Серж Виктор

Когда нет прощения

© ООО «Книгократия», 2017

* * *

I.

Тайный агент

Есть в мире место, где бы смог я умереть достойно?

– Тот, кто о том не ведал, понял суть вещей.

Около семи часов утра Д. сам погрузил свои два чемодана в такси. Улица еще дремала в тусклой белизне парижского рассвета. Ни одного человека, лишь проехал молочник. Камни и асфальт по-утреннему чисты. Мусор уже вывезли. Ничего подозрительного, решил Д. Он попросил таксиста отвезти его на Северный вокзал, возмутился у стойки буфета из-за того, что безвкусный кофе не подавали слишком долго, а затем быстро погрузил чемоданы в другую машину, которая доставила его на площадь Йены. Убедившись, что за ним никто не следует, он задержался на пустынной площади, похожей на декорацию без актеров, которую заливал такой приятный глазу рассеянный свет, и задумался. До восьми утра зажиточные кварталы Парижа кажутся предоставленными сами себе; в тишине они – лишь творения архитектурной мысли. Д. зашел в бистро, где обыкновенно завтракали шоферы, и заказал чашку настоящего черного кофе и два горячих рогалика, невольно вспомнив при этом о приговоренном к смерти молодом человеке, который попросил рогаликов на свой последний завтрак; просьба его осталась без ответа, было слишком рано. «Не повезет, так до конца!» – сказал бледный юноша, действительно, в конце жизненного пути его ждал эшафот… Прежде чем сесть в третью машину, которую должен был вызвать по телефону, Д. подумал о том, что все эти многочисленные предосторожности, сколь бы разумными они ни казались, на самом деле – полубезумная игра. Промежуточные станции, а возможно, вехи на опасном пути. Считаешь себя в полной безопасности, а кто-то может случайно заметить тебя на Северном вокзале или возле площади Йены. Записать номер машины. Сам факт смены такси способен привлечь чье-то внимание. Если думать обо всем этом, можно стать маньяком. На этот раз он попросил отвезти себя прямо в отель, на улицу Рошешуар. В этом буржуазном доме селились, вероятно, коммивояжеры, небогатые туристы, скромные парочки, одинокие музыканты, играющие в ночных барах. Портье поднял голову: «А, месье Ламберти». Д. твердым голосом, вживаясь в новую роль, поправил: «Бруно Баттисти, месье». – «№ 17, не так ли?», – спросил портье, который, впрочем, прекрасно знал ответ. В номере Д. проверил замки чемоданов, хотя не сомневался, что хорошо закрыл их. В девять утра он возвратился «к себе». Консьержка приветствовала его: «Добрый день, месье Малинеско. А я думала, вы в отъезде…» (Видела, как я выносил чемоданы, ведьма?) «Ну да, мадам, я уезжаю на полтора месяца…» (Навсегда, мадам!) «Желаю удачной поездки, месье Малинеско», – сказала консьержка: в таких случаях принято говорить что-нибудь любезное.

В десять часов пришла мадемуазель Арманда, отвратительно пунктуальная: она могла замедлить шаг на улице, взглянув на наручные часы, или подождать полминуты на лестничной площадке, прежде чем войти… Увидев, что дверь в кабинет приоткрыта, она вошла и скорее выдохнула, чем произнесла: «Месье Малинеско…», – при этом почтительно кивнув головой. Увядшая, далеко не красивая, неброско одевавшаяся, с большими очками на розовом лице состарившейся прилежной девочки. Д. пристально глядел на нее. Что ей о нем известно? То, что он богат (он, никогда ничего не имевший); богатство она уважала. Филателист, библиофил, любитель старины, способный в разгар зимы отправиться на поезде или машине в Бретань за каким-нибудь старым сервантом… Дружен с людьми искусства. Она отвечала на телефонные звонки, писала письма, порой ходила в банк, принимала месье Сога, дипломатического атташе, маленького, нервного, чересчур надушенного господина, месье Сикста Мужена, антиквара, месье Келя из Филателистического общества, иногда месье Алена, который совсем не походил на художника… Она начинала разбираться в марках и даже потихоньку их коллекционировать – только французские колонии, они недороги. Достойное занятие, кажется, у короля Англии замечательная коллекция. Время от времени Д. нанимал детектива для слежки за мадемуазель Армандой. По вечерам она встречалась с неким Дюпуа, чиновником в сфере образования; они ходили в кино; консьерж дома, где жил Дюпуа, называл Арманду «невестой этого славного господина, у которого была такая несчастная жизнь…». Д., еще меньше веривший в несчастья других, чем в свои собственные, распорядился понаблюдать за Дюпуа Эваристом, сорока семи лет, домовладельцем из Иври, разведенным… Этот господин играл на скачках, впрочем, осторожно, покупал билеты Национальной лотереи, посещал по пятницам бордель на улице Сен-Совер. Безобидный человек.

– Вы собираетесь замуж? – спросил Д. у Арманды.

Она не вздрогнула, несомненно, не способная на подобный живой рефлекс, но пальцы ее непроизвольно задрожали.

– Месье Малинеско… Откуда вы знаете?

Он заметил, что от смущения секретарша немного похорошела.

– Да вот… Случайно, мадемуазель. Я видел вас в субботу под руку с вашим женихом…

– Это еще не решено окончательно, – сдержанно сказала она.

Безобидна, безобидна! (Но это не было разумной убежденностью.)

– Я уезжаю, мадемуазель, на полтора месяца. Почту передавайте месье Мужену…

Если через три дня кто-нибудь будет похож на крысу, попавшую в ведро с водой, так это месье Сикст Мужен! Д. пожалел, что обладает весьма ограниченным чувством юмора; хотел бы он посмотреть, как задергается эта дрожащая раболепная тварь, месье Сикст Мужен.

– Когда позвонит месье Сога, скажите ему, что я в Страсбурге…

«Страсбург» означал «непредвиденные затруднения».

Мадемуазель Арманда не шевельнулась. Никто ни о чем не догадывался. Невероятно, что Они несколько месяцев назад не попытались установить за мной внутреннее наблюдение! Но если бы невероятное иногда не оказывалось правдой, бороться было бы невозможно. Своим мелким беглым почерком секретарша отметила в календаре: «Месье Сога. Сказать: Страсбург…» Д., не любивший ничего записывать, улыбнулся:

– Вижу, вы не доверяете своей памяти.

– Нет, но странная вещь, я иногда путаю названия городов, таких, как Эдинбург, Гамбург, Страсбург, Мюлуз…

Д. не ожидал этого. В горле у него вдруг пересохло. Мюлуз на том же условном языке, который знали лишь пять человек, означал: «Не доверяйте».

– …Почему?

– Но я не знаю, месье… Видите, я едва не написала «Мюлуз», совершенно непроизвольно.

– Может, я и в Мюлуз отправлюсь, – выразительно произнес Д.

Он смерил ее каменным, холодным и твердым взглядом, который секретарша редко видела у него; это не был взгляд любителя искусства. Арманда попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Д. быстро взвесил все за и против.

– Мадемуазель, вот ключ от нижнего ящика маленького шкафчика, который стоит в коридоре. Принесите мне досье месье Февра из Цюриха, вы знаете, из гельветической коллекции… Досье лежат в беспорядке, поищите.

– Хорошо, месье.

Разумеется, она оставила свою сумочку возле пишущей машинки. Д. открыл ее с невозмутимой ловкостью, приобретенной в то время, когда занимался перлюстрацией. Пробежал глазами пневмокарточку, подписанную «нежно привязанный к вам Эварист». Пролистал записную книжку. Заметил – и ужаснулся – номер телефона: Х. 11–47. Ненавистный номер – 11–74. Перестановка цифр! Подозрение переросло в уверенность, отдаваясь в каждой нервной клетке. Возвратившись, Арманда взглянула на свою сумочку – ах, мы друг друга понимаем! Д. взял письмо месье Февра и положил в карман. «Рассортируйте досье…» Но он забрал ключ от шкафа, и секретарша не возразила… И правда, мы прекрасно друг друга понимаем! – подумал Д. Это все меняло. Он вспомнил, что поймал первое такси всего в нескольких шагах от дома, и шофер как-то особенно внимательно наклонился к нему… Едва он выйдет, она наберет 11–74 – это, наверно, метрах в ста отсюда, а может, даже в самом доме… Арманда, очень смущенная, не скрывала озабоченности.

– В чем дело? – бесцеремонно спросил Д.

Она объяснила, что в отсутствие месье Малинеско ей хотелось бы взять трехдневный отпуск, если возможно, чтобы… Речь идет о тете, домике в деревне, Дюпуа. Из сумочки появилось письмо нотариуса.

– Ну, разумеется, – отрезал Д.

Самое худшее – не доверять самому себе, не доверять недоверию. Д. увидел на конверте из нотариальной конторы телефон 11–47. Успокоенный, он позабыл о Мюлузе. «Да, позвольте мне выписать вам за истекший квартал премию – пятьсот франков…» По тому, как люди принимают деньги, можно догадаться об их продажности. Сверкнувшая очками молодая женщина была сама невинность.

Д. верил, как фокусник верит в свои трюки, в тайны, коды, уловки, молчание, маски, безупречную игру; но ему было также известно, что тайны продаются, коды расшифровываются, уловки не срабатывают, молчание нарушается, маски разоблачаются легче, чем лица, копировальная бумага, на которой печатали депеши, накапливается в мусорных ящиках министерств, игра никогда не бывает безукоризненной. Он верил в непобедимость вездесущей, разветвленной, богатой, мощной Организации – сильной не только преданностью своих членов, но и сообщничеством противников, подпитывающих ее порой невольно, порой из расчета. Но начиная с того, дня, когда он начал отдаляться от Организации, он почувствовал, что отвергнут ею; эта сила, которая стояла за ним, была в нем, становилась удушающей.

