и мы сами были потрясены и, как обычно, демонстрировали неплохой уровень.

Но постепенно сгущались темные тучи.

Существовало правило: в первую неделю репетиций можно принести любую чужую или свою песню. И однажды Рок принес альбом группы Humble Pie с участием замечательного бывшего фронтмена Small Faces Стива Марриотта и потрясающего нового гитариста Питера Фрэмптона (недавно ставшего «Самым горячим мужчиной» в Англии). Рок включил нам трек с этого альбома и думал, что мы, возможно, захотим сыграть «Stone Cold Fever», дерзкий сочный рок-боевик от одной из наиболее фанковых рок-групп – и Даг вышел из себя. Просто негодовал. Даг предложил Року убить медведя, который тому на ухо наступил – мол, это пустая трата времени, сидеть и учить этот кусок дерьма. Даг еще несколько минут негодовал, грозно испепелил взглядом Рока, который, как и все мы, ошалев от такой реакции, замолк, затем поковылял вверх по ступенькам и вышел, выдвинув нам таким образом ультиматум. Либо будет, как хочет Даг, либо никак!

Дверь захлопнулась, и, потрясенные, мы уставились друг на друга.

Гэри первым громко озвучил то, о чем думали все остальные. «Что же мы натворили?»

Гэри, заядлый тусовщик, столь неожиданно для всех нас четко сформулировал ситуацию в этот кризисный момент.

– Ну и пошел он на хер! – сказал Гэри. И мы с ним согласились.

Elves: я, Рок, Гэри, Мики Ли и Даг Талер

7

Пурпурное безумие

Если и был определяющий момент, ставший проводником в мое музыкальное будущее, то случилось это, когда Даг Талер покинул Electric Elves, а мне пришлось помочь ребятам придумать свой материал. Было нелегко. Эту роль уверенно выполнял Даг, и мы стали от него зависимы. Теперь же полагаться оставалось только на себя.

В музыкальном плане мы все упростили, и оказалось, что так нам работается лучше всего: мы стали мощным трио с пианино «хонки-тонки». На дворе стоял 1971 год, и в моде были бескомпромиссные рок-группы, умевшие завлечь, обладавшие музыкальным мастерством и – хотелось бы надеяться – писавшие хорошие песни. Мы знали, что Року такое нравится, когда он включил нам тот самый альбом группы Humble Pie. Также мы следили, в каком направлении развиваются группы вроде Led Zeppelin, Deep Purple и The Faces. Даже группы вроде The Stones и The Who, в 1960-х добившиеся успеха синглами, теперь охотно демонстрировали свою музыкальную силу, поигрывая мускулами. Музыка стала более тяжелой, блюзовой и раскованной.

Первым делом, как обычно, мы решили изменить название – с Elves на простое Elf. Во всяком случае, нам казалось, что Elf звучит тяжелее, более коллективно и самоуверенно, нежели Elves. Типа: «Эй, а чего ты такое слушаешь? Elf? Класс! Да, все котируют Elf, чувак».

У нас было все необходимое для того, чтобы протоптать новую дерзкую музыкальную тропу. Все – кроме песен. Рок сказал, что у него есть несколько наметок, над которыми он работает, но прежде не решался показать их нам, боясь, что саркастичный Даг его раскритикует. «Не неси чушь», – говорили мы ему. – «Давай послушаем!». Когда он сыграл нам свою первую наработку, мы молча поблагодарили судьбу за то, что Даг этого не слышал. Одного названия было бы достаточно, чтобы у Дага случился эмоциональный срыв. Называлась она «Sit Down Honey (Everything Will Be Alright)» – «Присядь-ка, дорогуша! (Все будет в шоколаде»). Но для нас это не имело значения. Именно простота мелодии, аккордовых прогрессий и исполнения дала нам возможность свободно выразить как себя, так и группу, чего ни один из нас прежде не испытывал. Случись бы такое пятью годами ранее, нам бы не хватило мастерства столь внезапно сменить музыкальное направление, которое предлагала песня Рока.

Мы, наверное, часами сидели над этим первым треком, придавая ему форму, доводя до ума и кайфуя от результата. Это как Rod and The Faces вперемешку с Humble Pie, с каждым исполнением улыбка становилась все шире. У Рока была еще одна замечательная композиция, «Dixie Lee Junction», опять же, очень похожая на ранний Faces и Humble Pie – блюз, но с множеством элементов хард-рока. Рок придумал ей название, наугад ткнув пальцем на карту США и оказавшись в маленьком городке Теннеси с тем же названием. Опять же, мы играли ее снова и снова, получая от процесса огромное удовольствие, после чего решили, что на сегодня хватит. Остаток вечера провели за эмоциональным обсуждением и строя планы насчет следующей музыкальной атаки в местном баре. Решили, что отныне будем играть только свои песни. Таким образом мы не смогли играть долгий сет, не повторяясь, зато всем показали дерзость и напор в музыке.

Теперь, когда заходила речь о сочинении материала, я как соавтор чувствовал себя гораздо комфортнее. У Рока была своя фишка, поэтому мы с Мики Ли стали сочинять вдвоем. Мы написали немалое количество композиций, используя электрическое пианино фирмы Wurlitzer. Было это в глухом захолустье в номере мотеля, где жил Мики Ли. Из-за теплого, более мягкого звучания инструмента становилось сложнее сочинять композиции, основанные на гитарных блок-аккордах[17], но зато я здорово научился представлять в голове, как будут звучать инструменты, особенно гитара. Этот навык пригодится мне в дальнейшем, когда я буду работать с одними из лучших гитаристов в мире.

Нам нравилось то, что получалось у Мики Ли, но электрическое пианино звучало неуместно и терялось на фоне гитары Рока, моего баса и барабанов Гэри. Нам рассказали, что звук акустического фортепьяно можно усилить с помощью звукоснимателей, и, чтобы не бежать впереди паровоза, мы купили кабинетный рояль на передвижных ножках, и, перевернув набок, его легко можно было положить в грузовик (если, конечно, у вас задний борт с гидроприводом). Мы нашли звукосниматель, купили его и – чудо чудное – он заработал! Теперь звук пианино шел через усилители на сцене.

Приблизительно в это же время изменился и мой голос, стал чуть грубее, и я запел в своем стиле. Такой вокал подходил нашей музыке, и чем больше я двигался в этом направлении, тем естественнее и правильнее звучал. Как будто я пел так, как и должен был, по моему мнению, звучать певец в то время. Я вдруг стал сомневаться, как мой голос должен звучать, поэтому для самовыражения решил использовать свой настоящий голос, не ставя никаких рамок. Впервые в жизни я пел от сердца.

К этому времени у нас было уже достаточно материала, чтобы продержаться на сцене еще как минимум шестьдесят минут, но нужно было проверить свои силы, впервые исполнив новый материал живьем. Решили снять оружие с предохранителя: никаких чужих песен.

Мы приняли предложение от клуба за пределами Бингемтона под названием The Inferno. За пару лет до этого мы там уже играли и знали, что в этом месте по-прежнему любят танцевать. Также мы вспомнили, что владелец клуба обладал очень тонким слухом. Подготовив три четверти сета и предвкушая возможную враждебную реакцию со стороны публики, мы вышли на сцену, не зная, чего ожидать. С первых секунд все было превосходно. Столы отодвинули, и публика, скрестив ноги, сидела на полу. Они пришли слушать. Серьезные лица. Помню, подумал: «Ничего себе! Что же мы такого натворили?».

Мы врубили усилители, проверили, включены ли у Мики Ли и Гэри инструменты, и незамедлительно перешли в наступление. Реакция не заставила себя ждать – волшебно, невероятно, но больше всего – дерзко. Тогда все злоупотребляли этим словом, но это действительно было дерзко – что стало определяющим моментом в моей жизни: первая искренняя связь с публикой. Мол, не нравится – не ешь. Больше мы не прикрывались чужими песнями, а играли исключительно свои, и как же приятно, что наше детище сразу же пришлось по вкусу. Невероятно!

Но мы только начали. Одной из любимых групп Рока были Blue Cheer, чья напоминавшая Хендрикса композиция «Summertime Blues» стала теперь настоящим рок-гимном. Живьем они звучали настолько мощно и громко, что, когда выступали в Нью-Йорке, их было слышно даже в Лондоне. К сожалению, дальше дела не пошли, но зато вы понимаете, на какой невыносимой громкости любил играть Рок.

Я был не прочь играть на максимальной громкости, но хотел, чтобы звук был сбалансированным и нас по-прежнему было отчетливо слышно. Поэтому мы не пожалели денег на восемь усилителей Marshall мощностью 200 Вт и четыре басовых комбика Marshall мощностью 200 Вт, а к ним купили двадцать кабинетов 4×12. А когда и этого оказалось недостаточно, отправились на консультацию к мастеру, Джону Стиллуэллу.

Доук, как он просил себя называть, был гуру инструментов и прекрасно разбирался в настройках усилителей. Он и сам любил безумную громкость. Любой, кто приходил к нему советоваться по поводу оборудования, сначала подвергался обязательным испытаниям. Если ты играл громко и хотел звучать еще громче, то, вероятно, его это устраивало, но если ты – мягкий и скромный музыкант – берегись! Он ругал тебя, называя «банальным» (одно из самых оскорбительных слов Доука, если у тебя очень слабый уровень звука и кроткое поведение) и бесцеремонно отправлял домой. Можно только представить, как он нас обожал.

Доук немедленно взял на себя обязательство разогнать все наши усилители с 200 Вт до 375 Вт. Они так сильно нагревались, что каждый усилитель требовал два специально установленных вентилятора, чтобы аппарат не вырубился. Доук смастерил нам систему громкой связи, которая выдерживала невероятный звук, лавиной обрушивавшийся со сцены, и настроил бустер мощности, назвав его «Боров». Все для того, чтобы помочь Року достигнуть цели – рубить музыку на адской громкости.

Где бы Elf ни выступали (за исключением сцены ограниченного размера), мы всегда ставили двадцать четыре кабинета. В более мелких клубах звук, исходивший от двадцати четырех вентиляторов, сам по себе был громким, но шепотом по сравнению с тем, каким получался звук. Лилипуты звучали как гиганты.

Наряду с изменениями в музыкальном направлении – и названии – сменился и наш внешний вид. Мы довольно далеко ушли от опрятного образа первой половины 60-х, как и все остальные в Америке, кому не было тридцати. Все же, выглядели мы довольно убого. Мы с Гэри и Роком носили бороды, сочетавшиеся с чрезвычайно длинными волосами, а одевались в уличное (рваные джинсы и футболки). В Великобритании преобладал глэм-рок и помпезность, но до нашего уголка мира эта мода еще не дошла – и слава богу! Нам потребовалось немало времени, чтобы отрастить такую шевелюру. Мы совершенно не спешили ее отрезать и начинать наносить подводку для глаз, красить губы и румянить щеки.

Мы продолжили играть на вечеринках в колледжах, но вскоре стали в тех же самых университетах устраивать концерты. В колледже Коннектикута договорились выступить на разогреве у быстро набирающего популярность Элтона Джона и его группы, и это было незабываемо. Гитарист Дэйви Джонстоун, басист Ди Мюррей, барабанщик Найджел Олссон и Элтон были на пике формы и потрясли каждого своими великолепными гармониями, замечательным восприятием музыки и потрясающими песнями. Я пришел к выводу, что, если это своего рода стажировка, то сама работа должна быть еще интереснее и увлекательнее.

Наш менеджер Брюс устроился в Нью-Йорке сотрудником влиятельного рок-агентства ATI (American Talent International), что позволило ему без труда договариваться насчет выступлений Elf, но мы считали, что следующим шагом должны записать свои замечательные песни на пластинку, поэтому Брюс принялся выбивать нам контракт. Устроил прослушивание в офисе тогдашнего президента Columbia Records Клайва Дэвиса.

Клайв являлся самым популярным руководителем лейбла в музыкальном бизнесе. С тех пор, как летом 1967-го он посетил поп-фестиваль в Монтерее, штат Калифорния, Клайв лично подписал Дженис Джоплин, Лору Ниро, Electric Flag, Карлоса Сантану и приблизительно в то же время, когда вел переговоры с Брюсом по поводу Elf, Клайв собирался подписать никому не известную новую группу из Бостона под названием Aerosmith, и еще менее известного неряшливого певца-композитора из Нью-Джерси по имени Брюс Спрингстин. И хотя справедливо будет сказать, что умение Клайва все превращать в золото в случае с Elf не сработало, встреча повлекла за собой цепочку совершенно неожиданных событий, которые вскоре приведут меня к следующей фазе моего музыкального путешествия.

Начало определенно было оптимистичным. В октябре 1971-го Deep Purple собирались в тур по США, как вдруг вокалист Ян Гиллан заболел гепатитом, вынудив отменить гастроли на три месяца. Басист Роджер Гловер и барабанщик Ян Пейс, прежде чем вернуться домой в Англию, решили на несколько дней остаться в Нью-Йорке. Брюс занимался в ATI организацией концертов Purple, поэтому тесно дружил с парнями и спросил, не хотят ли они прийти и прослушать одну из его групп, после чего заключить контракт с недавно появившимся лейблом Deep Purple, Purple Records. Разумеется, если Роджеру и Яну понравится то, что они увидят и услышат. В конце концов, из-за переноса гастролей заняты они были несильно.

За несколько минут до нашего появления Брюс сказал, что нас приедут заценить два наших музыкальных кумира, а также сам импозантный Клайв Дэвис. Да ерунда! Мы как ненормальные, на нервяке, прогнали свои лучшие песни. Не успели опомниться, как уже рьяно пожимали друг другу руки, улыбаясь во весь рот. Роджер щедро нахваливал наши песни и исполнение, с уверенностью говоря о том, что в Великобритании надо подписать группу Elf на лейбл Purple, а Клайв спонтанно подписал нас на свой дочерний лейбл Columbia, Epic Records, который выпустит альбом Elf в Америке. После чего мы забронировали студию звукозаписи.

После того, как я годами вкалывал, пытаясь поймать удачу за хвост, и меня не остановили ни автомобильные аварии, ни раздутые эго, ни сама смерть, с небес свалился контракт на запись альбома, и все произошло настолько быстро, что я стал сомневаться в том, что желания и мечты осуществились в полной мере. Еще пять лет назад я бы посчитал, что наконец-то своего добился, но теперь мне было почти тридцать, и вместо того, чтобы, смакуя, наслаждаться воспоминаниями о том, как я к этому пришел, сразу же стал мыслить наперед и интересоваться, что еще нужно для успеха. Когда ты мотивирован – сложно усидеть на месте. Я знал, что крупный лейбл – лишь начало, и впереди долгий путь.

Но, разумеется, всю дорогу домой я вместе с группой праздновал это знаменательное событие. Более 400 км по снегу в метель, в машине без обогревателя, да и тормоза плохие, но мы представили, что едем на «Роллс-Ройсе» и «Питербилте». Следующим утром мы договорились встретиться в местном клубе The Midway, чтобы как следует отпраздновать и похвастаться перед остальными ребятами в местных коллективах, которым повезло не так, как нам. Гэри попросил бармена подсчитать, сколько понадобится бутылок шампанского, чтобы угостить всех клиентов, и выставил в ряд на баре. Затем выпивал и разбивал, расхаживая по клубу и напевая странную мантру: «Сладкая жизнь, сладкая жизнь!». Все неприятности оказались в прошлом, и на нашей улице настал праздник.

Первый альбом мы решили записывать в Антанте, штат Джорджия, в Studio One, которая на самом деле находилась в Доравилле, пригородной деревушке к северо-востоку от Атланты. Большинство из нас ни разу не летали, но с предвкушением ждали предстоящих событий, поэтому совершенно не парились. Вот и дурачки! Откуда мы могли знать, что свой первый полет не забудем никогда?

Самолет взлетел с аэродрома Хэнкока в Сиракьюс и не спеша взял курс на аэропорт им. Джона Ф. Кеннеди, а мы тем временем заправлялись бесплатными напитками, которые в старые добрые времена подавали на дешевых внутренних рейсах. Мы пересели на самолет до Нью-Йорка, поменяв кукурузник на прекрасный мощный самолет. Спустя четыре часа мы пристегнули ремни безопасности и затушили сигареты, и самолет приготовился идти на посадку в Атланте. Мы выглянули в иллюминатор, и внизу виднелся аэропорт, но, казалось, самолет кружил над ним целую вечность. Наконец, заговорил пилот и объяснил, почему мы до сих пор не сели. Шасси заклинило, а без них сесть мы не сможем. Прекрасно! Смерть снова приглашает меня на танец. Нам велели снять ботинки и опустить голову между ног, и пока мы молились, самолет начал судорожно покачиваться. На взлетно-посадочной полосе распылили пену, и, казалось, мы скользили брюхом целую вечность, прежде чем огромная железная птица перестала трястись и наконец остановилась. Никто не пострадал. Группа была в порядке. Наше время еще не настало. Все-таки еще альбом писать.

Мы заселились в мотель, взяли тачку в аренду и поехали прямо в студию. Все было именно так, как я и ожидал: гигантская комната для записи с передвижным отсеком для барабанов, а комната с микшерным пультом настолько огромная, что там уместился бы космический корабль. Продюсер/автор по имени Бадди Буи держал Studio One, быстро ставшую «звучанием Атланты», создателями которого стали группы вроде The Classics IV и, позже в том же году, The Atlanta Rhythm Section. Музыканты этих групп всегда зависали в студии, привнося очень позитивную энергию, и все вокруг будто оживало.

Роджер с Яном провели в студии почти весь первый день, пытаясь настроить звук инструментов, а уже вечером мы смогли поиграть и записать песню от начала до конца. Мы поместили ее на пленку и считали, что трек довольно классный. Мы записали всю группу, как будто это живое выступление, и именно так мы записали почти весь остальной альбом.

По выходным ездили в Атланту вкусить ночной жизни, знакомой Роджеру и Яну по недавним гастролям Deep Purple в этом районе. Мы выбрали клуб Finocchio’s, где живая музыка и множество живых женщин, которые, как обычно, хотели провести вечер только с Мики Ли.

На запись альбома ушло чуть больше месяца. Тридцать с лишним дней нирваны, во время которых родились восемь самых блюзовых, качовых и рок-н-рольных треков, какие знал мир. Ну, по крайней мере нам так казалось. Были там, разумеется, «Sit Down Honey (Everything Will Be Alright)» и «Dixie Lee Junction». Наряду с пятью другими треками, подходившими в плане энергии, «сырости» и грязноватого рока а-ля Free, Faces, Humble Pie и других. А также один трек, «Never More», который демонстрировал неслабый потенциал группы. Построенный на фортепиано, обнажающий душу эпик авторства Рока и Мики. Это наша попытка добавить серьезности и глубины в репертуар, доказать, что под шутовским прикидом Elf были настоящими и могли похвастаться сменой ритма, крещендо и «глубокомысленными» текстами, написанными мной: «Огонь и ад в небесах горят / теперь я вижу, что такое вечность…».

Ладно! Это, конечно, не «Stairway to Heaven»[18], но, как нам казалось, песня показала, что мы на верном пути. Вооружившись шедеврами, мы, нервничая, улетели обратно в Нью-Йорк и ждали, что же будет дальше. Дальнейших планов не строили. Однако, к счастью для нас, их строил Брюс. В Британии и Европе наш первый альбом, изобретательно названный Elf, выйдет на Purple Records, а в Штатах – на Epic Records. Счастливые и уверенные, заручившись поддержкой Клайва Дэвиса, мы пребывали в диком восторге от того, что нас подписал лейбл самих Deep Purple. Роджер с Яном с гордостью забрали с собой в Англию музыку, которую продюсировали для нас, и включили Джону Лорду, Яну Гиллану и Ричи Блэкмору, а те решили, что подписали нас не зря. Потрясающе! Вот она, сладкая жизнь!

Далее предстояло определиться с обложкой для конверта пластинки. Как никогда убежденные в своей цели, мы с Роком решили, что справимся лучше остальных. Решили, что нужно изображение – внимание! – эльфа. Разумеется, не просто эльфа. Не такого, который в остроносых башмаках, шляпе и ишачит за обувной скамейкой или помогает Санте с подарками. Не зря мы так назвали группу. Мне этот персонаж представлялся в виде таинственного создания, сторонившегося людей. Эльф, представляющий опасность. Не обязательно злой, но при встрече с которым дважды подумаешь, а стоит ли с ним связываться.

Когда ребята предложили нарядить меня в эльфа, я согласился. Фронтмен как-никак! Кто если не я? Мы с Роком отправились в магазин в Нью-Йорке купить сценический макияж и превратить меня в Эльфа. Купили тонну грима и пудры для лица, носа и ушей, и я приготовился к перевоплощению. Смастерили длинный острый нос, и такие же уши, чтобы прикрепить к моим. И все это делалось на полном серьезе. Когда работа была завершена, и я посмотрел в зеркало, жуткий страшный образ, таращившийся на меня в отражении, получился именно таким, как мы задумывали – злобный и устрашающий с виду эльф.

Мы загрузили фотооборудование Рока в его машину и отправились на поиски безлюдного места в лесу (в Кортленде с этим проблем нет), чтобы сделать фото. Все еще находясь в городе, мы могли сильно напугать любого, кто останавливался рядом с нами, и в очередной раз доказать себе, что создали монстра. Поняли, что одежда эльфу ни к чему. Клетчатая рубашка и потертые джинсы просто не подходили, поэтому я снял футболку и штаны. Сгорбился и зловеще посмотрел в камеру. Рок сделал фото, которое навечно станет нашим логотипом.

Теперь мы ждали, когда появится обложка и готовый альбом напечатают и разошлют – казалось, это длилось вечность, поэтому терпение заканчивалось. Мы докучали Брюсу вопросами: Что будет, когда альбом наконец выйдет? Куда поедем с гастролями? И как? Сами или на разогреве у какой-нибудь крутой группы? А если так, то какой? Когда? Что? Как? Но важнее все же, когда? Тем временем мы продолжали давать очередные концерты. Снова и снова, по клубам и площадкам, которые знали вдоль и поперек.

Затем, в июле 1972-го, Deep Purple выступали в Провиденсе, штат Род-Айленд, всего километрах в 480 от Кортленда, и, по сравнению с некоторыми нашими долгими утомительными поездками, относительно близко. Роджер Гловер и Ян Гиллан пригласили нас на шоу, чтобы мы снова увидели их и познакомились с остальными участниками. Сперва – с Джоном Лордом, который оказался крайне любезным и вежливым. Невероятный талант, и еще более приятный человек. Ричи Блэкмор с Яном Гилланом друг друга ненавидели, поэтому вели себя довольно грубо и резко.

Затем началось выступление, и нам снесло крышу. Какой же классной группой Deep Purple были в расцвете сил! Их новейший альбом, Machine Head, стал в том году одним из самых мощных хитов в Америке (там, кстати, нестареющая классика, «Smoke on the Water»), и группа демонстрировала прекрасную форму. Великолепный материал, восхитительное мастерство, полная импровизация и спонтанность – концерт этих ребят превзошел наши ожидания. Мы хотели быть как они, и их выступление послужило стимулом и пинком под зад, столь нужным нам, чтобы быть немного терпеливее и ждать своего шанса.

А затем, как снег на голову, шанс и свалился. Elf вышел всего через несколько недель после концерта Purple, а Брюс договорился, чтобы в Штатах мы несколько раз выступили у Deep Purple на разогреве. Мы же у них на лейбле, так что в их интересах сделать его успешным. Вот и настала возможность блеснуть на Большой сцене. Наконец-то! Газеты, приберегите первые полосы! «Эльф» едет в ваш город!

Мы начали с девяти шоу, по большей части – на Восточном побережье, затем отыграли несколько концертов во Флориде, Джорджии и Вирджинии. В одной обойме было три, а иногда и четыре группы, и Elf разогревали, а еще было несколько выступлений, где между нами и Purple впихнули Fleetwood Mac. После чего Purple вернулись с гастролями в Великобританию, но в ноябре возобновили следующий этап американского турне, и Elf снова выступали у них на разогреве: на этот раз тринадцать шоу, включая парочку в Канаде.

К тому же, и это действительно казалось особенным, мы выступали у них на разогреве в дворцовом театре Уотербери. Сидя в крошечной тесной гримерке перед выступлением, я невольно вспоминал свой самый первый концерт в Уотербери, в старом клубе «Сахарный домик», под вывеской Ronnie Dio and The Prophets. И, разумеется, тот судьбоносный вечер после выступления в клубе Guggie’s, когда ужасная авария унесла жизнь Ники.

Но когда мы вышли на сцену, я старался обо всем этом не думать. Мы уже знали, как разогревать таких звезд как Deep Purple. Заранее приготовили свой сет, состоявший целиком из наших неопробованных новых записей, и отточили их до такой степени, что смогли играть с закрытыми глазами.

В компании Purple мы исколесили Штаты на своем микроавтобусе «Понтиак», где на крыше был ящик для нашего оборудования. В качестве гастрольного менеджера мы взяли с собой своего друга, Ронни Кареснера, поэтому вместо четырех «Эльфов» приходилось теперь платить за пятерых. Так или иначе нам удалось завершить тур без происшествий, за исключением визита в Даллас в конце ноября.

Мы редко ночевали в мотелях или номерах отеля, поэтому заваливались в «Понтиак» и просили Кареснера вдавить педаль в пол и мчать в следующий город. Однако на этот раз после шоу был выходной, поэтому мы решили себя побаловать. Сняли номер и провели ночь, встали рано утром и отправились в Канзас-Сити.

Гэри, ничего не сказав, украл из номера подушку, чтобы в машине было комфортнее. Только мы закончили загружать багаж и Ронни Кареснер приготовился выезжать с парковки, как вдруг нас окружили полицейские тачки, полные вооруженных копов, требовавших немедленно выйти с поднятыми руками! Их вызвал менеджер мотеля, заподозрив нас в воровстве, и какое совпадение – нашлась подушка! Гэри тут же арестовали и отвезли в местный участок, где прозвали «подушечным» бандитом. Пришлось отстегнуть 150 баксов, чтобы его выпустили, и подушку нам, разумеется, не отдали.

Я много лет провел на гастролях, давал разные концерты перед разной публикой, однако разогревать Deep Purple в рамках масштабного американского турне – все равно что в школу вернуться. В плане музыки и подачи мы учились у мастеров, особенно – у Ричи Блэкмора. Его умение заводить публику и потрясающая аура вкупе с нечеловеческой игрой на фирменной белой гитаре Fender Stratocaster (подаренной, как он сам сказал, Эриком Клэптоном) являлись стандартами, к которым мы теперь стремились. Когда твоими проводниками выступают Ричи и Purple, ты на пути к чему-то великому.

После тура с Purple мы отыграли несколько шоу на разогреве у группы Элиса Купера, которая также наслаждалась лучшими годами своей карьеры, выпустив альбом School’s Out (и хит-сингл) проданный тиражом несколько миллионов экземпляров. Затем откатали небольшой тур по Штатам, выступая на разогреве у Uriah Heep, еще одной британской хеви-рок-группы наподобие Purple, чей первый альбом попал в хит-парад Америки.

Шоу с Элисом Купером были особенно поразительными. Группа называлась Alice Cooper, но Элис, фронтмен, уже был звездой шоу. Также мы впервые познакомились с глэм-роком и гораздо более театрализованным представлением на рок-шоу. На одном нашем с ним шоу Элиса повесили, а на другом группа пошла еще дальше, устроив казнь на электрическом стуле. Может быть, сегодня это звучит банально, но в 1972 году никто ничего подобного не видел. Именно эти незабываемые воспоминания и станут в 80-х катализатором сценических декораций группы Dio.

В результате всех этих выдающихся шоу и выхода альбома, которым мы теперь могли козырять, в некоторых городах США Elf обзавелись внушительной армией поклонников. Каждый раз, когда мы где-то играли, там продавались копии нашего альбома. Мы ощущали, как группа становится все лучше и медленно набирает ход.

Следующее большое событие и шоу состоялось в Лос-Анджелесе в известном клубе Whisky a Go Go на бульваре Сансет. Пять концертов в последнюю неделю декабря, включая выступление в канун Нового года на разогреве у женской группы Fanny. Мы и этому были рады: отчасти потому, что женские группы в принципе были чем-то неслыханным, а по большей части потому, что девочки были хороши, и вокруг них существовал ажиотаж, поэтому мы надеялись извлечь для себя выгоду.

Мы не могли позволить себе прилететь в Лос-Анджелес группой, да еще и с оборудованием, поэтому, как обычно, проехали почти 5000 км из Кортленда. Потребовалось три дня и ночи. Когда же мы наконец добрались до Лос-Анджелеса, сразу же отправились в отель «Хаятт Хаус». Это была большая высотка на бульваре Сансет с бассейном на крыше. Мы узнали, что здесь останавливались все легендарные группы. Место прозвали «Домом бунтарей» после похождений барабанщика Led Zeppelin Джона Бонэма, любившего выкидывать телевизор в окно, когда он не катался на своем мотоцикле по коридору, а Кит Мун из The Who любил наполнять ванну пираньями, когда не пытался заехать на «Роллс-Ройсе» в бассейн (это не так просто, когда бассейн на крыше, но Муни смог бы).

Whisky находился в конце бульвара, прямо рядом с отелем, и мы, как положено, притащили свое оборудование в клуб, чтобы подготовиться к концерту. Принесли все свои усилители и немного напряглись, когда увидели крошечную угловую сцену, но умудрились впихнуть туда все свои кабинеты и быстренько прогнали несколько песен. Владелец клуба, вскоре ставший легендарным Марио Мальери, вышел из своего офиса и сказал, что оборудования чересчур много и несколько стэков Marshall надо убрать. Мы, естественно, отказались, но после небольшой «дискуссии» согласились каждый убрать по одному.

Мы завели шарманку и принялись рубить следующую песню, и в этот момент Марио, держась за уши, потребовал убавить мощность. Все равно громко, сказал он с серьезным выражением лица. Мы же решили, что преодолели огромный путь, чтобы сюда попасть, поэтому не стали спорить. Нехотя убрали еще один кабинет и продолжили выступать.

И снова Марио возразил:

– Уберите еще один усилок!

Это было уже слишком. Мы позиционировали себя как мощную группу, а не какой-то попсовый фолк-рок, поэтому наотрез отказались.

– Иди на хрен, Марио, – сказал я ему. – Мы едем домой…

Марио посмотрел на меня, насупив брови, а затем спросил, не итальянец ли я. Когда я сказал, что итальянец, он засмеялся и сказал, что понимает мою вспыльчивость. Само собой, Марио оказался родом из Олд-Кантри, почти 50 лет назад родился в Сепино, бедной коммуне на юге Италии. Марио был серьезным парнем, но умным и забавным. Разрешил оставить оборудование и продолжать выступать. Так началась наша с Марио дружба, которая продлится всю жизнь.

Когда мы отыграли, Марио предложил выступить в другом его баре, буквально в двух шагах – Rainbow Bar & Grill. Место быстро станет главной сходкой всех рокеров в Лос-Анджелесе. Для любой приезжей группы и многих местных бар Rainbow станет в Лос-Анджелесе вторым домом. Ни у кого не было такого «родного» клуба как Rainbow. Спустя несколько лет Rainbow станет важнейшим местом в моей жизни. Но об этом позже.

В тот первый вечер мы сидели в одной из красных кабинок клуба, развалившись за одним из полукруглых столиков, пили и хвастались всем, кто слушал, о наших предстоящих концертах в клубе Whisky, и приглашали прийти и заценить лучшую новую рок-группу в Америке (говорю же, мы пили). Когда в 2 часа ночи заведение закрылось, мы выперлись на улицу и поехали на такси в гостиницу «Хаятт», где жили через стенку друг от друга.

Около пяти часов утра нас разбудил очень громкий стук в дверь. Мы открыли, с похмелья едва продрав глаза, и увидели несколько копов, наставивших на нас пистолеты. Они орали: «Морды в пол и руки за спину». Слегка нас помяли, но ничего серьезного – просто пугали и угрожали. Сказали, как только найдут, наденут на нас браслеты и отвезут в участок. А чего они искали? Мы не имели ни малейшего понятия. Что бы там ни было, они так и не нашли – потому что, как мы позже узнали, они ошиблись номерами! Добро пожаловать в Лос-Анджелес!

Первое выступление Elf в клубе Whisky прошло ужасно. Марио оказался прав. Слишком громкий звук. Но нашлись и те, кому понравилось. Местные завсегдатаи клуба оказались экспертами и ценителями хорошей музыки. Там выступила каждая великая группа в мире, поэтому мы подобрали крутую программу, и остальные шоу с каждым вечером проходили все лучше и лучше. Как и наши тусовки после концертов, когда мы зависали в Rainbow. Похоже, официантки, очень милые и дружелюбные, были по-своему связаны с рок-бизнесом, и единственным правилом для музыкантов было отсутствие каких-либо правил – вообще.

Спустя три дня мы приехали домой в Кортленд и на некоторое время вернулись к прежней жизни. Я в первый раз женился – ее звали Лоретта – и прекрасно понимал, что мое вечное отсутствие было для нее настоящим испытанием. Через стенку от нас жил Рок с девушкой, и мы постоянно зависали. Время замедлилось, и вдруг мне показалось, что Elf его больше не интересуют. Репетиций стало меньше, и он постоянно уходил от разговора о будущем группы.

В конечном итоге я поговорил с Роком с глазу на глаз и спросил, что происходит. К моему ужасу, он сказал, что уходит из группы. Для меня это был конец. Первого человека, разделявшего мою мечту, Ники, к сожалению, больше не было. А второй, Рок, теперь уходит. Ситуация здорово выбила меня из колеи. Я сомневался, что смогу бросить себе еще один вызов. Я подумал, может быть, настало время остепениться, завести семью и наслаждаться так называемой нормальной жизнью. Конечно, почему бы и нет? Мне было тридцать с небольшим; я сделал все от меня зависящее.

Мы купили наш первый дом. Небольшой, но абсолютно новый. Подвал еще не доделан, и не было гаража, и теперь все свободное время я тратил на ремонт в гостиной и строил гараж. А чего? Выбор весьма прост. Иди работай на сталелитейном заводе, возвращайся к учебе и живи в этом аду вечно.

С барабанщиком и хорошим другом, Марком Носифом, мы слушали новую музыку. Марк был чрезвычайно смышленым молодым парнем, уже успел поиграть в финальном составе группы Velvet Underground. Лу Рид и все остальные участники первого состава давно ушли, но Марк пришел в группу в 1972 году откатать финальный тур по Великобритании. Вернувшись в Кортленд, Марк боготворил Гэри как музыканта и был поражен их с Мики Ли проделками, стоило им собраться вместе. Настолько, что они вместе переехали в крошечную двухкомнатную квартиру. Изначально там было депо железной дороги Эри-Лакавана, проходившей через Кортленд. Жуткая халупа! Находилась она над «забегаловкой», где питались железнодорожники, и запах дешевого подсолнечного масла пропитал каждую комнатную щель. Даг Талер прозвал эту квартиру «Букингемским сортиром». Название прижилось, и квартира стала местом наших сходок. Если вкратце, то все пошло-поехало, этому суждено было случиться, жребий брошен, и таким образом я снова оказался при деле.

Однако я решил, что больше не хочу играть на басу. Теперь я был певцом. Зарекомендовал себя, проявил, но, если бы пришлось держать в руках гитару, я бы не смог стать настоящим фронтменом. Поэтому требовался басист. К счастью, был один парень, который всем нам нравился и играл в группе Марка. Звали его Крейг Грубер. Крейг здорово владел инструментом и использовал, в отличие от меня, гораздо более современную технику игры. Но была одна проблема. Крейг очень дружил с клавишником Марка, Дэйвом «Бо» Бохашом, и без того уходить не собирался.

Решение найдено: давайте объединим две группы!

Я с Гэри Дрисколлом

8

LA 59

Первым делом нужно было найти место для репетиций. Кортленд для таких шумных дел не подходил, поэтому я связался с родственниками, которые жили в крошечной деревушке Ист-Хомер в 10 км к северу от города. Почти все, кто там жил, были либо семьей, либо друзьями, поэтому громкость их не смущала. Мы обосновались в самом огромном месте, которое смогли найти – действующем амбаре. Лето было в самом разгаре, поэтому все мучились от невыносимой жары и назойливых насекомых, но мы же считали себя группой, так что справлялись.

Затем нужно было найти второго гитариста. В группе Марка Носифа имелся лишь орга́н Дэйва Бохаша, бас Крейга Грубера и барабаны Марка. Бо предложил музыканта из Итаки, в часе езды от Кортленда, по имени Стив Эдвардс. Стиви больше напоминал Джеффа Бека периода Wired; ему нравилось слияние джаза и рока, и он умел такое играть. В плане музыки для нас с Гэри, Мики и Ли это был темный лес. Бо идея нравилась, как и Марку, который стал нашим перкуссионистом. Но теперь в группе появились два совершенно разных стиля, которые мы тщетно пытались совместить. Вдруг репетиции в «Букингемском сортире» обрели новый смысл. Мы воняли! Хотелось бы винить тамошний запах, но вскоре стало очевидно, что комбинация неверная.

Однако мы усердно работали и не сдавались, пока наконец не избавились от чар, и нам предложили записать на лейбле Purple Records еще один альбом. Я понимал, что как бы там ни было, нам нужно это сделать, но лишь в том случае, если мы вернемся к стилю, благодаря которому Purple и обратил на группу Elf внимание. Скрепя сердце мы распрощались с Дэйвом Бохашом и сосредоточились на более «эльфийском» стиле: Гэри на барабанах, Мики Ли на фортепиано, Крейг Грубер на басу, Стив Эдвардс на гитаре, а Марк Носиф – на перкуссии.

И вдруг музыка снова приобрела былой шарм и изюминку. Однако в личностном плане мы были странной компашкой. Гэри с Мики Ли заполняли собой все пространство, если куда заходили – или заваливались. Крейг был очередным забавным талантливым парнем, за исключением того, что ненавидел всех и вся. Казалось, Крейг кайфовал уже просто от того, что находился в центре событий. Стиви был вдумчив и погружен в себя, и когда однажды наш английский публицист спросил, что же Стиви хочет от жизни, тот, прежде чем ответить, все аккуратно обдумал: «Эм… полагаю, жить как рок-звезда». Ну, у человека хотя бы цель была.

Марк был генератором идей, неугомонным парнем, ему нравилась любая музыка и он всегда смотрел на будущее нашей группы с оптимизмом. Потрясающий барабанщик, он был рад взять роль перкуссиониста и положиться на своего наставника, Гэри. Мы собирались в турне, и нам становилось друг с другом все комфортнее и не терпелось приступить к новой записи и, надеюсь, с новыми силами начать музыкальную карьеру.

Мы уже решили, что альбом будет называться Carolina County Ball, в честь одной из новых песен, над которыми мы с Мики Ли работали. В ней был классный ритм, ведомый буги-пианино Мики Ли, в припеве мы использовали партию на горне в стиле Нового Орлеана, а поверх звучала замечательная веселая гитарная сбивка от Стиви. Остальная часть альбома родилась быстро. Мы оставили развязную манеру в стиле The Face, но теперь уже развивали собственный музыкальный почерк.

Наш дуэт с Мики Ли – некий симбиоз сильного британского влияния с настоящим американским сердцем – придумал одни из лучших песен, в том числе «Rocking Chair RockʼnʼRoll Blues», наш новый гимн; «L.A. 59», один из тех номеров гастролирующей группы, которую мы поначалу называли «поездной» песней, и она почему-то станет названием американской версии нашего альбома. Еще была баллада, которой я очень гордился, отчасти потому, что мы их редко сочиняли, но по большей части потому, что это был один из наиболее цельных номеров нашего с Мики авторства. Когда Роджер Гловер, который на этот раз сам продюсировал альбом, услышал этот трек, ему захотелось придумать струнную аранжировку. На самом деле Роджеру настолько понравилось, что, услышав демо, он тут же пригласил нас записываться в Англию! Ого! Родина наших кумиров. Мечта сбылась. Вот она, сладкая жизнь!

Роджер забронировал нам новую жилую студию под названием The Manor, в деревушке Шиптон-он-Черуэлл, рядом с Оксфордом. Студия принадлежала перспективному предпринимателю в сфере музыкального бизнеса Ричарду Брэнсону. В 1971 году Ричард на заработанные деньги открыл свой первый магазин пластинок Virgin, чтобы учредить собственный одноименный лейбл – и купить загородное поместье, где он и построил студию The Manor. К тому моменту как в январе 1974-го туда приехали Elf, Брэнсон и Virgin были на пути к первому крупному успеху, выпустив дебютный альбом Майка Олдфилда Tubular Bells – одну из первых пластинок, записанных на студии The Manor.

У Ричарда в студии имелись свои офисы, и он почти всегда сидел там и строил бизнес, который в один прекрасный день станет целой империей. Мы не только впервые оказались в Англии, но и сразу в такой вдохновляющей обстановке, и возникло невероятное чувство того, что мы оказались в нужном месте в нужное время.

Мы прожили на студии месяц, записав песни, которые в основном мы с Мики Ли придумали в Кортленде. И хотя атмосфера была прекрасная, студия казалась странной, и комната с микшерным пультом находилась за спиной, что значительно затрудняло общение. До туалета надо было еще дойти, но в студии находился черный ход, он вел в небольшой эвакуационный выход, где можно было облегчиться на мишень, которую кто-то нарисовал на полу.

Я научился ездить с «неправильной» стороны дороги – в Великобритании руль с правой стороны – после того, как однажды «украл» фургон с оборудованием у нашего няньки, Колина Харта. Колин был настоящей жемчужиной. Родом он из Саут-Шилдс, приморского городка на Северо-востоке Англии, и с ярко выраженным Джорди[19]. Он работал на организацию Deep Purple от компании HEC, руководящей фирмы Purple. Поскольку он тогда не был с группой на гастролях, то нес ответственность за этих американцев, о которых знал только от Роджера. Я доставал его с просьбой самому сесть за руль, но его постоянные отказы заставили меня взять дело в свои руки. Однажды вечером я раздобыл ключи, запрыгнул в фургон и уехал. Я полагал, поскольку все в Британии наоборот, то и сигналы поворота тоже. Но каждый раз, когда я их включал и поворачивал, мне тут же сигналили. Ой! Лево – это лево, а право – это право. Очень медленно я доехал до дома и никому не сказал об этой истории – особенно Колину.

Первые несколько дней мы провели в Англии, зависая с Роджером в его роскошном доме в Айвере, живописной деревушке в Букингемшире, улаживая кое-какие вопросы, и он включил теперь уже скандально-известный бутлег The Troggs Tapes. The Troggs были легендарной английской группой, и весь мир в 1966 году сходил с ума от хита «Wild Thing». Все это было очень забавно записано живьем, где вокалист Рег Пресли спорил в студии с коллегами, пытаясь записать трек под названием «Tranquility». Рег кричит: «Добавь-ка сюда немного волшебства, мать твою!». Запись стала настолько известной, что позже Джон Белуши и Билл Мюррей сделали на нее пародию в передаче «Вечернее субботнее шоу».

Роджер также включил нам еще одну совершенно забавную и уморительную запись, которую назвал The Farting Contest («Пердежная схватка»). Датируемая 1946 годом, она считалась мировым титулом «пердуна» между действующим английским чемпионом, лордом Виндсмиром, и его соперником, Полом Бумером, австралийцем, который сидел на капустной диете. Может быть, на словах не так забавно, но мне до сих пор смешно, даже когда я об этом думаю, спустя столько лет. С того момента я полюбил столь абсурдный английский юмор. Когда на американском телевидении в конце того года впервые показали шоу «Летающий цирк Монти Пайтона», я был одним из первых, кому это реально зашло. Когда в следующем году один из звездных актеров этого шоу, Джон Клиз[20], вышел в эфир со своим шоу «Башни Фолти», я подсел с первой же минуты. Так или иначе, безумный извращенный британский юмор был мне близок. Я и сам любил остро пошутить. Но позже, когда я стал погружаться в эту культуру, становился настоящим англофилом. Работая в Англии, я также смог попробовать на вкус британский эль и многое другое, чего у нас в США в то время просто не было, но в Британии существовало повсеместно.

Казалось, именно по этой траектории группа и развивалась. Через несколько недель мы завершили запись альбома и отправили Крейга, Стива и Гэри домой, а сами с Мики Ли решили остаться с Роджером в его огромном доме в Букингемшире. Роджер ушел из Deep Purple в то же самое время, что и Ян Гиллан. Поскольку Роджеру теперь не нужно было весь год проводить на гастролях с Deep Purple, он мог свободно расправить музыкальные крылья и записать музыку для детской книги «Бал бабочек и пир кузнечиков». Изначально она планировалась как сольный альбом Джона Лорда, продюсером которого выступил бы Роджер, но поскольку Джон все еще был связан контрактом с Purple, а Роджер с тех пор группу покинул, проект стал детищем Роджера.

Когда Роджер спросил, не хотим ли мы с Мики Ли принять участие – написать вместе с Роджером песни, спеть и сыграть в некоторых треках – такой шанс мы упустить не могли. Колоссальная возможность помочь сочинить новую музыку в совершенно необычном контексте – и отплатить Роджеру за все, что он для нас сделал. Рок-оперы считались неистово популярными – фильм группы The Who «Томми», снятый при помощи режиссера Кена Расселла, в том году только вышел на экраны, а летом того же года появился основанный на фильме мюзикл «Шоу ужасов Роки Хоррора». Тем временем все вокруг выпускали различные концептуальные и концертные альбомы, и особого внимания удостаивались именно те группы, которые вели себя чересчур театрально: Дэвид Боуи, Genesis и Элис Купер. Когда Рик Уэйкман выпустил Journey to the Centre of the Earth, концептуальный альбом по мотивам научно-фантастического романа Жюля Верна 1864 года («Путешествие к центру Земли»), Рик устраивал сценическое представление прямо на лондонском катке!

Когда Роджер набросал план рок-оперы по мотивам детской поэмы 1802 года Уильяма Роскоу, рассказывая историю о вечеринке для насекомых и других мелких созданий, идея многих заинтересовала. В 1973 году уже выходила детская книга Алана Олдриджа «Бал бабочек», оформлявшего психоделические иллюстрации для различных книг и обложек альбомов, включая «Тексты с иллюстрацией» группы Beatles в 1969 году. Южноафриканский романист Уильям Пломер добавил свой текст, и книга вышла за рамки изначальной поэмы, теперь там уделялось особое внимание приготовлениям животных к балу. Затем все это превратилось в короткий анимационный фильм 1974 года, основанный на иллюстрациях Олдриджа. После чего должны были снять полноценное анимационное кино, но, как и множество замечательных кинопроектов, это закончилось безрезультатно.

Несмотря на неудачу, Роджер решил сделать из этого сольный альбом. Он сочинял с бывшим клавишником-вокалистом Spencer Davis Эдди Хардином, и одна из их композиций стала моей первой «золотой» пластинкой и в какой-то степени фирменной песней для проекта. Называлась она «Love Is All», основанная на выдуманной песне «Love’s All You Need», упомянутой в книге (а ну-ка, фанаты Beatles, догадайтесь, почему мы так ее назвали).

Вообще песню поет лягушка. В анимации, теперь уже ставшей знаменитой, лягушка еще и на басу играет. Мне такое было близко. Я исполнил еще два «лягушачьих» номера, «Homeward», мечтательную балладу, которую написал с Мики Ли и Роджером, и замечательную попсу «Sitting in a Dream», которую придумал Роджер. Еще мы с Роджером и Мики Ли сочинили замечательный кусочек старой английский водевили «Кролик-арлекин», спетой еще одним автором-композитором и другом Роджера, Нилом Ланкастером.

Все прошло изумительно и весело. И на альбоме также отметились Гленн Хьюз и Дэвид Ковердейл, вместе с американским соул-певцом Джимми Хелмсом и замечательным вокалистом-клавишником-сессионщиком Тони Эштоном, а еще мои любимые певицы: Бэрри Сент Джон, Лиза Страйк и Хелен Чаппелль, которая также спела на альбоме Carolina County Ball и на нашем следующем опусе, Trying to Burn the Sun.

Мы с Мики Ли исполнили свои партии, прекрасно провели время, затем улетели домой и забыли об этом – как вдруг вернулись в Великобританию и снова разогревали Deep Purple. Оно и понятно, ведь альбом на лейбле Purple там вышел в апреле. Мы провели за записью в Оксфордшире несколько недель, и место уже стало казаться родным домом. Дали двадцать четыре концерта, включая пять в Шотландии, где полно замков и гор, о чем прежде я лишь читал в книгах. Еще отыграли пару выступлений в Голландии, в концертном зале Амстердама «Консертгебау».

В перерыве между возвращением домой и очередными гастролями Гэри решил, что пора жениться. Они с будущей супругой сняли квартиру на втором этаже и богато обставили. Закатили пышную свадьбу, и после церемонии мы здорово нарезались в местном баре. Около полуночи невеста Гэри захотела домой, чтобы собирать чемоданы для медового месяца, в который парочка собиралась отправиться следующим утром. Они ушли, обнимаясь и крича «ура», а мы вернулись за стол и продолжили квасить.

Около часа спустя снова появился Гэри, на этот раз – один. Сказал, что не хочет пропустить вечеринку, и ему пришлось ждать, пока новобрачная невеста уснет. Он слез из окна квартиры по веревке. Затем выкатил машину, чтобы не разбудить супругу, и приехал в бар. В 2:30 заведение закрылось, и мы пошли к кому-то на квартиру, где отрывались до пяти часов утра, пока наконец не разбрелись по домам.

Гэри, разумеется, так далеко вперед не загадывал, и теперь перед ним оказалась непростая задача – залезть по веревке обратно в спальню. Полный алкогольной бравады, он смог залезть лишь наполовину – а затем тут же упал обратно, вывихнув запястье и распластавшись на земле в свою брачную ночь. Он был вынужден, прихрамывая, дойти до входной двери, разбудить жену и сказать, что у нас нарисовалась срочная встреча группы, поэтому он спустился по веревке, чтобы не нарушать ее сон. Как ему удалось сказать все это с серьезным лицом, я не знаю, но она поверила. Замечательная девушка. Разумеется, у Гэри в жизни часто не складывалось, и после того, как однажды в их квартиру незваным гостем заявилась теща и увидела, как он кувыркается на полу с моделью, брак распался.

К счастью для нас, за оставшееся свободное от концертов время запястье Гэри быстро зажило, поэтому за гастроли можно было не переживать. Можно сказать, мы тоже в какой-то степени устроили себе медовый месяц. Я столько лет колесил по Штатам, так долго работал, жил, а теперь и гастролировал по Великобритании, и концерт в совершенно другой замечательной стране вроде Амстердама реально прибавил опыта, на многое открыв глаза. Нам на радость, в Амстердаме марихуана была наполовину легальной, и ее можно было приобрести хоть в кафе-баре. Не стоит забывать, что во многих штатах Америки вас могли повязать и швырнуть за решетку за наличие хотя бы одного косяка. Что же это за просвещенная новая земля, на которую мы ступили?

В Голландию мы взяли с собой лишь гитары и звукосниматели для фортепьяно, поэтому подготовка была минимальной. С радостью должен сказать, что в Амстердам долетели без происшествий. Два наших предыдущих шоу проходили в «Аполлоне» в Глазго – самом жестком и злачном городе Шотландии. А еще там замечательная шумная публика, и мы наслаждались каждой секундой. Жители Глазго оказали нам невероятный прием. Энергия! Теплота! Предлагали выпить «стопарик», куда бы мы ни пошли, или «глоток» – вероятно, речь про виски. Щедрая порция шотландского виски! Теперь, я думаю, вам понятно, почему, погуляв на вечеринке после второго концерта в Глазго, мы во время рейса в Амстердам сладко спали.

На гастролях от Purple исходила положительная энергетика. Впервые с тех пор, как Роджера Гловера и Яна Гиллана заменили совершенно никому не известные музыканты Дэвид Ковердейл и фантастический вокалист-басист из группы Trapeze Гленн Хьюз. И теперь, когда мы лишились продюсера, а теоретически и влиятельного сторонника на Purple Records в составе Deep Purple, рисковали оказаться в незавидном положении. Но когда рядом не оказалось Яна Гиллана, мне стало еще любопытнее увидеть новый состав. Как парни справятся с ситуацией?

Когда мы заселялись в отель, Ковердейл и Хьюз сидели в баре вестибюля. Они позвали нас к себе, и мы познакомились. Классные парни. Тогда я этого не знал, но и Дэвид, и Гленн на всю жизнь останутся моими друзьями и коллегами, два невероятных вокалиста и компанейских парня. Мы немного выпили, обменялись историями и позже решили пойти в ближайший торговый центр, прикупить «отпадные» шляпы и джинсы-клеш с вышивкой – то, что мы называли «европейской одеждой».

Мы сели в такси и по дороге в магазин подумали, что лейбл устроил нам замечательную рекламную кампанию, потому что мы то и дело замечали большой знак с надписью ELF. Вот и подумали, ничего себе, а они, наверное, в нас тут неслабо верят! Позже мы узнали, что ELF – местная нефтяная компания, а слово elf на немецком означает «одиннадцать». Досадно, но по крайней мере на один больше десяти. Вот так!

Сперва зашли в обувной. Голландия исторически является родиной деревянных башмаков – достаточно лишь взглянуть на моего старого приятеля Брайана Мэя из Queen – Гэри помчался в отдел башмаков и купил себе пару. Он их примерил и начал немного пошатываться, но вскоре, похоже, привык. Остальные ребята тоже себе купили, мы заплатили и вышли из магазина в поисках какой-нибудь классной сценической одежды. Начали переходить улицу, и когда Гэри (да-да, тот, что в башмаках) сошел с края тротуара, тут же полетел и здорово подвернул ногу. Везунчик, что тут скажешь!

На следующий день был концерт, и мы знали, что Гэри ни за что не сможет играть. Мы отвезли его к доктору, тот намотал эластичный бинт и велел не вставать с кровати. Надо же, спасибо, доктор! Позвонили Брюсу Пейну в Нью-Йорк и рассказали о случившемся, и он посоветовал связаться с Марком Носифом в надежде, что тот свободен. Марк оказался свободен – купили ему билеты, и тем же вечером он прилетел. Мы отменили первое шоу, но дальше выступали с Марком, пока у Гэри не зажила лодыжка.

С тех пор – в кои-то веки – все стало получаться. Альбом Carolina County Ball скромно продавался в Британии и Европе, но, выступая на разогреве у Deep Purple, мы быстро приобрели репутацию отличной концертной группы. Когда тем летом альбом вышел в Штатах – с другим названием, и, честно говоря, не знаю, почему – L.A. 59 – он практически остался без внимания, не считая растущего круга фанатов, видевших нашу группу живьем.

Несмотря на отсутствие продаж, будущее Elf казалось как никогда оптимистичным. Мы здорово выступили на разогреве у Deep Purple. Когда в конце 1974-го на лейбле Purple Records вышел альбом Butterfly Ball, в Британии и Европе пластинка удостоилась большого внимания. «Love Is All» попала на первую строчку во Франции и Нидерландах, в Австралии – в Топ-10, а в Великобритании – в Топ-30, и, как уже было упомянуто, я получил свою «золотую» пластинку. Анимационная версия появилась на телевидении по всему миру, от Британии, где ее до сих пор иногда показывают, до Австралии, и в конечном итоге Америки, когда год спустя там вышли альбом и сингл. Однако все это никак не способствовало продвижению группы, но, по иронии судьбы, именно эта ситуация внезапно подвела меня к новой, совершенно неожиданной главе собственной истории.

В течение следующего года, в дополнение к нашим клубным выступлениям, Elf дали около шестидесяти больших концертов по всему миру, выступая на разогреве у Deep Purple. Новый состав в лице Ковердейла-Хьюза-Блэкмора вдохнул в группу новую жизнь. Их первый совместный альбом, Burn, стал классикой. Живьем они любили устраивать долгие импровизационные джемы. Могли себе позволить. Весь сет, включая выходы на бис, состоял всего из девяти песен, и с предыдущего периода исполнялись лишь три композиции. Считалось, что, если ты не играешь новые песни – значит, ты продался. Deep Purple служили нам вдохновением; группа, которая по-прежнему пыталась доказать, что и она способна выйти на этот уровень.

Яркие запоминающиеся события: их было так много, что за всем и не уследишь. После периода записи и гастролей по Великобритании мы выступали с Purple на одних из самых крупных площадок в Америке. Первое шоу состоялось в Orange Bowl в Майами, перед публикой 80 000 человек: Elf, затем J. Geils Band, а потом Deep Purple. Как вам такой вечерок в 1974 году?

Два дня спустя мы открывали стадионный концерт в Хартфорде на 20 000 человек, и вместо J. Geils Band были Aerosmith. А теперь на секунду подумайте об этом. Выходишь на сцену с важным лицом, зная, что должен проявить себя и выдержать следующий натиск – Aerosmith и Deep Purple. А спустя еще два дня мы выступали на разогреве, и J. Geils вернулись в строй – в Канзас-Сити на стадионе Arrowhead (78 000 человек). После чего был Хьюстон (45 000 человек). Может быть, мы с Elf и не продали много пластинок, но теперь оперировали на совершенно другом уровне. Теперь это было похоже на успех!

Гастрольные условия, конечно, были ужасными. Парни из Deep Purple пригласили нас в свой заказной «Боинг 720», пассажирский самолет, «Звездолет», и мы летали с одного концерта на другой. Салон переделали в огромную гостиную, где располагался пианино-бар (это был электроорган) и первый видеокассетный магнитофон, который мы увидели, а также целая фильмотека с последними новинками. В хвосте самолета находилась небольшая набитая подушками комната с огромной хозяйской спальней, где стояла широченная кровать и имелся душ. По бокам самолета огромными пурпурными буквами было написано название группы, как у Led Zeppelin, которые первыми использовали «Звездолет» для своих нужд. Мы ели и пили как короли, приходили к ним обычно утром, чтобы насладиться шампанским, креветочным коктейлем и посмотреть новейший фильм. Славные были времена, и, если это не разжигало аппетит к успеху, наверное, ты уже был мертв.

Стадион Astrodome в Хьюстоне запомнился особенно. Ни одна рок-группа масштаба Purple никогда там раньше не выступала, и нас поразила сама конструкция. Первый стадион с куполом, такой огромный, что мог в любую погоду вместить бейсбольную и футбольную[21] команды. Публику не пускали на поле из-за нежного покрытия AstroTurf. Они остались на плюшевых сиденьях с идеальным видом вокруг пустой внутренней площади. Когда мы выступали, нам казалось, что публика в нескольких километрах от нас, и это рок-шоу, где толпа несильно участвовала. Наконец, на сцену вышли Purple, и Гленн тут же пригласил публику «спуститься», и они спустились! Словно рой пчел, стали перепрыгивать заграждения и помчались прямо по этому прекрасному газону. Руководство стадиона вышло из себя и угрожало судом. Когда концерт закончился, группу за причиненный ущерб оштрафовали на 60 000 долларов. Ричи понравилось. Такую рекламу невозможно купить. Мы и раньше слышали об этом, и по-прежнему верили, что это может быть правдой.

В конце года мы снова прокатились по Штатам в компании Deep Purple, на этот раз между нами впихнули Electric Light Orchestra. В тот год ELO выпустили в Америке свой первый сингл («Can’t Get It Out of My Head») и альбом (Eldorado), которые кардинальным образом отличались от того, что играли мы. Все же я заметил, если брать музыкальную помпезность, они не так далеко ушли от Purple. И действительно, Purple приняли осознанное решение пойти в этом направлении, сочинив некоторые новые песни, особенно это касалось заглавной композиции альбома, «Burn», где присутствуют нео-классические клавишные. Я начал подумывать о том, как самим двигаться в более авантюрном направлении.

Будучи группой разогрева, мы экономили как могли. Во время европейского тура гастролировали с техниками Purple в их гастрольном автобусе. Они нас тут же приняли, поскольку большинство из нас такие же ненормальные, как и они, а некоторые и вовсе с приветом. Каждую ночь до утра мы пили, курили (все, что могли достать), играли в карты и просто веселились.

В отличие от роскошных комфортабельных навороченных автобусов, на которых группы катаются сегодня, раньше там не было ни кроватей, ни туалетов, лишь ужасно неудобные сиденья. Будучи невысокого роста, я всегда пользовался тем, что мог лечь, вытянув ноги, и спать на верхней койке. Когда я впервые так сделал, автобус остановился в зоне отдыха, и после того, как все поели, мы проехали несколько километров, как вдруг до них дошло, что меня «забыли». Они развернулись и доехали до остановки, чтобы забрать меня, но Ронни там не было. Паника. Когда я проснулся, слез с верхней койки и спросил, осталась ли еда, им было не до веселья! Правда, потом мы сидели и ржали как ненормальные, вспоминая разные истории.

Долго в такой обстановке спать практически невозможно, даже если выбился из сил, поэтому приходится просто себе всячески «помогать» заснуть. В последующие десятилетия будут доступны десятки снотворных, но в 1970-х выбор был ограничен. Уснуть в автобусе Purple можно было, лишь приняв лекарство, о котором я раньше никогда не слышал – Мандракс. Это европейская версия американского Метаквалона, и купить его можно было где угодно. Да еще и сладкий как конфета. Но ты не просто засыпал. Они погружали тебя в другую реальность. Первый раз я попробовал эту штуку в Альпах, и когда пошел в палатку мороженого, рожок оказался у меня на лбу. Не смог попасть в рот.

Поездка через горы поражала и вдохновляла, особенно когда ты под таблетками и алкоголем. Мы заехали в отель и тут же направились в бар. Это была вторая половина дня, и чуть более воспитанная и приличная клиентура, сидя в очень престижном ресторане, попивала коктейли перед заездом в отель. Одним из наших «собутыльников» был Ян «Ферги» Фергюсон. Гитарный техник Ричи Блэкмора и колоссальная личность. Полагаю, именно такой человек и должен работать у такого перфекциониста как Ричи. Пример: менеджер отеля немного зазнался, но слегка смягчился, когда мы объяснили, что мы с тусовкой Deep Purple. Бар быстро наполнился нашими друзьями, и мы начали веселье.

Мы были слегка голодны, поэтому один из техников отправился на кухню и явился в фартуке и колпаке шеф-повара, а сам в это время выкатил поднос с чем-то вроде бутербродов с курицей, говядиной или сыром. Ферги приспичило справить нужду, но он не стал заморачиваться и идти в мужской туалет – просто взял и помочился прямо в баре. Менеджер это увидел и пришел в бешенство. Он настоял на том, чтобы мы покинули бар, но Ферги его на некоторое время очаровал, и после нескольких бокалов этот парень был своим. До тех пор, пока Ферги не решил повторить свой подвиг и не обоссал менеджеру ногу. Парни из Purple прибыли в тот самый момент в поисках пива. Как бы не так! Всю тусовку выгнали из бара и ресторана, а мы стали причиной, по которой всем отказали в еде и выпивке.

Тур прошел хорошо. Мы завершили гастроли в Европе и отправились в Лондон, Манчестер, Ньюкасл, Бирмингем… Во время выходного вечера в Ковентри компания Warner Bros вручила парням из Purple «золотые» альбомы, закатив неслабый банкет со всей присутствующей организацией Deep Purple. Все, затаив дыхание, ждали придет ли Ричи, но безуспешно. Он был человеком-невидимкой в черном, и никому его пути неисповедимы. Вечеринка закончилась в районе 11 часов вечера, и ребята из Purple отправились домой со своими наградами, но бесплатный алкоголь лишь подогрел техников. Они (и мы) продолжили заказывать выпивку уже в отеле у ночного портье, пока он не прикрыл лавочку.

Когда ночной портье закрыл бар, мы стояли и истекали слюной, поглядывая на запретный напиток. Соблазн был ужасно велик. Кто-то взломал дверь – я не говорю, что это был Гэри, хотя, чего скрывать – и все стали передавать друг другу бутылку и поспешно выпивать. Мы допили оставшееся и, счастливые, разбрелись по номерам, в полной уверенности, что удастся избежать наказания. Нам ведь пить хотелось! Что тут такого?!

Может быть, и сошло бы с рук, но как только мы поднялись к себе на этаж, теперь уже голый, Гэри решил, что огнетушитель слишком долго висит без дела, и тут же сорвал его со стены. И в этот момент в коридоре появилась пожилая дама, увидела Гэри, закричала и убежала. Гэри запаниковал, и когда пошел вешать огнетушитель на стену, то повесил кверху ногами, и эта штука выстрелила. Всюду пошла пена, и Гэри, словно ракета, улетел к себе в номер, все еще держась за огнетушитель. Он влетел в дверь, забежал в туалет, поскользнулся, и огнетушитель упал прямо в унитаз, который разбился пополам. Теперь у нас была пена и гейзер воды, быстро наполнявшей его номер. И мы сделали то, что сделали бы любые настоящие друзья. Убежали к себе в номера, заперев за собой двери, оставив Гэри все это расхлебывать. Где-то через полчаса раздался стук в дверь и крик:

– Полиция! Откройте дверь!

Я открыл, и мне сказали собирать манатки и выходить в вестибюль. Я собрался, спустился, а там вся наша команда техников и остальная группа. Нас выгоняли – не только из отеля, но и из города. Прежде чем спуститься в вестибюль, техники забросали полицейских подушками и мусором из своих номеров, поэтому никакой пощады теперь ждать не пришлось. Нас загрузили в автобус и фактически сопроводили за черту города, затем ждали, пока мы исчезнем вдали.

Решив, что искать нас никто не будет, мы вернулись в город и пытались заселиться в другой отель, но полицейские всех предупредили, чтобы эту группу мошенников, вандалов и дикарей, крадущих пиво, больше никуда не пускали и не давали номера.

Что теперь? Тем вечером было выступление, а спать, чтобы прийти в себя после похмелья, негде. Кто-то предложил местный аэропорт, поэтому туда мы и поехали. Припарковали автобус на резервной взлетной полосе и поковыляли, вырубившись прямо на газоне. Кто-то позвонил в офис Deep Purple, и к нам прилетели репортеры и журналисты, а потом еще выяснилось, что менеджмент недоволен ситуацией, особенно нами, и что один из представителей сегодня придет на шоу, чтобы нас уволить. Сон как рукой сняло. Что же мы натворили? Казалось, выхода нет. Техники считали, что песочить нас за желание «весело» провести время – нечестно. А как же иначе?!

К счастью, кто-то из нас заметил паб, идеальное место, и мы решили, что там можно себя утешить (и техников тоже). Мы тусовались там пока, не пришло время готовиться к концерту, и решили, что нам крышка. Мы зависали в своей гримерной перед шоу, крошечной комнатушке с двумя стульями и грязным зеркалом, висевшим над грязной разбитой раковиной.

Что же можно сделать, чтобы попробовать улучшить положение, доказать, что мы хорошие ребята?

Мы разнесли это место ко всем чертям. Комнату украсили лежащими всюду осколками, деревянными щепками, а куски фарфора, как нам казалось, слегка преобразили гримерную, как вдруг вошел менеджер Deep Purple Джон Колетта. Он был в бешенстве. Сказал, что мы идиоты и уволены, и, хуже всего, в прессе об этом обязательно напишут, во всем обвинив Deep Purple. Пока Колетта обкладывал нас трехэтажным, возле двери мы услышали смешок, а там, среди обломков, стоял Ричи – с гитарой наперевес. Он сказал, что нам стоит повторить свои выходки в каждом отеле, и такую рекламу действительно не купишь ни за какие деньги. Ого, ну спасибо, Ричи – мы подумаем! Он шутит? Да нет, он серьезно!

Тут же все изменилось. Джон похвалил за хорошую работу и пообещал устраивать для нас еще больше концертов с Purple и другими его группами. Это было ужасно забавно, но в то же время… странно. Это и есть слава?

Я поклялся больше никогда ничего подобного не устраивать. Что ж, будем надеяться…

9

Rainbow Ричи Блэкмора

В конце тура нас поселили на квартире в Фулхэме, одном из лучших районов Лондона, чтобы подготовиться к третьему альбому. Джон Лорд жил на первом этаже, а Ян Пейс – на последнем, пока они оба не купили дома и не переехали. Нам выделили последний этаж, и мы поставили в комнате электрофортепиано, где мы с Мики Ли могли работать.

Жили мы совсем рядом с железнодорожным вокзалом Парсонс-Грин, поэтому кататься по городу было легко и дешево. Также через дорогу находился отличный паб. Казалось, каждый постоялец был ветераном Второй мировой и все еще жутко злился на немцев, потому что они «разбомбили [нашу] закусочную». Серьезные мужики. Но у них стояло расстроенное пианино, чтобы аккомпанировать не попадающим в ноты певцам, и благодаря этому мы не так сильно скучали по дому. Нам понравилась идея жить и работать в Лондоне, но как группа мы не были дома уже почти целый год. К счастью, пиво тогда было реально дешевым, потому что каждый из нас получал всего 5 фунтов в неделю (это около десяти баксов), чтобы купить еду и напитки. Картошка была для нас самым дешевым вариантом, поэтому мы ее запекали, жарили, отваривали, поджаривали, и она нам осточертела.

Бо́льшую часть денег мы оставляли на поиски чего-нибудь покурить. Всегда были на стреме, чтобы снабдить себя товаром. Тот факт, что мы были патлатыми американцами, несомненно, помогал, но достать хороший наркотик в Лондоне в середине 1970-х оказалось не так просто. В Америке с травой проблем не было, но в Лондоне это оказалось большой редкостью. Был только черный гашиш и коричневая смола, смешанная с кучей табака.

Однажды мы пошли в местный магазинчик, к нам подошел водитель огромного «Кадиллака» 1960-х и спросил, не хотим ли мы травки. Отлично! Он хотел 10 фунтов за якобы полный пакетик, но на всех оказалось всего семь фунтов, чтобы дотянуть до конца недели. Мы спросили, устроит ли его такая сумма. Умоляли его. Наконец, он согласился, мы опустошили карманы и помчались обратно к себе на Харблдаун-роуд.

Добравшись до дома, мы аккуратно выудили сигаретную бумагу, и Стиви скрутил, по словам британцев, «большой-пребольшой косяк», который мы затем зажгли как фейерверк. По очереди передавали и пыхтели – делали глубокий затяг – и ждали, пока накроет. Спустя несколько минут кто-то спросил, накрыло ли кого. Никого, поэтому мы скрутили еще одну «ракету» королевского размера и подожгли. Магнит, один из дорожных техников Purple, зашел посмотреть, все ли с нами в порядке, и мы спросили его, что за дрянь мы курим. Он понюхал содержимое конверта и заявил, что это обычная трава. Ну, это понятно, но почему она такая слабая?

– Потому что это трава, – сказал он, пытаясь не заржать. Мы все равно не врубались. – …свежескошенная трава с чьей-то лужайки.

Черт возьми. Развели как лохов. Только теперь мы даже не могли позволить себе купить картошку и поделить на всех.

Бо́льшую часть материала для нового альбома мы с Мики придумали примерно за месяц, работая в крошечной комнатной студии на квартире в Фулхэме. Затем потащили группу в студию Kingsway Recorders, принадлежавшую Яну Гиллану, записать треки. Роджер Гловер, снова выступивший нашим продюсером, раньше уже делал на этой студии различные миксы Deep Purple, поэтому чувствовал себя там комфортно. Мы записали в Kingsway все основные дорожки, пока не пришлось съезжать, потому что приперлась другая группа. Роджер забронировал нам студию AIR, чтобы завершить запись альбома. И первым в AIR мы увидели владельца, Джорджа Мартина. Да, того самого Джорджа Мартина[22] из Beatles. Мы испытывали перед ним благоговейный страх, но с ним оказалось очень комфортно. Мы почувствовали себя особенными.

Достаточно сказать, что AIR оказалась огромной навороченной студией, где блуждало множество интересных людей. Нашими операторами пленки были сыновья двух успешных звезд, Питера Селлерса и Спайка Миллигана. Также там работал легендарный звукоинженер Beatles, Джефф Эмерик. Именно в этой креативной обстановке мы сочинили третий альбом Elf, Trying to Burn the Sun.

Однако пластинка, на мой взгляд, так и не получила признания и продвижения, которого заслуживала – третий и, как оказалось, последний альбом Elf стал лучшим в нашей дискографии. В середине 1970-х рок-музыка как альбомная форма искусства достигла своего пика. Такие новые разноплановые группы, появившиеся после Beatles, вроде Queen, Little Feat, ELO, Lynyrd Skynyrd Genesis и Eagles, собирались вписать себя в историю, тогда как выжившие «шестидесятники» вроде Rolling Stones, The Who, Led Zeppelin, Deep Purple и Black Sabbath теперь достигли своего музыкального пика.

Настало время раздвигать границы. Не существовало никаких запретов. Зная это, мы с Мики Ли сочиняли самую авантюрную музыку. Если первые два альбома Elf брали за основу старый добрый рок-н-ролл, то пластинка Trying to Burn the Sun («Пытаясь обжечь солнце») соответствовала своему названию, и мы действительно ставили перед собой высокие цели. Треки вроде «Prentice Wood» продемонстрировали совершенно новый уровень владения инструментами и умение сочинять песни, что-то вроде группы Allman Brothers на полном ходу, тогда как «When She Smiles» показывала, насколько мы стали опытными музыкантами – где-то между Zeppelin и the Stones, когда те слегка ослабляли энтузиазм. В других песнях вроде «Black Swampy Water» и «Good Time Music» сохранялся свободный дух ранней музыки нашей группы, но с большим чувством легкости и уверенности. Дерзкий стиль.

Впервые Elf отправились в студию, где сделали больше, чем просто скопировали свои концертные шоу. Роджер принес струнные оркестровые аранжировки, придумал красивые вокальные гармонии и призвал ничего не бояться и рисковать. И вдруг в треках вроде «Wonderworld» и «Streetwalker» появилась продуманная музыкальная драма и отличное исполнение. Это было началом чего-то действительно особенного. Мы чувствовали это каждый раз, когда переслушивали треки. Может быть, настанет наш момент. И с нас наконец снимут проклятие.

Но когда альбом вышел, меня в группе уже не было – как, впрочем, и самой группы.

Именно в тот момент, пока мы с Мики Ли все еще находились в Лондоне и вместе с Роджером Гловером работали над альбомом Butterfly Ball, однажды в студию заехал Ферги. Purple вернулись в город и Ферги остановился у Ричи. Ферги спросил, не хотим ли мы пойти в клуб на выходные вместе с ним и Ричи – может быть, поджемовать. Разумеется, мы согласились. Где и когда?

Это был маленький клуб Winkers Farm, расположенный на половине пути между домом Ричи в небольшом провинциальном городишке Кемберли и студией Kingsway, что в центральном Лондоне. Известный каждому (с таким названием этого не избежать) как «Wankers Farm» (Ферма дрочеров), Winkers действительно находился на настоящей ферме, в красивейшем графстве Букингемшир, и был бывшей конюшней, переделанной под клуб. Мне сказали, что он до сих пор открыт. Только теперь там куча звезд с реалити-ТВ. Однако раньше там по выходным выступали группы.

Мы с Мики взяли напрокат машину и договорились встретиться там с Ричи и Ферги. Вполне понятно, что, впервые находясь рядом с Ричи при таких обстоятельствах, мы нервничали. Нас подписал лейбл Deep Purple, мы прокатились с ними по всему миру, но с Ричи увиделись в дороге лишь один раз. Разумеется, все было не так неформально. К счастью, вопреки его репутации отчужденного парня, Ричи оказался классным, и с ним было приятно зависнуть. Ему нравилось посмеяться, и он всегда над кем-нибудь прикалывался.

Мы расслабились, и вскоре менеджер клуба, хорошо знакомый Ричи, подошел к нам и спросил, не хотим ли мы устроить заварушку на сцене. Этого было достаточно. Ферги достал из машины гитары Ричи, и мы запрыгнули на сцену. Он подключился к усилителю, и тут же зазвучал прекрасно, даже когда настраивался. Кто-то предложил исполнить блюзовую композицию, поэтому мы сыграли «Stormy Monday», и хоть я ее уже сто раз до этого исполнял в клубах, это было нечто другое. Следующей сыграли классическую тему Дона Никса «Going Down», и снова чудесно исполнили ее вместе. Обе песни стали нашим основным выбором, когда бы мы ни играли в других ночных заведениях, где оказывались следующие несколько лет.

После этого мы с Мики почти каждый выходной ходили тусить с Ричи, чтобы поиграть. Однажды вечером Ричи спросил меня, слышал ли я когда-нибудь песню «Black Sheep of the Family», и он удивился, что это была моя любимая песня малоизвестной британской прогрессив-рок-группы Quatermass (по случайному совпадению, их басист-вокалист Джон Густафсон отметился на пластинке Butterfly Ball). На самом деле прежде «Black Sheep» записал британский певец Крис Фарлоу, но я только потом узнал – познав значимость, по-видимому, случайного вопроса Ричи.

Как я узнаю позже, Ричи Блэкмор любил игры разума. Он в них был чрезвычайно хорош. Еще он не сидел на месте и всегда искал возможность улучшить свое мастерство. Все это было мне на руку и, в конечном итоге, сыграло против меня.

Спустя несколько дней после вечера в Winkers со мной связались из офиса Deep Purple и спросили, не хотел бы я спеть «Black Sheep of the Family» для записи трека, который хочет сделать Ричи. Ух ты! Неожиданно! С другой стороны, полагаю, я показал себя на пластинке Роджера Butterfly Ball. А потом еще и совместный джем в клубе Winkers Farm. Но тем не менее это все равно было нечто другое.

Нам забронировали студию Kingsway, где на клавишных Ричи также использовал Мэттью Фишера, известного по группе Procol Harum, еще один мой фаворит. Мне казалось, запись прошла хорошо. Ричи, вроде бы, пребывал в восторге, но потом все как-то затихло, и я услышал об этом лишь несколько месяцев спустя, когда мы снова выступали на разогреве у Deep Purple.

Одним из последних шоу было выступление в Миннеаполисе, после чего отыграли два отдельных концерта, а затем финальные шоу. Мы снова гастролировали в своем фургоне и селились в отель в два расположенных через стенку номера, где жила группа и четыре наших техника. Мы приехали туда в обед, выпили пару коктейлей, затем вернулись в номера, чтобы слегка освежиться перед шумной ночкой в клубах города. За несколько часов до того, как мы собирались уходить, зазвонил телефон, и, к моему удивлению, это оказался Ричи. Я подумал, может быть, он хочет пойти выпить, что было бы здорово, поскольку Ричи не очень любил тусоваться на гастролях с теми, кто ему не нравится. Вместо этого он спросил, не хочу ли я прийти к нему в отель и поболтать. Чего? Опять я или группа что-то натворили? Какой-нибудь косяк на гастролях, и Ричи меня за это накажет? Я тут же сел в такси, поехал в отель Deep Purple, задаваясь вопросом, какого черта случилось.