Он внутренне порвал с Организацией, когда раскрыл преступление. Преступление зрело долго и незаметно, но проявилось внезапно, подобно ночной эскадре на море, неожиданно высвеченной прожекторами. Однажды ночью, в тишине, перед газетами, разбросанными на ковре, что-то в Д. прорвалось: «Я больше не могу! Это конец всему!» И отныне он потерял интерес к этой дурацкой комфортабельной квартире, где в часы отдыха он мог приостановить игру, устроившись в кресле и положив перед собой шахматную доску – решая проблемы и неизбежно находя ответ, ибо они были заданы заранее, надо лишь тщательно обдумывать их. Или ночью, уютно устроившись в постели, при уютном свете ночника, со стаканом лимонада под рукой, читать труд по физике, ибо строение атома – единственная проблема во Вселенной, да и та будет разрешена, и тогда настанет эра безнадежности. Эти упражнения ума успокаивали его, но не позволяли расслабиться. Тем, кто знает динамику мира, идущего навстречу катаклизмам, от катаклизма к катаклизму, подлинного спокойствия не дано.

Он рассеянно согласился предоставить секретарше отпуск. «Счастливого пути, месье Малинеско… Можете рассчитывать на меня… Страсбург, говорят, очень красивый город…» Призрак улыбки проявился на морщинистом лице человека, когда он пошутил (веселье не избавило от настороженности) «Какой такой красивый город? Мюлуз?» Арманда казалась слегка обиженной: «Ну вот, вы считаете меня ребенком…» «Да что вы! – сказал он искренне. – Надеюсь, когда я вернусь, вы сообщите мне о готовящемся бракосочетании…» «Может быть, месье», – ответила секретарша, и глаза ее так живо блеснули, что это огорчило Д. («Когда я вернусь – никогда…»)

«Сколько раз уже я уходил и не возвращался! Но сейчас…» На лестничной площадке он глубоко вздохнул. Морской воздух не так бодрил, как этот первый вдох на пути в неизвестность – облегчение без радости и даже смешанное с тоской… Невыносимый груз сброшен, плечи распрямляются… Д. был доволен, что завершил все дела, у него было двое суток преимущества перед будущими преследователями. Лифт двигался. Д. спустился на несколько ступенек и внезапно остановился, прислушавшись. Кто-то поднимался, шаги были тяжелые и мягкие, и Д., кажется, узнал их.

Этот некто слишком торопился и не стал дожидаться лифта. Д. украдкой заглянул в лестничный проем и увидел на перилах двумя этажами ниже жирную серую руку Сикста Мужена. Реакция была мгновенной. Д. быстро поднялся на цыпочках на шестой этаж. Мысли в его голове напоминали прицельные выстрелы. В те несколько секунд, когда речь шла о жизни, мозг его работал с предельной ясностью, а сердце, привыкшее к неожиданностям, билось ровно. Двое суток преимущества? Ни одного часа, дружище. Возможно, ты опоздал на 12 или 14 часов. Мужен пришел, потому что его послали. Мое письмо, отправленное вчера, должно прийти в Амстердам лишь послезавтра утром. Я не предвидел, что меня тоже дезинформируют, что мне не следует доверять руководителям, что чрезвычайный посланник мог солгать, назначив мне встречу в Голландии – или поручить кому-нибудь вскрывать его корреспонденцию в его отсутствие: корреспонденцию, недоступную другим под страхом смерти. Мужен остановился этажом ниже и позвонил. Несмотря на работу лифта, тишина была такая, что Д. почувствовал прерывистое дыхание этой полезной сволочи, Сикста Мужена. Дверь отворилась и закрылась за Муженом. Быть может, внизу, на улице, расставлена невидимая сеть. Д. переложил браунинг из кармана брюк в пальто – смешная предосторожность. Сел в лифт. В отделанной красным деревом кабине он отвернулся от зеркала, отгоняя от себя образ одного шпиона-двойника, которого однажды сопровождал в лифте тайной тюрьмы, растерянного красавчика с усами сердцееда, которого вскоре расстреляли. Это заурядное лицо, много лет назад обращенное в пепел, уступило место саркастичной, но беспокойной мысли. А если бредовое подозрение пало на чрезвычайного посланника Кранца? Кто-то, посланник более чрезвычайный, вскрывал его корреспонденцию… Мы живем в бредовое время, я хочу прорвать этот бред! Рассуждая таким образом, Д. выскочил на улицу, оглядываясь по сторонам.

Возле дома № 15 стоял пустой серый «ситроен». Медленно ехал молодой велосипедист с желтым пакетом на багажнике, это мог быть условный знак. Если он посмотрит на меня, это будет означать… Не смотрит, но, быть может, он меня уже заметил и не подает виду… Напротив замедлила шаг молодая женщина, ища что-то в своей сумочке: возможно, она наблюдает за улицей через карманное зеркальце. С улицы Севр резко провернул зеленый грузовичок, как будто шофер куда-то опаздывал… Ничего особенного и одновременно подозрительно. Д. предусмотрительно направился к пустому «ситроену».

Никто не спустился за ним по лестнице метро. Никто не заинтересовался им в вагоне первого класса. В подземных переходах станции «Сен-Лазар» можно было резко повернуть, сделать вид, что ошибся направлением… Д. проделал это несколько раз. Какая-то наглая блондинка обернулась в его сторону и широко улыбнулась, обнажив розовые десны. «Ах! – сердито сказал Д. – Извините!» Только через какое-то время он понял, что его пальто с поднятым воротником, застегнутым на верхнюю пуговицу, выглядело смешно и нелепо. Он закурил сигарету и вышел на вокзал. Неразумно, вокзалы благоприятствуют неожиданным встречам. Действительно, из толпы неожиданно возник Ален, будто выскочив из-под газетного прилавка.

– Вы! – радостно и удивленно воскликнул он.

Открытое лицо, взгляд скорее смышленый, нежели умный; уверенные движения. Д. любил его по-своему, насколько он еще был способен на дружеские чувства. Образцовый, инициативный, осторожный, бескорыстный агент, Ален был обязан Д. поступлением на службу, и преданность ей стала смыслом его жизни. Д. поручал ему лишь не слишком рискованные дела, главным образом, связи с мелкими чиновниками или партийными активистами, занятыми в арсеналах и доках. Раньше, до того, как кошмар принудил его к молчанию, Д. иногда приглашал Алена с женой пообедать в хорошем ресторане. Они говорили о живописи и теории: о событиях. Ален охотно задавал вопросы. Д. понравилось незаметно обучать его. Это, несомненно, приносило больше пользы ему самому, чем образованному, но слишком прямолинейному молодому человеку.

* * *

– А вы? – спросил Д.

– Все в порядке. Через десять дней у меня ожидается интересное приобретение. Вы будете довольны.

«Я тоже, – подумал Д., – слишком прямолинеен… Чтобы сформировать меня, потребовалась целая историческая эпоха.

В двадцать пять лет я был как он, только не такой красивый и меньше нравился девушкам…»

– Пройдемся немного, Ален. Я рад тебя видеть.

Они поднялись по Римской улице. На площади Европы Д. сказал: «Остановимся здесь…» На перекрестке, устроенном над железнодорожными путями, соединялись, чтобы разойтись в разные стороны, улицы, и он вполне заслуживал свое название. Начал накрапывать дождь. Над вокзалом медленно поднимались клубы дыма. Город заливал неяркий рассеянный свет. Они остановились.

– Мы больше не увидимся, Ален. Вас найдут. Вы получите инструкции.

Д. заметил, как в молодых карих глазах возникает тревога.

– Да. Это так. Я с вами прощаюсь.

– Я не понимаю, – произнес Ален. – Послушайте… Вы можете мне доверять… Скажите только одно слово, только одно. Что-то случилось? Опасность? Вы…

Страх охватил Алена, тот особый страх, который Д. прекрасно знал (страхи бывают такими разными!): боязнь догадаться, понять то, что непостижимо…

– Под подозрением? Нет. Я все тот же. Я ухожу. Для меня все кончено. Вот так.

– Но это невозможно! – очень тихо произнес молодой человек.

Его губы, казалось, шептали другие слова, которые нельзя произнести вслух.

– Я устраняюсь, – сухо сказал Д. – Вы будете работать с другим.

Он проводил опыт над этим мальчиком, словно делал себе прививку. Испытание привязанности, скрытое бесполезной бравадой. Д. заметил – странно, он считал, что подобные чувства в нем угасли, – что хочет быть понятым. Этот мальчик, душу которого он сформировал, не может не понимать, что если он, Д., уходит, что если он больше не может, значит, произошло нечто очень серьезное, и нужно сделать вывод… Сознание человека – вещь совершенно второстепенная в борьбе за такое великое дело: и вот оно выходит на первый план. Человек отказывается от прежней жизни, оставляет Секретную службу… Он говорит: нет. Я, один, безоружный, верный, после двадцати лет работы сегодня говорю: нет. Все должно стать очень мрачным, чтобы я до этого дошел.

Д. открывает свой кожаный портсигар. По площади едут велосипедисты, они похожи на насекомых, человеческих насекомых. Им неведомы эти проблемы. Внизу, под площадью пыхтит локомотив. Осень вместе с мелким дождем пробирает до костей. Ален стоит с непокрытой головой.

– Вы простудитесь, Ален, – дружески говорит Д. – Вот мы и расстаемся. Прощайте.

Он наблюдает. Молодой человек побледнел, он кажется больным или озлобленным. Если бы женщина крикнула ему: «Я люблю другого, уходи!» – он бы также напряженно молчал. Ален видит Д. точно через матовое стекло. Перед ним старое, некрасивое, усталое лицо, кажется, что через плоть просвечивает череп. Череп, который цепляется за жизнь. Устраниться невозможно! Можно бежать, спасаться от преследователей, и тогда все кончено, потому что бегство – это измена.

– Не ожидал этого от вас, – шепчет Ален.

Тон меняется. В нем проявляется разочарование, граничащее с презрением, с губ готово сорваться оскорбление. Щеки молодого человека слегка розовеют. Он бормочет:

– …Вам должно быть известно лучше, чем мне, что…

(…Старый свиток разматывается… Все, что кажется чудовищным, необходимо и потому совершается – партия превыше всего и руки ее чисты – если мы начнем сомневаться, мы погибли – те, кого убивают, предатели, поэтому их убивают – вы САМИ этому меня учили!.. Д. догадывался об этих мыслях, они не могли быть иными – так станок вытачивает заданные детали. По совести он может противопоставить им лишь свое твердое НЕТ, в нем освобождение, освобождение, которое трудно оправдать. Он едва различимо качает головой, на губах возникает улыбка уверенного превосходства, похожая на оскал. Неужели этот мальчик не вспомнит, кем я был для него, кем я был, и кто я есть?)