Добрался до его номера и постучал в дверь. Меня встретила красивая девушка в тонком пеньюаре. Занавес задернут, чтобы не попадал дневной свет. В комнате горели свечи. Ричи сидел при свете одной из них, изящно бренча на акустической гитаре. Встал и поприветствовал меня с иронической насмешкой, к которой я потом привыкну. Налил выпить, и мы немного поболтали, пока он наконец не объяснил причину встречи. Он решил выпустить версию «Black Sheep of the Family», которую мы записали, как сольный сингл. Хотел записать ее с Purple, но группа идею отвергла. Они теперь шли своей дорогой. Второй альбом в составе Ковердейла-Хьюза, Stormbringer, только что вышедший, больше напоминал слияние рока и фанка, и Ричи это совсем не нравилось. Больше всего, я думаю, он был обижен, что новые ребята пришли и резко поменяли музыкальное направление Deep Purple. Он решил записать «Black Sheep» без Purple отчасти потому, что упертый, отчасти для того, чтобы, как мне кажется, насолить и разозлить Purple. Однако он застал меня врасплох, когда сказал, что ему нужен трек еще и для второй стороны сингла. У него есть идея, сказал он, которую он сыграет, и, если мне понравится, может быть, я смогу придумать мелодию и текст. Ричи сыграл мне песню, и она оказалась замечательной. Мощный помпезный номер, гордый и дерзкий. Правда в том, что я решительно настроил себя на то, что трек мне понравится, чтобы потом всем сказать, что я написал с Ричи Блэкмором песню, а он тогда считался одним из известнейших гитаристов на планете. Я сказал ему, что песня замечательная, и я не могу дождаться, когда мы уже начнем над ней работать.

Ричи кивнул, затем проинформировал меня о том, что у него уже на следующий вечер забронирована студия и он хочет, чтобы ребята из Elf сыграли, а я спел и придумал текст. Да проще простого! Но именно так мне и нравилось работать. Никогда не искал легких путей. Заставляешь себя работать на пределе возможностей. Я лишь молился, чтобы на этот раз было именно так.

Я вернулся на такси к себе в отель, где меня ждали парни, сгорая от любопытства, что же хотел Ричи. Я сказал им, что студия забронирована, и они пребывали в экстазе, даже Стив, чья гитара, очевидно, была не нужна. Вдруг как по волшебству кто-то достал бутылку бурбона, и мы закатили вечеринку, а я тем временем удалился в угол, чтобы писать то, что, надеюсь, не станет некрологом моей карьеры, и приготовиться петь для Ричи завтра.

Вступление к новой композиции должно было стать традиционной английской фолк-песней «Greensleeves», которую, как полагали, Король Генри VIII написал для своей любовницы и будущей королевы, Анны Болейн. Теперь же многие считают, что произведение основано на старой балладе эпохи Элизабет. Как бы там ни было, я подумал, что этот временной период отлично подходит для песни и текста. Я написал о злобном феодале, похитившем красивую барышню, разозлив местных до такой степени, что они восстали и требовали возмездия.

В первый раз, но ни в коем случае не в последний, я напишу текст, придумав фантастический сюжет. И действительно, когда мигом пролетели несколько следующих лет, в музыкальной прессе стали иногда говорить, что я «одержим» мифическими персонажами, королями и королевами, ангелами и демонами, подземельями и драконами. Однако я считал, это реально подходит эпичной рок-музыке, которую мне нравилось исполнять. Эти темы здорово сочетались с моим голосом и богатым воображением.

Следующим вечером, находясь в студии, я терпеливо слушал, пока Ричи с ребятами репетировали, а потом записывали трек. Я решил, что мои тексты сюда впишутся. Я ведь не себе пытался угодить. Наконец, поздно вечером они закончили запись. После чего настала моя очередь. Встав перед микрофоном, я необычайно нервничал. Ричи не давал мне никаких намеков, за исключением того, что я просто делаю ему одолжение. Но просто так, без продолжения, не просят прийти и спеть на первом сольном сингле, да еще и спеть для второй стороны. А что если это хит? На самом деле я даже не осмелился задать себе все эти вопросы. «Love Is All» оказался хитом, но более звездным я от этого не стал. Все дело в Роджере и альбоме Butterfly Ball, и вполне заслуженно.

Наши отношения в музыкальном плане между мной и Ричи стали расти. Начиная с джема в Wankers и заканчивая моим исполнением «Black Sheep», а теперь вот это, не знаю, как и назвать – наша запись с моими друзьями из Elf в качестве аккомпанирующей группы. Это явно что-то значило. Я также знал, что мое будущее напрямую зависит от следующего сделанного шага.

Нашим звукоинженером был замечательный Мартин Бёрч. Он не только записывал Deep Purple, но и во время турне сидел за пультом, поэтому Ричи ему доверял. Я с трудом притащил задницу в студию и поставил свои каракули на пюпитр. Вот и наступило окончательное испытание моих способностей. Мартин включил мне трек, чтобы я зафиксировал наушники на голове, и мы начали.

Это был классный зажигательный трек, поверх которого пел я, но решил, что надо поработать над исполнением, поэтому попросил еще один дубль. Выждал момент и, не услышав никакого ответа, повторил свою просьбу. Тишина. Лиц за пультом было не видно, и в состоянии паники я подумал, что все в ужасе выбежали из студии.

Затем в студию шагнула фигура в черном и подошла к вокальной кабинке. Ричи зловеще усмехнулся и сказал: «То, что надо!». Потрясающе. Я сделал это! Но затем во мне проснулся перфекционист, и я попросил его дать мне записать еще один дубль. Ричи кивнул и вышел. Я спел еще раз пять, пока Ричи снова не сказал, что первый дубль, на его взгляд, самый удачный. Ладно! Сойдет. Если легендарный Ричи Блэкмор счастлив, то мне здесь больше делать нечего.

Оставалось название, но я лишь написал историю, и очевидного названия не было. Ричи предложил «Sixteenth Century Greensleeves», на том и порешили. Идеально. Он с первого дубля записал невероятное соло, и все было готово.

Финальное шоу тура с Deep Purple состоялось в Балтиморе за неделю до Рождества 1974-го. Elf должны были продолжить турне с Purple в Европе и отыграть несколько концертов. К тому времени, как мы доехали до Мюнхена, конфликт между Ричи и остальными участниками Deep Purple достиг апогея.

Джон Лорд в особенности был крайне недоволен, тогда как Ричи держался от него подальше. Джон позвал меня в сторону и сказал, что Ричи уходит из группы, и, если он попросил меня спеть для нового проекта, ни в коем случае этого не делать, ни под каким предлогом. Джон сурово посмотрел на меня, что умел делать очень хорошо, и предупредил, что это «закончится плачевно», а у Elf прекрасное будущее, поэтому самое мудрое решение – это отказать Ричи.

Я признательно кивнул, хотя сам тут же об этом забыл. Слишком отчаянно пытался скрыть восхищение. Если Ричи Блэкмор хотел, чтобы я работал с ним, я, безусловно, не собирался отказываться от такого предложения. Вы шутите? Мои мечты были тесно связаны с группой Elf, но после трех альбомов, неплохих, но коммерчески провальных, даже после всего того продвижения, что нам устроили Deep Purple, я знал, что рано или поздно все закончится. Это лишь вопрос времени. Скоро мне уже стукнет 33 года – совсем древний, если говорить о возможности чего-то добиться в музыкальном бизнесе.

Когда тем вечером Ричи после концерта отвел меня в сторону и заговорил о том, что есть идея выпустить не только сольный сингл, но и «сколотить группу», о которой он грезил последние несколько лет и верил, что я подхожу на роль певца и соавтора песен, я изо всех сил старался от радости не прыгнуть до потолка. И, хотя в голове по-прежнему звенели слова Джона, от такого предложения я отказаться просто не мог.

Единственное, что заставило меня задуматься, – я не знал, как скажу ребятам из Elf, что оставлю их. Понимал, что стою на распутье, и, если бы не сделал этот шаг, то потом бы сильно пожалел. Но как я мог оставить ребят? Я задал этот вопрос Ричи и, к моему мгновенному облегчению, он сказал, что хотел бы видеть в нашем проекте всю нашу группу (к сожалению, кроме Стива). Ричи считал, что мои ребята идеально ему подходят. Мне не хотелось бросать Стива – да никому из нас не хотелось, – но он и сам понял, что другого варианта нет.

Будучи самоуверенными джентльменами, Джон, в недоумении мотая головой, Дэвид, Гленн и Ян пожелали нам удачи. И теперь, получив такое благословение, мы приготовились к новым приключениям.

Что ж, теперь мы официально оказались на углу Крутой школы и Сладкой жизни. Вечно это длиться не будет – просто так ничего легко не дается. За следующие пару лет я наконец познал, что такое жизнь в гениальной крутой рок-группе.

Для начала требовалось записать альбом. На этом этапе у Ричи ничего нового написано не было. Только два кавера, «Black Sheep» и абсолютно безумная версия «Still I’m Sad». В оригинале Yardbirds был хор грегорианских монахов. В нашей же версии у Ричи Блэкмора загорались огнем небеса. Но, за исключением «Sixteenth Century Greensleeves», это все, что у нас было в качестве своего материала.

Ричи переехал в пляжный домик рядом с Окснардом, красивом приморском городком чуть западнее Лос-Анджелеса. Мы с Гэри прилетели, чтобы остаться у Ричи, где начали сочинять первый альбом. Остальные ребята в процессе не участвовали. Это же Ричи Блэкмор; с музыкой ему помощь не нужна, требовался лишь тот, кто напишет тексты и споет.

У Ричи сохранились идеи, которые он записал на диктофон ReVox, поэтому я долгое время провел с гитарой и диктофоном у него в крошечной комнатушке, а Ричи, Гэри и один из роуди, английский парень из Ливерпуля по имени Ян, гуляли по городу и отрывались. Ян был «скаузером» первой величины, как называют в Англии жителей Ливерпуля: красноречивый и бесстрашный в любой ситуации. Изначально он был барабанщиком и познакомился с Ричи во время клубных концертов, и в конечном итоге стал его правой и левой рукой. Стоит ли говорить, что они с Гэри сразу же подружились и постоянно устраивали вечеринки и кутили. Не думаю, что клубы Лос-Анджелеса пришли в себя после этой парочки!

Первой песней, которую мы с Ричи написали вместе, стала «Catch the Rainbow». Думаю, идеально ее можно описать как «средневековый блюз». Мы с ним согласились, что хотим для большинства песен более классические темы, и после «Sixteenth Century Greensleeves» у нас появилась еще одна. Третья песня, написанная в Окснарде, стала необычного размера в три четверти и называлась «Self Portrait» («Автопортрет»). Помню, позже Ричи объяснил удивленному музыкальному журналисту, что «Self Portrait» фактически нечто среднее между «Jesu, Joy of Man’s Desire» Сабастьяна Баха и «Manic Depression» Джими Хендрикса. Но прикол в том, что он прав. Мы придерживались именно такого образа мышления.

Затем мы с Гэри улетели домой помочь остальной группе подготовиться к переезду в Калифорнию. Взяли с собой кучу одежды и небольшое количество домашних принадлежностей для нового жилья, и я хотел взять свою машину, потому что в Лос-Анджелесе никто пешком не ходит, а наши новые дома находились на границе Лос-Анджелеса и округа Вентура[23]. Техники и остальные музыканты группы должны были заселиться в двух многоквартирных прибрежных домах комплекса Whaler’s Village, а мой номер находился в доме Malibu Bay Club.

Через стенку от меня жил Мартин Бёрч. Джон Лорд также имел в Bay Club свое жилье. Purple заменили Ричи прекрасным Томми Болином и тоже жили в Лос-Анджелесе, собирались приступить к записи первого альбома с ним. Затем Марк Носиф приехал и остался у меня, и почти вся наша «эльфийская» дружина была в сборе. Жители Malibu Bay Club любили уединение и спокойствие, а в комплексе Whaler’s Village можно было отрываться. Мы встретили известного комедийного актера Джонатана Уинтерса, у которого там тоже жилье, как он сказал, для того, чтобы «сбежать от благоверной». Он приезжал квасить по выходным и постоянно нас развлекал.

Ричи отвез нас в Западный Голливуд, где показал гриль-бар Rainbow, самый крутой клуб на бульваре Сансет. Я уже был там во время нашей поездки в Лос-Анджелес с Elf, но еще не видел такого королевского приема, которого удостаивался Ричи. На этот раз Марио, владелец, с которым у нас прежде возникали небольшие разногласия в соседнем клубе Whisky a Go Go, не стал вышвыривать меня на улицу, а передал от своего имени бутылку шампанского. Я знал, что она для Ричи, а не для меня, но наслаждался тем, что хоть на время окунулся в эту славу, чувствуя, что скоро, безусловно, настанет и моя очередь.

10

Через тернии к звездам

Теперь у группы было название. Rainbow. Разумеется, в честь того самого гриль-бара.

Когда настало время сочинять, правила были простыми: Ричи писал музыку. Я писал слова и бо́льшую часть мелодий. В песнях, которые я сочинял с Ричи для первого альбома, присутствовал некий стиль Ренессанса. В Elf мы любили здорово проводить время и вышли за эти пределы лишь на последнем альбоме. Теперь же мне выпал шанс себя превзойти. Зачастую мы с Ричи обсуждали это далеко за полночь; хотели, чтобы Rainbow получился неким музыкальным симбиозом тяжелого рока и тяжелых классических тем. То, что я писал, нельзя назвать поэзией, но хотелось сказать нечто большее, чем «детка, я тебя люблю». Этого требовала музыка, которую мы сочиняли с Ричи.

Будучи с детства заядлым любителем книг, я предпринял попытку привнести некоторые любимые темы в лирику. Я всегда был своего рода мечтателем. Погружался в вымышленные миры, читая научную фантастику и то, что помогало развить воображение. Думаю, между научной фантастикой и эрой мифологии много общего, и все это я применил в текстах, которые писал, чтобы они сочетались с музыкой Ричи – на порядок превосходившей все, что он делал в Deep Purple с момента их зенита славы вместе с Гилланом-Дровером. Теперь, когда от Ричи никто не требовал играть более современную смесь фанка и рока, он дал себе волю. Работа с ним повергала меня в трепет. Я многому научился.

Мы сочиняли и репетировали, пока не настало время записываться. Выбрали студию Musicland в Мюнхене, где Purple записали несколько альбомов. Здесь же записывались Zeppelin, Queen и Rolling Stones. Находилась студия на цокольном этаже отеля «Арабелла-хаус», и еще мы там оставались во время записи. Ричи нравилось все немецкое – даже Бэбс (Барбара), его жена, была немкой – и, похоже, в этой тевтонской обстановке он оживал. Студией Musicland заправлял Джорджо Мородер, который делал карьеру Донне Саммер, но рок по-прежнему правил бал, особенно в Германии.

Если мы не сидели в студии, то регулярно зависали в двух клубах города: Tiffany’s, логотип которого жутковатым образом напоминал «Ричи», и в заведении Sugar Shack («Сахарный домик»). Там я познакомился с замечательными людьми, с которыми дружу по сей день. И если заведение, в котором мы сидели, закрывалось, мы просто шли в студию и продолжали вечеринку.

Отрываться мы не забывали, но и работали так же усердно, как и играли. Песен для альбома было еще недостаточно, поэтому мы сочиняли по ходу записи. Ричи придумал рифф, и я знал, что он станет основой. Назывался он «Man on the Silver Mountain», и я оказался прав. По атмосфере он напоминал «Smoke on the Water», и прошлое Ричи тут же было связано с нашим настоящим. Еще мы записали «Still I’m Sad», которая в исполнении Ричи вывела наш композиторский талант на совершенно новый уровень.

Мелодичные, западающие в душу части, похоже, просто волшебным образом писались сами по себе. Многие песни, ставшие краеугольными камнями моей карьеры, были написаны именно тогда: «Man on the Silver Mountain», позже выбранная в качестве открывающей альбом, мгновенно стала классикой. Мы знали это, еще когда сочиняли. В «Catch the Rainbow» также чувствовалась атмосфера Хендрикса. Но возможность, которую Ричи дал мне как певцу, показать себя и то, кем я на самом деле являюсь, выйти на другой уровень, стала для меня бесценной. Ричи, разумеется, великолепен и поразителен. Он не только замечательный музыкант, но и прекрасный музыкальный идеолог.

У нас имелось множество классных рок-н-рольных номеров, которые мы могли бы придумать с закрытыми глазами, но именно в песнях вроде «Catch the Rainbow» и еще одном эпике, красивой «Temple of the King», мы с Ричи укрепили свою репутацию творческих партнеров. Вот почему мне было тяжело, когда руководство – менеджмент, звукозаписывающая компания, концертные агенты и промоутеры – решили, что с коммерческой точки зрения выгоднее будет переименовать группу в Ritchie Blackmore’s Rainbow. Так же мы и назовем альбом.

Разумеется, я понимал причину. Но это был 1975 год, и все считали, что настоящие рок-артисты ничего не делают только из коммерческих побуждений. Я поговорил с Ричи, и мы решили, что группа будет называться Ritchie Blackmore and Ronnie James Dio’s Rainbow. Но когда вышел первый альбом, было написано: Ritchie Blackmore’s Rainbow! Стало ли это камнем преткновения между нами? Ну, учитывая, что я помогал в написании всех песен и пел их, коротким ответом будет «да». Но что поделаешь? Нюни разводить? В любом случае было уже поздно. Надо было брать быка за рога.

По возвращению в Лос-Анджелес требовались еще некоторые незначительные изменения, а затем все было готово. Все мы считали альбом шедевром, кроме Ричи, и он имел на то все основания, потому что на кону стояла именно его репутация, и он не мог вести себя так же позитивно, как мы – никому не известные музыканты. Спустя годы, записывая первый альбом Dio, Holy Diver, я ощутил ту же тревогу, а остальные участники группы считали пластинку эпичной. И Ричи был единственным, кто рисковал жизнью и репутацией. Он совершенно не спешил делить шкуру неубитого медведя.

Последние несколько дней мы провели за тусовками и весельем, после чего сели на самолет в Калифорнию. В последний вечер закатили пирушку. Отправились в город попрощаться с любимыми клубами и вернулись в пять часов утра, чтобы еще немного выпить в студии. Один из дорожных техников, чье имя я называть не буду, но кто вел себя как одна из наших нянек, пока мы работали над альбомом, обнаружил в подвале открытую дверь и нашел несколько пятнадцатилитровых контейнеров, полных производственных средств.

Перед отелем находился большой фонтан, который в 8 утра по таймеру начинал брызгать водой. Ну как тут устоишь! Роуди протащил по ступенькам два контейнера и вылил их в почти пустой фонтан. Проснулись мы, радуясь прекрасному мюнхенскому солнцу, счастливые и расслабленные, что летим домой. Я одернул шторы, чтобы встретить замечательный день, и взглянул вниз на теперь уже не существующий фонтан. По всему фасаду здания разлетались брызги воды. Все это распространилось и на улицы и забрызгало машины, припаркованные той ночью. И пока мы осмотрительно выехали из отеля, увидели, что персонал, включая менеджера, фактически валяется со смеху. Ребята, добро пожаловать в безумный мир настоящего рок-н-ролла, подумал я. Это сумасшествие невозможно переплюнуть!

Но оказалось, что возможно – и переплюнули.

Прежде чем выпустить альбом, нужно было сделать несколько студийных наложений. Мы с Ричи, его тур-менеджером Колином Хартом и Мартином Берчом полетели на Ямайку. Ричи не мог записываться в Штатах из-за налоговой схемы, которую бухгалтеры придумали для него и всех ребят из Deep Purple, поэтому мы отправились в Dynamic Sounds в Кингстоне, принадлежавшую легенде ска Байрону Ли. Dynamic Sounds была одним из самых популярных мест для записи среди крутых рок-групп. Все, от Rolling Stones до Эрика Клэптона, записывали там в 1970-х музыку. Ричи сказал, что будет здорово, и было – правда, я надеялся на нечто другое.

Мы остановились в отеле в Очо-Риос, около 96 км от Кингстона, а возле аэропорта нас ждала машина – по крайней мере мы так думали. Водителя мы не нашли, поэтому взяли такси, чтобы доехать до отеля Sans Souci. Я с нетерпением ждал нашего приезда, поскольку увидел его изображение на брошюре, пока мы туда летели. (Не было сайтов, где можно найти номер мобильного. Черт – да и телефонов-то не было!). Sans Souci оказался частным элитным курортным комплексом на берегу моря, с территорией примерно в 14–16 соток рядом с Карибским морем. Пять ресторанов, шесть баров, и все оплачено. И это работа? Забудьте. Мне не терпелось добраться туда и попробовать бар на воде прямо в бассейне.

Однако, проехав в такси несколько километров по ухабистым дорогам, мы припарковались возле дома в населенном районе, где поблизости никаких намеков на море. Когда мы спросили у водителя, куда мы попали, он ответил, что это его дом, и он идет внутрь, чтобы поужинать. Мы можем подождать в машине или на улице. Сначала посидели в машине, потом вышли на улицу. Через 45 минут он вернулся, смачно рыгнув, а потом вздохнул, и отвез нас в наш отель. После мучительной поездки на большой скорости через деревянные мосты, раскинувшиеся над глубокими каньонами, мы наконец добрались до Sans Souci. И к этому времени всем хотелось лишь одного – завалиться на кровать и поспать.

Утром мы с Колином и Мартином встретились на завтраке, где наш менеджер сказал нам, что нас хочет видеть какой-то чиновник и надо немедленно спуститься в вестибюль и поговорить с ним. Мы нашли его и спросили, чего он хочет, но он ответил, что не скажет, пока не придет мистер Блэкмор. О завтраке пришлось забыть. От Ричи бесполезно что-либо требовать, не говоря уже о том, чтобы вытащить из постели.

Колин позвонил Ричи, и тот сказал, что сейчас спустится. А сам, конечно же, тут же вырубился. Спустя полчаса чиновник снова стал требовать присутствия мистера Блэкмора, и Колин снова ему набрал, а Ричи сказал, что уже спускается. Сам, разумеется, снова уснул. Прошло еще полчаса. Еще один запрос, и было видно, что тип изрядно разозлен. Прошло еще полчаса, и теперь уже мужик начал не на шутку злиться. Прошло еще полчаса, и уже пошли угрозы ареста, но наконец явился Ричи.

Чиновник спросил у Ричи, какова цель нашего визита. Изучил наши паспорта, затем извинился и сделал несколько телефонных звонков. Вернулся и спросил нас, не знакомы ли мы с королевой Елизаветой и принцем Филиппом. Все премьер-министры Содружества находились в тот самый день в Кингстоне на праздновании годовщины. Похоже, нас ошибочно приняли за подозреваемых в заговоре с целью убийства Королевы. Чиновник все объяснял, а Ричи с крайне невозмутимым выражением лица стоял и пристально на него смотрел. Затем этот тип, извиняясь, что-то промямлил и отпустил нас на ямайское солнце.

Тем вечером мы взяли в прокат машину и поехали разведывать, какая здесь ночная жизнь. Через час нам наскучило, поэтому мы решили вернуться в отель. По дороге заметили забавный придорожный бар и остановились, чтобы выпить на сон грядущий. Там встретили персонажа – иначе и не скажешь, – который представился Крутышом Джонни. Джонни предложил отвезти нас в «лучшее место в городе». Поскольку до этого мы видели только самые худшие места в городе, то с радостью согласились, запрыгнули обратно в машину и поехали следом.

Мы слегка свернули на небольшую параллельную дорогу, которая все сужалась и сужалась, ведя нас через джунгли. Да, джунгли. К тому времени, как мы проехали несколько километров, знали, что ни за что не найдем дорогу домой, поэтому продолжили ехать за Джонни. Казалось, это длилось вечность, как вдруг впереди мы увидели просвет, и там невероятным образом стоял большой дом викторианской эпохи, освещаемый как рождественская елка, с подвешенными на окнах неоновыми вывесками «Добро пожаловать» на всевозможных языках.

Десять-двенадцать полуголых девиц стали резко открывать двери нашей машины, после чего оживленно проводили нас в дом и наверх, в бар. Крутыш Джонни привез нас в бордель, который Мартин прозвал «Розовой волынкой». Всем девушкам мы заказали выпивку и откинулись назад, произнеся тост.

Вдруг раздались выстрелы, и, среди криков, мы помчались к машине. Несмотря на хаос на парковке, Колину удалось выехать оттуда по той же узкой дороге, по которой мы приехали. Мы поехали еще за одним постояльцем, который мчался по главной дороге, и наконец смогли добраться до своего отеля. Забежали в вестибюль, чтобы взять ключи, и нам сообщили, что срочно нужно позвонить нашему другу-чиновнику.

Колин позвонил ему, и тот сказал, что завтра утром всем надо снова спуститься в вестибюль. Боженьки! Что еще стряслось? Утром мы послушно спустились в вестибюль и увидели, что наш друг стоит с двумя детишками. Он хотел автографы. Нет проблем – все, что угодно, лишь бы мы отсюда благополучно свалили.

Альбом Ritchie Blackmore’s Rainbow вышел в августе 1975-го и сразу же стал хитом. В Америке он попал в Топ-30, в Великобритании – в Топ-10, и появился в хит-парадах по всей Европе. На мой взгляд, это был самый успешный хит, о котором я и мечтать не мог. Ричи был очарован: эта пластинка оказалась куда большим хитом, чем первый записанный без него альбом Purple, Come Taste the Band, вышедший спустя пару месяцев после нашего.

Однако возникла потенциальная проблема. Первый тревожный звоночек прозвенел во время репетиции перед нашим первым туром. Однажды вечером мне позвонил Ричи и сказал, что у него некоторые опасения по поводу Крейга Грубера. Начал мне рассказывать о другом басисте и, возможно, по мнению Ричи, тот парень подойдет нам лучше. Звали его Джимми Бэйн, он играл в лондонской группе Harlot («Потаскуха»), и беспокоило ли меня это? Конечно! Крейг был моим другом и отличным музыкантом. В итоге я мало что мог сделать, кроме как выразить поддержку в адрес Крейга. Ричи уже принял решение. Он был настолько убежден, что мы полетели в Лондон, чтобы увидеть этого Джимми в деле, когда тот выступал со своей группой в известном тогда клубе района Сохо под названием Marquee.

Конечно же, Джимми умел играть, но расположил нас к себе тем, что оказался компанейским парнем. Джимми был небольшим пареньком из Шотландии, но харизматичным и вечно позитивным. Когда мы с Ричи с ним познакомились, Джимми жил в Лондоне на Даунинг-стрит, 11. Подождите-ка, а разве это не рядом с британским премьер-министром, который жил на Даунинг-стрит, 10? Да, так и есть. Девушка Джимми была дочерью министра финансов Великобритании. Как у нас в Штатах, только наделенный бо́льшими полномочиями. Когда я поехал забрать Джимми, чтобы поджемовать в доме у Ричи, дверь открыл типичный дворецкий из «Мэри Поппинс».

– Эй, приятель. Можешь позвать Джимми? Нам с ним надо поиграть.

– Непременно, сэр. Я схожу за хозяином…

Джимми вывалился из дома, и мы отправились в паб через дорогу, чтобы залить в себя «Стеллу Артуа», крепкий желтый лагер, который в Великобритании называют «мордобойным». Но стоило Джимми перекинуть через плечо свою бас-гитару, он всегда выдавал отличный результат, каким бы пьяным ни был. Мы любили шутить, что Джимми сыграет даже с закрытыми глазами. Он был принят в группу.

Около недели спустя, на репетициях в Лос-Анджелесе, Ричи снова ошарашил нас новостью. Его перестала устраивать игра Гэри, и он хотел найти ему замену. Я понимал, что обратной дороги нет. Ричи прекрасно чувствовал, кто подойдет ему для концертной группы, и шестое чувство подсказывало ему, что наш состав не тянет. Я с ужасом взял на себя задачу объявить Гэри эту плохую новость, но, как всегда, он удивил меня великодушной реакцией. Он сказал, что Ричи прав, пожелал нам всего наилучшего и спросил, можно ли ему ненадолго остаться с нами в Калифорнии? Разумеется, можно, и он остался, пока мы не нашли ему замену.

Мы перевезли нашу репетиционную студию из Окснарда в Голливуд, чтобы быть среди движухи, и приготовились прослушивать барабанщиков. Старая заброшенная киностудия «Колумбия» на пересечении Гауэр-стрит и бульвара Сансет (известная как Гауэр-Галч[24]) была заново открыта звукоинженером Deep Purple Робертом Сайманом – она получила название Pirate Sound, а сам Роберт прозвал ее «Капитаном Калифорнией». Там располагались два огромных павильона звукозаписи. Один мы арендовали на три месяца, а другой служил проходным двором для групп, включая Deep Purple, доводивших до ума свои новые песни с Томми Болином.

Мы собрали список перспективных барабанщиков и распределили на три прослушивания. Ричи проверял их, запуская слишком быстрый «оттяжной» бит, который длился до тех пор, пока он либо им не отказывал, либо они сами не отрубались. После тщетных поисков в Лос-Анджелесе Ричи связался с еще одним парнем, который жил в Лондоне – звали его Кози Пауэлл.

Кози заработал свою репутацию с группой Джеффа Бека. С тех пор у него вышел сольный хит-сингл «Dance with the Devil», барабанный трек, который он придумал, взяв за основу «Third Stone from the Sun» Джими Хендрикса. Также Кози считался востребованным сессионным барабанщиком среди различных британских коллективов, попадавших в хит-парады, включая Джули Феликс, Hot Chocolate, Донована и Сузи Кватро. Играть Кози умел. Когда британские барабанщики вроде Джинджера Бейкера, Кита Муна, Джона Бонэма, Карла Палмера, Билла Уорда и Яна Пейса задирали планку до невероятного уровня, Кози ничем им не уступал – он был превосходен.

Его самолет прилетел в Лос-Анджелес лишь поздней ночью, но он хотел попасть в студию и тут же себя попробовать. Он зашел в комнату, представился, пошел и посмотрел установку, которую мы ему приготовили, переобулся в боксерки[25] – он всегда играл в боксерках, как будто был бойцом, готовым к чемпионскому поединку – и объявил, что готов.

Мы начали с молниеносного «шаффла», прошло несколько минут, и звучал только бит. Кози остановился и сказал: «Выключите это дерьмо. Давайте дальше!». Помимо того, что он был невероятно крут, нам понравилось его серьезное отношение к делу. Брать или не брать – сомнений не возникло. Оставалось лишь убедить его согласиться стать нашим участником. И это оказалось не так просто, как мы предполагали.

Кози серьезно увлекался автогонками и катался за английскую команду «Формула Форд». Но однажды став музыкантом, остаешься им на всю жизнь, и, немного поразмыслив – прокатившись с ребятами в бар Rainbow – он решил остаться.

Кози с Джимми поселились в доме на Голливудских Холмах, и мы стали репетировать наше сценическое шоу. Мики Ли теперь был не только пианистом, мы дали ему орган Хаммонда[26] B3, синтезатор Minimoog и оптический дисковый синтезатор Orchestron. Там было полно струн, баса, перкуссии и деревянно-духовых звуков, что здорово дополняло классические темы, которые мы хотели играть.

Когда на некоторых гитарных соло Ричи хотел использовать оркестровые аранжировки, он спросил Мики Ли, какие тот знает произведения Баха и Бетховена. Мики был не промах, но, за исключением перепетых Джерри Ли Льюисом, количество классических произведений, которые знал Мики, равнялось нулю. По дороге обратно в Malibu Bay Club мы обсуждали просьбу Ричи и согласились, что, возможно, это хороший способ для Мики подать заявление об уходе. Но он все же попробовал, правда все это не имело никакого отношения к Мики как к музыканту. Экзамен состоялся на следующий же день, и бедняга Мики его с треском провалил. И снова Ричи всех уволил. За исключением моей новой дорожной команды из Кортленда, я остался совершенно один.

На какой-то момент казалось, что у меня поехала крыша. Я понимал, что Ричи не виноват. Он знал, чего хочет, и не собирался идти на компромиссы. Тем более после всего, что он пережил с Deep Purple, он заслужил это право. Ричи видел Rainbow хедлайнерами, а не какими-то новичками, начинающими с нуля. Он хотел начать на высоте и стремиться еще выше. Для этого ему требовалась замечательная группа, музыканты высокого уровня, способные выдать лучшее исполнение.

Ричи попросил меня сообщить Крейгу, Гэри и Мики Ли, что они не поедут с нами в тур и нам надо с ними расстаться. Это была непростая задача, но парни отреагировали невероятно спокойно, поскольку понимали, что моего мнения Ричи не спрашивает, а свой шанс я терять не хочу. С радостью могу сказать, что мы остались друзьями и в будущем еще сыграем вместе.

Мы приехали на следующую репетицию без клавишных, и были запланированы еще прослушивания. В соседних комнатах репетировали другие группы. Однажды вечером Джимми решил пройтись, просто посмотреть окрестности, а когда вернулся, восторгался клавишником, которого услышал в какой-то неизвестной группе Blessings. Он предложил нам дать этому парню возможность себя показать. Я посмотрел на Ричи и по лицу понял, что мысли наши сходятся: сложно было поверить в такую удачу! Джимми был уверен, поэтому Ричи сказал привести этого парня. Спустя пять минут вместе с Джимми в комнату вошел Тони Кэри.

Тони был уроженцем южной Калифорнии и оказался чересчур открытым, излишне откровенным, и кто-то назовет его поведение громким. Именно эта «шумность» и дружелюбие особенно раздражали Ричи, но стоило Тони начать играть, и Ричи готов был поменять свое отношение. Тони дубасил по клавишам, а через мгновение чуть ли не гладил. Взяли мы его, когда Ричи начал проверять Тони на знание классической музыки, и Тони с легкостью выдавал серию сложных аранжировок. Соло на синтезаторе Minimoog звучали потрясающе! Тони был принят.

Наконец, мы с Ричи готовы были отправиться на поиски того самого горшочка с золотом.

Ну, почти готовы. Нужно было увидеть одну особу. Красавицу, навсегда изменившую мою жизнь.

Звали ее Венди.

11

Венди

Именно в баре Rainbow произошло судьбоносное событие. Там я и познакомился с будущей женой – а позже, менеджером – Венди Гаксиола. Забавная, умная, красивая блондинка родом из Англии. Венди была одной из невероятно вежливых официанток в баре Rainbow. Нас познакомил Ричи, и я глаз от нее не мог оторвать. Ричи объяснил, что давным-давно познакомился с Венди еще в Англии, когда она встречалась с барабанщиком Deep Purple Яном Пейсом.

Мы разговорились и позже, когда клуб закрылся, я пригласил Венди пойти к нам на вечеринку в Голливудские холмы[27], прямо над баром Rainbow. Завел с ней разговор и не заметил, что на улице уже светает. Должно быть, часов пять утра, поэтому я спросил, не хочет ли она где-нибудь позавтракать. Она согласилась. И мы все отправились в забегаловку Du-Pars на Сансет-Стрип и позавтракали с еще кучей народа. После, по-прежнему строя из себя Пепе ле Пью[28], я спросил ее, не хочет ли она полюбоваться восходом над Малибу? И она ответила, что идея неплохая.

Так начался величайший любовный роман в моей жизни. Венди пришлось убеждать чуть дольше, но я с первых дней знал, что она – та самая.

Венди Дио: Пока я ждала «зеленую карту»[29], работала в баре Rainbow. Я переехала сюда из Англии, и однажды вечером в клуб пришел Ричи с первой женой, Бэбс. Я впервые увидела их обоих с тех пор, как мы тусовались в Англии. Ричи сказал, что ушел из Deep Purple и теперь у него новая группа, называется Rainbow, и он хочет познакомить меня с новым певцом, Ронни Джеймсом Дио.

Я спросила: «Привет, как поживаешь? Туда-сюда, какие новости?». Ричи попросил принести адресную книгу. Сбитая с толку, я спросила зачем? Указывая на Ронни, он сказал: «Ну, он на нее сядет». Так Ричи шутил. У него было очень язвительное чувство юмора, скажем так. Мы с Ронни просто перевели ситуацию в шутку.

Когда в 2 часа ночи клуб закрылся, ребята пригласили меня пойти с ними, продолжить вечеринку у них дома. Они жили на Голливудских холмах, прямо над баром Rainbow. Поэтому я пошла с ними, и Ронни всю ночь ходил за мной и разговаривал, и я подумала, что он для меня низковат. Но он продолжал болтать со мной, и мы мило пообщались. Затем, около пяти часов утра, мы все отправились в Du-Pars и позавтракали, и он предложил полюбоваться восходом над Малибу. Я согласилась, и мы пошли.

Так все и началось. Стали встречаться и проводить все свободное время вместе, и я начала понимать, насколько мне с ним интересно и комфортно. Я знала достаточно крутых музыкантов, поэтому видела, что Ронни совершенно другой. Очень умный, за один день мог прочитать книгу, по большей части это научная фантастика и всякие магические мистические книги, но он был очень обаятельным и с ним весело.

Ронни с Ричи только что закончили сочинять песни для первого альбома Rainbow. (По прошествии лет, я привыкла к тому, что Ронни сочинял тексты, а сам при этом смотрел по телевизору спортивные передачи). Я виделась с Ронни почти каждый день на протяжении двух недель. Он и остальные ребята теперь жили в Малибу, остановились в шикарном многоквартирном доме за огороженным товариществом прямо возле океана – называлось это место Malibu Bay Club. Я знала, что скоро они уезжают записывать альбом в Мюнхен, поэтому мы старались проводить как можно больше времени вместе.

За пару дней до того, как они улетели в Германию, Ронни сказал: «Если хочешь, пока меня нет, можешь кататься на моей машине». Я ответила: «Нет, все нормально, спасибо». Он всячески искал предлог остаться на связи, но, чтобы убедить меня в этом, мне не нужна была машина. Как бы там ни было, он уехал, а потом, дня через два, позвонил и спросил: «Почему бы тебе не поехать на гастроли вместе со мной? Бросай работу». На что я ответила: «Ну, я не могу бросить работу, но могу прилететь на пару недель». Я отправилась в Мюнхен, чтобы провести с Ронни пару недель, но так и не вернулась.

Ронни был не таким как все. Ни на кого не похожим. Я действительно влюбилась в его интеллект и чувство юмора. Ронни был очень разносторонним. За последующие годы я узнала всего его стороны, и, хотя все они очень разные, все это один и тот же человек. К примеру, он мог быть милейшим парнем в мире. Обожал животных. Любил спорт. Любил читать и изучать идеи. И, конечно же, любил музыку. Но Ронни был и перфекционистом, и приходилось соответствовать его ожиданиям. Дома всегда было чисто. Его коллеги по группе привыкли к требованиям Ронни относительно того, чтобы все всегда было идеально.

Музыка была для него самым важным в мире. На втором месте по значимости – поклонники. Потом, может быть, я, а может быть, наши животные; не знаю – до животных или после, но его музыка, безусловно, была всей его жизнью. Создавать музыку, исполнять ее. Он безумно любил сцену. Больше всего, находясь в группе, ему нравилось выступать.

Ронни также обладал потрясающей памятью. Мог впервые встретиться с людьми, поговорить с ними, и, может быть, с ними был ребенок. Он здоровался с ребенком, а когда через год видел их снова, помнил всех по именам – в том числе и этого парнишку или девчушку. Ронни всегда всех помнил по имени. Фанаты за это его любили.

Ронни любил хорошие манеры. Был очень хорошо воспитан в старомодной консервативной итальянской семье. Его мать была милейшей женщиной. Отец – очень строгим и консервативным. Поэтому Ронни был настоящим джентльменом. Он знал, как постоять за себя, когда это было необходимо. Он боролся до конца. Но всегда уважительно и вежливо вел себя со всеми, с кем встречался. Это одно из качеств, которые мне в нем очень понравились с самого начала.

Ронни наслаждался общением с людьми. Мог разговаривать с кем угодно, будь вам восемь лет или восемьдесят. Не имеет значения. Он был приятным собеседником, но и слушать умел. Знал, как расположить к себе человека, помочь открыться. Умел показать человеку, что тот для него действительно что-то значит. Ронни относился к собеседнику с теплотой. У мужа к этому был настоящий талант. Это была не показуха; Ронни действительно заботился об окружающих.