Ален не знал, куда девать руки. Правая теребила пуговицу непромокаемого плаща. Он был оглушен. Взять его за руку, прямо посмотреть в глаза и сказать: «Успокойся, малыш. Я ничуть не изменился. Я понял, принял решение, лишь потому, что не способен измениться, я не могу больше выносить происходящее. Столько смертей, столько лжи, столько яда, неожиданно залившего наши души, самые наши души, слышишь! Прости, что впадаю в мистику…» Это было лишь мимолетным порывом. Д. понял, что это невозможно. Человек всегда неблагоразумен…

– Вы оторвете пуговицу, Ален.

От растерянности на лице молодого человека появилась безумная улыбка.

– Вы…, – сказал он.

Он не докончил. Повернулся и ушел прерывистым шагом, будто готовый пуститься бежать. Он все-таки не смог произнести слово «предатель». Из сожаления? Сомнения? Понял ли он, что это было бы невероятно несправедливым?

«Что ж, плевать», – ответил Д. самому себе. «Славный парень. Может, и он тоже поймет, да будет поздно. Возможно, его сожрут раньше. Он из тех, кто слепо верит, служит, а потом получает и наматывает круги по двору централа. Настает время, и Служба не знает, что с ними делать, их надо награждать, обеспечивать их молчание или уничтожать… Их будущее – не Аргентина или Мексика, их будущее – небытие. Так вернее. Ален, за то, что был со мной знаком…»

«Ладно, отвлечемся. Я не хотел этого прощания. Ален теперь враг. Успокоившись, он пожалеет, что не изобразил сочувствие, кто знает? Или прежнее восхищение? Чтобы сохранить контакт. Я доверился его молодости, его тревоге: и он бы заманил меня в ловушку. Правило: никто здесь не заслуживает доверия. Потому что заслуживающие доверия мертвы. Опорочены и мертвы. И вообще-то это наших рук дело…»

Д. окинул отчаянным взглядом площадь Европы. Накрапывал дождь.

* * *

Не время было гулять по лесу, но нужно было как-то убить время перед мучительной встречей, назначенной на три часа. Есть не хотелось. Между физиологией и психологией должна существовать непосредственная связь. Возникла жажда увидеть деревья, воду, побыть в одиночестве; в идеале это был бы прекрасный вид зеленой лесной поросли, горами на горизонте, полетом птиц, ветром, согретый солнцем, один из сибирских пейзажей, в котором сочетаются печаль и свежая радость (если не томиться в неволе). И знать, что после нескольких часов пути можно выйти к Иртышу, спокойной реке, образу бесцельной судьбы… «В Лес, шофер, не спешите, пожалуйста…»

Старая машина слегка клонилась налево. Д. покачивался в обитом потертом сафьяном салоне. Он опустил оба стекла, чтобы вдыхать свежесть дождя… Лес был серо-рыжий, подернутый легкой пепельной дымкой в глубине, усыпанный опавшими листьями. Зрелище упадка, вот что мне сегодня нужно. Асфальтированные аллеи, ухоженные поляны между купами деревьев, гладкая поверхность прудов, отражаясь в которых, небо приобретало грязноватый оттенок, – все пребывало в забвении, ни живом, ни мертвом. «Помедленнее, шофер, прошу вас…»

Д. отдыхал. Будущее, подобное этим аллеям. Ничего не хотеть, ничего не ждать, ничего не бояться. Никому не принадлежать, даже самому себе. Ни за что не держаться. Перестать быть мыслящей молекулой в огромном, ожесточенном, здравом коллективе, живущим таким напряжением воли, что нет возможности задумываться о происходящем. Неужели я настолько впал в уныние? Я становлюсь персонажем романа для интеллектуальной публики. Всё уходит от меня, всё: идеи, которые превыше всего, Партия, Государство, новый строящийся мир, мужчины, женщины, терпящие лишения в окопах на линии огня (как похоже на этот продрогший лес), где находили пристанище бойцы, измотанные и ожесточенные войной, которую вели вопреки себе ради надежды, а надежда обманута! Оживленные улицы подлинной столицы мира, стойки в лесах и дома с широкими квадратными окнами, где в каждой бетонированной клетке ютятся полуголодные существа, пленники великой судьбы (и 40 процентов паразитических бумажек). Столица пыток! Лаборатории микрофильмирования, классы специальной школы, подземные камеры секретной тюрьмы, сотрясающиеся, когда рядом проходят поезда метро, шифровальные кабинеты, центральная Власть. Место казней, несомненно, подвал, забетонированный, тщательно вымытый, рационализированный, куда столько людей спускались, осознавая, что настал конец всему: вере, делу, жизни, разуму… Красные знамена… Красные знамена, ростки социалистического гуманизма, которые все-таки не смогли полностью покрыть прах, грязь и кровь… Неподдающееся анализу очарование городов Востока, ощущение мира несознательного, но не ведающего о голоде, терроре, переутомлении, аскетическом и холодном энтузиазме, который только и придает смысл течению жизни; приятное благополучие мира, продуманного в мелочах, пронизанного чувственностью, день за днем скатывающегося к апокалипсису… Горькое удовольствие слияния двух тел на фоне грозящих разразиться катастроф, которых возвещают заголовки газет, эта колоссальная интрига, опутывающая страны – раскрашенные акварельными цветами на детской карте – нитями информации, дезинформации, низости, подвига, статистики, нефтью, металлами, посланиями… Убежденность, что все-таки мы – как бы ничтожны ни были! – самые прозорливые, самые человечные в броне своей научной бесчеловечности, подвергающиеся за это всем возможным опасностям, более других верящие в светлое будущее мира – и обезумевшие от подозрений! – Ах, все это уходит от меня, что же мне остается, что останется от меня? Почти старый человек, так беспощадно рассуждающий, увозимый усталым такси в бесконечность пейзажа… не лучше ли возвратиться? «Товарищи, расстреляйте меня, как и остальных!» По меньшей мере, это соответствовало бы логике Истории… (с того момента, когда начинаешь принадлежать Истории… Довести дело до конца… Если нужно погасить солнце, погасим! «Необходимость», магическая формула…). Это было бы легче всего; но стать соучастником? А если нет такой необходимости? А если огромная машина работает вхолостую, если ее колесный механизм испорчен, если ее социальный механизм прогнил? Как говорил Старик? «Руководство уходит из наших рук, мы даже не можем контролировать сами себя…» Здесь мысль туманится, историю, быть может, гораздо труднее понять, чем думали мы со своими тремя десятками материалистических формул. – Вероятно, они вскоре меня убьют: 1. я полон развращающих идей (один японский полицейский сказал бы: «опасных идей»); 2. они продолжают работу; 3. со мной покончено… – Но какую работу продолжают они, в какие бездны идут?

Бессвязная череда его дней и ночей. Он вспомнил лица гонимых, тщательно изученные по фотографиям, ибо за ними следили, посылали к ним преданных агентов, незаметно посещали их убежища, просматривали их бумаги, переснимали получаемые ими письма – а люди эти ни о чем не подозревали, продолжали свою ничтожную деятельность, печатали бюллетени на ротаторах, собирали деньги на издание брошюр, время от времени излагали свои теории, по существу, достаточно верные, перед тремя десятками слушателей (в число которых неизменно входили тайные агенты) на антресолях кафе «Вольтер». Присоединиться к ним? А они поверят мне, они, не верящие самим себе? Теперь я верю только в силу. Правда, лишенная своей метафизической поэтичности, существует лишь в головах людей. А эти головы так легко уничтожить! И правды не станет. Сила сейчас против них, против меня, мы ничего не сможем сделать. Поток уносит нас. Д. ожидал если не радости освобождения, то хотя бы избавления от головной боли. Забыв об осторожности, он громко и сердито произнес: «Все-таки я прав!» Шофер обернулся к нему:

– Что вы сказали, месье?

– Ничего. Сделаем еще круг. У меня пока есть время.

Время – на что? Остается лишь отрицать. Нет, нет, нет, нет. Нет силе. Я, ничто, не согласен. Я сохраняю рассудок, когда вы его теряете. Я утверждаю, что уничтожение лучших – ужаснейшее преступление, ужаснейшее безумие. Если сила оборачивается против самой себя и начинает ожесточенно заниматься саморазрушением, прав я, а не она. Она выживет, я погибну, значит, права она, а не я… Может ли она выжить, если пожирает себя, если страдает от неведомого доселе отчуждения? А если выживет, откажется ли от самой себя, изменит ли облик и цели? Тогда я сохраняю ей верность, отказываясь от нее, но это чистый идеализм, не имеющий практического смысла.

Он так ясно помнил имена, черты, мелочность, мании, способности, пути, должности, книги, величие стольких казненных, что запрещал себе думать о них из опасения лишиться сил. Изгнанные из его мыслей, они оставались в нем безымянной «когортой», черной массой… Мы верили в «железную когорту», когорту избранных! Наша гордыня наказана по заслугам… Черная масса возникла в результате внимательной проверки сведений и зависела от степени его горечи, возмущения или жалости: пятизначное число, во всяком случае. Столько казненных.

Что такое «совесть»? Остатки вбитых в голову верований, начиная с примитивных табу и заканчивая массовой печатью? Психологи придумали для этих глубоко запечатленных понятий специальный термин – сверх-Я… Мне остается взывать лишь к совести, а я не знаю, что это. Я чувствую, как во мне, из глубин неведомого поднимается бессильный протест против разрушительной силы, против всей материальной действительности – во имя чего? Внутренний свет? Я рассуждаю почти как верующий. Но иначе не могу. Слова Лютера. Немецкий провидец бросил свою чернильницу в голову черта, говоря: «Да поможет мне Бог!» А кто поможет мне?