Все это еще до того, как я увидела Ронни на сцене. Его первые концерты с Rainbow состоялись лишь через несколько месяцев после того, как летом 1975 года у них вышел первый альбом. Они начали с концерта в Канаде, на Montreal Forum. Это большая арена, но не думаю, что они собрали аншлаг.

Помню, была с ним в Нью-Йорке перед следующим шоу, в Beacon Theater. Это театр стандартных размеров, который вмещал, может быть, три тысячи человек, и на этот раз весь театр был битком. Помню огромную сценическую декорацию в виде радуги, она простиралась через всю сцену метров на двенадцать и горела благодаря трем тысячам лампочек, но как-то не особо смотрелась. Зачастую во время тура она вообще не зажигалась. Ричи реально бесился. Эта штука стоила бешеных денег. Я бы сказала, целое состояние.

Главным образом, я помню, как после концерта мы с Ронни сидели за столом где-то в ресторане и все говорили, и говорили, и говорили, и вдруг поняли, что все уже ушли, а заведение закрывается. Мы уже любили друг друга, но теперь стали еще и лучшими друзьями.

Еще я помню, насколько мы с Ричи сблизились. Он всегда хотел, чтобы я вместе с ним давал интервью прессе и радио. Венди он сказал, это потому, что я умею говорить, а он нет. Тогда-то я и понял, насколько он на самом деле был стеснительным. Он ведь часто казался тем еще засранцем, но мы здорово проводили время. Ему нравилось мое чувство юмора, скорее британское, нежели американское. Мы дополняли друг друга не только как музыканты, но и как друзья. На самом деле мы с Ричи были очень-очень близки. И я думал, так будет вечно.

Дэвид Ковердэйл однажды назвал Ричи «интересной группкой ребят». Теперь я понял, о чем он говорил. Ричи был самым непредсказуемым и раздражающим, однако, несомненно, талантливым парнем, с которым мне доводилось работать. Мы с ним попадали во множество потрясающих приключений. Веселье тогда действительно было весельем, и единственное правило для того, чтобы быть в успешной рок-группе – постоянно эти самые правила нарушать. Тем не менее я уже успел похулиганить, когда воровал машины и в юности приставал к девчонкам. Теперь же мне было тридцать с небольшим, и, хоть я и не успокоился, любой, кто сталкивался со мной, может сказать, что я никогда не увлекался тяжелыми наркотиками. Любил время от времени покурить травку, но не более. Мне нравился крепкий английский эль. Что же до девочек, то я был настолько влюблен в Венди, что хотел брать ее с собой на гастроли, в студию, везде, куда бы мы ни ехали. Фанатки, готовые на все, меня просто-напросто больше не интересовали.

Мне нравилось веселиться. Ричи, безусловно, тоже. В дороге мы так круто «отжигали», что привыкли с Венди даже не распаковывать чемоданы, зная, что нас могут вышвырнуть из отеля, в котором мы остановились. И такое случалось много раз.

То же самое касалось и остальных участников Rainbow, которые приходили и уходили. На вершине списка был Джимми Бэйн. Чем больше я узнавал Джимми, тем сильнее любил этого парня. Он был одним из тех, кто выглядел так, будто родился в гастрольном автобусе. Остальные ребята тоже оказались классными.

Как и все лучшие барабанщики, Кози был настоящим зверем. Не любил громить номера отелей как Муни (Кит Мун) и Бонзо (Джон Бонэм), но разыгрывать любил еще как. Однажды вечером в городе Тронхейм, Норвегия, мы вышли из отеля и спросили, во сколько закрывается бар, и нам сказали, что он открыт до полуночи. Отлично! Но когда в 22:30 мы вернулись после концерта, все было закрыто. Печально! Бар находился за коваными железными узорчатыми воротами, но между ними и стеной виднелось небольшое отверстие. Умирающий от жажды, худой Кози пролез через щель и принялся через эти решетки всем передавать бутылки с бухлом, а мы жадно их глушили.

Портье услышал шум и вышел посмотреть, что происходит. Он не на шутку разозлился, когда увидел Кози в баре. Портье тут же схватил ключи, открыл бар и зашел, чтобы выгнать Кози, а тот уже успел вылезти через щель, закрыв портье! Мы валялись со смеху. Венди схватила фотоаппарат и сфоткала портье. Бедняга бренчал по решетке, а лицо его побагровело от гнева. Мы убежали и спрятались в своих номерах. Спустя полчаса прибыла полиция и всех вышвырнули из отеля.

Говоря о безумных барабанщиках, никогда не забуду, как мы летали в Лондон и в самолете я оказался между Ричи и Китом Муном. Они заметили какого-то мужичка и решили, что он слишком модный и высокомерный, строгий чопорный бизнесмен. Муни решил превратить полет этого бедняги в настоящий ад. Подошел к нему с бокалом вина и наглядно поскользнулся, вылив напиток ему на рубашку. Джентльмен пожаловался, и где-то за час до прилета в аэропорт Хитроу нас проинформировали, что за эту выходку Кита арестуют. Кит решил, так дело не пойдет, поэтому ушел и заперся в туалете, разорвал на себе спереди футболку, затем натолкнулся на колено обидчика, и возникла ссора. Муни утверждал, что бизнесмен схватил его и разорвал футболку! Не будь Кит таким замечательным барабанщиком, он бы стал великолепным актером. Разумеется, когда мы приземлились, полиция ждала нас возле выхода, но вместе того, чтобы арестовать Кита, повязала мужичка!

За кем нужно было действительно приглядывать – так это за Ричи. Когда Джимми Бэйн впервые пришел со мной в лондонский дом Ричи, Блэкмор провел нас в свой частный бар и сказал, что скоро вернется и будем джемовать. А тем временем мы собирались налить выпить. Когда Ричи не пришел даже спустя полчаса, мы с Джимми приняли предложение и принялись бухать. Спустя час Ричи вернулся, они с Джимми достали инструменты, и мы начали играть – как вдруг наверху раздались громкие шаги. Это была Бэбс, красивая блондинка, бывшая танцовщица из клуба Reeperbahn в Гамбурге, на которой Ричи был женат. Ричи покачал головой, извинился, и мы вернулись в бар. Ричи явился снова, держа в руках бутылку шотландского виски. Дал ее нам и спросил, не подождем ли мы его в машине. Вскоре мы услышали, как в доме что-то бьется, подняли голову и увидели в окне верхнего этажа, как тень Ричи пытается увернуться от ламп и других летящих в него словно ракета предметов. Несколько минут спустя он вылетел из входной двери и сказал водителю Ферги «уносить ноги!». Но, прежде чем мы смогли смыться, из окна спальни полетело несколько предметов одежды и гитары Ричи. Ферги мастерски их объехал, и мы умчали.

Единственным вторым американцем в новом составе группы был Тони Кэри. Отличный музыкант, но не настолько врубался в едкий британский юмор, который обожал Ричи. В результате Ричи постоянно цеплялся к Тони. Вечно его разыгрывал. Тони не всегда понимал, что это шутка, отчего Ричи издевался над ним еще больше. В результате между ними возникло недопонимание, и Тони пришлось уйти. Хотя в музыкальном плане он вписывался идеально.

Наш первый совместный тур под вывеской Ritchie Blackmore’s Rainbow в конце 1975-го ограничился Штатами и состоял чуть больше чем из десяти шоу. Выступали в театрах и концертных залах, собирая максимум несколько тысяч человек. Поскольку был всего один альбом, сложно было устоять перед соблазном украсить сет несколькими хитами Deep Purple – «Smoke on the Water» была бы очевидным выбором, – но надо отдать должное Ричи, он отказался это делать. Позже мы действительно заигрывали с прошлым Purple, особенно в песне «Mistreated», сногсшибательной балладе с альбома Burn, но к тому времени такое происходило скорее по собственному желанию, нежели в силу необходимости.

Вместо этого для первого тура мы добавили несколько совершенно новых номеров, которые станут для нас классикой: «Stargazer» и «A Light in the Black». Обе песни войдут в следующий альбом, и каждая будет длиться больше восьми минут. Однако поначалу они могли тянуться почти вечность. Вот так я начал понимать, почему Ричи столь отчаянно настаивал, что для живых выступлений ему в группе нужны другие музыканты. В зависимости от настроения Ричи, «Catch the Rainbow» могла длиться почти двадцать минут; «Still I’m Sad», длившаяся на альбоме всего три с половиной минуты, превратилась в одиннадцатиминутную «закрывашку» грандиозных масштабов.

Такое музыкальное путешествие невозможно совершить без высококлассных феноменальных музыкантов. Как в Deep Purple. В лице меня, Кози, Джимми и Тони Ричи собрал потрясающую группу, каждый вечер более чем способную выдать исполнение на высочайшем уровне.

Я и сам стал прибавлять и развиваться как фронтмен. Решил использовать более индивидуальный подход, чтобы установить отношения с публикой. Rainbow вели себя с аудиторией совершенно не так, как я со временем привык в Elf. Мы не просто классно проводили время. Теперь, стоя на сцене и исполняя вокальные партии, я представлял, что смотрю в глаза каждого пришедшего и пою исключительно для него. Представляя публике песню, я никогда не выкрикивал, а просто говорил с ними, будто у нас личная беседа.

Отчасти это потому, что я всегда ненавидел фронтменов, которые просто орут и глумятся над публикой, воспринимая ее как толпу идиотов. Я всегда считал такое поведение грубым. В основном это потому, что я начал всерьез относиться к своему выступлению на сцене. Мне по-прежнему нравилось здорово проводить время и веселиться, но я действительно отвечал за каждое сказанное и спетое мною слово. И хотелось, чтобы пришедшие на концерт это знали.

Как только первый тур подошел к концу, Ричи опять всех погнал сочинять и репетировать новый материал, будучи готовым пойти непосредственно в студию и записать следующий альбом. Очень разумный ход. Чувствуя энергетику и адреналин после гастролей, мы были готовы пойти и рубить. Снова засели в Musicland в Мюнхене вместе с Мартином Бёрчем и большинство треков записали всего за пару дублей. Мы ведь уже играли большинство песен живьем, что значительно ускоряло процесс. В «Starstruck» можно ощутить эту энергетику. В то же самое время Ричи был не прочь добавить различные тесситуры, которых можно достичь лишь в студии – особенно это касалось песни «Stargazer», где он прибегнул к помощи мюнхенского филармонического оркестра, чтобы сделать более объемное и возвышенное звучание.

Греющих душу песен вроде «Catch the Rainbow» на пластинке не было; зато мы могли похвастаться замечательной концертной группой, постепенно начинавшей поигрывать музыкальными мускулами. Мы назвали альбом Rising – и мне казалось, что имя подходит: словно палящее солнце восходит над древним горизонтом. Это был альбом-заявление, который проложит путь ко всему, чего мы с Ричи достигнем в музыкальном плане, на протяжении всей карьеры, вместе и порознь. Ричи использовал дар и умение играть амбициозный неоклассический рок. Я продолжил исследовать в текстах мир фантастики, но все они с тайными посланиями, и многое из того, что я пишу, напрямую связано с моей жизнью.

Я никогда не объяснял, что значат для меня мои тексты. Если вы прочитали книгу до этого момента, то вам не нужно меня об этом просить. В то же самое время важнее всего, как слушатель интерпретирует слова и музыку в тот или иной момент – это и есть настоящая магия и волшебство.

Не все мои тексты о фантастическом вымышленном мире. «Starstruck» я написал о настоящей фанатке, которая настолько сходила с ума по Ричи, что приезжала и появлялась везде. Мы выступали в Париже – и она туда. В Лондоне – и она тут как тут, прямо в аэропорту. Однажды даже приехала к дому Ричи и пряталась в кустах!

Когда в мае 1976-го вышел альбом Rising, рецензии оказались повсеместно прекрасными. Люди говорили о пластинке чуть ли не как о втором пришествии хеви-метала и по сей день так считают. Альбом стал очередным постоянным участником хит-парадов не только в Великобритании и Европе, но и в Германии, и Японии – странах, которые по прошествии лет станут для меня и Ричи очень важными. Единственной страной, где Rising продавался плохо, была Америка. Продано примерно столько же, сколько и копий первого альбома; она просто не попала в Топ-40. Ричи не мог понять, почему, ведь он привык видеть свои пластинки в американском хит-параде, а для меня, как и трехмесячный тур, который мы тем летом собирались откатать по Штатам, это считалось огромным успехом. Однако мы по-прежнему не тянули на роль хедлайнеров на аренах, но шоу, которые мы играли в театрах и концертных залах, прошли на ура – этому выражению меня научила Венди.

По-настоящему я испытывал кайф, когда тем летом мы отыграли первый сольный тур в Британии и Европе. Мы дали десять шоу в Великобритании и завершили двумя аншлагами в «Хаммерсит-Одеоне», легендарном лондонском театре. С личной точки зрения было приятно, что тур назывался просто Rainbow, а не Ritchie Blackmore’s Rainbow, хотя в других частях света многие продолжали использовать прозвище Blackmore’s Rainbow, когда какой-нибудь нервный промоутер надеялся «навариться», используя связь с Deep Purple.

Дела шли невероятнейшим образом. Была лишь одна загвоздка. После финального шоу британского тура на заполненном City Hall в Ньюкасле Ричи вознамерился уволить Тони Кэри. Думаю, официальная причина, которую Ричи озвучил, заключалась в том, что Тони где-то переборщил. Либо его игра слишком все усложняет. Что? Я этого не понимал. Все на наших выступлениях должно быть в свободной форме, прогрессивно и никаких ограничений. Но только не для Тони. Уволен без всякого предупреждения.

Прежде чем начать европейскую часть тура, появилось несколько выходных дней, которые мы провели в Лондоне, и обстановка была напряженной. Кто же придет на место Тони? А хватит ли нам времени, чтобы отрепетировать материал с новым участником? Похоже, мы чертовски не вовремя уволили клавишника, который к тому же не только держал ритм. Тони отвечал еще и за оркестровки и соло. Кто же сможет взять на себя эту роль и исполнить по команде волшебника?

Видимо, Ричи думал так же, потому что Тони внезапно вернули, так же быстро, как и выставили. Никто ничего не обсуждал, и в течение нескольких следующих недель мы исколесили полдюжины европейских стран, включая десять шоу в Германии, где у нас на разогреве выступала малоизвестная австралийская группа AC/DC, чей вокалист Бон Скотт – в чем я не раз успел убедиться – почти так же, как и я, любил выпить крепкого эля.

Здорово, что и Венди была со мной. Это ее первая поездка домой в Англию с тех пор, как тремя годами ранее она уехала в Лос-Анджелес. Открывая разные английские города с женой-англичанкой, я с большим пониманием и наслаждением изучал мир вокруг. Затем, в Германии, пригодился ее, как она называла, «школьный немецкий». Столь сильной независимой женщине вроде Венди не всегда было просто найти себе занятие на гастролях, но она показала себя стойким оловянным солдатиком. Следила за тем, чтобы за мной был надлежащий уход, кормила меня и была со мной, и в горе и в радости. Она была хорошей женой, коей себя не считала, но стремилась к этому. Всегда работала, полагалась исключительно на себя и пыталась все делать самостоятельно.

Затем случилось событие, ставшее для меня очередной большой переменой в жизни – мы отправились на гастроли в Австралию и Японию. Я никогда не был ни в одной из этих стран, поэтому понятия не имел, чего ожидать, за исключением того, что мне говорил Ричи, и звучало это почти неправдоподобно. Публика в Австралии такая же, как и в Америке – громкая, неистовая и готовая ко всему! Японская публика оказалась совершенно другой, нежели где-либо еще в мире. Полная энтузиазма, но очень тихая, когда группа играет на сцене. Им нравилось слушать. А если им нравилось то, что они слышат, в конце они сходили с ума.

Так все и оказалось. Мы прибыли в Австралию в начале ноября, когда у них только начиналось лето, и приняли нас потрясающе. Концерты прошли с огромным успехом. Hordern Pavilion в Сиднее вмещал свыше пяти тысяч человек, и мы отыграли там два вечера, а также четыре шоу на Festival Theatre в Аделаиде. Два шоу отыграли в Мельбурне и по одному в Перте, Брисбене и Ньюкасле. В Сиднее, после второго концерта, выдался выходной, и возникло ощущение, что в город приехал цирк на колесах. Все хотели с нами встретиться и зависнуть. Остальную часть времени мы проводили в самолетах, пересекая эту огромную страну.

Однако следующей нашей остановкой был город, от которого мне реально сорвало крышу – Токио, Япония. В 1976 году приехать в Токио – все равно что побывать на другой планете, особенно если ты – рок-звезда. В аэропорт нас приехали встречать около восьмисот человек. Когда мы добрались до отеля, нас окружили фанаты. Мы чувствовали себя как Beatles.

Когда я находился в Японии, мне было все равно, что они связывают Rainbow с Deep Purple – точнее это касалось Ричи. Японцы ценили историю, но были не прочь принять и новое. Все, с кем я общался – от фанатов до критиков и бизнесменов – стали моими друзьями. Мне нравились их хорошие манеры, они относились с взаимоуважением и почтением. Джимми Бэйн, безусловно, самый милый лидер нашей толпы в таких ситуациях, и кое-кто из остальных ребят наслаждался баней, где к 1970-м гейши уже умели оказывать музыкантам горячий прием.

Меня больше поразили здания – настолько футуристические – и люди – совершенно на другом уровне. Культура, еда, и глубокое погружение в музыку… первые гастроли по Японии были сродни какой-то сбывшейся мечте. Затем состоялись и сами шоу. Везде мы были заявлены хедлайнерами. Сплошные арены. Появлялось ощущение, что все гораздо круче и успешнее, чем я воображал.

Начали мы в Токио на спортивных аренах вместимостью 10 000 человек, затем на две недели отправились дать одни из лучших своих концертов: Осака, Нагоя, Киото и Фукуока. После чего вернулись в Токио, в легендарный «Будокан», чтобы завершить тур двумя подряд выступлениями перед публикой около 30 000 человек.

Теперь же наши шоу вышли на совершенно другой уровень. Сцену украшала радуга, и на этот раз все работало, и вечер начинался с записи Джуди Гарленд[30], произносившей классическую цитату из фильма «Волшебник страны Оз»: «Тото, у меня ощущение, что мы больше не в Канзасе, а где-то высоко над радугой!».

И после последнего слова группа врывалась с песней «Over the Rainbow», после чего молниеносно переходила к безумно потрясающему новому номеру «Kill the King», построенному вокруг свирепого барабанного ритма Кози.

К счастью, мы записали несколько шоу, и, поскольку за пультом сидел Мартин Бёрч, все сделано профессионально. Я очень рад, что нам это удалось. Из всех невероятных шоу, что мы дали с Rainbow, я бы хотел оставить именно японские. Там мы на пике формы, и это действительно сплоченный коллектив.

Ничего подобного ни с одной своей группой Ричи добиться так и не удалось.

12

Убей короля

Ричи был замечательным гениальным гитаристом, но, мягко говоря, человеком настроения. Всегда носил черное и никогда не улыбался на сцене, за исключением тех случаев, когда не мог сдержаться. Иногда поворачивался к нам спиной. Иногда просто вставал и уходил. Однажды он вылез через окно в гримерной еще до того, как нам представился шанс выступить. Но я закрывал на это глаза, зная, что Rising будет одним из лучших альбомов, на которых мне довелось спеть. Очень жаль, что тот состав Rainbow так и не получил шанса продолжить начатое, но Ричи любил работать именно так. «Нужна регулярная свежая кровь», – говорил он.

К тому времени, как после окончания мирового тура 1976 года мы вернулись домой, группу покинул Тони, и на этот раз – навсегда. Не помню, какую причину мы придумали для прессы, но дело в том, что Ричи с Тони повздорили и Ричи его выгнал. Тони знал, что гастроли по Японии станут для него последними. Мы все знали. По крайней мере нам так казалось.

Чего я никак не ожидал, так это того, что Ричи уволит Джимми Бэйна. До сих пор не знаю, почему. Позже Ричи жаловался в прессе, что определенные участники «принимают наркотики и постоянно засыпают во время исполнения, потому что всю ночь кутят». Я воспринял это как жесткую критику в адрес Джимми. Никто и не отрицал, что Джимми любил оторваться и славился способностью вести рок-н-рольный образ жизни 1970-х на пределе, однако всегда был на высоте, как только выходил на сцену. Поэтому мне слабо верилось, что именно по этой причине Ричи столь внезапно избавился от Джимми.

Мы с Джимми стали друзьями. Зависали в студии и на гастролях. Я не всегда одобрял выходки Джимми, как он говорил, но действительно задавался вопросом, а не из-за нашей ли с Джимми тесной дружбы Ричи начал точить на нас зуб? Мы всегда смеялись и шутили. Может быть, Ричи думал, что иногда мы смеялись над ним. Кто знает? Может быть, и смеялись. Но над собой ржали еще больше.

Какой бы ни была причина, когда Джимми ушел, стало грустно. Однако в конечном счете Ричи имел на это право. Что действительно оставило неприятный привкус, так это то, что Ричи уволил Джимми за неделю до Рождества. Я считал, в этом не было необходимости, даже для такого расчетливого парня как Ричи.

В результате в начале 1977-го я оказался в затруднительном положении. Rainbow, казалось, были на подъеме. Менеджмент и представители лейбла говорили, что следующий альбом «утвердит» нас в Америке. На словах, безусловно, все так и выглядело, но Ричи столь бесцеремонно уволил Джимми, даже не спросив моего мнения, и что-то во мне изменилось. Я по-прежнему был готов сочинять и исполнять прекрасную музыку с Ричи и Кози и раздвигать всевозможные музыкальные рамки, но что-то во мне надломилось. И сейчас я это понимаю. Пропал былой блеск.

Вместо того, чтобы отправиться в очередное масштабное турне по Америке, как и планировалось, первые месяцы 1977-го мы провели за прослушиванием кандидатов. Также шла работа над двойным концертным альбомом Rainbow, On Stage, шоу для которого мы записали в Германии и Японии. Релиз пластинки должен был совпасть с теперь уже отложенным туром по США, но все перенесли на июль. По крайней мере появилось немного времени, чтобы найти нового басиста и клавишника и сочинить материал для следующего альбома, однако все это превратилось в куда более тяжелую и утомительную работу, чем я мог вообразить.

Мы прослушали несколько высококлассных клавишников, включая Марка Стейна, который вроде бы подходил. Марк играл в Vanilla Fudge, и Джон Лорд часто говорил, как сильно восхищается его игрой. «Он умел исполнять невероятные трюки на органе Хаммонда», – говорил Джон. Как ни странно, прежде Марк играл в группе Томми Болина. Томми успел выпустить с Deep Purple всего один альбом прежде, чем годом ранее группа погрязла в проблемах с наркотиками. С тех пор Томми выпустил сольный альбом, Private Eyes, на котором сыграл Марк. Пластинка получила хвалебные отзывы, но Томми так и не удалось развить успех – в декабре он умер от передозировки, находясь в турне с Джеффом Беком. Мне стало интересно, что же по этому поводу думает Ричи. В итоге все это едва ли имело значение. Так или иначе Ричи решил, что Марк нам не подходит.

Следующим он пригласил на прослушивание Мэттью Фишера. Я не видел Мэттью с того самого момента, как мы в Лондоне записывали «Black Sheep of the Family». Мне нравилась группа Procol Harum, поэтому я предположил, что Мэттью нам, может быть, подойдет. Снова ошибся. Затем пришел Эдди Джобсон, который разбирался в клавишных и синтезаторах, а также играл на электрической скрипке из оргстекла. Эдди добился успеха с Брайаном Ферри и Roxy Music, но теперь группа находилась в своего рода затяжном перерыве, а Брайану требовалась работа. Эдди потом поиграл с Фрэнком Заппой, Jethro Tull и Yes, но Ричи он не подходил.

В конечном итоге мы выбрали канадца по имени Дэвид Стоун, который играл в малоизвестном прог-рок-трио Symphonic Slam. Ричи услышал их трек на какой-то радиостанции в Лос-Анджелесе, и вот уже Дэвид летел к нам на встречу. Ричи с Кози отвели его в бар Rainbow. Меня в тот вечер не было. Я был дома с Венди. Да и какая разница? Решения в группе принимал исключительно Ричи.

После долгих серий прослушиваний Дэвид стал нашим участником, и мы подружились. Дэвид оказался не только замечательным музыкантом, но и обучался классической музыке и джазу и умел создать восхитительный звуковой ландшафт. Тем временем, однако, Ричи вернул Тони Кэри, чтобы мы по крайней мере смогли начать запись следующего альбома. И даже несмотря на то, что теоретически Тони уже дважды увольнялся из Rainbow, в итоге он сыграл на трех треках, включая заглавный – «Long Live RockʼnʼRoll».

К тому времени мы все находились во Франции, сочиняли альбом, и Тони, возможно, смог бы остаться в группе, если бы не действовал Ричи на нервы. Тони вел себя очень шумно и буйно, как типичный американец, а Ричи разговаривал с тобой, только если ему это нужно. Он любил тишину и покой. Ситуация достигла точки кипения, потому что Тони постоянно названивал домой. К тому времени ему уже все осточертело, и он постоянно висел на телефоне, болтая с друзьями и близкими из Лос-Анджелеса. Он продолжал ныть, что хочет домой, поэтому Ричи выполнил его просьбу. После того, как Тони в третий – и последний – раз покинул группу, мы с Ричи придумали песню, которую назвали «L.A. Connection». Затем в студию пришел Дэвид и сыграл в этом треке на клавишных.

Однако басиста по-прежнему не было. Пока мы проводили прослушивания в Лос-Анджелесе, я предложил Крейга Грубера, с которым по-прежнему близко дружил, и он проделал потрясающую работу на первом альбоме Rainbow. Я подумал, что Крейг будет бесспорным кандидатом, но продержался он лишь месяц, после чего Ричи указал ему на дверь. Следующим пришел Марк Кларк, технично одаренный музыкант, игравший до этого в группе Джона Хайсмана Colosseum. Марк даже добрался с нами до Франции. Но как только начал записываться, Ричи решил, что ему не нравится, как Марк играет на басу – пальцами вместо традиционной игры медиатором, – поэтому просто потерял терпение и уволил его.

В итоге большинство басовых партий на альбоме исполнил Ричи, пока не пригласил Боба Дэйсли присоединиться к нам в студии. Боб был мастером своего дела, родом из Австралии, и поиграл с известными блюз-рокерами Chicken Shack, а также еще в нескольких заслуживающих внимания коллективах. Его недавняя группа, Widowmaker, состоявшая из бывших участников Love Affair, Mott the Hoople и Hawkwind, позиционировалась как супергруппа, но после небольшого успеха развалилась. Боб прилетел во Францию как раз вовремя, чтобы сыграть на трех песнях и даже дожил до гастролей.

Во время создания Long Live Rockʼn’Roll царила странная атмосфера. ELO находились в Musicland и работали над двойным альбомом, Out of the Blue, поэтому вместо того, чтобы ждать, пока они закончат, мы отправились во Францию, в замок Шато д’Эрувиль, рядом с городом Понтуаз, который мы называли «Папуас». Построенный в XVIII веке, Шато теперь использовался в качестве известной жилой студии звукозаписи. Прозванный «Притоном» после того, как Элтон Джон записал там свой одноименный альбом, замок с тех пор распахнул свои двери перед множеством крупных звезд, включая T. Rex, Pink Floyd, Jethro Tull, Дэвида Боуи и Bad Company.

Там, безусловно, было живописно, да и место с богатой историей. Поговаривали, что Фредерик Шопен заводил там тайные любовные отношения с писательницей Жорж Санд. Шато красовался на картине Винсента Ван Гога, которого похоронили на кладбище рядом. Когда Боуи вернулся в студию записывать альбом Low, всего за несколько месяцев до того, как мы туда приехали, он утверждал, что ощущал присутствие сверхъестественного. По-видимому, Дэвид взглянул на кровать хозяина и сказал: «Я здесь спать не буду». Он лег в комнате за стенкой. Сказал, что в покоях хозяина темно и холодно.

Разумеется, когда мы там остановились, Ричи занял ту самую комнату, поэтому не могу сказать, что Дэвид говорил правду, но мы с Венди прозвали это место «Шато Ужасвиль», и на то была причина. Там Ричи устраивал несколько из своих скандально-известных спиритических сеансов.

Ричи любил тщательно продумывать свои приколы. Люди возвращались в номера отеля и видели, что кровать куда-то исчезла или же мебель полностью уничтожена. Отели могли выставить огромный счет, но, если Ричи был виноват, он всегда оплачивал свои шалости. Тони Кэри был далеко не первой, да и не последней жертвой розыгрышей. Еще Ричи любил вытаскивать колдовскую доску и пытаться связаться с мертвыми. В 1970-х рок-музыканты постоянно занимались этой хренью, находясь вдали от дома и умирая от суки, когда секс и наркотики надоедали.

Ричи знал, как вывести весь этот бред на совершенно новый уровень. Ему нравилось проводить сеансы со стеклом и колдовской доской, и в этом замке он чувствовал себя в своей тарелке. Ричи утверждал, что однажды взглянул в зеркало и увидел, как на него таращится Моцарт. Всегда было непонятно, всерьез он или же просто несет чушь, но потом с нами стала твориться какая-то чертовщина.

По просьбе Ричи мы стали проводить сеансы почти каждую ночь. Поражало, сколько раз мы достигали жутких результатов. Мы с Венди присоединялись и пытались понять, кто двигает стекло и дурачит нас. Но слишком много раз происходило то, чего быть не должно. Однажды ночью в Шато мы вызвали Тора, Бога грома – я не шучу – и попросили его подать нам знак. Небо тут же разразилось сильнейшей грозой, и полило как из ведра, загремел гром, и засверкала молния. Мы в Шато много всякой жути вызывали. На следующий день шли в студию записываться, а пленка стерта! Это происходило множество раз. 24-канальный пульт сам по себе включался и выключался.

Наконец, однажды ночью во время очередного жуткого сеанса перед нами возник Ваал. Ваал – один из всемогущих дохристианских богов, которые являются в различных формах практически в любой религии. И не как какой-нибудь добрый пожилой джентльмен с длинной седой бородой, а сатанинский принц демонов. Он объявил о своем появлении, шокировав нас леденящим душу заявлением: «Я – Ваал. Я создаю хаос. Вам отсюда не выйти, даже не пытайтесь». Черт возьми! Мы убрали доску, но потом не могли удержаться и чуть позже снова ее достали. Уже без Ричи. И снова возник Ваал, только на этот раз спросил: «Где же Блэкмор? А, пустяки! Вот и он». Дверь открылась, и вошел Ричи! Сел, и мы начали заново, и на этот раз творилось нечто совсем жуткое. Мы сидели за круглым столом, стекло стало двигаться на край стола – мы убрали с него пальцы – и оно разбилось в углу комнаты! Вот и все. Мы убежали и легли спать. Утром Кози сказал, что его кто-то запер в комнате и с полки упали книги. Затем Венди не на шутку перепугалась, когда на следующий день спускалась по лестнице и кто-то толкнул ее в спину, сбив с ног, и она упала. Когда она обернулась, никого не было.

После этого всем стало реально страшно, и больше к колдовской доске мы не прикасались. Кстати, на той пластинке есть надпись: «Во всем виноват Ваал».

А днем, когда техника работала без «потустороннего вмешательства», и несмотря на неопределенность, кто же останется в составе Rainbow, когда альбом будет наконец готов, мы сочинили потрясающую музыку. Заглавный трек, «Long Live Rockʼn’Roll» был восхитительным гимном. Один из самых запоминающихся риффов Ричи, а остальная часть песни, похоже, родилась спонтанно. То же самое и с «L.A. Connection», все построено вокруг одного из фирменных дерзких риффов маэстро.

Затем была «Kill the King». Уже проверенный гастролями хит, мы фактически передали уникальную энергетику, царившую в студии. Из-за названия многие подумали, что текст опять о средневековье, но на этот раз оказалось не так. Песня на самом деле об игре в шахматы. Я люблю шахматы – как игру и метафору жизни и смерти, эффективная гимнастика для мозга. И прекрасная идея для песни!

Однако краеугольным треком на альбоме стал «Gates of Babylon», еще один эпик, который мы придумали с Ричи, где используется необычная структура аккордов с оркестровками, придающими объемность звучанию. Спасибо Дэвиду Стоуну и баварскому струнному ансамблю под руководством дирижера Райнера Пича, которых Ричи пригласил из Мюнхена. Годы спустя Ингви Мальмстин, огромнейший поклонник Блэкмора и гитарный виртуоз, назвал «Gates of Babylon» главной композицией в своем музыкальном образовании.

Еще была очень личная для меня песня, написанная от чистого сердца для любимой женщины: «Rainbow Eyes». Я придумал это название («Глаза радуги»), потому что глаза у Венди невероятной красоты и меняют цвет в зависимости от настроения или освещения в комнате. Иногда они зеленые, иногда – голубые, а иногда – светло-карие. Ричи придумал нежную гитарную аранжировку, добавив скрипку, виолончель, виолу и флейту. Получился удивительно деликатный трек, закрывающий альбом. Оба наших предыдущих опуса заканчивались безумными гитарными рок-эпиками. Этот же совершенно другой. Ричи никогда не боялся пробовать что-то новое, и я хотел признаться Венди в любви, особенно после того, как она оказала мне огромную честь, согласившись выйти замуж.

Венди Дио: Мы поженились в апреле 1978-го. В этот же день вышел их альбом Long Live Rock n’ Roll, и Ронни собирался в очередной долгий мировой тур с Rainbow. К тому времени мы все переехали в Коннектикут, потому что там не нужно было платить подоходный налог. Тем более Брюс Пейн, их менеджер, жил и работал в Нью-Йорке.

Свадьбу сыграли в Замке Уэйвини в Новом Канаане, штат Коннектикут, и Ричи был одним из свидетелей. Боб Дэйсли был свидетелем, вместе с дорожными техниками вроде Брюса Пейна, Колина Харта и Раймонда Д’Даррио. Мои друзья прилетели из Англии и Лос-Анджелеса. Гости прилетели со всего света, в том числе мистер Удо, известный промоутер из Японии. На следующий день мы с Ронни отравились в медовый месяц на теплоходе в Средиземноморье. Все это было очень мило.

Именно после того, как мы вернулись из медового месяца и Ронни вновь отправился на гастроли, дела стали сильно ухудшаться. Последние месяцы в Rainbow оказались для Ронни очень стрессовыми, и он гастролировал без меня. Не думаю, что он хотел, чтобы я страдала от враждебной закулисной атмосферы.

Пока ребята были на гастролях, я присмотрела нам замечательный дом. Ричи жил в Дариене, красивом городке, который называли «Золотым побережьем» Коннектикута. Он считался одним из десяти самых богатых мест в Америке. Я нашла нам с Ронни место в Нью-Канаане, также на Золотом побережье. Это был большой пятиэтажный дом, расположенный на территории в два гектара. Он напоминал дом из Ужаса Амитивилля и имел жутковатый вид. Рядом стоял большой каретник. Дом для нас снял Брюс Пейн. Джеймс Альберт Бонсак был предыдущим владельцем. Замечательное место, но я часто проводила там время одна.

Помню, мне в то время было очень-очень одиноко и даже страшновато. Мы перевезли туда все вещи, и однажды ночью, когда Ронни уехал в тур, я осталась одна и услышала странный шум: ла-ла-бум, ла-ла-бум, ла-ла-бум, ла-ла-бум. Будто звуки раздавались из-под половиц. Я подумала: О, Боже, в подвале пришельцы! Когда Ронни вернулся, мы сидели с ним, и он тоже это услышал. Он спросил меня: «Какого черта происходит? Что это?», на что я ответила: «Это пришельцы в подвале!». Мы вместе спустились вниз, и оказалось, что шум издавал старый масляный радиатор.

Когда Ронни находился со мной, нам было весело. На заднем дворе были ворота с калиткой, и я стояла там, широко открыв верхнюю часть калитки. Надевала перчатки и кормила диких животных. Они вставали в ряд – еноты, скунсы, бинтуронги[31]. Всех кормила.

Когда Ронни был рядом, наступало счастливое время, но было грустно, когда он отсутствовал, потому что я чувствовала себя ужасно одинокой. Я выросла в Англии, но потом переехала в Калифорнию. В Калифорнии завела друзей, а теперь вдруг оказалась в Коннектикуте. Друзей у меня не было. Никого не было. Затем в супермаркете познакомилась с девушкой из Англии. Она искала то, что в Англии мы называем «желе». В Америке «желе» – то, что в Англии называют «джемом». Она пыталась купить желе, а ей постоянно давали джем. Я сказала: «Позвольте, я помогу. В Америке желе называют желатином».

Мы подружились, и как только появилась подруга, стало гораздо лучше. В Коннектикуте не так часто ходят ужинать, как в Калифорнии. Вы ходите в гости друг к другу. Мы ходили к соседям и здорово проводили время.

Когда Ронни был дома, мы шли к кому-нибудь в гости, ужинали и играли в покер. Ронни почти всегда выигрывал! Он здорово играл в покер и в шахматы и мог прочитать несколько книг за один день. Прекрасно считал, запоминал цифры и разбирался в науке. Эти знания ему во многом помогли. Скандинавский промоутер Rainbow, Эрик Томпсон, играл с Ронни в пинг-понг и всегда проигрывал. Они делали ставки, до 500 долларов за игру. Разумеется, этот бедняга постоянно проигрывал, потому что Ронни отлично играл в настольный теннис. Даже Ричи не мог обыграть Ронни в покер или пинг-понг.

Потом у Ричи появилась идея бросать метлу над телефонным столбом. И они на это тоже спорили. Только потом все узнали, что Ричи, оказывается, первоклассный копьеметатель, но было уже поздно. Он запускал эти швабры как ракеты. Ричи выиграл все, что можно.

Когда в июле 1977-го вышел On Stage, мы все еще заканчивали альбом Long Live Rockʼn’Roll. То была эра прекрасных двойных концертных альбомов. В конце года KISS и Rolling Stones выпустили признанные критиками двойные «концертники», а в следующем году группы вроде Thin Lizzy и UFO также забрались высоко в хит-парадах, выпустив двойные концертные альбомы. Никакого вам интернета, и услышать любимую группу на пластинке можно было только на пиратских бутлегах, большинство из которых уже были затерты до дыр и продавались за бешеные деньги.

Можно сказать, что KISS, а до них – Humble Pie, пробились в хит-парад США именно благодаря двойным «концертникам». Видимо, лейбл надеялся, что On Stage станет настолько же успешным для Rainbow. Он получил хвалебные отзывы и стал очередным хитом Топ-10 в Британии и Европе, а в США добрался лишь до 65-й строчки.

Если бы мне приставили пистолет к виску и заставили говорить, я бы, вероятно, признал, что, если бы мы следовали изначальному плану – прокатиться по Штатам в период выхода On Stage, а не разваливать и так прекрасную группу, записавшую тот альбом, я более чем уверен, пластинка добилась бы куда большего успеха. Но к тому времени, как у нас появился новый состав и все было отрепетировано, и мы были готовы поехать на гастроли, пришлось откатать 25 концертов в рамках британского тура, после которого сразу же следовал тур по Японии, состоящий из 17 концертов. Была уже середина 1978-го, и шла подготовка к выходу Long Live Rockʼn’Roll в апреле, ознаменовав масштабный тур по США, который мы должны были откатать еще годом ранее – 60 шоу, растянувшиеся на все лето. Многое из тех гастролей я уже смутно помню. Однако есть и незабываемые моменты – например, во Франции мы схватили Эрика Томпсона, сняли с него всю одежду и подвесили на проводах над сценой. В театре как раз снимали декорации Питера Пэна, поэтому висели всякие аппараты для полетов. Бедняга Эрик не мог понять, что произошло. Концерт начался, и он вырубился! Позже мы узнали, что он отключился, потому что стал растягиваться, пытаясь нагадить на голову Кози. Венди это сфоткала, и замечательная фотография оказалась на обложке журнала.

Вспоминается еще один вечер с тура в поддержку On Stage. Мы были в Вене, и Ричи провел ночь в камере. Мы выступали в огромном красивом старом дворце оперы, «Штадтхалле». Около 6000 фанатов сходили с ума, но полиция и охрана неистово избивали их каждый раз, когда они вставали или вообще шевелились. Ужасно. Мы видели, как охранники до крови колошматят ребят дубинками. В довершение всего менеджер концертной площадки, тот еще придурок, решил спуститься перед самой сценой и постоять, сложив руки, и злобно смотрел на Ричи, как бы говоря: «Это мое шоу, а не твое, и я буду делать с вашими безмозглыми фанатами, что мне захочется». Ричи просто подошел к краю сцены, не переставая играть соло, ударил этого идиота по башке пяткой «казака», и парень улетел на несколько метров! Нас ждала суматоха и столпотворение. Мы доиграли песню, и нас вынудили покинуть сцену. Толпа стала бесноваться, но не так, как полицейские. Вдруг за кулисами начала сновать вооруженная полиция с собаками, и все хотели отомстить Ричи. Но Окс, один из наших роуди, спрятал Ричи в одном из больших рейсовых кейсов, которые техники торопливо пытались загрузить в машину. Им буквально приходилось тащить его. Затем кейс открыли, арестовали Ричи и Окса и отвезли в обезьянник. Следующие 48 часов Ричи провел в тесном каменном подвале венской тюрьмы, которой 500 лет.

Мы же вернулись в отель, и нам разрешили всю ночь пить. А утром полицейский эскорт вывез нас из Австрии. Отвезли прямо до границы с Германией. Тем временем Ричи сидел в камере. Я думал, может быть, он уже никогда не выйдет и группе настал конец. Повезло, что у нас был выходной день, поэтому мы доехали до следующего отеля и ждали, что же делать дальше. Одни говорили, что он просидит в тюрьме год. Другие – что его выпустят, как только юристы и адвокаты заплатят полиции достаточное количество денег. Я знал лишь, что следующий концерт на «Олимпийском стадионе» в Мюнхене очень важен и его будут показывать по немецкому телеканалу WDR.

Наступил вечер, и мы смогли на пару часов задержать начало концерта, пока ждали и молились, чтобы появился Ричи. На часах уже 23:00, а его все не было, поэтому пришлось начинать без него, перегружая песни блюзовым джемом, затем сыграть соло на клавишных, затем басовое, а потом и барабанное… Кажется, когда мы играли кривую версию «Lazy», старый хит Deep Purple, я импровизировал как мог. Затем, когда группа и публика уже готовы были потерять волю к жизни, сбоку сцены кто-то сказал, что Ричи приехал: «Он здесь, здесь!». И тут же все услышали его подключенную гитару, и он продолжил играть соло, которое прервал двумя днями ранее. Выглядел он ужасно. Вряд ли его там кормили или давали поспать, но теперь он здесь. Первым номером мы рубанули «Kill the King». Сомневаюсь, что мы когда-либо играли ее лучше! Ричи был на высоте, и мы дали потрясающий концерт.

Мы все еще были как мушкетеры – один за всех и все за одного. Прошло девять месяцев, 1978 год, и мы колесим по Штатам, но это уже совершенно другая история. Long Live Rockʼn’Roll стал очередным хитом Топ-10 в Британии, а заглавный трек подарил нам первый сингл, попавший в Топ-30. Он также стал нашим самым продаваемым альбомом в Германии и Скандинавии, но в Японии продавался не так хорошо, как Rising. Ричи сильно расстроился, что пластинка с трудом попала в «горячую сотку» США и еле-еле дотянула до 89-й строчки. И бо́льшую часть летнего тура по Штатам 1978 года пришлось кататься, разогревая REO Speedwagon. Также мы открывали концерты для Элиса Купера и Cheap Trick. Я-то с этим мог жить, но не Ричи. Он не жаловался, но я чувствовал, как его это раздражает. Мы откатали несколько сольных выступлений, но ни одного – на большой арене. Весь тур не покидало ощущение, что беда не за горами.

На одном концерте в Питтсбурге мы отыграли всего 45 минут, после чего Ричи ушел со сцены. Когда мы не вернулись, публика взбунтовалась. Еще был концерт, когда кто-то из толпы во время выхода группы на бис бросил большой фейерверк M-80, который взорвался как граната. Стоит ли говорить, что в тот вечер никакого выхода «на бис» не было. Бывало, как я уже говорил, Ричи поворачивался к нам с группой спиной. Иногда просто молча уходил. Однажды вылез из окна гримерной и исчез. Ни объяснений, ни извинений.

В Атланте кто-то швырнул на сцену бутылку. Она пролетела около 600 метров и попала прямо мне в голову! Я чуть сознание не потерял. Все вокруг залил кровью. Меня отвели за кулисы и наложили швы. Ребятам из группы сообщили: «Ронни накладывают швы, вы продолжайте играть, а он скоро вернется». Возможно, стоило поехать в больницу, но я даже представить не мог, как можно уехать и бросить наших прекрасных поклонников. Группа устроила джем, пока я, с перевязанной башкой и стекающей по лицу кровью, не доковылял обратно на сцену. Я едва мог петь, так как мне сказали, что швы разойдутся. Мы отыграли еще около трех минут и завершили выступление, и в этот момент Ричи сцепился с гастрольным менеджером REO Speedwagon – прямо на сцене. Дэвид Стоун был настолько расстроен, что швырнул в стену бутылку вина. Она пролетела в нескольких сантиметрах от Ричи. Тот взял бутылку виски и зарядил в стену напротив. После чего началось настоящее безумие, и наша группа разнесла гримерку. Услышав шум, прибежали роуди и присоединились ко всеобщему хаосу. Разнесли это место в щепки!

Финальный вечер тура, как и предсказывалось, прошел отвратительно. Мы были хедлайнерами и выступали в нью-йоркском «Палладиуме». Площадка вмещала всего 3000 человек, но зал был битком, и казалось, что мы вернулись на родную землю. Стоял жаркий августовский вечер, и на разогреве выступали AC/DC. Казалось бы, отличное завершение тура. Вместо этого мы отыграли три песни, после чего возникли неполадки с местной звуковой системой. Мы извинились, прекратили шоу, а техники всячески пытались решить проблему. Прошло полтора часа, а им все никак не удавалось починить аппаратуру, поэтому меня вынудили выйти на сцену и снова принести личные извинения – предложив вернуть деньги за концерт.

«Нью-Йорк, мы обязательно сыграем для вас в следующий раз!» – утешающе объявил я.

Только следующего раза не было.

13

Пробил час

Многие годы спустя мне говорили, насколько всех шокировал мой уход из Rainbow в 1978 году. Я лишь улыбался и говорил, что и сам удивлен, но это я так отшучивался, чтобы скрыть разочарование, которое испытывал. Мне нравилось в Rainbow. Я чувствовал, что между нами с Ричи было нечто особенное, мы стали прекрасным творческим дуэтом. И не буду отрицать, что многим обязан Ричи. Я благодарен ему не только за предоставленную возможность работать с ним после его ухода из Deep Purple, но и за все, чему я у него научился – как надо поступать и как не надо. К тому времени, как я принял решение уйти, я чувствовал, что Ричи практически не оставил мне выбора. Спустя какое-то время после последнего турне по США он уволил Боба Дэйсли и Дэвида Стоуна. Возможно, вы скажете, что я спрыгнул еще до того, как меня столкнули, но все оказалось не так просто. С Ричи Блэкмором вообще все было непросто.

Было очевидно, что у Ричи ничего не получалось. Он хотел для своей группы еще большего успеха и считал, что единственный способ этого достичь – сменить музыкальное направление, стать более раскованным и уйти в коммерцию. Но я считаю, больше всего он расстроился из-за того, что Rainbow так и не покорили Америку. В Британии и Европе каждая последующая пластинка продавалась хорошо, но в Америке была совершенно другая история.

Самыми продаваемыми рок-пластинками в Америке в 1978 году стали записи Boston, у которых вышел альбом Don’t Look Back, попавший на первую строчку хит-парада, а также Foreigner, чей альбом Double Vision занял третье место. В Америке оба альбома в конечном итоге продадутся тиражом свыше 7 миллионов экземпляров. Но Ричи прекрасно видел, что единственное отличие между теми альбомами и пластинкой Long Live Rockʼn’Roll, еле-еле добравшейся в Штатах до «горячей 100», заключалось в том, что в обеих пластинках были успешные синглы, попавшие в хит-парад Топ-5 вроде «Don’t Look Back» и «Hot Blooded», и радио крутило эти песни круглыми сутками. А вот песни Rainbow никогда на американском радио не звучали.

В любом случае это лишь моя теория. Дело в том, что, готовясь к работе над новым материалом для следующего альбома Rainbow, Ричи объявил, что написанные песни его не устраивают и он хочет играть более мейнстримовую музыку. Да и лейбл ему все уши прожужжал: «Чтобы выйти на новый уровень, нужны более коммерческие песни. Напишите сингл, который станет хитом». Во всяком случае, мне так сказали. На самом деле к этому времени Ричи уже перестал со мной разговаривать. Вместо этого он пригласил Роджера Гловера в качестве продюсера, и теперь Роджер выполнял неблагодарную роль посредника между мной и Ричи. Именно Роджеру пришлось от лица Ричи спросить у меня, не мог бы я «перестать писать свои сказки и придумать любовные баллады?».

Я ответил, что нет, не мог бы, хоть и выразился не настолько грубо. Я недооценил серьезность намерений Ричи превратить Rainbow в коммерческий проект. Роджер рассказал мне, что Ричи хочет записать кавер Кэрол Кинг «Will You Still Love Me». Он считал, что получится классный сингл. Я решил, что он, наверное, шутит. Когда я понял, что не шутит, то знал, что у меня проблемы. Разумеется, я уже выпускал свою версию этой песни, еще когда мы пели в Ronnie and The Prophets, но это был провал, и я на полном серьезе боялся, что теперь это будет не только провал, но и карьера группы пойдет под откос.

Я решил увидеться с Ричи, и все переросло в спор. Чем больше я с ним спорил, тем сильнее он упирался рогом. В итоге песня «Will You Still Love Me» так и не стала синглом Rainbow, хотя они исполняли ее живьем, когда в 1980 году выступили хедлайнерами на первом фестивале «Монстры рока» в Англии. Может быть, мне действительно удалось достучаться до Ричи. Вместо этого они взяли Расса Балларда, проверенного хит-мейкера, который подарил им «Since You’ve Been Gone», ставший, как и планировал Ричи, мощным хит-синглом, правда не в Америке, где его постигла та же участь, что и все их синглы.

Я к тому времени из группы уже давно ушел. Ричи же утверждал, что уволил меня. Может быть, ему так казалось. Но лично я помню, что ушел добровольно. Поговорил с Венди, и она согласилась. Нас вся эта ситуация к тому времени уже изрядно достала.

Тогда-то я и обнаружил, что жизнь реально повисла на Радуге. Ни дома, ни машины, ни работы. Пока я пел в Rainbow, за аренду дома и машины платил менеджмент. Помимо этого, я каждую неделю получал 150 долларов на еду, бензин, одежду и все необходимое. Мы с Венди тратили эту сумму очень быстро. Особо не задумывались. В конце концов, я ведь был соавтором всех песен на четырех хитовых альбомах Rainbow, и, конечно же, вскоре должен был прийти приличный авторский гонорар. Верно?

На самом деле ничего мне не пришло. Пройдут десятилетия, прежде чем Венди наконец сможет получить все принадлежавшие мне деньги. Я все еще был чересчур наивным. Даже ожидал, что Брюс Пейн продолжит быть моим менеджером, но, разумеется, ему это стало неинтересно – у него ведь были Ричи и Rainbow. Расставание с Ричи ранило меня куда меньше, чем нежелание Брюса остаться моим менеджером. Брюс занимался моей карьерой еще до появления Elf. Теперь же я остался совершенно один. Музыкант без менеджера и шагу ступить не может, поэтому я сказал Венди, что она должна взять все мои дела в свои руки. Она попыталась уговорить меня найти других менеджеров, но я в шутку сказал ей, что лучше буду иметь своего менеджера, чем поимеют меня!

Если бы не скромное наследство, откуда ни возьмись свалившееся на нас после смерти бабушки Венди, не знаю, что бы мы делали. К счастью, Венди была сильной женщиной. Она ведь самостоятельно перебралась в Америку. И пусть теперь ей негде было жить, но она не собиралась сбавлять обороты. И когда Венди меня подбодрила, мы решили собрать шмотки и пожить в купленном нами старом подержанном фургоне и перебраться в Лос-Анджелес, где у Венди остались друзья, а у меня – неплохие контакты с музыкальным бизнесом.

В Лос-Анджелесе мы снимали дом, который не могли себе позволить, и переехали к друзьям. В какой-то момент с нами в доме жили около десятка человек, в основном – музыканты, их девушки и жены, друзья друзей и другие бродяги и беспризорники с Сансет-Стрип.

Я взвесил все за и против. Можно было попробовать заняться сольной карьерой. Почему бы и нет? Многие лейблы подписали бы певца, только что покинувшего популярную группу. Мы с Мики Соулом начали работать над материалом, но денег не было, и я сомневался, что получится чего-то добиться, начав с чистого листа. Также я сочинял с Полом Гурвитцом. У этого басиста из группы Baker Gurvitz Army шевелюра, словно львиная грива. Еще джемовал на стороне с бывшим гитаристом Steel Dan and Doobie Brothers Джеффом «Скунсом» Бакстером, и его карьера теперь оказалась под вопросом. И я говорил по телефону с Бобом Дэйсли и Дэвидом Стоуном, стараясь возобновить отношения в надежде, что из этого что-нибудь получится – казалось, шансы есть. Денег я не зарабатывал, но хотя бы снова весело проводил время. И понял, что в Rainbow последний год было совершенно не до веселья.

Венди тем временем подружилась с Шэрон Арден, вскоре ставшей Шэрон Осборн. Шэрон работала на своего отца Дона Ардена, одного из самых устрашающих менеджеров в музыкальном бизнесе. В Великобритании Дон считался большой шишкой. Он был связан с криминалом и любил этим хвастаться. Хотел, чтобы все знали, что у него с собой пистолет, а еще он любил говорить: «Поверь мне, ноги можно и переломать». Особенно это имело значение, если ты по глупости перешел ему дорогу.

Дон зарабатывал, являясь менеджером различных артистов вроде Литтл Ричарда, Джина Винсента, The Animals, The Small Faces, ELO, а теперь Black Sabbath. Он был богат и жил в огромном особняке в Беверли-Хиллз, когда-то принадлежавшем Говарду Хьюзу[32]. Вместе с Доном в особняке жила и Шэрон. Именно благодаря Шэрон меня пригласили на встречу с ребятами из Black Sabbath. Все прошло спокойно и вежливо, а потом я и думать об этом забыл. Ребята собирались сочинять следующий альбом с Оззи, а я по-прежнему думал, что же делать дальше.

Вмешалась судьба. Однажды вечером я зависал в баре Rainbow, и зашел высокий угрюмый гитарист Sabbath Тони Айомми. Он мне сразу же понравился. Разумеется, я знал, что он музыкальный лидер Sabbath, создатель одних из самых классических гитарных риффов в истории рока. Мы разговорились, и оказалось, что мы оба подумываем о том, чтобы записать сольный альбом. Тони по секрету сказал, что они только что уволили Оззи. Оззи и сам признает, что тогда сам себе был худшим врагом: пил, употреблял и совершенно не знал меры. Разумеется, он не единственная рок-звезда, кого постигла эта участь. Тони объяснил, что басист группы и автор текстов Терри «Гизер» Батлер также решал семейные проблемы. Отсюда и желание Тони заняться сольным проектом.

Я был готов экспериментировать и предложил возможное сотрудничество. Может быть. Когда-нибудь. Может быть, нет. Не велика потеря! Не успел я опомниться, как уже ехал на заднем сиденье лимузина Тони в студию Лос-Анджелеса, где Тони включил мне «идею для песни», но без вокалиста и текста он застрял. Когда Тони включил, я ушам не поверил! Это была не просто какая-то импровизационная идея, требовавшая доработки, а полноценный готовый «саббатовский» мастодонт.

Начиналось атмосферно и приятно, легкая акустика, подтянутая за волшебные ниточки электрогитары. Затем вдруг примерно через 40 секунд, словно линейная молния, из колонок раздался убойный монструозный рифф. Ни один другой гитарист в истории рока не мог придумать ничего подобного. Тяжелый, настоящий, но при этом сверкающий словно маяк. Мы не дослушали даже до половины, и Тони не успел спросить моего мнения, как я уже начал небрежно записывать слова, тут же пришедшие в голову.

«Туманным утром, на краю времен, мы потеряли восходящее солнце, последний знак…».

Затем я встал к микрофону и спел. Тони запустил пленку, и я увидел, как его рельефное лицо озарила широкая улыбка. Песня станет первой, написанной нами – и одной из лучших. Мы назвали ее «Children of the Sea» («Дети моря»), и когда ранним утром следующего дня включили демо, мы оба поняли, что надо пробовать дальше, а там будь что будет.

Поначалу разговор был о том, что я с Тони буду работать над его сольным альбомом. Но у нас стало появляться все больше и больше потрясающих песен, и эта идея отпала. Оззи ушел, а Гизер постепенно приходил в себя после семейного кризиса. Тони с Биллом сделали следующий логический шаг и пригласили меня в группу Black Sabbath. На самом деле Билл не хотел заканчивать Sabbath. Просто без Оззи он не видел будущего группы.

Признаю, что сначала от предложения отказался. После многих лет работы под руководством Ричи Блэкмора я отчаянно хотел снова заниматься сольным творчеством. А еще понятия не имел, как в Black Sabbath заменить Оззи Осборна. В отличие от последующих лет, когда группы вроде Van Halen, Bad Company, Iron Maiden и даже Queen могли взять нового фронтмена, не потерпев убытки, в конце 1970-х идея о том, что суперзвездная группа уровня Sabbath сменила фронтмена, считалась немыслимой. Можете представить Led Zeppelin без Роберта Планта, Rolling Stones без Мика Джаггера? Кощунство.

Я уже был хорошо известен рок-аудитории в роли вокалиста Rainbow, но ситуация, как мне казалось, стала палкой о двух концах. Я мог отвернуть как фанатов Black Sabbath, так и Rainbow. С другой стороны, Тони считал, что пригласить нового вокалиста, о котором никто никогда не слышал, – куда более сложная задача. Тони не сомневался, что я справлюсь. Ну разумеется, речь о вокале. Оззи был замечательным фронтменом, но пел, конечно, так себе. Но Оззи, по мнению легионов поклонников по всему миру, и был олицетворением Sabbath. Как же они привыкнут к американцу из Rainbow? И плевать, как хорошо я пою.

Дон Арден считал, что я не подхожу, и, узнав, что замышляет Тони, просто вышел из себя, угрожая возмездием. Однако в глубине души Дон понимал, что ситуация с Оззи безвыходная. Да и много лет прошло с тех пор, как тот состав выстрелил с успешной пластинкой в Штатах. В какой-то момент Дон даже предложил, чтобы я вместе с Тони написал музыку, спел на альбоме, а в тур они все равно поедут с Оззи.

Когда Тони сказал Дону засунуть эту глупую идею куда подальше, Дон решил, что карьера Sabbath окончена. Он перестал платить за дом, который снимал для ребят, и контракт с менеджментом продал Сэнди Перлману, тогдашнему менеджеру Blue Öyster Cult, одной из многих американских групп 1970-х, на которые напрямую повлияли Black Sabbath в лучшие годы. Затем Дон сказал Шэрон начать присматривать за Оззи и сделать из него сольного артиста: так началась долгая извилистая дорога, но об этом можно написать отдельную книгу.

Но, честно сказать, я по-прежнему сомневался, а стоит ли за это браться. Согласился я в итоге, потому что мы с Тони сочиняли невероятно крутые песни. А еще Тони убедил меня, что ситуации как в Rainbow, где всем заправлял исключительно Ричи, не будет. И если я соглашусь стать участником Sabbath, то буду таким же равноправным партнером с правом голоса как с музыкальной точки зрения, так и с деловой.

Окончательное решение в пользу Sabbath я принял, когда со мной связалась Венди и прямо сказала: «Ронни, на счету осталось меньше 800 баксов, нужно что-то делать!».

Венди, конечно же, была права. Она всегда была права. Я позвонил Тони: «Ладно, чувак. Я в деле. Когда начнем?»

Венди Дио: Мы сняли небольшой домик в Энсино[33]. В нем было всего две комнаты, и, может быть, с нами жили десять человек, а еще две наши собаки и кошка. Но на заднем дворе был огромный бассейн, а погода настолько хорошая, что мы жили практически на улице.

Пока Ронни не взяли в Sabbath, в финансовом плане приходилось тяжко. О Боже, как же мы были рады! Он получал 800 долларов в неделю, по сравнению с тем, что в Rainbow получал 150 долларов. И на этот раз хотел быть равноправным участником, где все поровну – написание песен, продажи пластинок, прибыль с гастролей – иначе бы он просто не согласился.

Но Ронни едва не упустил свой шанс благодаря выходке, которая чуть не поставила крест на его карьере!

Случилось это прямо перед тем, как он отправился в Майами работать над своим первым альбомом с Black Sabbath. Вместе с Марком Носифом, старым другом из Кортленда, они пошли в бар Rainbow на бульваре Сансет. Я пошла туда, чтобы встретиться с Ронни, а он там уже зависал несколько часов. Внутри творился какой-то хаос, и я не могла понять, что же происходит. Затем кто-то сказал, что мне лучше выйти на улицу; у Ронни возникли неприятности. Я выбежала и увидела Ронни с Марком в тачке, окруженной полицейскими машинами!

Оказалось, что Марк в тот день ездил к стоматологу и ему выписали кокаин, чисто фармацевтическое лекарство, которое можно получить только по рецепту врача. Ронни никогда не употреблял тяжелых наркотиков. Он курил траву. И все. Когда Марк ему предложил кокаин, Ронни наотрез отказался. Но Марк не унимался: «Да ладно тебе, давай!». И Ронни наклонил голову и сделал один вдох! И как только он это сделал, тут же откуда ни возьмись появилась полицейская машина и копы, и, выйдя на улицу, я увидела, как на ребят надевают браслеты.

К тому времени, как я вышла, Ронни уже был в наручниках на заднем сиденье полицейской машины. У Марка было предписание врача, поэтому его отпустили, но Ронни швырнули в эту полицейскую тачку прямо перед баром Rainbow. Окно с его стороны было опущено, поэтому я подбежала к нему и как следует дала по мозгам. Я с ним прошла огонь, воду и медные трубы и ни разу не бросила в беде. И когда, казалось бы, все наши проблемы и беспокойства позади, он выкидывает такое?

Я стала на него кричать: «Тебя только взяли в Black Sabbath, а ты хочешь все просрать! Идиот безмозглый! Совсем крыша поехала?!» Коп увидел эту картину, подошел и сказал: «Пожалуй, отправлю его домой вместе с вами. Думаю, вы с ним церемониться не будете!» С него сняли наручники. И да, я ему задала по полной! Больше он не притрагивался к кокаину и другим наркотикам. Только мог время от времени покурить травку.

Мы назвали альбом Heaven and Hell, в честь одной из самых лучших новых песен, которые написали с Тони. Запись пластинки прошла в Майами, в студии группы Bee Gees’ под названием Criteria. Мы арендовали дом и студию, и туда приехали Тони с Биллом. Гизер сомневался, что ребята поступили правильно, уволив Оззи, да еще и этот бракоразводный процесс с первой женой. В общем, Гизер приехал спустя некоторое время, когда мы уже начали запись. Так что я даже сыграл несколько басовых партий. Еще предложил пригласить Крейга Грубера, но ребята до последнего ждали Гизера, и он, к счастью, вернулся.

Еще я предложил – и, что удивительно, меня послушали – нанять Мартина Бёрча в роли продюсера. Ричи выкинул Мартина из команды Rainbow. Несложно сделать вывод, что недавнее участие Мартина в роли продюсера на первых пластинках группы Дэвида Ковердейла Whitesnake явно связано с решением Ричи. Да какая разница? Я был в восторге от того, что мы вместе будем работать над нашим первым альбомом Black Sabbath. Группа многие годы не сотрудничала со сторонним продюсером, и я решил, что, работая с человеком калибра Мартина, можно добиться более современного звука.

Каждый день мы приезжали в студию в 6 часов вечера и работали до шести утра. Дом шикарный, прямо возле океана. Барабаны Билла были установлены в огромном коридоре. После того как мы тут же нашли свой ритм с «Children of the Sea», мы с Тони поймали кураж. Следующим родился потрясающий рок-боевик «Neon Knights», который Тони назвал «самым запоминающимся треком со времен “Paranoid”». Как только мы придумали «Neon Nights», сразу же поняли, что песня будет открывать альбом.

Затем был заглавный трек, «Heaven and Hell». И снова мы с Тони чувствовали, что сочинили нечто захватывающее. В отличие от Ричи, который теперь хотел убежать как можно дальше от моих эпичных рассказов, Тони полностью доверился мне в плане текстов. Мы вышли за рамки «средневекового» металла, о чем я писал в Rainbow, однако хотелось сочинить то, что в контексте Black Sabbath стало бы монументальным. Когда я пел: «Мир полон Королей и Королев / Они лишают тебя снов, ослепляя глаза», это проявилось во многих отношениях – эпичная рок-классика в сочетании с современной остротой – и мы с группой достигали таких высот, о которых не смели даже мечтать.

Тони говорил мне, как же он наконец рад вывести Sabbath на новый уровень. Полные света и тени, треки вроде «Heaven and Hell», говорил он, принадлежат тому же пантеону, что и классика Sabbath вроде «War Pigs» и «Iron Man», только теперь действительно чувствовалась мелодия. Затем были и другие, не менее приятные и эмоциональные моменты, вроде «Die Young», еще один сумасшедший боевик, но опять же изобилующий музыкальными контрастами. Была даже баллада, что прежде Sabbath удавалось редко – речь о последнем треке на альбоме, «Lonely Is the Word». Многогранном, полном взлетов и падений, и новообретенной уверенности.

Однажды вечером я пригласил Венди отпраздновать это событие в известном ресторане «Кузница». Там просторно и красиво, поэтому мы с Венди приоделись, и я надел пиджак и начистил туфли. Чувствовал себя отлично и хотел, чтобы Венди насладилась вечером. Не успел я войти, как нас тут же встретили по-королевски. Предоставили частную комнату, откупорили выдержанное коллекционное шампанское, а ужин был великолепен. Я понятия не имел, откуда все это взялось. Может быть, когда я бронировал столик по телефону и называл имя, они почему-то решили, что Ронни Джеймс Дио поет в группе, только что отыгравшей в большом казино? Вряд ли, но что тогда? Я стал прикидывать, во сколько мне обойдется вся эта красота, но когда попросил официанта принести чек, он лишь улыбнулся и ответил: «За все заплатит ваш дядюшка Джонни».

Мой кто? А, подождите-ка… твою мать! Нет! Дядя Джонни?

Оказалось, в «Кузнице» часто тусовались знаменитости и местные криминальные авторитеты. Когда по телефону я назвал им имя «Дио», они решили, что я связан с Джонни Дио. Но я все равно не понимал, откуда в моей жизни снова появился – пусть и на безопасном расстоянии – «дядюшка Джонни».

Я рассказал эту историю Венди, и она не прекращала смеяться. Когда мы выходили, я сделал серьезное выражение лица, поглядывая краем глаза, не сидит ли где-нибудь поблизости мой знаменитый «дядюшка». Я решил, что, как минимум, должен поблагодарить его за то, что все эти годы он был славным парнем, но если он был в ресторане, я его не видел. Поэтому я скажу это здесь, в книге – molte grazie, Дядюшка Джонни! Grazie per il regalo[34]!

Как только запись в Майами была завершена, мы с Мартином отправились в Париж сводить пластинку и планировать первое совместное турне. Я все еще беспокоился, как фанаты Sabbath примут нового вокалиста. Но вдохновляло то, что альбом настолько классный и один из моих любимых, что я сочинил за всю карьеру. Все пребывали в неописуемом восторге, когда услышали альбом – менеджмент, руководители лейбла, журналисты, люди с радио – и мы знали, что сделали нечто особенное.

Но лишь когда в апреле 1980 года альбом вышел, мы знали, насколько он особенный, когда миллионы фанатов его скупали. Это не просто хит во всем мире: Heaven and Hell теперь самый продаваемый альбом Sabbath в истории.

Все же предстояло столкнуться с последним вызовом – занять место Оззи в роли фронтмена и руководить толпой. Как к этому отнесутся преданные поклонники Sabbath? Тони с ребятами вели себя спокойно, убедив меня, что никаких проблем не возникнет, но в глубине души я знал, что не все так просто. Знал, что дело не в том, смогу ли я спеть песни Оззи – это меня беспокоило меньше всего. Беспокоило, как меня примут фанаты. Оззи, может быть, и не величайший вокалист, но фанаты всегда видели в нем себя. Что я мог сделать, чтобы показать им, что и я – один из них, но по-своему. Хотелось установить с публикой доверительные отношения.

Наконец, я нашел ключ к разгадке, когда однажды ночью в номере отеля лежал и мечтал, вспомнив свою суровую бабушку из Сицилии и ее зловещий странный знак, который она показывала, отгоняя злых духов и пугая невинных американских прохожих.

Mano Cornuto (с итал. «Рогатая рука»). Жест, известный в народе и мире металла, как «коза». Было идеально! Оззи в Sabbath всегда ассоциировался с тем, что показывал знак «Виктория», желая всем «мира» (в форме V). Поднятая рука в форме «малоика», как называла моя бабушка, была похожа на известный жест Оззи, «мир», но жест в достаточной степени отличался, чтобы другие видели, что в городе новый шериф.

Но сработает ли? Проверить это можно было лишь одним способом – выйти на сцену с Sabbath.

Тур 1980 года в поддержку Heaven and Hell начался полудюжиной концертов в Западной Германии. Площадки были забиты. Фанаты искренне любили группу даже без Оззи на сцене. Большинство из них были готовы дать мне шанс проявить себя, если можно судить по их положительной реакции, и когда мы зачастую уходили со сцены, я чувствовал, что не топчусь на месте.

Однако были и те, кто считал себя преданными отсутствием Оззи, и на некоторых моих самых первых концертах с группой несколько людей в толпе показывали мне средний палец и выкрикивали «Оззи». Я все впитывал. Был уверен, как только они дадут нам шанс, то будут тащиться от нового альбома Sabbath. К счастью, как только я начал показывать «козу», фанаты тут же подхватили и показывали мне в ответ. Сначала несколько десятков, но с каждым вечером распространялся слух, и я привлекал на свою сторону все большее количество народа – об этом стали упоминать в музыкальной прессе. Вскоре на сцене с Sabbath я почувствовал себя нужным.

Венцом славы стали майские лондонские концерты, мы дали четыре шоу в легендарном «Хаммерсмит-Одеоне». Это было первое крупное шоу в одной из столиц музыкального бизнеса. Все билеты были проданы. Там были все: друзья, семья, группы – в этом случае, ребята из Led Zeppelin, Pink Floyd, Thin Lizzy и другие – а также критики, «большие шишки» звукозаписывающих компаний, некоторые из которых прилетели из Америки и Японии. Решалась наша судьба.

Если я и нервничал, то из-за адреналина этого не замечал. Но все проходило, стоило мне выйти на сцену и поднять ставшие теперь уже известными в мире рока и металла «дьявольские рожки приветствия». Четыре тысячи обезумевших фанатов отвечали мне взаимностью! Я поверить не мог! Массовая поддержка в мой адрес, в огромном масштабе. Концерт в Лондоне пока стал лучшим выступлением тура. Второе шоу прошло еще круче. Третье – превзошло первые два, а к четвертому мы пребывали на такой высоте, что я искренне думал – это будет длиться вечно.

Так думал не только я. Вся группа чувствовала прилив свежих сил. Когда я пришел, Sabbath напоминал корабль-призрак. У них пять лет в Великобритании не было альбома, попавшего в Топ-10, они семь лет не продавали миллионы копий в Америке. Heaven and Hell исправил эту ситуацию. Sabbath снова стали важными и значимыми. Все увидели, что парни в группе – не какая-то шайка музыкальных кретинов, коими их все считали до моего прихода, потому что последние провальные годы с Оззи оставляли желать лучшего.

И хеви-метал снова воскрес. В тот самый год Iron Maiden и Def Leppard выпустили дебютные альбомы, Motörhead – прорывной Ace of Spades, AC/DC – Back in Black, а Judas Priest – British Steel. После того, как в конце 1970-х панк и новая волна ненадолго завладели положением, металл считался мертвым. Но это в прошлом! 1980 год знаменовал собой массовое воскрешение жанра, который продержится десятилетие, и Black Sabbath и Heaven and Hell находились на передовой. Я, наверное, по-прежнему горжусь этим альбомом как никаким другим.

В течение нескольких лет столь любимый бабулей знак «козы» стал привычным явлением на всех металлических концертах, знаком определенной культуры: братство и бунтарство, выраженное красивым искусным жестом. Когда в следующий раз увидите этот знак – вспомните обо мне.

14

Страна чудес

Если бы этому составу Black Sabbath удалось сохранить такой же настрой и атмосферу, как в период альбома Heaven and Hell и тура в его поддержку, мы смогли бы стать величайшей группой в мире. Проблемы возникли с самого начала. Невозможно попасть в столь успешную и долго существующую группу вроде Black Sabbath, не набив шишек после всего, что там творилось еще до нашего с Тони знакомства. Я мало что мог поделать, поэтому просто закрыл на это глаза, когда Sabbath вновь отправились в мировое турне.

Глобальный успех Heaven and Hell превзошел все, что я испытывал раньше. Жизнь изменилась. Я вдруг узнал, кто я как автор песен и музыкант, певец и фронтмен. Важнее всего, что мой голос вне сцены стал подходить голосу, звучавшему со сцены. Я больше не был новичком, которому подвернулся шанс. Я стал лидером, равноправным партнером.

Совместное творчество с Тони позволило мне исследовать гораздо более глубокую, иногда более мрачную территорию, нежели с Rainbow. Тони остался доволен и рад нашему новому партнерству не меньше моего – может быть, даже больше. Он был замечательным музыкальным директором, очень властным на сцене и в студии, но ему отнюдь не доставляли удовольствия ежедневная возня и хлопоты, поскольку он был вынужден стать главным и ответственным за решения в группе. Тони облегченно выдохнул, когда я предложил, что сам буду разговаривать с менеджерами, представителями лейблов, промоутерами, мерчендайзерами, операторами, СМИ и фанатами…

Тони, и в меньшей степени – Гизер, считали, что группа должна в некотором смысле оставаться поодаль от своих поклонников, и мы не должны давать слишком много интервью, поэтому лучше проявлять к СМИ безразличие и холодность. Сомневаюсь, что они действительно так считали; просто после стольких лет перестали париться. Это в корне отличалось от того, как вел себя с поклонниками я, поэтому снова взял на себя ответственность общаться с прессой и давать интервью на радио. И все остались довольны. Тони внушал страх и предпочитал молчать. А я искренне хотел общения с людьми. После каждого концерта выходил к служебному входу или же стоял возле двери автобуса, часами раздавая автографы. Никто не уходил домой без автографа. Парни, сидя в автобусе, начинали проявлять нетерпение и жаловаться, требуя, чтобы я закруглялся и они могли наконец уехать, но я не привык так себя вести и особенно хотел, чтобы фанаты группы, скучавшие по Оззи, понимали, что наследие Sabbath в надежных руках.

Однако Sabbath действительно вызывали некоторую экстремальную реакцию со стороны фанатов. Однажды на сцену залез парень в плаще и с кинжалом и пытался пырнуть меня. Тони сказал мне, что американские фанаты ведут себя так с самого первого появления группы в Штатах. В другой раз я понял, что Гизер перестал играть. Я огляделся и увидел, что он лежит на полу, а из головы течет кровь. Кто-то швырнул бутылку, попал в него и вырубил. Пришлось наложить тринадцать швов.

Когда мы гастролировали на юге в библейском поясе[35], люди постоянно протестовали и устраивали на наших концертах демонстрации – потому что я якобы поклонялся дьяволу. В Мемфисе, Атланте и Фейетвилле религиозные фанатики выходили с вилами и факелами. Я вышел на улицу и поговорил с местной прессой и радио, сделал все, что мог, пытаясь объяснить, что никакой я не сатанист, но это оказалось пустой тратой времени. Я начинал понимать, почему Тони все это достало, но искренне хотел, чтобы с новым Sabbath все получилось и все остались довольны, и готов был сделать все от меня зависящее, чтобы исправить ситуацию. Увлекательное было время, но оно прошло.

Венди Дио: Ронни стремился к успеху, поскольку чувствовал, что теперь это его группа. Когда Sabbath впервые приехали в Японию, Ронни оказали королевский прием, потому что он уже много раз был там с Rainbow. С Sabbath Ронни чувствовал, что лучше контролирует ситуацию. Может быть, Ронни и невысокого роста, но знал, как вести себя с Тони и остальными британцами в группе. Ронни всегда окружали британцы. Даже в Elf было несколько техников из Британии. Ронни нравилось, что для британских музыкантов музыка значит гораздо больше, чем для показных американцев. Она была более мелодичной. Я думаю, именно поэтому позже он захотел взять в свою группу британцев. Возникло ощущение, что в прошлой жизни Ронни и сам был британцем.

С точки зрения совместного творчества Ронни с Тони являлись прекрасным дуэтом и взаимодействовали с остальными участниками группы в плане исполнения. Все они были музыкальными гениями. Это были невероятные приключения и очень славное время.

Тони вернулся на трон. На сцене он был словно темный рыцарь, метающий молнии. Вне сцены предпочитал занавески на окнах в номере отеля, и днем и ночью у него горели черные свечи. Роуди называли номер Тони «пещерой летучих мышей». Он выпивал литры ледяного апельсинового сока и нюхал горы порошка, но когда надо было отыграть концерт, Тони всегда был во всеоружии. Билл – нет.

На гастролях клавишником у нас был Джефф Николлс. Он стоял за боковым занавесом, либо очень далеко за барабанами, так что увидеть его не представлялось возможным. Джефф сыграл и на альбоме Heaven and Hell, но не являлся участником группы. Он был другом Тони со времен их тусовок в Бирмингеме, и Джефф боготворил старого друга. Часто, сидя в вестибюле отеля, ожидая, когда придут Тони с Джеффом, я спорил с одним из гастрольных менеджеров, насколько сильно Джефф будет одет как Тони. Мы ставили пару долларов, затем двери лифта открывались и выходил Тони, а за ним – Джефф – в точно такой же одежде.

Гизер – единственный, с кем я действительно сблизился, мы стали друзьями на всю жизнь. Терри, так его зовут, оказался неожиданно добродушным парнем. Он родом из бедной ирландской католической семьи и ругаться не любил. Как и я, он читал книги и был очень творческой личностью. Иногда мог пошалить, но был действительно хорошим парнем.

Венди Дио: Некоторое время спустя у Ронни с Гизером возникли небольшие разногласия, но в тот первый год они стали отличными друзьями. Тони жил в Англии, а Терри – в Лос-Анджелесе. Он вместе с женой-американкой по имени Глория жил в местечке в Вудленд-Хиллз[36]. Мы с Ронни купили небольшой двухкомнатный домик буквально в нескольких километрах оттуда, в Тарзане. Часто вчетвером зависали вместе.