Массовые газеты не знают совести (это известно точно, ибо они слишком часто оплачены через дальновидных посредников), а иных не существует. Великие писатели не поверили бы мне. А те, кто поверил, не смогли бы понять, потому что понять надо не меня, а кошмар больной силы, кошмар исчезновения категории мыслящих людей. Писатели, впрочем, предпочитают иные темы, менее компрометирующие, лучше продающиеся… Я не скажу ничего, ничего. Если через полгода меня оставят в покое где-нибудь в Парагвае или Аргентине, я возвращусь к трудам по психологии, попытаюсь понять, что такое совесть, сверх-Я, эго и подозрительность, мания подозрительности – и внезапная жажда убивать лучших, чтобы стать вровень с ними: на их место… Может, в этом мои идеи устарели. И социальной психологии вообще не существует. Еще не настало время для того, чтобы люди не смогли обойтись без этих знаний, более нужных, чем знания об устройстве машин. Катастрофы же в них не нуждаются. Умения воспитать человека в повиновении пока достаточно для Высшего управления Образования, Психиатрической службы Здравоохранения, Политического руководства Армии, Политбюро, Института Долголетия, призванного обеспечить сохранение кадров государства (государства, уничтожающего свои кадры…). А все эти учреждения занимаются подготовкой катастроф. Круг замкнулся.

Д. остановил машину у дверей маленького кафе в Нейи. Устроившись за беломраморной столешницей, он заказал ветчины и вина. Депрессия отпускала. В нас происходит таинственный танец мрачный идей, озарений и инстинктов, поставленный неведомым режиссером: психологией и духовным неизвестным. Шофер, заказав выпивку, обсуждал у стойки с хозяином искусство приготовления кролика в белом вине. Д. неожиданно проникся симпатией к ним обоим. Довольно распускаться. Узел разрублен. Теперь нужно преодолеть последствия нервного переутомления. Выше голову, старина, ты из породы сильных. (Неплохо время от времени повторять такое себе, пусть этого всего лишь один из способов самовнушения…) Он вспомнил послание, которое отправил накануне Чрезвычайному Посланнику, два десятка умышленно плоских строк, содержащее, однако, искренние слова:

«…Я до такой степени не одобряю происходящее, что не считаю для себя более возможным выполнять обязанности, не допускающие сомнения и критики. Вам известна моя абсолютная преданность, не раз подтвержденная делами. Могу лишь заверить вас, что полностью ухожу в частную жизнь и обязуюсь не говорить и не делать ничего, что могло бы навредить нашему делу…» Память хранила номера банковских счетов, текущие дела, связи с агентами. Д. заметил, что слова «неодобрение», «сомнение» и «критика» (достаточно было бы употребить лишь одно из них…) сводят на нет «абсолютную преданность» и взятое на себя обязательство. Они создавали множество проблем. Это означало осуждение Партии, системы, Организации; человек, осуждающий коллектив, самим фактом своей дерзости ставит себя вне закона. «После всего я перестал бояться смерти». Но сейчас величина риска превращалась в уверенность, а характер риска унижал. Риск ради коллектива не требовал оправданий. Но рисковать ради себя? Он резко сказал себе: «Жизнь ради себя так же бесплодна, как онанизм».

«…Хорошо промариновать в белом вине», – говорил шофер. «Слегка поджаренный лук… долька чеснока… мускатный орех…» Другой, низкий и добродушный голос продолжил комментарии, прерванные прищелкиванием языком: «Это великолепно, месье, уверяю вас!» «Рагу из зайца?» – с улыбкой вмешался Д. «Я вам объясню», – сказал хозяин, у него было открытое и славное лицо. Д. слушал объяснения, не вникая. Как хорошо было бы сердечно пожать руки этим людям, пригласить их в воскресенье в Сюрен вместе отведать божоле! Уплатив по счету, Д. вновь помрачнел. Приближался час встречи с Надин.

* * *

– Сегодня никаких адюльтеров, – улыбнулся Д., когда они оказались одни в чайном салоне, обставленном с неброской роскошью.

Очаровательный изгиб век, сердитая гримаска, четко очерченные яркой красной помадой губы, взгляд украдкой, одновременно агрессивный и робкий, прямодушие юной казачки, только что вышедшей от дорогого парикмахера с улицы Сент-Оноре. Надин подставила ему щеку, но не губы: знак недовольства.

– У тебя все в порядке, Надин? Никто не знает, что ты вернулась в Париж? Ты строго-строго следовала моим указаниям?

– Ну да, да. А что ты подумал?

В ее тоне чувствовалось раздражение.

– Ты знаешь, это очень важно.

– Как и всегда, не так ли? Саша, я не люблю, когда ты ведешь себя со мной, как с ребенком.

Он продолжал:

– Это гораздо важнее, чем ты думаешь. Ты никому не звонила?

Официантка приняла заказ: чай с лимоном, пирожные. Что это за люди, подумала она. Иностранцы? Любовники, супруги? Официантка решила, что между ними разрыв, но еще сохраняются какие-то чувства, подобные сахарной пудре на позавчерашних пирожных – и предстоит последний расчёт.

В самые трудные моменты мускулы Д. неуловимо напрягались, по телу пробегал холодок: как будто он копил силы, готовясь к прыжку. Зрачки его сузились. Надин сняла перчатки. Прекрасно зная его, как она считала, Надин сказала:

– Не смотри на меня так, Саша. Думаю, тебе уже не следует учить меня благоразумию. И если я звонила Сильвии, это, надеюсь, не имеет значения?

– Ах, вот как.

Глупейшая ошибка. Канатный плясун поскальзывается на апельсиновой корке, хотя никогда не упадет под грохот барабанов с десятиметровой высоты: перелом голени – вот и конец пляскам. Дерьмо!

– Ты это сделала?

Надин искренне удивилась.

– Я, что теперь, не должна доверять Сильвии? Или за Сильвией следят? Не сходи с ума, Саша.

Он жевал лимонную корку. Ему приходилось отправляться в путь, пряча ампулу с цианидом, которую он точно также разжевал бы на глазах детективов. Два раза: в Китае, в Германии…

– На чем ты приехала? На машине?

– …Сменила такси у заставы Майо…

– Хорошо. Надин, постарайся понять меня и не судить. Я подготовил наш отъезд в Америку. Я предусмотрел все, кроме твоего звонка Сильвии… Надин, я выхожу из игры.

В голове Надин проносились обрывки образов и фраз. Когда образ становился невыносимым, она гнала его прочь. Начатая фраза не завершалась, суть понималась с полуслова, чтобы избежать смятения. Все, что ее непосредственно касалось, навечно запечатлевалось в памяти. Отъезд в Америку сам по себе ничего не значит, мы уже столько путешествовали! Но слова «вышел из игры» произвели эффект разорвавшейся бомбы. Надин вспомнила широкий плоский нос Семена – расстрелянного. Довольно дорогое колье из поддельного жемчуга на белой и нервной шее Эльзы – исчезнувшей. Глубокие синеватые круги под глазами Эмми, такими восторженными и одновременно похожими на ее глаза, что она завидовала этой восторженности, которой была лишена – исчезнувшей Эмми, которая любила сладости, парижские наряды, перчатки, фатоватых мужчин. Толстяк Краус, приветствовавший ее на манер старорежимного офицера, щелкнув каблуками, склонившись, целуя руку – нет больше этого упитанного пройдохи, дважды орденоносца, бывшего каторжанина и т. д., сгинул без следа. Полуяновы, молодая пара, перед которой, казалось, открывалось прекрасное будущее, удивительно светского вида, говорившие на четырех языках, ставшие настоящими англичанами – расстреляны по непроверенным слухам. Бритоголовый Алексей, участник ужасного дела Плоешти, героически вынесший пытки, шесть месяцев назад покинувший тюрьму – покончил с собой, как говорят, в момент ареста, но возможно, его пристрелили как собаку за то, что пытался оказать сопротивление (потому что по ночам не следует поднимать шума; и если его не избежать, то лучше выстрел из револьвера, чем крики возмущения…). Надин отогнала видения. Те, что уже готовы были появиться, трепетали на краю памяти. Молодой женщине казалось, что она чувствует ужасные испарения, поднимающиеся со дна ямы.

– Как ты осмелился, Саша?

– Я рассуждаю логически. Если бы я выжидал, через какое-то время это бы случилось. Ты понимаешь, что после Крауса, Алексея, Эмми… И они ничего не могли сделать…

Она вспомнила телефонный разговор с Сильвией, и ее охватила тревога. «Да, я приехала из Ниццы, скоро увижу Сашу, завтра в одиннадцать пойду в “Труа Картье”… Из вискозы, Сильветта, двухцветное, розовое с гранатовым, представляешь? С очень глубоким вырезом…» Муж Сильвии – адреса – паспорта – деньги для передачи – выстраивалась такая губительная цепь сопоставлений, что Надин охватила паника и навалились самые ужасные предположения. «Если они убьют его, меня они тоже убьют? Я – это не главное. И у нас так мало денег…»

– Осторожно, – сказал ей Д., – сохраняй спокойствие.

Он улыбнулся слащаво, как артист в роли отрицательного, но очень симпатичного банкира.

– У тебя замечательные перчатки, дорогая.

Он взял этот дурацкий тон, потому что в пустой зал вошла пара, морской офицер и стройная шатенка с профилем левретки. Офицер высшей пробы: по принуждению такими не становятся! Д. опасался неожиданной реакции Надин на произошедшее. Уже десять лет он любил эту женщину, моложе него, эгоистичную, рассудительную, с ловкостью выполнявшую поручения, кажущуюся романтичной наедине, смеющуюся порой пьянящим, почти беззвучным смехом, немного наивную в любви, прекрасно сложенную, точно породистое животное… Она восхищалась им, вела себя по-товарищески, от нее исходила доброжелательная и нежная чувственность. В их отношениях не было места предрассудкам.

Повисло молчание. Надин подозвала официантку и попросила ликера.

– Возьми тоже что-нибудь, Саша.

– Спасибо, нет.

В облике Надин появилось что-то новое, это заинтриговало Д.