Дни рождения Ронни и Гизера совсем рядом. Ронни родился 10 июля, а Гизер – 17-го. Мы с Глорией часто тусовались вместе и на их деньги купили ребятам «Мерседесы» SL 280. Я купила Ронни красный. Глория взяла Гизеру серебряный. Мы спрятали обе машины у нас на участке в Тарзане, повесив на них огромные подарочные банты, и устроили парням совместную крутую вечеринку. Ронни, как и Гизер, любил индийскую еду, поэтому я приготовила курицу карри на 300 человек. Сделала вегетарианский вариант, карри из курицы, и карри из ягненка – всем хватило. Мы с Ронни настолько были заняты развлечением гостей, что в конце вечера, когда пошли поесть, – а к тому времени уже оба сильно проголодались, – не осталось ни куска.

Классное было время. Ронни находился на вершине мира. Ему на заказ сделали автомобильный номер с именем «Дио», но покатался он всего пару недель, и пришлось снять. Куда бы он ни поехал, все вокруг сигналили и показывали ему «козу».

Единственным, с кем я не смог найти общий язык, оказался Билл Уорд. Он вряд ли смирился с тем, что Оззи выгнали из группы. Они в Sabbath были лучшими друзьями. Я знал, как это выглядит со стороны – я чувствовал себя так же неловко, когда из Rainbow выперли моего лучшего друга, Джимми Бэйна, а мы всего-то поиграли вместе пару лет. Билл с Оззи дружили с тех самых пор, как в конце 1960-х появились Black Sabbath.

В отличие от Rainbow, где музыканты приходили и уходили, Оззи стал первым, кто ушел из оригинального состава Sabbath. Тони было плевать. Он считал, что сотрудничество со мной – лучший способ превратить Sabbath в нечто большее и лучшее. Гизеру потребовалось больше времени, чтобы принять решение вернуться. Он считал, что избавиться от Оззи – огромный риск, но как только увидел, насколько группа взбодрилась и какой эффект оказала пластинка Heaven and Hell, стал обеими руками и ногами за. Но Билл был разбит. Хотя мне казалось, что Билл страдает уже давно. Он сегодня и сам признает, что у него были проблемы с наркотиками и алкоголем, но трудности заключались далеко не в этом. Он по-прежнему был прекрасным барабанщиком, одним из самых потрясающих представителей поколения английских рок-барабанщиков наряду с Кози Пауэллом, Джоном Бонэмом, Яном Пейсом и Китом Муном. Но теперь Билл действительно испытывал неприятности. Никогда не знаешь, кого мы увидим сегодня – безумца или грустного Билла. И честно могу сказать, что ни разу не видел Билла счастливым и радостным.

Мы репетировали в заброшенном лондонском кинотеатре, как вдруг впервые увидели клип на сингл «Neon Knights». Сидели в партере и смотрели на большом экране. Простое исполнение на сцене. Но Билл внезапно начал кричать: «О, это прекрасно! Это, мать вашу, невероятно красиво!». Затем встал и принялся разрывать стулья и швырять их. Когда он наконец выбежал из зала, не переставая кричать, насколько «охренительный» клип, я сидел пораженный. Тони с Гизером уже привыкли к таким выходкам, а я не знал, как реагировать. Позже я узнал, что мама Билла, столь любимая сыном, умерла буквально за пару дней до этого, и Билл с тех самых пор пустился во все тяжкие, уйдя в загул. Однако мне казалось, что Билл уже давно находился в загуле. Он напоминал животное, мучавшееся от ужасной боли.

Тогда все еще в каждой именитой группе можно было встретить рок-музыкантов, сидевших на наркотиках и мучавшихся от боли. Главное – выйти и сыграть. Такой была позиция. Поэтому мы продолжили маршировать дальше, оставив в группе Билла. Как только мы отправились на гастроли, выхода в любом случае не было. Бывало, Билл играл потрясающе, но бывали дни, когда он действительно вызывал беспокойство.

В июле 1980 года мы начали первый тур по Штатам и выступали практически каждый вечер на протяжении трех месяцев. Решив, что он больше не может летать на концерты, даже на личном самолете группы, Билл ездил на жилом фургоне с братом, женой и ребенком, то есть никогда не выходил из наркотического пузыря, в котором пребывал, за исключением того момента, когда, разумеется, появлялся на сцене. Это был кошмар. В первую очередь – для самого Билла.

В большинстве городов Америки Sabbath пользовались успехом, но раз на раз не приходится. В Нью-Йорке нас котировали, но в Лос-Анджелесе – меньше. Мы уже две недели выступали по аренам с Blue Öyster Cult – в рамках тура Black & Blue – после чего отыграли на летнем фестивале на «Мемориальном Колизее» в Лос-Анджелесе. Мы были третьими после Journey, выступавшими у Sabbath в 1977 году на разогреве, и хедлайнеров Cheap Trick, с которыми я гастролировал еще в составе Rainbow. На следующий день, появившись в составе на фестивале Day on the Green #2 в Окленде, Journey теперь были хедлайнерами, Sabbath – вторыми, а Cheap Trick поставили третьими.

Планировалось, что за кулисами все пройдет мирно и дружелюбно. Мимо нас прошла Линда Блэр, сыгравшая ту самую девочку в фильме «Изгоняющий дьявола» (1973). Она встречалась с одним из музыкантов Molly Hatchet, которые тоже были заявлены в программе. Билл что-то ей крикнул. И никто не посмеялся. Получилось не столько смешно, сколько оскорбительно, и в этом совершенно не было необходимости.

В тот вечер Билл покинул группу – «Навсегда!» В результате чего пришлось отменять неделю выступлений, пока Билл не согласился вернуться. Мы смогли отыграть еще одну неделю концертов, пока Билл снова не ушел. Только на этот раз он нам забыл об этом сказать.

Случилось это за ночь до того, как мы собирались выступить на спортивной арене McNichols в Денвере – причем, в роли хедлайнеров. Настоящая сенсация! Арена вмещала 18 000 человек, и все билеты разлетелись за несколько недель до шоу. Когда в этот раз Билл не вернулся, нам, отменив очередную неделю концертов, пришлось найти нового барабанщика. Я предложил Кози Пауэлла, который буквально на днях ушел из Rainbow, но либо он не хотел торопить события, либо ребятам просто страшно было брать в Sabbath уже второго к ряду бывшего участника Rainbow.

Затем Тони предложил 22-летнего ньюйоркца по имени Винни Àпписи. Винни был младшим братом бывшего барабанщика Vanilla Fudge и Рода Стюарта, Кармайна Апписа. Он поиграл в коллективе Рика Деррингера, а Тони очень любил альбом сольной группы Винни, Axis. Идея была взять Винни на место Билла до тех пор, пока Уорд не вернется, но чем дальше шел тур, тем очевиднее становилось, что Билл не вернется. Тогда-то Винни и стал постоянным участником Black Sabbath.

Когда в октябре Sabbath собрали «Мэдисон-сквер-гарден», сбылась моя мечта. Я грезил о тех днях двадцать лет и вечность назад, когда проходил мимо «Гарден», поднимал голову и видел вывеску с именем артиста, и фантазировал, что когда-нибудь увижу там и свое имя. Моего имени там до сих пор не было, зато красовалось название моей группы.

Пришло 19 900 человек, и этот концерт, согласно Billboard, оказался в ту неделю самым кассовым в США. Наконец-то мне довелось спеть на МСГ. Сам концерт прошел не идеально. Помню, за кулисами у меня возникла перепалка с Сэнди Перлманом, но стоило мне выйти на сцену, как все забылось. Для меня это было знаменательное событие.

Также было здорово поехать с группой в их первое турне по Японии. С Rainbow я уже привык к тому, что мы собирали 15 000 человек в «Будокане». С Sabbath мы проехались по небольшим площадкам в Токио, Киото и Осаке. После чего откатали аналогичный недельный тур в Сиднее.

Сэнди мы почти сразу после этого уволили, и я предложил взять на себя роль менеджера, пока тур не закончится и мы не решим, что делать дальше. Примерно в то же время многие стали считать, что я гну пальцы веером и командую. Это правда – я действительно стал гораздо напористее и жестче. Пришлось. Когда я пришел в группу, Sabbath был кораблем-призраком. Им отчаянно требовался капитан, и я был более чем рад возложить на себя эту ответственность, а потом только осознал, насколько серьезные проблемы, и некоторые из них решить не представлялось возможным.

Тем временем надо было записывать вторую пластинку. Впервые мы с Тони сочиняли, контролируя ситуацию, в гостиной с небольшими усилителями. На этот раз мы подошли к написанию песен совершенно по-другому. Сняли студию, врубили на максимум и пробежались по трекам. Было заметно, что отношение на этот раз другое.

Гизер теперь тоже участвовал в творческом процессе, и, разумеется, изменилась химия между мной и Тони, которой мы наслаждались, работая вдвоем. Стало очевидно, что Гизер снова хочет сочинять тексты. Оззи раньше хоть и придумывал мелодии, но тексты почти всегда писал Гизер. Достаточно лишь посмотреть на лирику классических треков вроде «War Pigs» или «Children of the Grave», чтобы оценить талант Гизера, но на альбоме Heaven and Hell все слова к песням написал я и всегда писал тексты сам. Помощник мне не требовался. И сейчас я вполне мог обойтись собственными силами. Мы с Гизером дружили, но в Sabbath у нас уже сложился дуэт с Тони: я привнес голос, вокальные мелодии и слова. Ситуация вбила между нами клин. В конечном итоге мы ее преодолели, но шрамы остались.

Тони решил сделать вид, что не замечает никаких перемен. Он знал Гизера и работал с ним всю свою карьеру; очевидно, между ними существовала гораздо более глубокая связь. Но когда мы впервые начали сочинять вместе, это не имело значения. И, хотя нам по-прежнему хорошо работалось, я почувствовал, что Тони отдаляется – сначала немного, а потом сильно.

Тони сетовал на то, что я недавно подписал контракт на сольную карьеру. После успеха Heaven and Hell группа смогла выбить более выгодный контракт с Warner Bros в Америке и Polygram в Европе. И отдельным пунктом для меня было предложение начать сольную карьеру. Денег обещали немного, но никто и не собирался делать из меня сольную звезду. Это была взаимовыгодная сделка, которая давала возможность в будущем выпустить собственный альбом, где-то в перерыве между Black Sabbath. Сначала я подумал, чтобы записать альбом с участием всех друзей, вроде Керри Ливгрена из Kansas, парней из Elf, Дэвида Стоуна, Скунса Бакстера и других музыкантов, с которыми я джемовал задолго до того, как познакомился с Тони. Это должен был быть альбом для собственного удовольствия. Может быть, когда-нибудь. Тони идея не нравилась. Он очень злился, что мне предложили такой контракт. Он был заморочен, а голова у Тони и так раскалывалась на атомы.

Первый трек, который мы записали, назывался «The Mob Rules», и в конечном итоге именно так решили назвать альбом. Один из лучших рок-боевиков мы с Тони придумали в бывшей загородной усадьбе Джона Леннона, в Титтенхерст-парк, рядом с Аскотом: известным белым домом, в котором записывали альбом Imagine и снимали клип. Мы просто джемовали, используя идеи для песни, которую нам предложили сделать саундтреком для предстоящего к выходу анимационного фильма «Тяжелый металл» с участием Джона Кэнди. Фильм пользовался невероятным успехом, но трек был еще популярнее.

Остальную часть альбома мы доделали в студии Record Plant в Лос-Анджелесе. Продюсером снова выступил Мартин, и в музыке чувствовалась энергия, но мы не могли избавиться от мысли, что это следующий альбом после Heaven and Hell и нужно соответствовать. Я признаю, «Turn Up the Night» стала подсознательной попыткой создать второй «Neon Knights». «Voodoo» считался своего рода «Children of the Sea». Лучшим треком стал «Sign of the Southern Cross», который я считал одним из наших высших достижений, наряду с «Heaven And Hell», а может быть, даже лучше.

Когда в ноябре 1981-го вышел альбом Mob Rules, он не смог добиться успеха предшественника, попав на 12-ю строчку в Британии и снова попав в Топ-30 в Америке. Рецензии оказались противоречивыми. Те, кому альбом понравился, остались в восторге. Те, кто его не понял, просто пожали плечами. Для меня же пластинка остается одной из самых любимых.

Вернувшись на гастроли, Sabbath были все так же востребованы. Мы отыграли еще один концерт в «Мэдисоне» и продали все билеты на арену Лос-Анджелеса и лос-анджелесский «Форум». Гастролировали с ноября 1980-го по август 1981-го, в основном в Америке. Настали счастливые времена. Однако к концу гастролей я чувствовал, что корабль движется в неверном направлении и может разбиться о скалы.

Я все больше и больше отдалялся от Тони и Гизера. Любил время от времени покурить травки и выпить пива, но кокаин не употреблял, и мне было не до тяжелых наркотиков. Может быть, мы с Тони спелись, когда джемовали или сочиняли, но в социальном плане напоминали скорее лед и пламя.

Теперь моим лучшим другом был Винни. Родом он из Бруклина. Мы оба ньюйоркцы. Нам нравилась одинаковая еда. К концу тура после концертов мы с Винни ехали на одной машине, а Гизер с Тони уезжали на другой.

С Тони мы начали часто спорить и даже кричать друг на друга. Уровень взаимного недоверия вышел из-под контроля. Летом 1982-го, во время перерыва в туре, начали сводить двойной концертный альбом Live Evil, и все резко пошло под откос.

Согласно легенде, отношения ухудшились, когда мы с Винни якобы проникали в студию каждый раз, когда Тони и Гизера там не было, чтобы поднять на записи вокал и барабаны, а партии Тони и Гизера задвинуть. Неправда. Одна лишь мысль об этом кажется мне оскорбительной. Дело в том, что Тони с Гизером превратились в ночных сов. Мы должны были работать в студии каждый день с 2 часов дня, но Тони с Гизером приезжали только поздно вечером. Не люблю терять время напрасно, поэтому начинал работать. Раз уж на то пошло, если кто и приходил, то уж точно после того, как я уезжал из студии. Тони с Гизером сидели там вдвоем всю ночь.

Но дело не в этом. Реальная проблема, как позже утверждали в прессе Тони и Гизер, состояла в том, что они боялись, что я пытаюсь отнять у них группу. Полный бред. Да, я взял бразды правления во всех сферах, чем ни Тони, ни Гизер заниматься не хотели – все, что происходит вне студии – но когда речь касалась музыки, я был все тем же парнем, с которым Тони рвался работать.

Годы спустя, после того как каждый из нас пошел своей дорогой, мы согласились, что все это напомнило трагедию, от которой пострадали многие рок-группы. Музыканты все еще считали кокаин «творческим инструментом». Хотя опять же, дело не только в том, что Тони – больше остальных – и сам временно ослеп от белого снежка. Это все извилистая история прошлого Sabbath, вместе с моей отчаянной решимостью никогда не позволять другим диктовать, как произошло в последние годы моего пребывания в Rainbow.

Конечным результатом стал двойной концертный альбом, с которым я имел мало общего и был разочарован, когда наконец услышал, что с ним натворили. Помимо моего вокала бо́льшая часть пластинки погребена под студийными наложениями. Толпу практически не слышно. Это моя упущенная возможность оставить реальный след, превратив Sabbath в одну из лучших концертных групп современности. Но когда в декабре 1982-го вышла пластинка, я уже ушел из Sabbath. Последней каплей стало то, что Тони намеревался запретить мне появляться в студии. Я пытался поговорить с ним, но он от меня прятался. Это был тот же Тони, в которого всего двумя годами ранее я вдохнул новую искру и желание возродить Sabbath.

Гизер позвонил мне по просьбе Тони и сказал: «Чего-то у нас не клеится. Мы хотим, чтобы Тони сам выступил продюсером альбома». Если перевести на обычный язык: мы больше не хотим видеть тебя в группе.

Я сказал: «Если вы не хотите моего участия в альбоме, правильно ли я понимаю, что все кончено?».

На что Гизер ответил: «Ну… эм, да, полагаю, что так». Никогда не могли сказать прямо. Воспользовались этим, чтобы выпереть меня. Как и с Ричи и Rainbow, когда они мне позвонили, я уже и сам понимал, что все кончено.

Мы могли стать лучшими в мире или, в крайнем случае, хотя бы расстаться друзьями, даже братьями. Но отношения испортились до такой степени, что, в довершение всего, на конверте к альбому Live Evil они намеренно сократили мое имя до Ронни Дио. Хотя прекрасно знали, что у меня пунктик по этому поводу и я всегда требовал писать имя полностью. Но они решили изговниться.

15

Радуга во тьме

Знаете выражение: «На нем свет клином не сошелся?» В начале 1983 года мне казалось, что это случилось и со мной – дважды! Прямо перед носом захлопнул дверь сначала Ричи Блэкмор, а потом Тони Айомми. На этот раз я пообещал себе, что подобного больше, черт возьми, никогда не произойдет, поэтому взял судьбу в свои руки и сколотил собственную группу.

1983 год я начал, будучи оптимистично настроенным на новую группу, но испытывая грусть из-за ситуации в Sabbath. Я был недоволен тем, как все закончилось, но чувствовал гордость за то, чего удалось достичь. Я дал Sabbath столько же, сколько Sabbath дали мне – возможно, даже больше.

Тем временем контракт на сольное творчество, который я подписал годом ранее, дал преимущество. Хотя я и так знал, как поступить. Вместо того, чтобы делать какой-нибудь проходной сольный альбом, что мне и предлагали, я направил все время и энергию на создание группы, способной конкурировать с музыкой, над которой я так усердно работал и помогал сочинять в Rainbow и Sabbath – а потом собирался вывести свой коллектив на более высокий уровень.

Винни Апписи покинул Sabbath и решил поучаствовать в моей новой авантюре. Весьма смелый поступок для паренька, которому едва исполнилось двадцать: остаться в известной на весь мир группе, собирающей арены, или же воспользоваться шансом и начать с чистого листа. Я пригласил Винни на ужин в бар Rainbow и выложил все как есть. Он был мне как младший брат и прекрасно видел, как сложилась ситуация в Sabbath. Я бы не стал его винить, если бы он решил остаться с ними. Винни сказал, что хочет попробовать – этого мне было достаточно. Он стал приезжать в маленький домик в Тарзане (да, называется в честь Тарзана – там Эдгар Райс Берроуз написал роман «Тарзан»), и мы джемовали в небольшой деревянной лачуге на заднем дворе: Винни на барабанах, а я, сидя на высоком табурете, играл на басу и пел. У меня уже была песня «Holy Diver», которую я хотел показать ребятам в Sabbath, и пара риффов, один из которых я превратил в «Don’t Talk to Strangers». Мы записали их на кассету, и некоторые вошли в первый альбом Dio.

Я решил назвать группу «Dio», потому что хотел создать именно группу, а не сделать карьеру сольного артиста. Изначально все хотели, чтобы я назвал свой проект «Ронни Джеймс Дио», но я считал, это неправильно. Таким образом я бы навсегда повесил на себя ярлык «бывший вокалист Black Sabbath Ронни Джеймс Дио» или «Ронни Джеймс Дио, который пел в Rainbow». Я не хотел, чтобы меня знали за прошлые заслуги. Хотелось создать группу по своему образу и подобию, чтобы показать фанатам Rainbow и Black Sabbath, на что я способен, вырвавшись из творческих оков.

Венди Дио: Легче было назвать группу Dio. Также, при всем уважении, альбом продавался бы именно благодаря имени Ронни. Компания звукозаписи идею совершенно не поддержала. Пришлось делать все от нас зависящее, чтобы реализовать свой замысел. Если бы все получилось, все бы остались в плюсе – именно так и произошло.

Ронни – прирожденный лидер. Когда он заходил в репетиционную комнату, ощущалось небольшое напряжение. Он, безусловно, был боссом. Когда ребята сколотили группу, они получали за репетиции 500 долларов. Затем, когда впервые поехали на гастроли, парням платили 700 долларов в неделю. Потом сумма увеличилась до 1700 долларов в неделю, независимо от того, работала группа или нет. Ронни всегда относился к своим музыкантам с уважением и заботился о них. Когда они поехали в Японию, Ронни каждому из них выделил 5 000 долларов. Сегодня меня раздражает, когда некоторые бывшие участники группы ноют, жалуясь на то, сколько им платили. У меня остались все чеки и документы в доказательство того, насколько Ронни о них заботился. Вивиан до сих пор получает неслабый авторский гонорар за несколько песен, которые помог сочинить моему мужу.

Однако сперва надо было уладить практические вопросы. Покинув Sabbath, я не остался бездомным или на мели, как после ухода из Rainbow, но и богатым я бы себя не назвал. Пришлось снова заложить дом в Тарзане, чтобы финансировать группу Dio. У меня был личный контракт, но это все, на что я мог рассчитывать. Мы с Венди поговорили и решили, что не можем сидеть и ждать, что лейбл прилично вложится в раскрутку новой группы. Нужно было доказать, что мы настроены серьезно, первым делом, вложив в проект собственные деньги. Это огромный риск. Отправить на гастроли коллектив, способный конкурировать с Rainbow и Sabbath – дорогое удовольствие. Я не мог допустить, чтобы Dio выглядели слабее или хуже. Венди знала, что я должен начать на самой вершине, а не на дне. Больше я не спрашивал ничьего разрешения и был готов биться на арене.

Приблизительно в это же время Венди официально стала моим менеджером, а следовательно, и менеджером группы Dio. Венди уже многие годы занималась моими финансами. Когда я предложил ей все бросить и поехать со мной на гастроли с Rainbow, она ответила: «Не могу. Я должна работать, потому что люблю себя баловать и привыкла к дорогим вещам». Я сказал: «Ну, тогда возьми деньги и займись моими финансами. Мне все равно много не надо». Остальному она научилась благодаря нашим совместным поездкам и различным ситуациям за предыдущие десять лет. Она никогда не стеснялась высказывать мнение, даже в адрес Ричи. Венди знала свое дело.

Она уже начала работать с группой Rough Cutt, поэтому идея взяться за нас казалась идеальной – особенно учитывая, что я вложил в будущее этой группы все, что у меня было. С того самого момента Венди стала моим голосом вне сцены. Я занимался музыкой. Она – делами. Будучи моей женой, Венди всегда заботилась обо мне, словно волчица о волчонке. Такому менеджеру палец в рот не клади – по локоть откусит!

Оставалось набрать ребят в группу. В поисках гитариста мы закинули удочку в Лос-Анджелесе. Одним из первых прослушали 25-летнего паренька по имени Джейки Лу Уильямс, который вскоре, по иронии судьбы, добился известности как Джейк И. Ли в сольной группе Оззи Осборна. Он поиграл в Rough Cutt, которыми недавно начала заниматься Венди. Джейк действительно был талантливым, и мы немного поджемовали, но у меня возникли сомнения. С ним было не так просто найти общий язык. Также я уже решил, что хочу более международный состав, а не просто американскую группу. Волшебство заключалось для меня именно в том сочетании, как было в Rainbow и Sabbath. Джейк оказался ярким и эффектным гитаристом. Британские гитаристы, как правило, более мелодичные. Венди любила шутить, что в прошлой жизни я, наверное, был британцем.

Когда я решил, что Джеки нам не подходит, Венди стало его жаль. Теперь парень лишился работы. В итоге она отвезла его на прослушивание к Оззи. Рассказала о нем Шэрон, и его взяли.

Теперь, уже вдоволь наевшись, я точно знал, чего хочу: американо-британскую группу. Именно с этой мыслью я полетел в Лондон к Винни. Мы снимали с ним номер в отеле Royal Garden в Кенсингтоне. Винни называл нас «странной парочкой», потому что я перед сном любил почитать в постели, а он терпеть не мог, когда горел свет. Была зима, и казалось, что в Лондоне настоящий дубак. Мы никак не могли согреться, поэтому включали фен и нагревали комнату. Старались не унывать и ко всему относились с юмором.

Нужно было кое-что сделать. В то же самое время британский рок и металл переживал невероятный подъем, поэтому вполне логичным казалось сходить и посмотреть несколько выступлений, разведать, так сказать, обстановку. В первый день мы купили газету и посмотрели, кто где выступает. Возникла забавная ситуация. Мы приехали в клуб заценить гитариста, но это оказалась регги-группа, и у парня были дреды. Музыкант он оказался классный, но я искал гитариста для другой музыки.

Следующим вечером мы отправились на ужин с Бобом Дэйсли, взяли карри и немного пива рядом с квартирой Боба в Уэстборн-гроув. Я хотел предложить Бобу стать нашим басистом. Он был больше чем басист и раскрыл свой талант, когда пришел в группу к Оззи, сочинив на двух первых альбомах Осборна львиную долю материала. Потом Боб ушел и стал участником Uriah Heep, но я слышал, что он не прочь поиграть нечто более драйвовое. По воле случая, Боб только что согласился снова поработать с Оззи над следующим сольным альбомом, поэтому, кроме вкусной карри, говорить было не о чем.

Затем я обратил внимание на еще одного прекрасного басиста, с которым до этого работал в Rainbow: Джимми Бэйна. После того как его уволили из Rainbow, Джимми с бывшим гитаристом Thin Lizzy Брайаном Робертсоном сколотил отличный коллектив Wild Horses. За пару лет до этого, на концерте в Лондоне, я даже вышел на сцену и спел с ними пару песен, и было здорово стоять плечом к плечу с двумя классными и легкими в общении музыкантами. Хоть я и не думал целенаправленно о Джимми и Роббо, но хотел, чтобы на переднем плане в моей группе стояли именно три человека. К 1983 году Wild Horses выдохлись, и Джимми стал неотъемлемой частью группы под руководством фронтмена Thin Lizzy Фила Лайнотта, они вместе сочиняли песни, и Джимми сыграл на сольных альбомах Фила. Когда я связался с Джимми по телефону, он как раз доигрывал последние концерты Wild Horses в Ирландии, после чего собирался вернуться на гастроли с Лайноттом в роли клавишника. Я знал, что он с Филом, и просто подумал, что Джимми знает кого-нибудь из новых гитаристов.

Первым, кого он упомянул, был молодой английский баламут по имени Джон Сайкс. Джон был замечательным парнем в группе Новой волны британского хеви-метала Tygers of Pan Tang. Позже он добьется славы с Whitesnake, но сейчас числился в Thin Lizzy, с которыми Лайнотт собирался записать последний альбом.

Затем Джимми рассказал о 21-летнем никому не известном пареньке по имени Вивиан Кэмпбелл из североирландской группы Sweet Savage, выступавшей на разогреве у Wild Horses. Хотя Джимми признал, что никогда не слышал, как Вивиан играет, он сказал, что фанаты просто в восторге от игры этого паренька. Я решил заценить и попросил Джимми организовать встречу.

На следующий день Вивиан вылетел в Лондон. Я снял репетиционную студию, и Джимми пригласил Вивиана. К своему удивлению, я увидел, что Вивиан притащил свой бас. Я предположил, что это для уверенности. Вивиан подключил бас и поиграл пятнадцать минут – было здорово, очень здорово.

Вивиан мало что знал о Black Sabbath периода Оззи, но наизусть выучил альбом Heaven and Hell. Стало очевидно, что он большой поклонник первого состава Rainbow. Прежде чем требовать от него чего-то большего, я разрешил ему показать свой арсенал крутых гитарных запилов. Он стал играть основные рок-н-рольные темы Чака Берри. И вот тогда я реально понял, что он-то, возможно, мне и нужен. Вивиан сочинял материал, я его подстегивал, и у нас реально начинало что-то получаться. К концу сессии мы всей группой сыграли «Holy Diver», и пошло-поехало. Поэтому мы продолжили играть, и ощущалась какая-то магия, все смеялись и улыбались. Ты просто инстинктивно знаешь, когда у тебя в группе играют достойные ребята.

А что же Джимми? Был ли он плотно занят с Лайноттом и бандой Lizzy? Полагаю, нет. Джимми даже не ждал, пока я приглашу его в группу. Первый вечер с Вивианом и Винни прошел замечательно, и, понятное дело, Джимми решил, что мы его взяли. Я вспомнил, почему он так нравился мне в Rainbow. Он был великолепным басистом и умел играть на клавишных, гитаре, синтезаторе, а еще сочинять и петь. Но самое главное – он был тот еще персонаж. В мгновение мог превратиться из сущего дьявола в очаровательного ангела, даже немного опасного, и не принимал отказа.

Я позвонил Венди поделиться новостями, что так или иначе нашел идеальное сочетание: наполовину американская, наполовину британская рок-группа, из которой я могу слепить нечто уникальное и особенное. Венди приступила к работе, и через несколько недель новый квартет Dio прибыл в Лос-Анджелес, работая в дуплексе Sound City в Ван-Найс[37]: огороженном дворе с репетиционной комнатой с одной стороны и студией звукозаписи – с другой. У нас уже были песни «Holy Diver» и «Don’t Talk to Strangers». Остальные семь треков придумали во время студийных сессий.

Мы ходили туда каждый вечер, играли и курили много травы. Захаживали друзья. Атмосфера царила замечательная. Каждый делал, что хотел. Парни жестко отрывались и испортили стены и парочку торговых автоматов. Затем вскрыли автомат для игры в пинбол, чтобы шарик не падал. Готовясь к записи альбома, я так не веселился со времен Elf. Помню, джемовал с группой, а Джимми лежал на сцене на спине, играя на басу. Вивиан ничего подобного не видел. Я сказал ему: «Не парься, он всегда такой».

Ни у кого в группе не было ни копейки денег, поэтому мы с Венди спонсировали всех и все. Она выдавала на расходы каждому по 500 долларов в неделю. Всем остальным – номерами, счетами, оплатой студии и оборудования, едой, транспортом – занимались мы с Венди. Винни остался в Лос-Анджелесе, но Вив с Джимми сняли элитные апартаменты в Oakwood Garden, за которые я ежемесячно отстегивал 1760 долларов, чтобы ребята не жаловались на жилье. Там жили все крутые группы. Зачастую вечер заканчивался походом в бар Rainbow, особенно это касалось Джимми, который быстро со всеми познакомился. Вив, безусловно, проходил курс молодого бойца по выживанию в американском музыкальном бизнесе.

Мы с Венди также любили поужинать в гриль-баре Rainbow, увидеться с местными безумцами, зависнуть с теми, кто нам нравился, но только в субботу вечером. Мы наряжались и эффектно появлялись. Марио всегда сажал нас за центральный столик, а вокруг творились хаос и суматоха. Нам устраивали королевский прием. Венди была одной из первых настоящих королев той тусовки, а теперь вернулась туда как уважаемый VIP-клиент. Она, как и я, заслужила свое место за столиком.

У Винни была красавица-жена французско-канадского происхождения Жюстина, она обычно составляла нам компанию. Либо мы шли к нам домой на барбекю. Мы с Винни усердно работали, а когда не работали, обживались. Тем временем Джимми с Вивом уходили в полнейший отрыв, шатаясь по всем злачным местам Лос-Анджелеса. Так или иначе, когда мы вместе входили в репетиционную студию, каждый вечер возникало искреннее чувство предвкушения и радости. Нас переполняли эмоции, и такое можно испытать, лишь находясь в группе.

Мы не сидели над песнями слишком долго. В Rainbow и Sabbath музыканты, с которыми я пытался сочинять музыку, в представлении не нуждались. У каждого была богатая история. От меня требовалось выдать максимум своих возможностей. Теперь же мы просто джемовали и песни рождались спонтанно и своевременно. Начали с партий старых песен, которые мы с Джимми и Вивом предложили на рассмотрение, за основу взяли две песни, которые я уже написал, а потом разбирались с идеями остальных ребят.

Одним таким треком стал «Stand Up and Shout», который будет открывать альбом. У Джимми был рифф, но Вив всегда замечал, что он похож на его старый рифф в Sweet Savage. Рифф содрали у Гэри Мура, поэтому тут работала теория шести рукопожатий. Позже некоторые критики предположили, что рифф в песне «Holy Diver» не сильно отличается от песни Survivor «Eye of the Tiger». Но я начал сочинять эту песню, еще будучи в Sabbath. Этот гимноподобный марширующий ритм стал основой многих музыкальных монументальных проигрышей. Дело не в размере, а в умении. У Survivor был мощный поп-хит. У меня же получалась новая классика хеви-метала на все времена.

Еще одним краеугольным треком альбома стала «Rainbow in the Dark», по-настоящему коллективная работа. Идею для риффа Вив, по его словам, взял из песни Sweet Savage «Lady Marion», которую написал еще в шестнадцать. Может быть, и так, но мы сделали из нее настолько новую композицию, что «Rainbow in the Dark» стала одной из наших песен, фактически идеально олицетворявших группу Dio. Винни добавил свою уникальную изюминку, изменив барабанный бит. Как только они начинали играть, я пел поверх этого мелодию. Затем Джимми подошел к синтезатору и придумал мотив на клавишных. Через десять минут песня была готова.

Та же история с «Straight Through the Heart». У Джимми остался рифф со времен Wild Horses, и они с ребятами стали пробовать, что из этого получится. Я придумал вокальную мелодию и текст, и песня готова. То же самое было с еще одним риффом, который Джимми держал в голове, он превратился в «Shame on the Night», еще одну коллективно написанную композицию, а я предложил использовать во вступлении волчий вой.

Затем были забавные моменты вроде «Invisible», когда мы придумали рифф, но ничего с ним еще не делали. Следующим вечером мы выкурили ядреную травку, и звукооператор поставил пленку задом наперед. Она стала играть, а мы сидели, ржали и говорили: «Ну ты и засранец!». А затем я сказал: «Подождите-ка, а звучит здорово!». В итоге группа научилась играть этот рифф задом наперед. Сначала играется обычный рифф, а потом он же, только задом наперед.

Все настолько сильно отличалось от того, как я привык работать в Sabbath и Rainbow. Работая в Sound City, мы записали первые четыре песни и добавили несколько наложений, затем перетащили оборудование через парковку, где находилась репетиционная студия. Все заново установили и продолжили отрываться, джемовать и смотреть, что получается. Травки выкурили много, но обошлось без тяжелых наркотиков. Мы просто создавали классную атмосферу, в которой приятно работать. Парни бренчали, а я вставал к микрофону и пел. Все очень легко и непринужденно. Пацанская тусовка.

Когда получилось еще четыре-пять песен, мы сделали то же самое – перетащили оборудование через парковку и снова засели записываться в настоящей студии. Стало звучать очень круто, и в итоге альбом был готов. Однажды вечером один из техников сказал: «Пластинка станет “платиновой”!». Я не мог позволить себе думать о таком. Лишь надеялся, что мы поедем с этим альбомом на гастроли и все получится. Никто из нас не знал, что случится, как только альбом окажется на прилавках музыкальных магазинов.

Конечный продукт, который я назвал Holy Diver, в честь первой песни, которую сочинил для альбома, был написан и записан чуть больше чем за месяц и стал одним из главных предметов моей гордости как музыканта. Рок, а не просто шум. Классные песни и прекрасная игра. И, надеюсь, с пением тоже все в порядке. Альбом вышел, когда хард-рок и хеви-метал семимильными шагами входили в новую эру, ставшую эрой MTV – канала, запущенного годом ранее. Появились Mötley Crüe, Def Leppard, а сразу же после них – Metallica. Я считаю, что Holy Diver восходил к классической эре рока 1970-х, в то же время в нем была вся скорость и поведение 1980-х. Это был обдуманный поступок с моей стороны. Я точно знал, каким хочу видеть Dio и в каком направлении развиваться.

Мы с Венди придумали идею для обложки: дьявол топит священника. Или нет? Мы не пытались никого намеренно шокировать; я лишь хотел, чтобы люди задавались вопросом, что это за символизм. То было время до социальных сетей и CD, сменивших винилы в качестве самого популярного формата альбомов, и глубокомысленные обложки стали неотъемлемой частью общей концепции. Когда в Америке со стороны религиозных фанатиков прилетела ответка и критика, от которой в свое время доставалось Sabbath, я вопрошал: «А откуда вы знаете, что происходит на картинке? И с чего вы взяли, что это священник? Просто потому, что на нем ряса? А что, если он и есть дьявол, а демон-то как раз праведный?». Лейбл выказывал некое беспокойство, что в некоторых музыкальных магазинах на юге страны такое продавать откажутся. Но потом в новостях стали появляться истории о том, что священники католической церкви подвергали детей сексуальному насилию, поэтому мы решили, что ничего трогать не будем.

Первый альбом Dio увидел свет в мае 1983 года, и я был особенно рад, что он вышел так скоро после моего ухода из Sabbath. Было важно показать, что Dio готовы идти в наступление. Однако самой приятной новостью стала похвала со стороны фанатов и критиков. Пластинку хвалили все, и мы удостоились отличных рецензий, и по прошествии лет Holy Diver стали считать – вместе с альбомами Rainbow Rising и Sabbath Heaven and Hell – одним из величайших хеви-метал-альбомов.

Мы устроили автограф-сессию в Tower Records на бульваре Сансет, где пластинку можно было купить в полночь, и пробыли там почти до пяти утра. Пришло пару тысяч человек, и, как обычно, я никому не разрешал вставать из-за стола, пока не будут подписаны все автографы до единого. Никого не обделили. Мы вчетвером сидели и подписывали, подписывали, и подписывали, и думали, что пальцы отвалятся.

Венди Дио: Мы знали, что у Ронни к тому времени уже скопилось приличное количество поклонников, но даже не предполагали, что альбом станет настолько успешным. Это случилось практически в одночасье! Лейбл не мог поверить в такой успех. Они уж точно ничего подобного не ждали и не ожидали, поэтому мы все и сделали сами. Устроили маркетинг, продвижение – все сами. И быстро доказали всем вокруг, что они не правы, поэтому окружающие испытали восторг. После всего, через что мы прошли, пережив испытания и превратности судьбы, отсутствие денег, отсутствие всего, а потом вдруг происходит такое – просто невероятно! Это было не «Я же вам говорила», потому что я никогда не думала, что такое случится. Скорее, «Я всем вам показала!». Ронни был действительно счастлив – на седьмом небе.

Когда ребята устроили автограф-сессию в музыкальном магазине в Санта-Монике, пришло так много фанатов, что они разбили стекла и проникли внутрь, поэтому пришлось все прекратить. Как только группа отправилась на гастроли, концерты становились все масштабнее и серьезнее. Ронни относился к этому спокойно. Он не собирался праздновать раньше времени и делить шкуру неубитого медведя, но, я думаю, когда он увидел, что все эти ребята и девчонки приходят на автограф-сессии и концерты, а потом выходят прекрасные хвалебные рецензии, которых удостоились группа и альбом, он знал, что теперь своего добился. Он, в отличие от меня, не читал рецензии, поэтому я читала ему их вслух. Это было поистине потрясающее время, нас окружали замечательные люди. Было ощущение, что все, над чем и ради чего мы так долго и усердно работали, начиная с того момента, когда в 1975 году Ронни пришел в Rainbow, наконец-то с лихвой окупилось.

Первый тур Dio начался в июле, скромным шоу на площадке The Concert Barn (3000 человек) в городке Антиок (Северная Калифорния). Альбом уже пару месяцев как продавался, и клуб был забит. Классный выдался вечер, было весело – и давно я так не веселился во время выступления. Помню, во время исполнения «Invisible» Джимми упал со сцены – и не пропустил ни одного бита. Видели бы вы лицо Вивиана!

Сразу же после выступления мы в роли «Особенных гостей» поехали на гастроли с Aerosmith. Это не тот классический «трезвый» состав Aerosmith, который несколько лет спустя вернется с размахом. Это был период, когда Стивен Тайлер любил сходить «пообедать», а на их выступлениях творился хаос и беспорядок. Я решил, что с меня довольно, когда после 45-минутного шоу в Вентуре Тайлер увел группу со сцены, одурачив 7000 фанатов. Мы принесли извинения и тут же удалились следом.