– Досадно получилось с Сильвией, – произнесла она задумчиво. – Я поступила глупо, прости меня. Если быстро сделать то, что нужно, все будет хорошо… Вероятно. Можешь доверять мне. Ты совершил непоправимое. Думаю, ты ошибся, но я понимаю тебя, это слишком давило. Для меня хуже всего другое.

Откуда этот отстраненный тон, это спокойствие полного краха? И эта твердость на грани слез?

– Саша, мы давно вместе. Ты знаешь, что я по-своему глубоко люблю тебя. Я не всегда понимаю тебя, но порой понимаю очень хорошо. Для меня исчезнуть, уехать теперь – это немного… немного ужасно.

– Странное сочетание: «немного» и «ужасно», – сказал он, внимательно глядя на нее.

Она слегка коснулась пальцами его руки, лежащей на скатерти.

– …Я люблю одного человека, иначе, чем тебя. Я была очень счастлива. И не хотела ни скрывать это от тебя, ни причинять тебе боль. У нас все останется как прежде – если хочешь. Я не мыслю себя без тебя, Саша… Но люблю другого. Это не мешает мне быть твоей. Ты должен понять… А теперь, теперь…

Союз двоих либо свободен, либо ущербен. Лишь разум господствует над сексуальностью, уделяя ей то место, которое она требует. Если она преодолена, остаются ум и воля. Человеческий механизм нуждается в хорошем контроле, который у физиологов – или моралистов – принято называть торможением. Торможение ослабляет так же, как распущенность. Ревность – пережиток нравов прошлого (которые мы преодолели), связанных с господством мужчины над женщиной, с частной собственностью. Моральная гигиена, физическая гигиена… Пара: союз свободных существ, основанный на взаимопонимании в борьбе… Все это давно известно, замусолено выступавшими в молодежных кружках так, что проникло в каждое нервное окончание… По крайней мере, несколько секунд назад Д. в это верил. Они жили ограниченными, выхолощенными понятиями, подобными засушенным растениям в гербарии. Он в растерянности еще пытался держаться за эти рухнувшие клише. «Однако, дело плохо…» И уже четыре часа, нельзя терять времени.

– Кто? Один из наших?

Он задал второй вопрос лишь для того, чтобы оправдать первый. И какая разница, в конце концов? И твои дела плохи, Надин, тем хуже для тебя. Придется страдать. (Он едва сдержал усмешку.) Теперь мы оба гонимы. Его вдруг пронзила мысль, что, в крайнем случае, – в любой момент, – она может его предать. Не следует многого требовать от женщин: ведь тысячелетиями они находились в подчиненном положении.

– Кто?

– Я не могу тебе сказать. Прости меня. Это невозможно. Я сделаю все, что нужно, мы уедем, когда захочешь. Но я…

В нем закипал гнев. Кто?

– Мне необходимо знать это, чтобы принять предосторожности.

– Я не могу. Уверяю, тебе нечего опасаться с этой стороны…

«Со стороны плоти», – с горечью подумал он и представил себе скульптурное тело Надин, ее слегка выпуклый лобок, густые вьющиеся волосы, чуть светлее, чем на голове… «Это красиво, – говорил он ей порой, – так же очаровательно, как твое лицо». Отогнать эти образы. Надин выглядела такой несчастной и растерянной, что ему стало стыдно охватившего его инстинкта, который затмил все остальное.

– Хорошо, Надин. Будем считать, что мне это безразлично. Мне лишь трудно в это поверить. Я настаиваю лишь на необходимых предосторожностях. Никаких прощаний. Ни писем, ничего.

(Он подумал, что это чревато массой неудобств.)

– Мы подвергаемся огромной опасности, понимаешь. Я подготовил твой новый паспорт, получил визу, забронировал купе. Следуй всем моим указаниям. Мы отправляемся седьмого. Пойдем.

Это лицемерное спокойствие дорого ему стоило. Опрокинуть чайный столик, поссориться с морским офицером, набить ему морду – непозволительные удовольствия! Он высадил Надин из машины неподалеку от буржуазного пансиона (за ним наверняка следили) на улице Амстердам, где она жила и который должна была покинуть сегодня вечером. «Ты скажешь, что отправляешься в путешествие, оставишь все в порядке, как будто должна вернуться, затем отправишь письмо из Лондона, чтобы не беспокоились о твоем исчезновении. Осторожно с фотографиями, ладно? Я буду ждать тебя после девяти часов. Учти, за тобой могут следить, это смертельно опасно…» Все сказано, они сидели рядом, не касаясь друг друга, и хранили молчание, словно в тумане. Д. спрашивал себя: «Кто? Один из наших? Неизвестный, с которым познакомилась в поезде, на пляже, в пансионе? Жалкая жизнь: расставания и торопливые встречи… Не хочу зацикливаться на этом. К черту. Довольно. Кончено. – Но кто?» Надин взяла его за руку.

– Я сделала тебе очень больно? Я не думала, что…

Как удобно не думать, что…

– Я ничего не знаю об этом. Со мной все в порядке. Только озабочен – особенно из-за твоей неосторожности. Все уладится… До скорого.

Авто проехало мимо пансиона. Продавец газет, прислонившийся к стене, не понравился Д. «Он всегда здесь?» «Я… Я не думаю… Насколько помню, он стоял ниже, возле торговца бельем…»

– До свидания, Саша. Не нервничай.

Надин подставила ему щеку. Он холодно поцеловал ее.

Надин вышла из машины.

* * *

Это было после долгого пребывания в Поднебесной, в деревне Синкян, если только несколько лачуг, сбившихся среди засохшей грязи вокруг колодца на краю бесплодной степи, можно назвать деревней. Я умирал, созерцая Крышу Мира, и на пороге смерти простые вещи казались мне символами разоренного континента. Маленький желтолицый человечек в каракулевой шапке, с треугольным лицом, с непроницаемыми зрачками в щелях век, укрывшийся в руинах, поразил меня остроконечной японской пулей. Я любил руины. После расшифровки депеш и шифрования отчетов, после церемонных бесед со стариками в тюрбанах и полосатых халатах, почтенными, изворотливыми и скаредными, и молодыми знатными лицами, жирными, гомосексуальными, неизменно улыбающимися, осторожными и лживыми; после чаепитий, саламалейкумов, соглашений, которые ни мы, ни они не собирались соблюдать; после многочасовых размышлений о вероятном предательстве, возможных ловушках, идущих по следу в предрассветной свежести бандах, я выходил из низкой глинобитной хижины. Сначала я шел к Н’га, который следил за водой. В голубоватой белизне на поверхности полных чистой воды кувшинов выступали капельки. Никто не смел приближаться к этой воде, которую Н’га сам доставал из колодца. Местные жители знали о существовании ядов, от которых нет противоядия и которые за несколько недель сводят человека в могилу. Слизистая оболочка синеет, зубы качаются, хочется спать, все время спать, и слабо ноют кости… Н’га был мне предан. Под белыми одеждами у него было тело эфеба, призванного услаждать вельмож, он резко посвистывал на своей дудочке, играл сам с собой в кости и смеялся как маленькая девочка, когда выпадал выигрыш. Я выходил его после перенесенных пыток, очистил от блох и вшей, очистил от страха. Он любил меня как раб, об этом говорили его красивые невыразительные глаза; несомненно, его удивляло, почему Великий Белый Человек из Страны Медведей не желает его ласк. Для общения мы почти не нуждались в словах. Я спросил:

– Вода чистая, мой верный Н’га?

Своим музыкальным голосом он всегда торжественно отвечал стихом:

– Вода утоляет жажду мудреца, розы, невесты…

Мою жажду вода утолила, разумеется, не по этой причине, но я с удовольствием ощутил вкус талого снега. Одиночество преисполняло меня горечью, и я иронически переиначил стих: «Та же вода утоляет жажду ядовитого растения, сифилитички, предателя и палача», – четыре рода существ, которых я избегал.

Возле Н’га на ящике консервов лежали кривой нож и револьвер.

Я прошел по узкой улочке, залитой красноватым светом заходящего солнца. Старые приземистые стены, редкие низкие двери, ведущие к другим стенам. Кругом лежали застывшие пески, давным-давно омытые потоками крови. От жары воздух казался шершавым. Когда поднимался ветер, песок резал глаза, хрустел на зубах, прилипал к телу под одеждой. Улочка резко обрывалась перед руслом высохшего потока. Удивительные чахлые кактусы, вопреки засухе цепляющиеся за жизнь и защищающие ее при помощи своих острых колючек, росли среди фиолетовых камней, под которыми гнездились скорпионы. Какое-то неведомое бедствие недавно погубило всех ящериц – или они бежали, спасаясь от грозящей опасности. А ведь шел Год Ящерицы! Небо над линией горизонта было удивительно прозрачным. Порой в морозные дни можно было невооруженным глазом увидеть детали одежды всадника, скачущего на расстоянии нескольких километров. Я направлялся к руинам. Какой предок или потомок Тимура в знак своего величия приказал воздвигнуть посреди исчезнувшего оазиса пирамиду отрубленных голов? Кочевая цивилизация в поисках новых пастбищ уничтожала посевы и земледельцев… Мрачные руины, уже остывающие, все еще излучали обманчивое тепло. Город, крепость, могильник? Могилы часто менее подвержены влиянию времени, у них есть время, они говорят с людьми через века о бренности всего сущего. Остатки стены, выложенной из синих и бурых камней, казались древнее самой пустыни. Они говорили со мной своим подавленным, подавляющим языком, языком сна наяву. Оживали в моих ночных видениях, их окружали европейские тополя, здания феерически медленно росли, открывались портики, слышалось журчание реки. Валентина легким шагом спускалась по лестнице черного мрамора, окутанная тихой радостью, ее улыбка обрывалась стрекотанием пулемета, и я просыпался. Кажется, такое снилось мне не раз… Психологи называют это сном осуществления желаний, и, быть может, я приходил к руинам в поисках завершенности смутных воспоминаний, которую не мог обрести. Квадратная дверь, полузасыпанная песком, вызывала беспокойство. Мне хотелось войти в нее, но пришлось бы ползти, а я боялся змей, скорпионов, моя жизнь мне не принадлежала, это было бы просто ребячеством. Что могло находиться за этой дверью, перед которой я замедлял шаг? Я рассмеялся над самим собой, так смеются в бреду или пытаясь подавить страх – или испытав безумное, немыслимое откровение. Эти руины дотюркские, домонгольские или более позднего времени? Что значит время, что значат годы? Если бы у меня был справочник по археологии, а бы с удовольствием вырывал из него страницу за страницей и развеивал клочки по ветру над этими руинами.