Больше всего с тех нескольких первых недель мне запомнился августовский концерт в Англии на фестивале «Монстры рока» в Касл-Донингтоне. Будучи «новой» группой, мы были заявлены вторыми, но только начали играть первые громоподобные аккорды «Stand Up and Shout», как тут же толпа чуть рассудка не лишилась. Опять же, Holy Diver проложил нам золотую тропу, но теплая реакция публики, пускающей волну во время исполнения старых песен вроде «Children of the Sea» и «Stargazer», поразила меня в самое сердце.

Я еще в самом начале решил, что шоу Dio обязательно должны включать в себя несколько песен моего периода в Rainbow и Sabbath, ведь я помог их написать и спел, и в такие моменты меня переполняли эмоции. Вместе с «Children» и «Stargazer» мы сыграли «Heaven and Hell» и «Man on the Silver Mountain». Однако приятнее всего оказалось то, что треки вроде «Holy Diver» и «Rainbow in the Dark» зашли ничуть не хуже.

Британская музыкальная пресса оказалась щедрой на рецензии. Словно возвращение домой! Kerrang! раньше считался самым важным и передовым журналом о роке и металле, и они, помимо всего, оказывали нам невероятную поддержку. В ежегодном голосовании Holy Diver оказался в пятерке лучших альбомов, и последующий тур по Великобритании в конце года многими признан как один из лучших. Никогда не забуду трепет, который испытал, выходя в ноябре на сцену легендарного «Хаммерсит-Одеона» в Лондоне, где мне довелось пережить множество запоминающихся моментов с Rainbow и Sabbath. Это было 5 ноября – в Великобритании праздновали ночь Гая Фокса[38], а значит ночное небо украшали фейерверки. Было особенное чувство.

В Штаты мы вернулись еще более целеустремленными и собрались в сольный тур, взяв на разогрев замечательную новую группу из Сиэтла Queensrÿche. Мы скромно начали с театров, затем почти сразу же выросли до арен. Когда появлялось свободное время, мы добавляли дневные выступления, как, например, в Civic Auditorium в Санта-Монике после того, как на вечернее шоу за считанные дни были проданы все пять тысяч билетов. Кульминация наступила в декабре, когда мы собрали почти 10 000 человек на знаменитой Long Beach Arena в Лос-Анджелесе.

Разумеется, столь быстрое и стремительное восхождение невозможно без удачи, но главным залогом нашего почти мгновенного успеха были страсть, беспощадная решимость и неуступчивость нашего с Венди сплоченного дуэта. Фундаментом стала группа и замечательная музыка, которую мы сочиняли вместе, но на таком фундаменте нам удалось построить замок благодаря тому, что Венди делала для группы вдали от посторонних глаз. За две недели до каждого шоу в Америке Венди отправляла стажера на фургоне, под завязку нагруженном постерами и билетами. Они распространяли это добро по всем радиостанциям в каждом городе – крупном и не очень – и говорили: «Вот билеты на шоу. Приходите, будете гостем». Затем они шли в музыкальные магазины, смотрели, чтобы наша пластинка продавалась в магазине, и просили повесить постеры. Доставали билеты и на сам концерт. Все по «олдскулу», так раньше был устроен музыкальный бизнес, и Венди понимала, насколько важен личный контакт. Где бы мы ни играли, всегда была специальная гостевая комната, в которой мы знакомились и общались с местной прессой и продавцами музыкальных магазинов. Было здорово, потому что мы получали информацию из первых уст о том, кто эти люди и как они предпочитают работать. Я завел множество классных друзей, с которыми общаюсь до сих пор.

Венди Дио: Ронни всегда вкалывал как проклятый. И проявлял внимание к малейшим деталям. В Dio у него наконец появился шанс делать все так, как хочет именно он. Даже больной, он всегда умудрялся выдавать прекрасное шоу – для пришедших и всех, кто остался после – особенно это касалось фанатов. Ронни обладал потрясающей энергетикой. Он называл меня кроликом «Энерджайзер», но мы оба были такими. Я думаю, мы питали друг друга. Я подталкивала его, а он – меня, и вместе мы работали здорово. Иногда жили как кошка с собакой и хватало взлетов и падений. Потому что нам обоим было не наплевать. Мы чувствовали, что на карту поставлена наша жизнь, и надо любой ценой добиться успеха.

Иногда было довольно забавно. Люди в группе и техники довольно быстро поняли, что мы с Ронни устраивали ожесточенные споры, но если ты осмелился сказать про меня хоть слово, Ронни тебя уволит – либо наоборот. Были те, кто научился правильно себя вести, просто ходили на цыпочках и вели себя деликатно, уходили от конфликта и не лезли, когда мы вздорили. Однажды мы были в аэропорту, и я стояла и рассчитывала наши суточные. Ронни спорил со мной: «Почему мы играем на мелких площадках?». Все стало получаться, и ему не терпелось перейти на арены. Меня это настолько достало, что я сорвалась: «Ну, может быть, если бы вы были круче, глядишь, уже бы и на аренах играли». Он словно с цепи сорвался! Я швырнула деньги на пол и ушла. Потом мы вспоминали этот момент и смеялись. Зато никто не расслаблялся. Никто никому не морочил голову и не ходил вокруг да около, и не почивал на лаврах.

Никогда не забуду Рождество 1983-го, переходящее в Новый год 1984-го, один из самых счастливых моментов в жизни. Dio взлетели словно ракета; Holy Diver попал в Топ-10 в Великобритании, а в Америке его ждала «платина», поскольку мы продали миллион копий. И несмотря на то, что мы с Венди все это время пахали как проклятые, мы испытали совершенно невероятную близость, счастье и удовлетворение от проделанной работы.

Впервые в жизни я начал зарабатывать реальные деньги, и теперь, после того как мы заново заложили дом и потратили каждый имевшийся цент на раскрутку Dio, можно было выдохнуть с облегчением. И пусть рано или поздно это должно было случиться, и мы с Венди стали пожинать свои плоды – не только за время и деньги, потраченные на группу, но и за все те годы, что мы шли к своей цели, и наконец смогли создать что-то свое – я по-прежнему вкладывал каждую лишнюю копейку в развитие группы.

Находясь дома в Лос-Анджелесе, мы мало следили за местной сценой. Мы свое, как говорится, отработали. Теперь в основном сидели дома и приглашали гостей, вроде Гленна Хьюза и других друзей. Дом всегда был полон людей. К тому же стало не так просто выбираться куда-нибудь поужинать. Думаю, отчасти это и есть цена, которую пришлось заплатить, постоянно мелькая на MTV.

Я снимал рекламные видео в Sabbath и Rainbow, но это были обычные отрывки с концертов, потому что не было возможности все это показывать. Теперь же приходилось снимать полноценное качественное видео или, по крайней мере, делать так, чтобы выглядело интересно. Первые два сингла Dio – «Holy Diver» и «Rainbow in the Dark». Мы не пожалели средств на первый (напоминало научно-фантастический фильм с мечами и колдунами), зато считали каждую копейку, снимая второй клип (мы приехали в Лондон, и мне пришлось позировать на крыше здания). В результате получилось два радио-рок-хита Топ-20 в США. Поэтому, может быть, меня стали узнавать все чаще, либо так устроена рок-сцена Лос-Анджелеса, которая в середине 80-х, похоже, набирала бешеный темп, но стало почти невозможно где-то провести спокойный тихий вечер в городе. Венди это раздражало. Мы шли на ужин, а потом подходил фанат, просил расписаться, и я вел себя очень вежливо, и Венди все устраивало. Но потом я, сам того не замечая, заводил с ним разговор, и, как это обычно бывало, когда я разговаривал с фанатами, проходило полчаса, а Венди все сидела и ждала меня, не притронувшись к блюду. Иногда я приглашал поклонников к нам за стол, но потом Венди мне высказывала. Даже меня стало немного напрягать, когда фанаты начали появляться везде, куда бы я ни пошел. Я шел в магазин стройматериалов или куда-нибудь еще, и за мной шли по пятам. Да и одет я был, честно говоря, не как на сцене. Дома я любил футболки и свитера. Меня обступали поклонники, и, должен признать, иногда действительно был перебор. Боюсь представить, каково Элтону Джону или артисту его величины – наверное, в миллион раз хуже. Или лучше – это как посмотреть.

Правда заключалась в том, что теперь я был как никогда счастлив. Началась новая жизнь и карьера, я был фронтменом группы, участников которой считал друзьями, а рядом – замечательная жена Венди. О чем еще можно мечтать?

Дайте-ка подумать…

16

Дай жару!

Говорят, «смейся и весь мир будет смеяться с тобой. Плачь – и ты будешь плакать в одиночестве». После Holy Diver мне суждено было познать всю правду этой старой поговорки.

Сначала меня и знать никто не хотел, теперь у каждого на лейбле было мнение – обо мне как о певце, о песнях, о группе, о том, что нам следует делать дальше. Рецензии стали лучше, чем ожидалось, журналисты ставили нам пять звезд, и я бы солгал, если бы сказал, что мне все это не нравилось. Мы с Венди поставили на Holy Diver все, что у нас было. Как говорится, пошли ва-банк. Воплощалось мое видение, от обложки альбома до оформления декораций на гастролях. Это и есть настоящее самовыражение, и было невероятно круто наконец почувствовать себя свободным артистом.

Поэтому, подвигайтесь поближе. Сейчас расскажу вам, как работают звукозаписывающие компании, потому что, может быть, вы – подросток в какой-нибудь группе, читаете мою историю и мечтаете когда-нибудь увидеть свое имя, поставив подпись на контракте и надеясь заработать много денег.

Подсказка во втором слове: звукозаписывающие КОМПАНИИ.

А вот еще одно: музыкальный БИЗНЕС.

Подписываясь на такие лейблы как Warner Bros. и Polygram, вы заключаете контракт с мультимиллионной организацией, существующей исключительно для того, чтобы делать деньги. На вершине пирамиды находится крошечный процент коллективов, которые всякий раз становятся «мультиплатиновыми». Им выделяют крупный бюджет на маркетинг и оказывают королевский прием, потому что они приносят огромный доход. Затем идут группы, которые пробиваются в элиту. Их, возможно, подпишет один из лучших менеджеров по подбору артистов и пропихнет, потому что на самом деле лишь очень немногие коллективы остаются на вершине, и регулярно требуется «свежая кровь». Следом идут артисты среднего уровня, коллективы, которыми восторгаются критики, и эти группы помогают вашему лейблу не терять актуальности и креатива. Они могут продать всего лишь сотни тысяч копий, но при этом надежны и вызывают доверие, привлекая других классных артистов.

К слову, если вы – умелый бизнесмен – кто бы что ни говорил, а руководители лейблов, как правило, очень умные бизнесмены, прирожденные акулы шоу-бизнеса, а некоторые – настоящие мошенники в дорогих костюмах, – вы заработаете на этом много денег. Затем приходят чиновники и налоговая служба и тоже хотят свою долю. И вы, как послушный гражданин, можете уступить, либо возмутиться: «Какого черта? Мы лучше возьмем отсюда немного денег, подпишем кучу других коллективов и посмотрим, кто выживет…». В таком случае лейбл надеется «на авось». И время от времени ему удается сорвать куш. Если вам кажется, что с Dio и Holy Diver произошло именно так, то вам не кажется. Часы и дни, которые мы потратили с Венди, деньги, которые взяли из своих же карманов, чтобы залить бензин и ехать пробивать дорогу на радиостанции в каждом городе, месяцы кропотливой работы над каждой деталью альбома и концепцией турне – все это было тщательно скрыто от посторонних глаз.

В моем же случае воротилы звукозаписывающей компании также всего этого не замечали. Но теперь кто-нибудь в угловом офисе компании Warner Bros. смотрит прибыль и думает: «Так, Dio… Дебютная пластинка через полгода станет “золотой”? Огромный ажиотаж? Хвалебные рецензии, упоминания в прессе? Аншлаговый тур? Эй, парни, да у нас тут неплохой куш вырисовывается…». И все, самодеятельность на этом заканчивается. Неожиданный успех альбома Holy Diver позволил нам продвинуться вверх по карьерной лестнице. И вдруг нас стали воспринимать как главных претендентов. Но если вы прошли со мной уже так далеко, то знаете, что я никогда не занимался музыкой исключительно ради денег. Любой сделанный мной выбор прежде всего ради творчества. И если ничего не получается, и музыка не рождается, то я никогда не боялся все прекратить и шагнуть в неизвестность. Так случилось с Rainbow, затем – с Black Sabbath. В этом плане я упертый и практичный, поскольку знаю, что это единственный способ по-настоящему добиться успеха, и если ничего не выйдет, то мне по крайней мере не будет стыдно, бреясь по утрам, смотреть на себя в зеркало. Помните избитую фразу? Невозможно выйти из моды, если тебе на нее плевать. Иди своей дорогой, не сворачивая, и время от времени мир будет идти вместе с тобой.

К середине 80-х происходило именно так. Warner Bros. и Polygram фактически захватили весь рынок, подписав «платиновых» рок-артистов: Mötley Crüe, Van Halen, Scorpions, Def Leppard, AC/DC, Ratt, Bon Jovi, Twisted Sister, Билли Сквайер, KISS, Dire Straits, ZZ Top – и Dio. На самом деле все лейблы, хоть немного смыслящие в трендах и бизнесе, поголовно принялись подписывать коллективы, исполняющие рок и хеви-метал. В 1984 году, когда мы начали работать над вторым альбомом Dio, Metallica произвела фурор пластинкой Ride the Lightning, Judas Priest выпустили Defenders of the Faith, и на горизонте замаячил еще целый ряд новых групп: Iron Maiden, Anthrax, W.A.S.P., Manowar Motörhead, Hanoi Rocks, Queensrÿche, и все они наводили шороху. Ричи вернулся в новый состав Deep Purple. Джейк И. Ли получил работу в группе Оззи и снялся в клипе на песню «Bark at the Moon», который без конца крутили по MTV.

Не скажу, что мне нравилась вся эта музыка, да и Dio я ни к какому музыкальному движению не причислял. Можете назвать меня заносчивым, но я слышал мало вокалистов уровня Ронни Джеймса Дио. Да, многие хотели звучать как я, и для меня это огромный комплимент, но дело в том, что Dio всегда отличались от общей тусовки. Однако невероятный ажиотаж вокруг Holy Diver, а также Топ-100 США, под завязку забитый металлическими группами, заставили лейбл Warner Bros обратить на нас внимание. Но довольно скоро я понял, что это палка о двух концах.

И пусть я наслаждался новой карьерой, будучи лидером собственной группы и капитаном корабля без Ричи и Тони на борту, отдающих приказы, Венди начала расправлять крылышки еще шире.

Венди Дио: Мы подгоняли друг друга, мотивировали. Я подталкивала Ронни, а он – меня, и вместе нам работалось очень хорошо. Но энергия возымела двойной эффект. Я – овен, а Ронни – рак. Овны хорошо ладят с раками, потому что раки могут быть упертыми и подвержены частым сменам настроения, но очень преданные. Однако когда они сталкиваются лбами – тушите свет!

Иногда я делала то, что Ронни не нравилось, и он мне даже не говорил, что не так. Приходилось догадываться. Я бы предпочла, чтобы он подошел и сказал: «Слушай, ты облажалась!». Но бо́льшую часть времени мы действительно работали слаженно и продуктивно, потому что идеально сочетались характерами. Оба очень сильные, а это еще одна причина, почему мы иногда сталкивались лбами. Но я никогда не лезла в его музыку. А он не вмешивался в бизнес. Поэтому все и получалось.

Я всегда гордилась Ронни, не взирая на обстоятельства, и он мной всегда гордился. Думаю, это самое важное. Иногда мы говорили друг другу ужасные слова в сердцах и во время споров. Но мы были семьей, хоть порой и хотели убить друг за друга. Ронни был невероятно предан и лоялен к людям, отвечавшим ему тем же.

Быть моим менеджером всегда было непросто, а если вам довелось стать моей супругой – я и вовсе вам не завидую. Такие отношения всегда сложные. Это не так просто, как вместе просыпаться, а потом разъезжаться по своим делам – примерять на себя роли артиста и менеджера. Я в третий раз, после Rainbow и Sabbath, кружился на этой карусели; Венди впервые взяла на себя роль успешного менеджера, и ей приходилось быстро всему учиться.

К счастью, она была так же мотивирована, как и я, и понимала, чего я хочу. На альбоме Holy Diver я наконец все держал под контролем. Мы оба. Теперь же мы хотели создать нечто особенное, организацию, где каждый бы занимался своим делом и его за это уважали, от участников группы до команды техников. Все было сосредоточено на том, чтобы выпустить лучшие пластинки и выдать шоу на пределе возможностей.

Поначалу некоторые техники были такими же «зелеными», как Венди. Они вместе всему научились и стали сплоченной командой. Мы с Венди старались время от времени брать с собой ребят на ужин, чтобы показать, как мы ценим их работу. Наши основополагающие принципы в жизни были очень похожи. Думаю, именно поэтому мы и держались вместе, не дав друг другу сбиться с пути. Она знала, что я – перфекционист, и меня заботили музыка и сценические выступления. Меня не интересовала цена, потому что я от всех требовал полной отдачи. Я слышал от Тони, а до него – от Ричи – истории о том, через что им пришлось пройти с различными менеджерами, и знал, что Венди никогда так со мной не поступит. По случайному совпадению, а может быть, и нет, Оззи наслаждался огромным успехом, находясь под крылом своей супруги Шэрон, которая также была его менеджером. Венди тоже все схватывала на лету.

Для внешнего мира мы были единым фронтом. Она всегда была готова прийти мне на помощь. Как и я ей. Но наши отношения неизбежно изменились и должны были выходить на новый уровень, потому что рабочая жизнь сказывалась на личной. Венди начала возмущаться, поскольку ей приходилось выполнять «женские обязанности» – подбирать с пола мои носки и класть в стиральную машину. Несколько раз доходило до того, что один из нас был недоволен отношениями, но мы преодолели этот кризис. Нужно работать над собой, и мы не пускали ситуацию на самотек.

В результате успеха альбома Holy Diver все очень быстро менялось. Когда группа готовилась к сочинению и записи нового альбома, мы с Венди присмотрели себе идеальный новый дом. У нас был дом в Тарзане, но одноэтажный, без наворотов. Теперь же, получая неплохой гонорар за песни, прибыль с гастролей и видя яркие перспективы, мы могли пустить корни на Западном побережье, спустя пять лет после того, как с пожитками на заднем сиденье проехались по всей стране.

Мы купили замечательный дом в Энсино; как и Тарзана, это анклав в долине Сан-Фернандо (Лос-Анджелес), красивый район, спрятавшийся за холмами, на которых установлен знак «Голливуд». На большом участке за деревьями мы и нашли свой замок – почти в буквальном смысле. Дому было всего три года, когда мы его купили, но он напоминал английское поместье – пять комнат и санузлов, деревянный пол и панельный потолок, даже башня. Но имелись и современные аксессуары: бассейн на участке и комната, которую я назвал «подземельем» – оборудовал ее под студию. Вскоре мы стали постепенно обживаться, покупая все подряд. Теперь было видно, что здесь живет Ронни Джеймс Дио.

Во время наших поездок по Европе мне нравилось разыскивать старинную мебель того периода, когда мастера действительно относились к своей работе с любовью и душой. Самым старым предметом стал деревянный сундук 1510 года, и говорили, что раньше он стоял в Виндзорском замке. Напольное покрытие сделано из материала 200-летней давности, привезенного из Франции, а в хозяйскую спальню мы установили несколько кафедральных оконных рам 1790 года, и pièce de résistance[39], по крайней мере так считали гости дома – длинный деревянный бар из паба «Оружие короля» в Эссексе. У нашего бара даже была официальная дата открытия, и за стойкой работал всего один человек – мистер Джимми Бэйн! Венди привезла бильярдный стол, ножки которого были сделаны из восхитительных резных львиных голов. Также была уютная заставленная книгами библиотека, где я сидел и погружался в литературу, исследуя любимые темы и подогревая воображение рассказами о Средневековье и средневековой жизни. На стены мы повесили родовые гербы и другие предметы геральдики. Я себе потом даже воинские доспехи приобрел.

Тем временем Джимми и Винни также купили себе новые красивые дома, а Вивиан потратился на «Феррари».

Новый дом стал основным местом наших встреч и развлечений. Вдруг появилось большое пространство, где можно закатывать вечеринки. Мне нравилось готовить и стоять за барной стойкой, представляя себя хозяином трактира. Но я также взял себе за правило не оставаться подолгу на одном месте, потому что понимал, как устроен музыкальный бизнес. Я сравнивал это с выходом в море. Иногда ветра и приливы благосклонны к тебе, но знаешь, что в любой момент может начаться шторм, поэтому долгосрочных планов я старался не строить. Тем не менее пока у нас был прекрасный дом, где можно расслабиться и сочинять, и это место идеально отражало мой внутренний мир.

Также это значило, что, несмотря на нашу близость, нам с Венди теперь не нужно было постоянно друг друга контролировать. Я гордился ее успехами менеджера, но еще одной преградой между нами была ее параллельная работа с другими группами – в особенности, Rough Cutt. Я не делал секрета из того, что с ней Dio должны стать номером один, и стали. Я готов был оказать ей любую поддержку и помощь. Ребятам из Rough Cutt я помогал с песнями. Как я уже упоминал, их гитариста, Джейка И. Ли, я подумывал взять в Dio еще до того, как нашел Вивиана. Затем ребята рассказали Венди об этом пареньке, который приехал в Лос-Анджелес на машине и в ней же ночевал – днем шатался по гитарным салонам в поисках хоть какой-нибудь работы. Мне это знакомо. Звали его Крейг Голди. Мы подыскали ему жилье, дали немного денег, и в итоге он заменил Джейка в Rough Cutt. Я выступил продюсером их песни «Try a Little Harder», которая появилась на сборнике, выпущенном радиостанцией KLOS, и вызвала огромный ажиотаж. Затем Крейгу снова улыбнулась удача, когда он пришел в коллектив Giuffria, принадлежавший бывшему клавишнику Angel Греггу Гуффрии. Они только-только подписали лейбл MCA, и Крейг отметился на их дебютной пластинке.

Затем все стало чуть сложнее. Нами заинтересовался Тед Темплмен, продюсер, штатный сотрудник Warner Bros, влиятельный человек, работавший с такими артистами как Ван Моррисон, The Doobie Brothers и Van Halen. Когда Warner Bros. готовились ко второму альбому Dio, они собирались подписать ребят из Rough Cutt. И угадайте, кого мне навязали в качестве продюсера? Теда Темплмена.

Понятное дело, они думали, что, предложив Темплмена, окажут мне огромную честь, но я был категорически против. Ничего личного. Тед уже и так был занят – в течение следующего года он выступил продюсером альбомов Aerosmith, Эрика Клэптона и Дэвида Ли Рота, а это значило, что, по иронии судьбы, Rough Cutt достался бы другой продюсер – и я был убежден, что лучше меня звук Dio не сделает никто. Ведь Holy Diver получился весьма неплохим.

Я считал, что семь поваров за одним жарким не уследят. Однако звукозаписывающие компании мыслят иначе. Они прикинули, что первый альбом стал «золотым», значит второй альбом Dio и вовсе может принести «платину», если сделать более коммерческое звучание и выбить ротацию на радио. Но, как бы им сказал Ричи Блэкмор, это совершенно не в моих интересах. Я считал, что лучше всего пойти ва-банк и сделать еще один бескомпромиссный альбом Dio.

Мы стали упоминать имена других продюсеров. Уже зашел разговор о сингле, хотя я еще не написал для пластинки ни одного слова. Возможно, вы понимаете, почему я время от времени злился из-за всей этой ситуации.

Однако был у меня на примете один парень. После того, как Клод Шнелл поехал с нами в качестве гастрольного музыканта, я попросил его стать полноценным участником группы. Как и я, Клод обучался классической музыке, а юность провел за уроками и сольными концертами. В музыке он ценил дисциплину и точность, и привнес в группу нечто другое. Клод понимал музыку так же, как понимал ее я, и идеально подходил для воплощения моей идеи. Еще он оказался невероятно легким в общении и прекрасно вписался в коллектив.

Один из новых номеров, над которыми мы работали коллективно, назывался «Egypt (The Chains Are On)». Это был настоящий эпик, и я уже подумывал о том, чтобы сделать его грандиозным финальным треком альбома. И мы с Венди решили, что на сцене и обложке альбома будет египетская тематика. Мне сразу вспомнились эпичные фильмы «Золотого века» Голливуда, на широком экране с цветной насыщенной картинкой, где из песка вылезали и возвышались различные вымышленные персонажи. Так на обложке Holy Diver появился демон, которого мы почему-то стали называть Мюррей. Пока мы работали над концепцией обложки, в голове рождались идеи для текстов песен.

Мы выиграли спор насчет продюсера, и надо отдать должное Warner Bros., они готовы были оказать нам поддержку. Мне понравилась идея отправиться в жилую студию, а не зависать на одних и тех же старых улицах Лос-Анджелеса. Постоянные тусовки в городе сильно нас ограничивали, и все группы начинали звучать и выглядеть одинаково.

Невозможно было найти место, еще сильнее отличающееся от Лос-Анджелеса, чем ранчо Карибу. Оно располагалось рядом с маленьким городком Недерленд в горах Колорадо. В 1972 году продюсер Джеймс Герсио приобрел там землю площадью около 1500 га, собираясь построить студию в одном из заброшенных зданий ранчо, где артисты могли бы созидать, не беспокоясь о том, что всякие представители лейблов будут «заглядывать» к ним и смотреть, как продвигаются дела. Просто так приехать и «заглянуть» в Карибу было невозможно. Место находилось очень далеко от города; сама студия располагалась в красивом отреставрированном деревянном амбаре с остроконечной крышей и каменным дымоходом. За массивными лесистыми просторами возвышались горы. Настоящая сказка.

Карибу обладала волшебной энергетикой. Место получило известность после того, как Элтон Джон назвал в честь ранчо альбом 1974 года Caribou, и Chicago, Beach Boys и Джо Уолш записали там свои успешные пластинки. Дух захватывало. Спокойное, но, скорее, напоминающее городок на Диком Западе – место, позабытое временем. Мы поселились в домиках, разбросанных по всему ранчо, и, несколько часов поглазев на эту красоту и окрестности, принялись за дело.

Оказавшись в такой ситуации, группа может добиться успеха либо потерпеть поражение. Зачастую происходит первое – но иногда бывает и наоборот. В творческом плане мы были сплоченным коллективом. Я написал тексты для, как мне казалось, двух классических рок-песен – «The Last in Line» и «Egypt (The Chains Are On)». Для заглавного трека Вив придумал вступление с арпеджио, а на последней репетиции в Лос-Анжелесе мы добавили монструозный рифф. Всегда лучше, когда еще до начала записи готов центральный элемент альбома. И я знал, что с песней «The Last in Line» мы достигли своей цели.

Еще я написал «We Rock», свирепый трек, открывающий альбом. Мы с Джимми придумали композицию под названием «Mystery», и Венди считала, что трек напоминает некоторые наши работы в Rainbow. Бо́льшая часть остального материала родилась так же, как во время работы над Holy Diver: у кого-то был рифф, запил или мелодия, вокруг которых и строилась песня. Из десяти треков половину мы придумали вчетвером.

Звук был мощнее, и к тому времени, как спустя несколько недель мы покинули ранчо, я считал, что у нас готов еще один убийственный альбом. «The Last in Line», ставший названием пластинки, и «Egypt…» получились именно такими, как я и хотел. В начале «We Rock» Винни исполнил мощнейшие барабанные партии, а Вивиан был в ударе. Я знал, что, имея такого музыканта, мы будем сильно выделяться на фоне всех лос-анджелесских групп с соляками, слизанными у Эдди Ван Халена. Обложка выглядит эпично: Мюррей нависает над горящей пустыней, за ним мерцает раскаленное солнце, а внизу – кишащий людьми разрушенный город.

С появлением MTV хороший качественный видеоклип стал важнейшей составляющей маркетинга, только на этот раз Венди договорилась с Warner Bros. на более внушительный бюджет в 200 000 долларов, и лейбл взял на себя эту ответственность. Мы сняли клип на песню «Mystery», которую лейбл хотел выпустить первым синглом, а второе видео – на песню «The Last in Line», и именно на нее мы потратили бо́льшую часть денег. Наняли режиссера по имени Дон Коскарелли, сделавшего себе имя на фильмах, от которых я реально кайфовал: «Фантазм» (1979) и «Повелитель зверей» (1981). Дон был классным здоровяком, под два метра ростом (192 см); родом из Ливии; замечательный мужик. Он реально въехал в нашу музыку, и «The Last in Line» получился потрясающим: доставщика в кошмарном лифте сыграл Мино Пелуче, снявшийся в фильме «Ужасы Амитивилля» (1979).

Альбом The Last in Line вышел в июле 1984-го, за неделю до моего дня рождения – весьма приятный подарок. Мы удостоились еще большего количества замечательных рецензий, и пластинка сразу же начала продаваться. В Великобритании мы попали на 4-ю строчку, в США – в Топ-20, и впервые получили большой хит в чартах по всей Европе. Я был в восторге и чрезвычайно горд, ведь все это означало, что мы сделали достойную пластинку.

Прямо перед выходом альбома мы успели отыграть в Европе на голландском Pinkpop, крупном и зарекомендовавшем себя фестивале, но само турне началось в Калифорнии, и мы проехали по всему Западному побережью, после чего пересекли всю страну. На разогреве в первом этапе тура выступили особенные гости – Whitesnake, и эти гастроли станут их последними в Штатах, прежде чем Дэвид добьется огромного успеха с альбомом 1987 года, Whitesnake. Еще один пример того, насколько в музыкальном бизнесе все резко меняется. Много раз в туре я вспоминал, как Elf разогревали Deep Purple, фронтменом которых был Дэвид Ковердейл.

Когда Whitesnake покинули тур, вместо них нас разогревал еще один прекрасный коллектив, Twisted Sister. Чтобы выходить на сцену после Ди Снайдера, надо действительно показать мастерство и музыкальный талант. Может быть, он и не был величайшим певцом, но в роли дикого необузданного фронтмена не имел себе равных. Мне нравился такой вызов, и мы ни разу не ударили в грязь лицом. Публика часто реагировала восторженно.

В Германии мы отыграли пару концертов в рамках «Монстров рока» и поехали в Европу, на этот раз с разогревом в лице Queensrÿche. Было замечательно, британские и европейские поклонники – одни из самых страстных, и я всегда получал огромное удовольствие от гастролей по городам вроде Ньюкасла, Глазго, Ливерпуля, Абердина, Хаммерсмита, Амстердама, Мюнхена, Гамбурга… Фанаты, приходившие на шоу, каждый вечер дарили мне радость. Вот почему мы делали свое дело – чтобы стоять перед поклонниками и исполнять любимую музыку.

В Америке к концу года The Last in Line стал «золотым» и быстро превзошел весьма впечатляющие продажи Holy Diver, став первым «платиновым» альбомом Dio в Штатах, но сами концерты значили для меня гораздо больше. После Европы мы снова вернулись в Америку, с Dokken, за исключением одного шоу. Когда мы приехали в Лос-Анджелес отыграть на площадке Inglewood Forum перед публикой в 14 000 человек, на разогреве выступили Rough Cutt. И пусть кто-нибудь только попробует сказать, что я ничего не делаю для жены!

Турне завершилось 27 января 1985 года, в Metropolitan Center в Блумингтоне, штат Миннесота. За семь месяцев мы дали больше 120 концертов, а это приличный объем работы, – каким бы бродячим псом ты ни был – особенно для вокалиста. Гитары и клавишные достаточно подключить. По барабанам можно бить. А человеческий голос – куда более сложный и хрупкий инструмент, особенно, когда поешь как я. Каждый концерт я выкладываюсь без остатка – не хочется обманывать и обсчитывать фанатов, которые заплатили деньги, нашли время и пришли посмотреть на тебя в своем городе. Помогли занятия классической музыкой, поскольку я умел правильно дышать и использовать всю диафрагму, а не просто драть глотку и сажать связки. Все это немного напоминает спортсменов. Если хочешь выступать на пике формы, приходится во многом себе отказывать. Я больше не кутил до ночи, как в молодости. Теперь на гастролях мне нравилось держать себя в форме. И никаких сигарет! Может быть, время от времени я и позволял себе напиться, но не до такой степени, чтобы еле стоять на сцене. Все остальное время я делал все для того, чтобы оставаться в форме. Как только кто-нибудь из группы или техников заболевал, а для вокалиста это смерти подобно, если кто-то начинал кашлять или чихать, я держался от них подальше.

В психологическом плане я всегда был заряжен, но еще лучше, когда есть цель. Будучи лидером Dio, я ставил перед собой самую важную цель. Каждый вечер быть в идеальной форме; сегодня вечером я всех порву, покажу идеальное выступление. Сегодня – особенный вечер! И пока есть цель, мозг не дает расслабиться, заставляя работать и достигать поставленной задачи.

В начале главы я говорил о том, что ты нужен другим, пока успешен. Ну, с успехом-то как раз проблем не было, однако динамика в группе стала меняться.

Первый надлом случился с Вивианом. Ему в кратчайшие сроки пришлось стать профессиональным музыкантом и публичной фигурой, но я старался не забывать, что парень в этом бизнесе не так давно, как мы с Джимми и Винни. Вместе с уверенностью у Вива появилось излишнее упрямство. Он стал немного своевольным – вероятно, таким же, как я в двадцать с небольшим. Да и Джимми, может быть, ему нашептывал. Ведь Джимми никак не мог смириться с тем, что группа названа моим именем, и иногда ныл из-за денег, риффов и авторства песен. Джимми говорил, что у него есть рифф для «Stand Up and Shout», Вив возражал ему, что у Sweet Savage есть нечто похожее и надо переработать. Джимми придумал для «Rainbow in the Dark» небольшую партию на клавишных, а Вив сочинил основной рифф, но на этом все.

Этого недостаточно для песни, тем не менее оба числились ее авторами и получали гонорар. Но вы же помните, что я говорил про успех…

Венди Дио: Продаж и успеха группа добьется только благодаря имени Ронни. И после Rainbow и Sabbath он заслуживал быть главным. И как покажет время, единственным участником, без которого Dio не может существовать.

Позже Вивиан скажет прессе, что зарабатывал меньше техников, но он зарабатывал 1700 долларов в неделю, независимо от того, работал или нет. И смог купить себе «Феррари». Когда дела реально пошли в гору и группа выстрелила, Джимми и Винни смогли обзавестись жильем. К сожалению, Джимми своего дома лишился, не уплатив налоги. Мы очень много денег тратили из своих карманов, и те, у кого нет своей группы, не понимают, сколько нужно вложить денег, сил, нервов, труда, слез и кровавого пота, чтобы добиться успеха.

И если Ронни был чем-то недоволен, я прямо говорила: «Ронни недоволен, поэтому надо что-то менять». Хотя Ронни не любил ничего менять. Совсем. Но и не терпел, когда его прижимали спиной к стене. Во всяком случае, больше он этого не хотел. И я делала все, чтобы этого не происходило.

Мне до сих пор немного обидно, потому что с ребятами Ронни был честен. Они хотели иметь одинаковые права и получать такие же деньги. Извините, но я сказала, что этого не будет. Потом Ронни смешали с дерьмом, и во всем виновата я. Ронни и сам, возможно, принял бы такое решение. Но мне кажется, он заслужил право поступать так, как считал нужным. И добивался невероятного успеха. Все должны быть ему благодарны.

Позже Вивиан утверждал, что в самом начале я сказал ему, что на первых порах буду сам финансировать группу, но к третьему альбому мы станем равноправными. После пластинки The Last in Line я стал слышать об этом чаще, но на деле не все так просто, как на словах. Ребята зарабатывали хорошие деньги, но финансовая ответственность по-прежнему лежала на нас с Венди. Я нанял команду техников и весь необходимый персонал. Платил за студию звукозаписи и сценические декорации, а также за отели, автобусы, грузовики, техников, перелеты и все, что требовалось во время масштабного турне. Я принимал решения относительно того, на что мы должны тратить, потому что на кону стояла наша художественная целостность и репутация. И если бы я ошибся, то и денег бы никаких не было.

Я закрывал глаза на недовольства Вивиана – по крайней мере поначалу. Если бы в 20 лет я выступал на сцене перед толпой в 14 000 человек, катался бы по миру и получал «золотые» и «платиновые» диски, я бы тоже считал, что обеспечен до конца жизни. Однако в реальности все было иначе. Вив это поймет, как и я, в свое время.

Джимми и Винни действительно во многом разбирались, но Джимми все равно злился, что все достается мне. Он уже немало в жизни повидал, но Dio теперь были гораздо успешнее, чем Wild Horses. Думаю, ему не нравилось, что им руководит моя жена, но нашей с Венди грызни и споров было достаточно для того, чтобы он не считал ее безотказной подпевалой.

17

Ангел не бес

Венди видела, что я недоволен. Она знала меня, как облупленного, и поняла, в чем проблема. Прошло уже десять лет с тех пор, как мы с Ричи записали первый альбом Rainbow. За те десять лет я выпустил семь студийных и два концертных альбома, поиграл в трех группах, отыграл сотни концертов, обогнул земной шар и переехал с одного конца страны в другой. Я сижу и пишу это сейчас, и понимаю, что это больше, чем некоторым удается сделать за всю жизнь. Но когда ты проживаешь этот момент, все происходит настолько быстро, что даже не успеваешь перевести дыхание.

Может быть, стоило бы поднять за это бокал, а то и три. В физическом, духовном и творческом плане я проделал немалый путь. Я играл на одной сцене с двумя из величайших гитаристов в истории рок-музыки и записал с ними знаковые альбомы. Затем из ничего сколотил собственную группу, достигнув «платиновых» продаж. Многие ли могут этим похвастаться? Миллионы молодых ребят старались как могли пробиться в музыке, но так и не попробовали успех на вкус. Мне же довелось испытать это трижды.

Нам сулили светлое будущее – черт возьми, оно и было светлым – но Венди знала, что я человек творческий и плохо переношу грозы и ливни, которые иногда льются с голубого ясного неба. Во многом я был женат на работе. И, даже возвращаясь вечером домой, никак не мог перестать о ней думать. Отдыхать я не любил. Если у меня и появлялось свободное время, я залипал в телик, смотрел какую-нибудь спортивную передачу, слушал классическую музыку и читал. Но даже тогда мозг все равно не отдыхал, я постоянно думал о том, что дальше. Однажды мне кто-то сказал, что акулы должны постоянно плавать, иначе умрут. Вот я и чувствовал себя акулой.

Неизбежным образом это сказалось и на музыке. Мы не сбавляли обороты и не жалели сил. Я непрерывно трудился с тех пор, как сколотил Dio, и как только завершился мировой тур в поддержку The Last in Line, этот цикл начался снова. Результатом станет самый мрачный и атмосферный альбом в моей дискографии, такой же радостный и праздничный, как и все, что я делал раньше, но все же в чем-то совершенно другой.

Я всегда четко представлял, какой должна быть моя группа: что бы ты ни делал – делай очень хорошо. И если образы и звуки, рождавшиеся в голове, теперь стали более мрачных тонов, а группа начала терять чувство единства и общую цель, которая была с первых дней – что ж, пусть будет так. Значит сделаю великолепный мрачный альбом. Ничто мне не помешает.

Таким было настроение. После всех изменений и долгого восьмимесячного тура новую пластинку я решил сочинять в Лос-Анджелесе. Мы забронировали репетиционную студию, чтобы джемовать и сочинять, и перед тем, как начали работать, Вивиан пришел поговорить о деньгах и авторстве песен. Сказал, что понимает – когда группа только появилась, я вкладывал свои деньги и руководил группой, но к третьему альбому я, по-видимому, сказал, что мы вернемся к этому вопросу. Как по мне, он выбрал крайне неподходящее время. У нас забронирована студия, и нужно было прийти туда не с пустыми руками. А деловые вопросы можно решить позже, и я попросил его подождать.