В тот раз, когда я возвращался со своей обычной прогулки, меня пронзила пуля какого-то монгола или тюрка. Стрелок убегал по высохшему руслу реки, оборачиваясь, словно преследуемая лисица. Я не испытывал ни боли, ни гнева. Мог бы выстрелить в него, но не хотел. Я приложил к ране носовой платок. Н’га обработал рану, а затем положил свои красивые руки мне на грудь, прислушиваясь к сердцебиению. «Крепкое сердце!» – сказал я, я был горд этим и кроме того, взгляд дочери Н’га понравился мне и одновременно оттолкнул своим смирением. Усталость сморила меня. День был жарким. Я уснул, а две прохладные руки остались лежать на моей груди.

Должно быть, спал я долго. Сон перешел в бред, меня одолели видения, иная, безумная реальность. Это было великолепно. Жар, раскаливший старые камни, проникал в светлую комнату; солнце, пустыня, лихорадка овладели мной, пылая неярким белым пламенем; и порой я словно купался в свежести, чистой радости, ощущении дружбы и любви без эгоизма – чувств, по правде говоря, ранее мне неведомых. Если бы я разбудил свои воспоминания, то обнаружил бы там мало счастья и безмятежности, зато много горечи, суровой экзальтации, тяжкий труд, голод, грязь, опасности, минуты, режущие, словно удары ножа; множество тех, кого любил и кого потерял, черты которых память не в силах оживить (ибо многие из них были лучше меня), женщины на одну ночь, или на один сезон, и та, которую я считал своей первой любовью, бросила меня, когда я оказался в тюрьме, и другая, которая была верна мне и умерла от тифа в голодную зиму, и я приехал слишком поздно, преодолев пять сотен заснеженных километров, и так и не увидел ее; у меня от нее ничего не осталось, соседи украли подстилку с кровати, на которой она умирала, саму кровать, четыре наши книги, даже зубную щетку. Я вспомнил бородатых молчаливых мужчин, женщин с ожесточившимися лицами, детей, грызущих ногти и сказал им: «Граждане! Вы ничего не украли. Вы взяли то, что вам принадлежит. Имущество умерших принадлежит живым и прежде всего, самым бедным. А мы едва выжили! Мы живем ради будущего…» Не так надо было говорить. Некоторые подошли пожать мне руку и сказали: «Спасибо, гражданин, за добрые, человечные слова. Хочешь, мы что-нибудь тебе вернем?» Я крикнул: НИЧЕГО! – и именно тогда понял величие этого слова. Я подумал, что все слова человечны, даже самые ужасные, и что потом не остается ничего. Меня охватил безутешный гнев против бесчеловечности смерти. «Биологическое явление! – повторял я себе. – Валентина, где ты?» Я жалел, что не было отпевания в церкви. Биология небытия! Я терял рассудок. Открывал словари и читал статьи «Смерть». Энциклопедия гласила: «Прекращения жизненных функций, распад организма…» Эти печатные строки были мертвы. Материалист, я, стыдясь, открывал другие тома, статью «Вечность». Такие же мертвые фразы… Вот, что я носил в себе, в нервных окончаниях, где запечатлены воспоминания. И все же дни бреда были удивительно ясны, наполнены – прошлым, где не было места смерти, беспорядочными озарениями, верными мыслями, струившимися как ручьи – остальное милостиво скрывал мрак. Валентина была со мной, когда я хотел, мы были вместе так, как это невозможно на земле, соединившись в счастье и покое, покое! Бред служил мне утешением за прожитую жизнь. Не знаю, как долго он продолжался, я существовал вне времени. Порой я узнавал окружающую реальность, но она была неясной, зыбкой, я ощупывал под головой портфель с секретными бумагами, спрашивал, чиста ли вода, слышал ответ: «Мудрец, роза, невеста…» – и совершенно спокойно сознавал, что умираю. Спросил Н’га: «Самолеты пролетели?» – «Семь», – ответили его белые пальцы. Для запланированной операции больше и не требовалось. Н’га подносил ко мне зеркало, и я, будто со стороны, разглядывал рану на своей груди, огромную, розовую, роза, невеста, мудрец – гноящуюся, отвратительный, бесформенный цветок плоти, пожиравший меня… Нет, пожиравший кого-то другого, розу, невесту, смерть, биологию, вечность, Энциклопедию! «Какое странное счастье», – думал я и опускал веки, возвращаясь в бред.

Я вновь открыл глаза. Может, открыл уже давно, но мне понадобилось усилие, чтобы вернуться из другой, конечной и бесплодной реальности. Низкий потолок, испещренный зеленоватыми бороздками… Миска с перевязочными материалами. Пестрый паук на стене… Вошла служанка, приземистая, с двумя спиралями кос вокруг ушей, украшенных большими серебряными кольцами. Она ходила по комнате, я заметил ее внимательный взгляд, устремленный – на что? Паук тоже наблюдал за ней. Я хотел позвать Н’га, но не мог ни пошевелиться, ни раскрыть рта. Отчего я так волновался, когда уже нечего было бояться и желать? Служанка схватила мой портфель, и потихоньку, потихоньку понесла его к двери, портфель, в котором лежали самые ценные вещи: чай, сахар, спички, папиросы, мыло, научное издание «Манифеста»… «Воровка! Воровка! Сволочь!». Я вопил, а коренастая девица ничего не слышала, я понял, что кричал лишь мой мозг и крик его был ничем. Значит, мысль, воля – из сферы небытия? Револьвер под подушкой – мой мозг знал о нем, но мозг без рук – ничто, я сам – Ничто. Прежде чем вынести портфель, внимательно посмотрела мне в глаза. Взгляд ее узких глаз был тревожен, остер как у выглядывающего из чащи зверька. Мой гнев утих. Бери портфель, ловкая тварь, женщина-куница, если его содержимое поможет согреть зимой твое логово, паук ничего не видел. Я вернулся в места детства: прямые камыши, в которых отец прятал свою лодку, охотясь на диких лисиц.

Из руин возник Антон в белом шелковом, шитом золотом наряде, как у персидских князей на миниатюрах. Копыта его скакуна так легко касались камней мертвого города, словно конь был крылат. Антон на крылатом коне! Я рассмеялся. Ах, ты считаешь, это невозможно? Конечно, нет, Антон. Внезапно я увидел его другим: плоское лицо, очки странной ромбовидной формы, больничный халат, в руках шприц. Н’га обеими руками держал что-то ярко-красное, как будто пойманную птицу – смотри, они вырвали сердце из моей груди, вот черт! Нет, это был какой-то пузырек. Антон сказал:

– Спасен, наконец. Доставил ты мне хлопот, мерзавец! Черт возьми! Ну, приди же в себя. Спектакль окончен. По морде, что ли, хочешь?

– Нет у меня больше морды… Но, что происходит? Откуда ты?

– Это ты вернулся издалека, братец. Я прилетел четыре дня назад. Выпей глоток кофе со сливками. Я привез тебе известия от командования. Ты получил награду, скотина.

– Мне все равно.

– Нет, не все равно. Ты задержал работу.

Я еще находился между двумя мирами. Слова «задержал работу» полностью привели меня в чувство. Ловко, Антон. «Как Маня?» – спросил я вяло. «С тех пор, как она тебя бросила, она уже в третий раз вышла замуж. Дурнеет на глазах. Настоящая верблюдица, братец. Пей еще кофе».

В Университете я любил Антона. Мы проводили время в спорах. Он выдумывал биологический марксизм или марксистскую биологию, диалектику и т. п. Смеялся над старыми романтиками, верившими в любовь. «Пара, – изрекал он с невыносимой безаппеляционностью, – это непременно дрянная мелодрама, замешанная на физио-психологических недоразумениях… и социальных тоже… Большинство женщин – болтливые создания с птичьими мозгами… Результат ста тысяч лет домашней эксплуатации…». Тип фанатика, прикрывающего напускным цинизмом… Что теперь с Антоном? Его ценили члены тогдашнего правительства, он, должно быть, последовал за ними в могилу, как сам и предчувствовал: «Мы построили, – говорил он с неизменным сарказмом, – колоссальную адскую машину улучшенной модификации, и легли прямо на нее в надежде сладко поспать… С лавровыми веночками из красной бумаги на голове… Вот так!» От него остались лишь мои воспоминания… (Скоро у меня будет время на распутывание воспоминаний… Антон заявлял, что нужно хранить в памяти только полезное: «Поставить живую память на службу активной деятельности…». Какова польза от твоей памяти, бедный мой Антон?)

Эта тревога, заставившая вспомнить тебя, Антон, вызвана Надин. Надин, прямолинейная, сильная, живущая инстинктами. Права она, а не я, – инстинкты в итоге всегда оправдываются… Каждый из нас со знанием дела строит себе ловушку; а когда попадает в нее, удивляется…

* * *

Надин разожгла сильный огонь в камине; в комнате стало уютнее. Надин бросила в огонь письма, фотографии, несколько паспортов. Ее волнение сменилось опустошенным спокойствием. Две беды сразу, одна смехотворная, другая почти немыслимая, и именно смехотворная заставляла сильнее страдать, как будто резала по живому. «Саша решился только на исходе двенадцатого часа, потому что мы оказались в аду…» Уже два года Надин боялась читать газеты, получать письма, произносить некоторые имена, даже думать о них, сомневаться вопреки себе в совершенно абсурдных обвинениях, не показать, будто всей душой одобряет непоправимое. Заговоры походили на дьявольский хоровод. Вначале она, как и все вокруг, верила в них; затем хотела поверить в невероятное; затем делала вид, что верит; а по ночам рыдала в подушку. Саша, опасавшийся оставаться наедине, предпочитавший, как она чувствовала, в одиночку нести бремя своей невидимой другими драмы, отправлял ее, то в Мон-Сен-Мишель, то в Ниццу, в Канны, Антиб, Жуан-ле-Пен под предлогом: «Успокой нервы, малышка, мне легче одному противостоять всем этим неприятностям…» На берегу моря Надин пыталась читать Пруста, очень проникновенные романы, но в чем заключалась цель жизни всех этих персонажей? Она гуляла по пляжу в компании американок, английского боксера, одетых, будто с иголочки мужчин, настроенных на игривый манер – эти люди также не имели цели в жизни, ни на что не годились, жалкие и смешные, и только ирония спасала ее от полного разочарования. Она участвовала в охоте на голубей. Одеваться в белый фланелевый костюм, чтобы стрелять в птиц, какое извращение! Это разрывало ей сердце. Она чувствовала себя хорошо лишь с томиком Золя в маленьких рыбачьих портах.