И вообще, переговоры – это не ко мне. За них отвечала Венди и чертовски здорово с этим справлялась. Может быть, по этой причине Вив и пришел сначала ко мне. Думаю, весь негатив в наших с ним отношениях, который я не замечал из-за успеха группы, теперь стал всплывать на поверхность. Я злился, поскольку считал, что был перед всеми честен. Скажу прямо: я очень ценил вклад Вивиана, но он добился успеха благодаря мне. Когда я позвал его, он был 21-летним пареньком в группе, о которой никто не слышал. То же самое и с Джимми: его выгнали из Rainbow, а Wild Horses больше прославились тусовками и вечеринками, нежели музыкой. Винни был в Black Sabbath моим лучшим другом и решил пойти со мной вместо того, чтобы остаться с ребятами. Я никогда никого ни к чему не принуждал. Никому не приставлял пистолет к виску – ни тогда, ни сейчас. Если меня считали угрюмым и упертым – попробуйте поработать с Ричи Блэкмором. А лучше – с Тони Аоймми.

Я знаю об этом, потому что Вив сказал мне, как фанател от моего творчества до того, как мы познакомились. Подростком он гонял на тачке под альбом Heaven and Hell. Сказал, что не слушал Black Sabbath, пока не вышла эта пластинка. И, очевидно, в присутствии меня нервничал и переживал из-за ситуации, в которой оказался. Не думаю, что Вив смирился. Он всегда видел во мне того, кого хотел видеть – рок-звезду, босса, лидера, которого он должен устраивать. Вив меня боялся.

В результате наши отношения не развивались, и не уверен, что в этом есть моя вина. Он-то считал, что теперь, выпустив два альбома и работая над третьим, должен обладать равными правами. Я же видел это иначе. Как и Венди. Ситуация усугублялась.

Венди Дио: Меня действительно выводит из себя, когда они говорят, что написали все песни. Они принесли Ронни идеи, риффы, ставшие потом песней. Где хоть одна эпичная песня, которую они написали с тех пор, как работали с Dio? Может, они помогли сочинить «Stargazer», «Man on the Silver Mountain», «Heaven and Hell» или «The Mob Rules»? Ронни всегда держал группу под контролем. Ребята получали гонорары и авторские отчисления – и получают по сей день. Но почему-то об этом молчат. «Ой, нас обокрали!». Скажем так: группа называлась Dio. Все остальные музыканты были относительно неизвестными.

Мы сочинили очень мрачный альбом в стиле Dio, и я назвал его Sacred Heart («Священное сердце»), в честь одного из любимых треков на пластинке, еще одна композиция, написанная всей группой. Для меня альбом действительно стал продолжением того, что я начал делать на Holy Diver. И я действительно считал, что заглавный трек не уступает «Holy Diver» или «The Last in Line», такой же классный, как и все, что мы делали. Открывающий трек, громоподобный эпик «King of Rock and Roll», был одной из наших лучших рок-песен, и ему навсегда было суждено стать ярким моментом живых выступлений, а «Rockʼn’Roll Children», моего авторства, одна из моих любимых песен, к которым я приложил руку. «Hungry for Heaven» появилась благодаря очередной возможности, которую нам дал наш успех, предложение записать песню для саундтрека крутого голливудского фильма: «Зрительный поиск» (1985). Классный фильм, в котором снялись Мэтью Модин и Мадонна в роли барной певицы, исполнявшей песню «Crazy for You». Вместе с Journey, Foreigner и Сэмми Хагаром мы оказались в отличной компании артистов.

В результате мы решили сделать новую версию «Hungry for Heaven», специально для альбома Sacred Heart. Записали ее в Rumbo Recorders в Канога-Парк, неподалеку от Энсино, где мы с Венди теперь жили, в Вудленд-Хиллз. Студия Rumbo пользовалась прекрасной репутацией на Западном побережье. Там было записано множество потрясающих альбомов. Милое здание, но, к сожалению, оно не могло заменить нам то, что мы утратили. Отношения с Вивом лучше не стали, недоверие друг к другу, негодование и неприязнь продолжали расти и внутри все бурлило и кипело, как зловещее зелье на огне. Отношения между певцом и гитаристом – ключевые в любой рок-группе, и если они хотя бы слегка портятся, это сказывается на продуктивности.

В результате Вивиан прилично сдал и его вклад в творчество стал заметно меньше. Невозможно работать, не будучи преданным делу. Как музыкант ты постоянно пытаешься превзойти самого себя и изо всех сил стараешься стать еще лучше. Вместе с мрачной атмосферой на альбоме появилось больше клавишных тесситур Клода, но я бы солгал, если бы сказал, что остался полностью этим доволен. Напротив. Было множество тех, кто приезжал, записывал свои партии и уезжал, вместо того, чтобы зависать как группа, что происходило на первых двух альбомах. А лейблу не терпелось любой ценой получить очередной хит.

Я не осознавал, насколько сильно испытывал стресс, но в день, когда мы завершили работу и отправили на мастеринг, я слег с болью в желудке, и меня сразу же забрали в больницу, где вырезали аппендицит. Было ощущение, что тело держалось до последнего, пока наконец не стало кричать, умоляя дать отдохнуть. Я провел в больнице три дня, и знаете что? Было замечательно. Я просто валялся, отсыпался, ел, залипал в ящик, отдыхал и восстанавливал силы, и никто не мог мне и слова, черт возьми, сказать, за исключением вопросов о том, как я себя чувствую. Венди взяла бразды правления в свои руки и принялась всем заниматься, пока я взял первый настоящий перерыв за более чем десять лет.

После этого, пока я восстанавливался дома, мы работали над идеями для обложки, и мне пришла в голову обалденная мысль. Обложку оформил художник Роберт Флорчак, и на ней были изображены руки с длинными серебряными ногтями, держащие хрустальный шар, внутри которого дракон в когтях держит драгоценное сердце. На раме надпись на латинском: «В границах снов я нашел для тебя Священное сердце и Золотую дверь».

Заглавная песня, «Священное сердце», была о поиске. И вот, собирая тексты воедино, я стал представлять сценическое шоу, где рыцарь сражался с драконом, чтобы выполнить свою задачу и забрать священное сердце. Идея меня увлекла, потому что все это можно было интерпретировать совершенно по-разному. История была для меня автобиографичной, если говорить о всех личных и профессиональных битвах, через которые я прошел – и продолжал сражаться. К тому же, это отличный резвый рок-эпик. И я подумал, что в следующем туре можно построить потрясающие сценические декорации.

Раньше в Диснейленде можно было получить специальные купоны. При наличии купона можно прокатиться на большем количестве аттракционах, нежели обычному владельцу билетов. Я хотел, чтобы фанаты, приходящие на шоу Dio, чувствовали себя так, будто получили этот особенный купон, поскольку я решил, что хочу сделать новые концертные шоу похожими на аттракционы в Диснейленде: настоящей сказкой. Это шоу заберет вас из холодного внешнего мира и подарит воспоминания, которые будут длиться вечно, настоящий побег в другой мир.

Когда я достаточно восстановился, мы отправились в Сан-Франциско посмотреть, как проходит создание сценического дракона. Когда мы туда приехали, они сделали только голову. Но уже выглядело великолепно, это были самые крупные сценические декорации, но что-то меня не совсем устраивало. Он, скорее, был похож на крокодила, чем на дракона. А потом я понял, в чем проблема. Уши не двигались. Как только они приделали ему движущиеся уши, он стал похож на дракона. Вскоре мы нарекли его Дином. Пресса почему-то стала называть его Дензилом, но как только мы начали репетировать с декорациями, всегда называли дракона Дином. Шестиметровый монстр располагался на подиуме высотой 2.5 метра, а в пасти была скрытая дверь, которую я мог открыть, показав священное сердце. У нас было огромное количество пиротехники и лазеры, внутри которых – летучие мыши. Дин мог по команде изрыгать огонь. Все подиумы для инструментов были сделаны под видом горных скал, и Винни с Клодом находились высоко над сценой.

Дракон был центральным элементом, и все зависело от парня, который им управлял – звали его Стив Арч. Стив заставлял эту махину двигаться, как будто дракон действительно живой. Во время песни «Sacred Heart» я хватал лазерный меч и сражался с драконом, затем раскрывалась его грудь, и можно было увидеть сердце. После чего Дин изрыгал у нас над головой огненно-красные струи пламени. Выглядело грандиозно, никакой компьютерной графики, это шоу планировалось как наше самое масштабное.

Гастроли начались в августе 1985-го, мы выступили на фестивале Super Rock в Токио перед публикой в 25 000 человек. Спустя три дня стартовал шестимесячный тур по США. Dio были как никогда крутыми и популярными. Sacred Heart вышел в августе, и тут же сравнялся – а потом и превзошел – с успехом в хит-параде альбом The Last in Line, быстро став «золотым» в Америке и снова добравшись до 4-й строчки в Великобритании. Также стал самым большим хитом в Германии и во всей Европе. Тем временем «Rockʼn’Roll Children» и «Hungry for Heaven» также стали хитами.

Несмотря на все это, кампания альбом-тур началась неблагоприятно. Вивиан снова подошел обсудить волнующий его вопрос, а я отправил его к Венди. В начале гастролей и без того испытываешь огромный стресс. Каждый день переживаешь за билеты на концерт; техники постепенно овладевают разборкой аппаратуры и установкой сценических декораций; вокруг выхода альбома много прессы и шумихи. Кровяное давление от всего этого только повышалось, и когда мы приехалив Японию на фестиваль Super Rock, у меня случился нервный срыв.

Rough Cutt должны были выступить у нас на разогреве. Их дебютный альбом уже был готов и ожидался в середине турне. Том Аллом, прежде всего известный работой с Judas Priest, выступил его продюсером, и Венди, будучи их менеджером, принимала активное участие: даже помогла написать пару песен, за что удостоилась авторства. Я тоже помог, сочинил им открывающий трек, «Take Her», вместе с группой и Крейгом Голди. (Когда альбом вышел, на обложке красовался нож, пронзающий сверкающее красное сердце – гм… кажется, где-то я уже нечто подобное видел).

Как только мы добрались до Японии, Венди привезла обе группы в один и тот же город, но заселила в разные отели. Учитывая, что это первый концерт тура, она был ужасно занята. Это нормально. Я считал, что мы с Венди здорово друг друга поддерживали, но не стоит совмещать работу и отношения. Dio выступали хедлайнерами и должны были быть у нее в приоритете. Это крупный и важный фестиваль, с нами в одной программе находились Стинг и Foreigner, поэтому о полноценных декорациях с драконом можно было забыть, но Энди Секер, редактор журнала Hit Parader, прилетел на нас посмотреть. Hit Parader был одним из передовых журналов в Штатах, одно из немногих американских печатных изданий, где писали о хард-роке и хеви-метале, поэтому мне жутко хотелось устроить крутое шоу, с драконом или без него.

Услышав, что Энди пропустил наше выступление из-за того, что Венди занималась Rough Cutt, я слетел с катушек…

Венди Дио: Все мы смирились с этим, особенно Энди, но Ронни рвал и метал, готов был меня убить! Однако в том конкретном случае виновата была я. Надо же ведь на кого-то орать, и на этот раз досталось мне, и Ронни было плевать, что все это видят. Те, кто работал на нас, знали, что иногда криков и драмы не избежать, как и во всех масштабных рок-турах, но обычно это быстро забывалось. Так и работали. Я понимала, какое Ронни испытывает давление. Он был главным действующим лицом на сцене, заводил толпу, и все постоянно ложилось на его плечи. Он каждый день выкладывался на сцене и терпеть не мог, когда кто-нибудь работал вполсилы.

В середине 80-х в моде были пышные шевелюры и грандиозные пластинки, вычурный вид и большие хиты. Если ты купил билет на шоу Iron Maiden, Judas Priest или Оззи Осборна, ты получал за свои деньги максимальное удовольствие. С альбомом Sacred Heart мы не только вторглись в это королевство, а еще и корону забрали. Рецензии были невероятными, но гораздо сильнее радовала реакция публики на дракона. Я стремился подарить фанатам этот волшебный купон в Диснейленд и прокатить их на незабываемом аттракционе. Годы спустя шоу по-прежнему активно обсуждали. Мы выступали на крупных сценах, на больших аренах под открытым небом, поэтому все достигало огромных грандиозных масштабов. Первый этап турне по США и Канаде состоял почти из 90 концертов, но когда мы триумфально завершили гастроли, нас ждало первое серьезное препятствие.

По моему мнению, как я уже сказал, Вивиан больше не старался, как раньше. Он был и остается выдающимся гитаристом. На пике формы он стоит в одном ряду с Ричи и Тони. Какими бы ни были разногласия, я никогда не забывал, какой он потрясающий музыкант. Но Вив перестал смотреть с нами в одном направлении. И меня это жутко раздражало. Когда четверо парней делают все возможное, чтобы добиться успеха, а пятый вставляет палки в колеса, в лагере возникают проблемы. И снова в разгар гастролей Вив подошел ко мне поговорить о деньгах, и хоть он это и не сказал, но возникло ощущение, что говорит он не только за себя, но и за остальных.

Вивиан все еще был молодым парнем, свободным от обязательств. Не женат, без детей и ипотеки. Он легко мог взять гитару и поехать на гастроли, как я когда-то. Я это понимал. Он считал, что ему море по колено. Но я также для себя уяснил, что в музыке все имеет свой срок. Ничто не вечно, особенно творческие отношения. С Ричи я записал три студийных альбома, с Тони – два. Потрясающие пластинки. А потом все закончилось. И обе стороны в итоге поняли, почему так произошло, и нет смысла поддерживать натянутые отношения и сочинять посредственные альбомы только ради денег.

Я знал, что дальше так продолжаться не может. Тур прервался после американского этапа в январе 1986-го, и должен был продолжиться в Европе в начале апреля, после очередной рекламной кампании. Все взяли небольшой перерыв, чтобы отдохнуть, и Вивиан улетел домой в Ирландию увидеться с семьей. Я встретился с Венди, чтобы обсудить ситуацию, как и обещал Виву, и мы пришли к справедливому предложению – по крайней мере нам так казалось.

Венди Дио: Это была очередная часть истории Ронни, которую спустя годы исковеркали в прессе, но сейчас я все проясню. А случилось вот что: во время перерыва между гастролями в США и Великобритании мне ни с того ни с сего позвонил юрист Вивиана. Сказал, что Вивиан хочет больше денег и долю в группе. Не помню, сколько он хотел – возможно, удвоить сумму 1700 долларов, которую получал, но помимо этого он еще хотел часть доли, от всего получать процент, не просто авторский гонорар, который капал с продаж пластинок – он хотел всего остального. Юрист сказал, что у меня есть пять дней на принятие решения. Если я отказываюсь идти на эти условия, Вивиан не едет в европейский тур.

Мы с Ронни не любили, когда нам указывают и приставляют дуло к виску. Поэтому решили забить и забыть. У Ронни с Вивом и так не складывалось. И когда спустя пять дней юрист снова мне позвонил, я сказала: «Мы уже нашли ему замену». Вот и вся история.

Позже Вив утверждал, что пытался дозвониться до меня. Он знал, где я нахожусь, но, так или иначе, ни один из его так называемых «звонков» или сообщений до меня не дошел. Просто тишина.

Вивиан считал, что его уволили, но я, безусловно, так не думал. Он пригласил своего юриста и выдвинул нам ультиматум – либо мы подписываем соглашение, либо он уходит. Подписывать мы отказались. Он ушел. Не считаю это увольнением. Отчасти было грустно, что все так закончилось. Вив был и до сих пор остается потрясающим музыкантом, и делал ровно то, что я его просил – он помог сделать более европейское звучание, благодаря которому Dio выделялись среди бесконечно появлявшихся лос-анджелесских групп. Но, будучи прагматиком, я понял, что обратной дороги нет. То, что однажды было, безвозвратно потеряно, а раз потеряно – так тому и быть… по крайней мере хотя бы на какое-то время.

Как сказал бы мой старый «дядюшка» Джонни Дио, ничего личного, только бизнес, хотя Вивиан, возможно, принял все слишком близко к сердцу. Это действительно был всего лишь бизнес, дружище: музыкальный бизнес.

Был один последний проект, в котором Вив участвовал до того, как ушел из Dio, и мы оба очень гордились тем, что приложили к этому руку. Благотворительная кампания в лице Band Aid[40] и Live Aid здорово задела меня за живое. Видя, как голодают дети, нуждаясь в помощи, я не смог остаться в стороне – все это тронуло меня до глубины души, как и миллионы других людей, и я считал, что металлическое сообщество заслужило шанс внести свой уникальный вклад.

После Band Aid и «США на помощь Африке» вышли синглы «Do They Know It’s Christmas» и «We Are the World», и начались планы относительно благотворительного концерта Live Aid – на стадионе «Уэмбли» в Лондоне, стадионе имени Джона Ф. Кеннеди в Филадельфии, в нескольких других странах по всему миру – летом 1985 года мы с Джимми и Вивианом приняли участие в благотворительной кампании «Радиотон» в Лос-Анджелесе. Когда Джимми и Вив упомянули, что было бы здорово собрать несколько рок-музыкантов и придумать свою песню, я решил, что идея замечательная. Таким образом родился проект, беззаботно названный Hear n’ Aid («Услышь и помоги»). В результате появился альбом из девяти песен, все средства от которого пошли жертвам голода в Африке, и в пластинку входили треки Dio, Motörhead, Kiss, Rush, Scorpions, и даже Джими Хендрикса.

Мы с Джимми и Вивом сочинили песню «Stars», ставшую синглом, и за два дня в студию A&M в Лос-Анджелесе на запись приехали восемь вокалистов и двенадцать гитаристов. Там же была записана композиция «We Are the World», и когда по городу прошел слух, вскоре у нас был свой звездный состав. Дэйви и Эдриан из Iron Maiden сорвались с гастролей World Slavery (в поддержку альбома Iron Maiden Powerslave) и прилетели. Прилетел и Роб Хэлфорд. Нил Шон из Journey сыграл соло. В записи приняли участие музыканты Quiet Riot, Twisted Sister, Queensrÿche, Dokken, Mötley Crüe, Blue Öyster Cult, Тед Ньюджент и даже парни из Spinal Tap. Фрэнки Банали и Винни Апписи сыграли на барабанах, Ингви Мальмстин заглянул на огонек и сыграл соло; вечеринка длилась 48 часов без перерыва, и мы сняли ее для документального фильма, а также клипа «Stars».

У нас возникли большие планы относительно сингла и поддержки альбома. Нет ничего важнее, чем творить добро для других. Жаль только, что, сделав все насколько быстро, понадобилось долгое время, чтобы получить различные разрешения, и релиз отложили до января 1986-го – по иронии судьбы, именно когда Винни собирался покинуть Dio.

Но все это оказалось в итоге неважно, поскольку пластинку прекрасно приняли во всем мире; Боб Гелдоф помог договориться, чтобы в Лондоне концерт показали по телевизору; мы собрали приличную сумму – свыше 1 миллиона фунтов в Европе за первые пару недель, и, может быть, в два раза больше в Америке.

Вроде думаешь, что уже все видел, пока однажды не осознаешь, что продолжаешь учиться, и человеческая природа не перестает удивлять. Сессии Hearʼn’Aid поменяли мое мнение о многих музыкантах. В студии присутствовали несколько ребят, которых все считали бунтарями и надменными рок-звездами, но позвольте кое-что сказать: в течение двух дней (и ночей) лета 1985 года они показали себя с наилучшей стороны. Оставили все свои самомнения и разногласия за дверью и сделали большое дело. Сколько бы мы ни собрали, если Hearʼn’Aid спас или изменил хотя бы одну жизнь, то все не зря.

Тем временем после ухода Вивиана оказалось непросто найти ему замену, и нужно было сделать это как можно быстрее. Когда вторая часть турне почти подошла к концу, у меня не было ни времени, ни желания устраивать прослушивание. Был на примете один парень, я хорошо его знал и с уважением относился к его игре. Некоторые были в шоке, когда новым гитаристом Dio объявили Крейга Голди, потому что слышали только, как он играет в группе Giuffria, добившейся огромного коммерческого успеха своим дебютным альбомом, но они звучали гораздо легче и более радиоформатно, нежели Dio. Мы с Венди знали Крейга с тех пор, как он отправился в Лос-Анджелес, загрузив в машину все свои пожитки. Серьезный гитарист.

Быть гитаристом в Dio – задача непростая. У меня очень высокие требования, и Крейг должен был играть не только материал Вива, но и песни Sabbath, которые мне нравилось оставлять в программе, а также различные хиты Rainbow, которые я считал своими. Винни, Джимми и Клод уже многое успели в жизни повидать, и не один раз, поэтому новичку с ними на одной сцене не позавидуешь. Но Крейг вел себя как настоящий профессионал.

Первое выступление Крейга в Dio вряд ли могло стать более значимым. Перед европейским туром мы должны были появиться на очень популярном еженедельном шоу в Великобритании «Подземка». Оно выходило в прямом эфире в пятницу вечером из студии в Ньюкасле, и вела его жена Боба Гелдольфа, Паула Йэтс, звезда большой величины. На шоу были все жанры музыки, и группы играли живьем, никакой «фанеры», поэтому нужно удивить, иначе у тебя нет шансов.

Крейга бросили на амбразуру, но он блестяще справился, ни разу не сбился с ритма, и потом нас было не остановить. Не скажу, что в одночасье мне стало лучше, но груз постепенно спадал с плеч, и когда тур возобновился, я почувствовал прилив сил и прекрасное настроение. Увидел новые возможности, на горизонте замерцал какой-то новый свет. Мы проехались вплоть до Британии и Европы, включая аншлаговые концерты в лондонском «Хаммерсмит-Одеоне», где в прошлом я не раз добивался триумфа. Затем снова вернулись в США, после чего – обратно в Японию на семь концертов, где проданы все билеты – было это в сентябре, где, к моему невероятному восторгу, впервые со времен Rainbow, я выступил в «Будокане» в роли хедлайнера.

Были и другие яркие моменты – последующие аншлаговые шоу в «Форуме» перед толпой 12 000 человек в моем городе-побратиме Лос-Анджелесе и 11 000 человек в Cow Palace в Сан-Франциско – а потом шоу, о котором я мечтал всю жизнь. Сольное выступление на «Мэдисон-сквер-гарден». Я выступал там пару раз с Black Sabbath, но теперь впервые смог отыграть сам, а не пытаться выехать за счет других.

Мы выпустили концертный альбом Intermission как хорошее напоминание о туре и успехе, и даже записали замечательную новую песню, «Time to Burn», потрясающий новый гимн Dio, написанный группой в соавторстве с Клодом и Крейгом.

Но все же потом пришлось попрощаться с еще одним весьма популярным участником нашей гастрольной группы, и он был большого размера. Каждый вечер на сцене я сражался с Драконом Дином, около 150 раз, и хоть (можно догадаться) я всегда побеждал, этот громила всегда возвращался и хотел еще. Пока мы не отыграли финальный концерт тура в Японии. Он словно знал, что настало время отправиться в огненную Вальхаллу. В последний раз пиротехника вылетела из его светящейся пасти, и он как бы завалился на бок – Винни пришлось увернуться, чтобы его не придавало этой махиной! – и все. Дракон издал последний вздох и был повержен.

Мы вернулись в Лос-Анджелес, и Клод сказал, что нужно поговорить. Я знал, что остальные участники группы воспримут уход Вивиана не так близко к сердцу, поэтому пригласил Клода к нам домой на ужин. Он сказал, что его пригласили на прослушивание в Foreigner и уже отправили ему билет на самолет первым классом до Нью-Йорка, вылетавший на следующий день. Мы с Венди дали ему понять, что не хотели бы с ним расставаться, но если он хочет, мы препятствовать не будем. Наше благословение Клод получил.

Затем я ему сказал: «Послушай, я знаю, что мы тебе много всего обещали, но по той или иной причине этого не произошло, однако я хочу все исправить. На следующем альбоме, может быть, будет соло на клавишных, в следующем туре оно, безусловно, будет. Я хочу, чтобы ты стал клавишником, которым пожелаешь».

Клод напомнил мне, что в период альбома Sacred Heart я говорил то же самое, но я объяснил, что с тех пор обстоятельства изменились. Работникам сцены следовало получше подумать, как использовать его клавишные, и это была моя вина. Я взял на себя полную ответственность и поклялся, что больше мы такую ошибку не совершим. Мы разговаривали с ним до глубокой ночи.

Мы оба согласились, что Лос-Анджелес кишит музыкантами. И если тебе посчастливилось попасть в группу вроде Dio, то ты бы не отдавал так просто свое место, ведь каким бы ты ни был профессионалом, всегда есть тот, кто готов занять твое место. Никто не приставляет пистолет к виску: в этом бизнесе у тебя всегда есть выбор. Пан либо пропал. Иногда приходится идти ва-банк.

Забавно, потому что, разговаривая с Клодом, я представлял, как мог бы оказаться на его месте, беседуя с Ричи или Тони, когда я все еще хотел все делать по-своему. Но такого разговора, увы, не было. За десять лет я сильно изменился, и пришлось не раз познать жестокий урок. Мы с Ричи проделали фантастическую работу, но когда настало время, и я ушел, он и глазом не моргнул. Тут же нашел Грэма Боннета, полностью изменил звучание группы и выпустил в Европе парочку успешных пластинок.

Мы распрощались с Тони и Гизером, и не успел я глазом моргнуть, как в Black Sabbath оказался Ян Гиллан. Хотел ты того или нет, но мир вращался и приходилось учиться вращаться вместе с ним. В общем, мы разговаривали с Клодом до поздней ночи, и я был очень рад, что он решил не лететь в Нью-Йорк. Той ночью мы пожали руки и разошлись, предвкушая будущее группы.

Если последнее десятилетие меня чему-то и научило – это не пытаться что-либо предсказывать. Будучи вокалистом Elf, я даже в самых диких фантазиях не мог представить, что со мной произойдет – что буду сочинять музыку с одними из лучших и величайших рок-артистов в мире, выпускать альбомы, о которых будут говорить с той же любовью и уважением, которых удостоились пластинки моей юности. Начать с чистого листа, сидя в машине, когда мы с Венди проехали почти 5000 км до Лос-Анджелеса – нашей последней надежды, сколотить группу и с нуля подняться до мировых гастролей и огромных арен… Звучит безумно, даже нереально, но случилось именно так.

Куда дальше?

Ну, сейчас, только что отыграв очередное шоу, пойду на улицу раздавать автографы. Петь на сцене, описывать свою жизнь в стихах, либо сидеть с Венди и предаваться воспоминаниям о былом – вот что я люблю, и ни на что бы это не променял.

Авторство фотографий

Обложка: Нил Злозовер/Atlasicons

Задник: Пьер Брунелли

Внутренние фото (в последовательности глав)

Пролог: Анна Падавона

Глава первая: Анна Падавона

Глава пятая: Гэри Дрисколл

Глава шестая: Дэвид «Рок» Файнштейн

Глава восьмая: Ричард Гэлбрейт

Глава девятая: Ричард Гэлбрейт

Глава десятая: Венди Дио

Глава одиннадцатая: Ричард Гэлбрейт

Глава двенадцатая: Венди Дио

Глава тринадцатая: Ричард Гэлбрейт

Глава четырнадцатая: Пьер Брунелли

Глава пятнадцатая: Джин Киркленд

Глава шестнадцатая: Джин Киркленд

Глава семнадцатая: Джин Киркленд

Остальные фото: Фонд наследия Ронни Джеймса Дио.

Благодарности

Диане ДеВилль, напечатавшей все рукописи и записки Ронни.

Энтони Тернеру, отсканировавшему все фотографии.

Анне Падавона (покойся с миром), сохранившей все интервью, фотографии и вырезки из газет и журналов.

Дэвиду «Року» Файнштейну, двоюродному брату Ронни и моему дорогому другу.

Пауле Ньюмен, Уте Кромри и Шэрон Вайс.

А также Якобу Хойе, который верил в эту книгу в 2010 году, а потом и в 2020.

Об авторах

Ронни Джеймс Дио был наиболее признанным хеви-метал-вокалистом своего поколения и единственной рок-звездой, достигшей «мультиплатинового» успеха не в одной, а в трех группах: Rainbow, Black Sabbath и Dio. Джек Блэк (актер, музыкант и комик) считал Dio «Паваротти хеви-метала». Барабанщик Metallica Ларс Ульрих сказал, что Дио – «одна из причин, почему я оказался на сцене…», а фанаты хеви-метала во всем мире описывают Дио тремя словами: «Дио – это Бог». Он умер в 2010 году.

Мик Уолл: Один из самых известных музыкальных журналистов в мире. Его работы появлялись в журналах Classic Rock, Mojo, The Times, и многих других различных публикациях. Среди его книг-бестселлеров, признанных во всем мире, такие работы как When Giants Walked the Earth: A Biography of Led Zeppelin and Two Riders Were Approaching: The Life & Death of Jimi Hendrix. Живет в Англии.

Венди Дио: президент и владелец Niji Management. За последние тридцать лет участвовала во многих аспектах музыкального бизнеса, получила награды от Performance и Pollstar за дизайн сценических декораций и концертной видеопродукции, а также является исполнительным продюсером многочисленных «золотых» и «платиновых» альбомов. В 2010 году стала со-основателем фонда по борьбе с раком в память Ронни Джеймса Дио «Встань и кричи», который собрал свыше 2 000 000 долларов на исследования, образование и скрининги, позволяющие обнаружить болезнь на раннем этапе.

Вклейка

Мне 5 месяцев

Я в 3 года с пасхальной корзиной

Боксирую с папой

Моя знаменитая «бабуля», которая научила меня показывать «козу»

Старшая школа

Наши «покатушки» на общей подъездной дорожке оставили плохие воспоминания: «Отец тебя убьет»

The Redcaps

Восстанавливаюсь после ужасной аварии, унесшей жизнь моего лучшего друга

Состав группы Elf: Стив Эдвардс, Мики Ли Соул, Крейг Грубер, я, Марк Носиф и Гэри Дрисколл

Группа Ричи Блэкмора Rainbow. Первый альбом Rainwbow, фактически Elf совместно с Ричи. Гэри Дрисколл, я, Ричи, Мики Ли Соул и Крейг Грубер

Rainbow Rising. Второй состав: Тони Кэри, я, Ричи, Кози Пауэлл и Джимми Бэйн, 1977

Long Live Rock ’n’ Roll. Третий состав: я, Боб Дэйсли, Ричи, Дэвид Стоун и Кози

Наша свадьба, 7 апреля 1978, Нью-Канаан, штат Коннектикут

Мистер Удо специально прилетел из Японии

Мы с Венди в аэропорту

Кози запер ночного портье в баре

Выходной день на Гавайях с Гизером, Глорией Батлер и Венди

Black Sabbath. Винни, Гизер, я и Тони

На сцене с Black Sabbath

Дома с любимыми собаками, Бастером и Найджи

На благотворительном концерте с Литой Форд, Карлосом Кавазо, Брюсом Дикинсоном и Фрэнки Банали

Группа Dio 1986. Крейг Голди, Винни Апписи, я, Джимми Бэйн и Клод Шнелл

С замечательными поклонниками

* * *

Примечания

1

YMCA, ИМКА (от англ. Young Men’s Christian Association – «Юношеская христианская ассоциация») – молодежная волонтерская организация. Стала известна благодаря организации детских лагерей.

2

По аналогии с The Rockettes, нью-йоркским женским танцевальным коллективом, основанным в 1925 году в Сент-Луисе.

3

Джингл – музыкальный или вокальный продакшн-элемент оформления радио- или телеэфира. Джингл представляет собой короткую законченную музыкальную фразу с вокальной пропевкой.

4

Сорокапятка – это грампластинка для воспроизведения на скорости 45 оборотов в минуту, против позже появившейся альбомной грампластинки на 33 и 1/3 оборотов в минуту LP (лонгплей).

5

Ацетатный диск – это тип граммофонной пластинки, который обычно использовался с 1930-х до конца 1950-х годов для целей записи и трансляции и до сих пор используется ограниченно. Диски из ацетата используются для изготовления пластинок.

6

Джонсон-Сити – город в округах Вашингтон, Картер и Салливан в американском штате Теннесси, в основном в округе Вашингтон.

7

«Ангелы Ада» – один из самых крупных и известных мотоклубов в мире. О байкерах снимали фильмы, писали книги. Но несмотря на популярность, отношения с властями у клуба натянутые. Виной тому – обвинения в преступной деятельности.

8

Лейк-Джордж – город в округе Уоррен, штат Нью-Йорк, США.

9

Здание славится офисами и студиями музыкальной индустрии, где были написаны некоторые из самых популярных американских песен. Оно считается центром американской музыкальной индустрии, которая доминировала в поп-чартах в начале 1960-х годов. Название Brill происходит от галантерейщика, который управлял магазином на уровне улицы и впоследствии купил здание. Здание было приобретено компанией 1619 Broadway Realty LLC в июне 2013 года и в 2010-х годах подвергалось реконструкции.

10

Глубокий Юг или Дальний Юг (англ. Deep South), – обозначение географических и культурных регионов на юге США. Исторически сложилось, что он отличается от Верхнего Юга как штаты, которые больше всего зависели от плантационного типа сельского хозяйства в период Гражданской войны в США. Глубокий Юг также называют Нижним Югом и Хлопковыми штатами. В первую очередь термин относится к штатам Алабама, Джорджия, Луизиана, Миссисипи и Южная Каролина. В меньшей степени это относится к Техасу, Флориде и Теннесси.

11

Реднеки (англ. rednecks, буквально – «красношеие») – жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США, вначале преимущественно юга, а затем и области при горной системе Аппалачи. Примерно соответствует русскому «деревенщина» или «колхозник», но в оригинале может применяться и как ругательное слово наподобие русского «жлоб» или «быдло», и как гордое самоназвание. В Америке обычно так называют белых жителей малонаселенных районов (сельская местность). В общем, происхождение термина связано с тем, что при каждодневных сельскохозяйственных работах под палящим солнцем человек со светлой кожей приобретает характерный красный ожог задней части шеи. Похожие термины есть и в русском языке – «колхозный загар», «загар тракториста».

12

Сидни Пуатье – американский актер, первый темнокожий актер, получивший «Оскар» за лучшую мужскую роль, впоследствии дипломат.

13

Пульчинелла назван в честь персонажа-маски комедии дель арте по имени Пульчинелла (итал. Pulcinella), входящего в южный (или неаполитанский) квартет масок. Его имя приблизительно означает «цыпленок». Образ Пульчинеллы неоднозначен – если в одних спектаклях он показан как придурковатый и ленивый глупец, то в других – как умный, хитрый и довольно колкий персонаж.

14

Разновидность бара с музыкальными развлечениями, распространенная в южных и юго-западных американских штатах. Термин также ассоциируется с различными стилями американской музыки XX века, в особенности с музыкой кантри.

15

Джерри Ли Льюис – американский певец, пианист, композитор, один из основоположников и ведущих исполнителей рок-н-ролла.

16

Пол Леонард Ньюман – американский актер, кинорежиссер, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда. Десять раз выдвигался на премию «Оскар», из них восемь – в номинации за лучшую мужскую роль.

17

Блок-аккорды – вид гармонической техники в джазе, дублировка мелодии мягко диссонирующими аккордами.

18

«Лестница в небо» – легендарная песня Led Zeppelin.

19

Джорди (Geordie) – говор и диалект жителей Северо-востока Англии. Крупным городом региона является Ньюкасл.

20

Джон Марвуд Клиз – британский актер, сценарист, комик и обладатель премий BAFTA и «Эмми».

21

Речь, разумеется, об американском футболе.

22

Сэр Джордж Генри Мартин – английский аранжировщик и композитор, известность которому принесла его работа с группой The Beatles в 1960-е годы. Помимо The Beatles Мартин работал с отдельными участниками группы после ее распада, а также с другими исполнителями.

23

Вентура – округ в южной части штата Калифорния, США, на побережье Тихого Океана. Прозвище округа – «золотое побережье». Вентура считается одним из самых безопасных и дорогих округов штата.

24

Прозвище пересечения бульвара Сансет и Гауэр-стрит в Голливуде, Лос-Анджелес, Калифорния.

25

Боксерки – вид спортивной обуви, разработанной с учетом требований и нужд боксеров для тренировок и выступлений на ринге. У подошвы хорошее сцепление с поверхностью, предотвращающее скольжение и придающее износостойкость.

26

Орган Хаммонда – электромеханический музыкальный инструмент (электрический орган), который был спроектирован и построен Лоуренсом Хаммондом в апреле 1935 года. Изначально органы Хаммонда продавались церквям как недорогая альтернатива духовым органам, но инструмент часто использовался в блюзе, джазе, роке (1960-е и 1970-е гг.), а также в госпеле. Широко распространился орган Хаммонда и в военных ансамблях США во время Второй мировой войны и в послевоенные годы. В акустической науке орган Хаммонда (в том числе в СССР начала 1960-х гг.) использовался для изучения специфики музыкального тембра.

27

Голливудские холмы – это район на склоне холма в центральном районе города Лос-Анджелес, Калифорния.

28

Пепе ле Пью – персонаж мультсериалов студии Warner Bros. Looney Tunes и Merrie Melodies, впервые появившийся в 1945 году. Это полосатый скунс, постоянно находящийся в поисках любви и понимания.

29

Грин-карта (зеленая карта) – удостоверение личности или так называемая идентификационная карта, подтверждающая наличие у иностранца права на трудоустройство в США.

30

Джуди Гарленд – американская актриса и певица.

31

Бинтуронг – млекопитающее семейства виверровых отряда хищных, единственный вид монотипного рода бинтуронги. Из-за внешнего сходства ранее причислялся к семейству енотовых, однако на самом деле является своеобразным по своей форме видом виверровых.

32

Говард Робард Хьюз – младший – американский предприниматель, инженер, пионер авиации, режиссер, продюсер. В конце 1960-х годов Хьюз считался обладателем первого или второго состояния в США, оценивавшегося, по разным источникам, в 1,4–2 млрд долларов.

33

Энсино – богатый район в долине Сан-Фернандо Лос-Анджелеса, штата Калифорния, с высокой долей преобладания евроамериканского населения по сравнению с остальным Лос-Анджелесом.

34

Большое спасибо! Спасибо за такой подарок! (итал.)

35

Библейский пояс или библейский край – районы на юге и среднем западе США, в которых одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм.

36

Округ города Лос-Анджелес в Калифорнии, США. Расположен в юго-западной области долины Сан-Фернандо, северо-восточнее города Калабасас и западнее округа Тарзана. На севере Вудленд-Хиллз граничит с Вест-Хиллз, Канога-Парк и Уинненткой.

37

Ван-Найс – район в долине Сан-Фернандо, Лос-Анджелес, Калифорния, США.

38

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября.

39

Гвоздь программы, главный предмет (франц).

40

Band Aid (Бэнд Эйд) – благотворительная супергруппа, собранная в 1984 году ирландским певцом, музыкантом и политическим активистом Бобом Гелдофом (на тот момент еще участником Boomtown Rats) и Миджем Юром (лидером Ultravox) с целью собрать деньги для голодающих детей в Эфиопии.

Content

Ронни Джеймс Дио
Ронни Джеймс Дио. Автобиография. Rainbow in the dark

Предисловие от Венди Дио

Пролог

1 Юные рок-н-рольщики

2 Встань и заяви о себе

3 Короли Вегаса

4 Дядюшка Джонни

5 Месть паука

6 Электрические эльфы

7 Пурпурное безумие

8 LA 59

9 Rainbow Ричи Блэкмора

10 Через тернии к звездам

11 Венди

12 Убей короля

13 Пробил час

14 Страна чудес

15 Радуга во тьме

16 Дай жару!

17 Ангел не бес

Авторство фотографий

Благодарности

Об авторах

Вклейка

Примечания