Саша не хотел видеть ее, чтобы не встречать взгляды, исполненные тоски, которая терзала и его самого. «Но что все-таки происходит? Ведь все эти конченые люди были надежны, умны, неподкупны? К чему мы идем? Я перестаю понимать, я скоро уже не смогу ничему верить…» Он произнес лишь несколько коротких фраз, но с таким выражением, которое ей никогда не забыть. Это произошло во время их невеселой ночи в Жуан-ле-Пен. Саша удалил ее из Парижа. «Держись от работы как можно дальше, мы переживаем очень тяжелые времена», – и это могло означать только одно: «Я не хочу, чтобы ты погибла…» Тщетная предосторожность… Время от времени он телеграммой назначал ей встречу: два-три дня на природе, две-три ночи любви. Дела, должно быть, шли совсем плохо, потому что, приехав в Жуан-ле-Пен, он не мог расслабиться, и когда она, обнаженная, легла возле него, он не заметил ни ее новых духов, ни новых сережек с белой эмалью – ни даже того, что тело ее стало более упругим после массажа и водных процедур. Вместо любви начался разговор – рубленые, ледяные фразы, недомолвки. «Нет, милая, я вовсе не в плохом настроении…» «Тогда посмотри на меня, Саша, не отводи глаза. Ты любишь меня?» Стыд комком подкатил к горлу Надин, но он этого не заметил. «Мне стало известно, что вчера исчезли трое…» Он назвал три имени. «Расстреляны?» – произнесла Надин. «Да, наверно. Ты хочешь расставить все точки над i…» «Но за что, за что? До каких пор это будет продолжаться?» Надин натянула одеяло на плечи, ей было стыдно за эти ни к чему не годные «за что?». Он затушил папиросу о подушку, проделав в ней маленькую черную дырку, похожую на пулевое отверстие. Это сходство вызвало у него ухмылку. «За что, глупая! За то, что они были стары, известны, закалены в огне. За то, что они колебались, за то, что знали столько же, сколько и я…» Он глотнул виски прямо из горла. Их тела сблизились без страсти, Надин сдержала дрожь, они не хотели друг друга. Саша пребывал в тяжких раздумьях, устремив глаза в потолок. Надин подумала (она была уверена, что только подумала): «А ты? А мы?» Он ответил: «С нами будет то же, что и с другими. Идет лавина, мы у нее на пути. Мы не в счет». Надин уже не скрывала дрожи. «Нужно бежать, Саша, бежать куда угодно…» Лишь после долгого молчания Саша твердо ответил: «Не говори глупостей. Бежать значит предать. Мне предать? Чтобы спасти свою шкуру, твою красивую шкуру, да? А что потом? Этот старый мир, который мы ненавидим? Передай мне виски.» Им пришлось выпить, чтобы заснуть… Теперь открытки из Жуан-ле-Пен отправились в огонь.

Другая беда, менее серьезная по сравнению с этой, терзала как открытая рана. Никакой встречи завтра, никогда больше не видеть эти молодые одухотворенные глаза, немного суровый рот, худощавое спортивное тело, неловкие, но проворные руки, не слышать бодрый голос, почти не меняющийся, потому, что природная веселость придавала ему грубоватую теплоту… Для него практически не существует проблем, лишь действительность, как он ее видит, никаких тайн в многомерном мире, где разные измерения противоречат друг другу! В книгах написано, что надо просто отдаваться тому, кто нравится, даже без любви, что минутные удовольствия надо пить как бокал шампанского – и я действительно не люблю его, этого большого ребенка, возомнившего себя мужчиной, да, не люблю, не могу не замечать его глупой наивности… Тогда что это такое? Одна из форм любви, простая как прогулка на свежем воздухе, может быть. – Мы не созданы для прогулок на свежем воздухе, скорее уж, для продвижения во мраке туннеля! Вырвать с корнем эту привязанность, после которой останется лишь ноющая боль; так иногда болит отрезанная рука. Глаза Надин наполнились слезами. У нее оставались от него лишь две написанные размашистым почерком записки, грубовато подписанные «Т» – Твой. Она прижала их к губам, прежде чем бросить в огонь. Она укладывала уцелевшие вещи в переносной чемоданчик, когда в запертую на задвижку дверь постучали. Тревожное постукивание привело Надин в себя, которая двумя мягкими прыжками подскочила к двери.

– Да… Кто?

– Мадам… Мадам, вас просят к телефону. – Кольцо опасности смыкалось, перехватывая дыхание.

– Скажите, что меня нет… Что я ушла и вернусь позднее.

– Да, мадам, хорошо, мадам.

Плохо, плохо, очень плохо… Забота прогнала тоску. Надин надела зеленый бархатный берет и новый костюм, который носила очень редко, чтобы ее труднее было узнать на улице. Машинальным движением подкрасила губы, постоянно прислушиваясь. Комната стала казаться хуже тюремной камеры. В конце коридора вновь зазвонил телефон. Надин услышала, как горничная ответила: «Мадам еще не вернулась, месье, она будет не раньше полуночи, месье…» Это «месье» отдалось в ушах мрачным жужжанием. Кто? Кто может звонить? Саша? Значит, у него есть серьезные причины. Тот, другой, не знает ее телефона… От Сильвии? Охота началась? Животный страх холодом сковал тело Надин. Она взглянула в зеркало, широкоскулое похудевшее лицо с резкими чертами, на котором отражалось единственной стремление – бежать. Она вызвала горничную.

– Этот господин звонил четыре раза, я все время отвечала одно и то же, как вы просили, мадам.

Горничная была хорошенькой южанкой с непроницаемо-лицемерным взглядом. Не наблюдала ли она внимательно за Надин из-под полуопущенных длинный и прямых ресниц? Слуг подкупают, это же элементарно! Надин рассеянно улыбнулась. Сказать что-нибудь естественным и решительным тоном, прорвать молчание, отвлечь внимание девушки. Надин произнесла нарочито вульгарным тоном, который не мог скрыть ее тревоги:

– У вас были любовники, Селина? Нет? Ну, значит будут. Вы поймете, что это такое. Звонит мой любовник, я хочу с ним расстаться, понимаете? На это есть причины.

– …Да, мадам.

– Я отправляюсь в путешествие…

– Да, я вижу, мадам, это, должно быть, нелегко, мадам.

Надин открыла сумочку и достала купюру, которую вложила в руку горничной.

– Вы будете молчать, не так ли? Это никого не касается.

– Да, конечно, мадам.

На воздух, на воздух, я уже не знаю, что делаю. Лифт.

Скорее на улицу. Полумрак коридора, комната, сожженные бумаги, телефон, Селина, их бредовый разговор – все развеялось. Надин шагнула в сторону и оглядела улицу. Напротив двери цветочница – продающая хризантемы – поставила свою корзину на тротуар. Проехал автобус, прошла мимо пара, совсем юная, они разговаривали быстро, и казалось раздраженно. На мокром тротуаре отражались изменчивые красные и желтые огни. Улица манила: броситься в нее и затеряться.

Надин пошла быстрым решительным шагом, не желая сразу останавливать такси. Сначала собраться с мыслями. Перед витриной обувного магазина она остановилась: зеркала позволяли наблюдать то, что происходит сзади, не оборачиваясь. Вроде ничего подозрительного, но в девять вечера на улицах Парижа столько народу… Немного успокоившись, Надин свернула за угол. Кто-то так быстро шел ей навстречу, что они едва не столкнулись. «Извините… Ален? Ты!»

Ален крепко пожал ей руку. Его рука была теплой.

– Какая удача, – сказал он голосом, в которой ей послышалась фальшь. – Какая встреча, однако! Ты торопишься?

Он старался говорить ласково, но удавалось это с трудом. Слишком честный, он не мог найти тех интимных слов, которые в его устах звучали с такой чистотой. Надин думала: сохранять ясную голову, вести себя просто, невозможно, чтобы он уже все знал. Он не знает Сильвию, зато связан с Муженом, с Б., с Р. Б. и Р. узнают обо всем только спустя некоторое время, может, от них вообще скроют произошедшее, чтобы не пугать одного и не расстраивать другого. В ушах Надин еще слышались телефонные звонки. «Это мой любовник», – сказала она тогда, отвечая своей тайной тревоге. Она спросила:

– Ты мне звонил?

И по тому, как он ответил: «Нет, я не знаю твоего номера», – она поняла, что он лжет. Значит, он в курсе. Значит, караулил ее за углом. И, видно, не один, кто-то еще следил за улицей, пока он звонил из бара. Сильная рука, сжавшая ее кисть, беспокоила Надин, она пожалела, что не свернула в ближайший переулок, немноголюдный, плохо освещенный, выходивший на темную площадь, на которой за железной решеткой стоял заброшенного вида особняк. Тихое шуршание шин заставило Надин оглянуться. За ними медленно, очень близко ехала черная машина.

– Перейдем на другую сторону, – сказала Надин. – И отпусти меня. Тебе известно, что нельзя подходить на улице, это нарушение правил.

Высвободив руку, она почувствовала себя увереннее. Навстречу им шли две дамы в сопровождении господина. Ален не возражал, и они перешли проезжую часть: движение было двусторонним, черное авто не могло приблизиться к противоположному тротуару. Страх проник в душу и тело Надин: таинственная машина заставила мускулы собраться, ибо они реагируют быстрее, чем мозг. В тринадцать лет Надин сражалась в партизанском отряде, однажды они обороняли берег реки, понимая, что вместе со всадниками с другого берега могут прийти пытки и смерть. Шашки и нагайки. В те далекие дни Надин знала, что если попадет в плен, будет изнасилована, избита, возможно повешена. Она видела женщин и девочек своего возраста, висящих на деревьях в одних рубашках, не скрывающих покрытые грязью и странными фиолетовыми пятнами тела, высунув распухшие языки, над ними роились мухи. Лежа у кромки воды, скрытая кустарником, прямо на мокрой траве, девочка Надя внимательно следила за крупным силуэтом, отделявшимся от покатого противоположного берега реки. Когда кентавр распадался как сломанная игрушка, человек падал, испуганный конь бросался в воду, девочка Надя радостно кляла поверженного противника: «Не возьмешь меня, черт рогатый!» Такая школа делает сильнее. В ее сумочке лежал дамский браунинг-игрушка. Небрежно, кончиками пальцев, она открыла замок сумочки. (Если он заметит, тем хуже!) Вывеска кафе-молочной теплым светом озаряла тротуар. Надин остановилась. Авто проехало мимо. Из расположенного за молочной плохо освещенного бистро доносился гул голосов. В глубине залы нестройный хор выводил припев глупой, но веселой, как крепкое вино песенки:

Женщина в белом,

В белом,

В белом!

Ох, ох, ох! Ах, ах, ах!

– Развлекаются, – с грустной усмешкой прошептал Ален.

Надин чувствовала себя совершенно чужой ему, будто не было страстных объятий. Враг. Постараться смягчить голос.

– Послушай, малыш, ты несерьезен. Это неблагоразумно. Мы завтра увидимся, ты же знаешь.

– Ты прекрасно знаешь, что мы не увидимся ни завтра, ни когда-либо вообще. Твой муж предатель.

Продолжение их диалога напоминало реплики дурной пьесы. «Ты с ума сошел? О чем ты говоришь!» «Он сам сказал мне сегодня утром.»

«Нет, ты сошел с ума. Это невозможно, я тебе не верю…» «Ах, не веришь, не веришь! Ты с ним виделась?»

«Нет».

Эта ложь в устах Надин прозвучала искренне.

«Нет? Значит, ты еще не знаешь? Послушай, Надин, послушай, милая, у меня голова кругом идет, я сам себе не верю, земля уходит из-под ног! Он! Я подумал было, что это какая-то маскировка. Побежал к Мужену, он уже знал. Твой муж предатель. Ты не должна быть с ним».

Песня о женщине в белом, в белом, в белом перекрыла взволнованный голос молодого человека. «Я не должна страдать из-за него, – подумала Надин, – большой ребенок, который ничего не знает, не понимает, не желает видеть…» Обхватить руками его голову, поцеловать в глаза, сказать: «Бедный мой милый, это так ужасно, успокойся, не суди. Саша никогда не предаст, он страдает больше тебя, больше, чем мертвые, ибо совесть его не может молчать… Вот в чем все его преступление.» Она полными слез глазами посмотрела на Алена:

– Какой ты красивый, Ален.

Но она видела, что черное авто остановилось в дюжине шагов от них. Из него никто не вышел, на улице, к счастью, было много прохожих, вдалеке даже виднелся полицейский, похожий в своем мундире на каменное изваяние. Она произнесла четко, как если бы передала заученное наизусть послание; Ален знал эту манеру, ведь они работали вместе:

– Я тебе не верю, Ален. Ты говоришь совершенно безумные вещи. Я выясню это… что это за дурацкие слухи. Может, Сашу оклеветали… Мы завтра увидимся. Оставь меня и успокойся.

Он тоже долго смотрел на черное авто (пауза показалась ему бесконечной); повернул голову, увидел полицейского, оглядел прохожих – некоторые из них, быть может, только ждали условного знака. Дверь бистро открылась, выпустив несколько парочек, которые смеялись и слегка покачивались после банкета. Мужчина обнимал полное тело женщины в шелковом бордовом платье. «В белом, в белом, в белом, женьщи-ина!» Надин воспользовалась момента и почти прокричала:

– Уходи!

Резко повернувшись, она почти побежала прочь. Позади слышались торопливые шаги, женские каблуки стучали по мостовой, она искала в сумочке браунинг, ерунда, но все же лучше, чем ничего, можно, по крайней мере, поднять шум… Это была всего лишь возвращавшаяся с банкета пара. Они, покачиваясь шли вдоль стены, мужчина обнимал женщину за шею. При свете фонаря Надин увидела помятые и бледные лица. Эти вне подозрений! Браунинг не понадобился. Через долю секунды Надин была уже возле полицейского. Помятые лица качнулись в сторону. Из горла Надин вырвался смех облегчения, как в прошлом, когда просвистевшая пуля сбросила конника в зеленую воду Урала. Но неожиданно смех оборвался, словно черный камень шлепнулся в лужу. А что, если это не настоящий полицейский? Запросто. У него добродушное красное лицо пропойцы, но это еще ничего не доказывает.

Эта улица была более освещенной и оживленной. Рядом тронулся с места автобус. Надин вскочила на подножку, чемодан и сумочка стесняли движения, она потеряла равновесие, пытаясь поднять отгораживающую салон цепочку. Кто-то подхватил ее за локоть, поднял, уступил место. «Так, мадемуазель, можно испортить себе личико… А это было бы досадно, знаете ли…» Улыбающееся лицо мужчины странно вытянулось, когда вместо своего маленького черного портмоне Надин, с застывшим взглядом синих глаз, достала из сумочки дамский браунинг. Мужчина тихо шепнул ей: «Уберите обратно эту игрушку». Надин закрыла сумочку и рассмеялась. «Ах, черт! Вы его так любите, мадемуазель, а он негодяй?» Она заметила полный выбритый подбородок, циничные и одновременно ласковые карие глаза, галстук в золотистую полоску. «Нет, – сказала она непринужденно, – но женщины иногда ведут себя очень глупо. Вот и все». Автобус пробирался по залитой огнями Гаврской площади.

* * *

В гостинице на улице Рошешуар Надин подошла к портье. «Я мадам Ноэми Баттисти», – уверенно произнесла она. Портье занимался другими постояльцами, но искоса посмотрел на Надин с едва заметным неодобрением. «Номер 17, четвертый этаж налево, воспользуйтесь лифтом, мадам». Надин взглянула на него с деланным безразличием, но внимательно, это придало ей какое-то нечаянное очарование. «Эта малютка врет как дышит, да-да, – подумал портье Гобфен, – или я чего-то не понимаю. А месье Баттисти-то рогат».

Саша открыл Надин, повернув ключ.

– Почему ты снял номер в этой лавочке, Саша? Портье – какой-то кашляющий осведомитель, это точно, или тайный сводник, что тоже вероятно…

Саша рассмеялся и спокойно обнял Надин.

– В мире полно мелких негодяев, их не стоит воспринимать всерьез. Здесь довольно чисто и недорого. Каждую ночь квартал заполняется народом. Если меня будут искать, то скорее уж на Левом берегу или в районе площади Этуаль.

Симметрия лица Надин нарушилась, будто он смотрел на нее сквозь поток воды.

– Ну ладно, не буду больше думать об этом голубчике внизу… Но этот женский смех за стеной. Здесь попахивает нехорошими делами…

– И женщинами, – пожал он плечами.

Надин отстранилась от него, бросила сумку на одну из параллельно стоящих кроватей, так неловко, что браунинг выскользнул на желтое стеганое одеяло. Саша поднял его, положил обратно, заметив на синеватой стали свежие отпечатки пальцев.

– Ага, ты с ним игралась? Что-то случилось?

– Я испугалась. Нет, не совсем так, мне только теперь по-настоящему страшно. И эта подлая похоронная рожа сводника внизу, и эти потертые ковры в коридоре…

– Сводник – еще может быть, – попытался урезонить ее Саша, – но уж точно не могильщик. Не преувеличивай.

Надин резко провела руками по лицу, стремясь стереть воспоминания о темной улице, черной машине, покачивающихся, враждебных лицах, опасности. Потом подняла глаза, расширившиеся, с нехорошим блеском.

– …Они пели «Женщина в розовом, в розовом», нет, «в белом, в белом»… Я думала, все кончено… Кончено для меня…

И более спокойно добавила:

– …Что я тебя больше не увижу… Ах, мне уже лучше…

Две стоявшие на столе лампы отбрасывали теплый свет, окруженный враждебной тьмой. Саша зажег верхнее освещение: три анемичных светильника в форме розовых тюльпанов. Не свет, а желто-розовый туман заполнил комнату. Сидевшая на кровати Надин отвернулась. На шее пульсировала жилка, волосы слегка подрагивали. Он видел в зеркале отражение ее спины, опущенные плечи, вытянутую руку, ладонью опершуюся на покрывало… В этой шее, плечах, руках, во всем ее облике он увидел страх и, быть может, нечто хуже страха. Затем преодолел смутное раздражение и заговорил бодрым голосом: «Ну вот, Надин, теперь нам нечего бояться… Ты кого-то встретила?» (Подозрение.) «Мы же давние друзья, ты можешь все рассказать мне, Надин…»

– Уедем в другую гостиницу, я хочу, чтобы мы уехали в другую гостиницу… Сейчас уже поздно?

– За тобой следили?

– Нет.

– Обещаю, что завтра мы сделаем все, что ты захочешь. Почему ты не доверишься мне? Я неосторожен?

В бою самое опасное – паника. Нервы содрогаются от животного страха, человеческих страхов, накопленных за миллионы лет. Наступает момент, когда воля внезапно перестает властвовать над ними. Человек перестает понимать, что бы то ни было.

– Ты поужинала, Надин? Я попрошу что-нибудь принести.

– Нет. К черту ужин.

Д. осмотрел дверь; старый замок, маленькая щеколда внутри, тонкое дерево не выдержит удара всем корпусом… Надин спросила, будто не верила: «Мы останемся ночевать здесь? Ты что, сможешь спокойно спать?» «Почему нет?» Он подвел ее к окну и открыл его. Перед ними была пустынная улица, освещенная отблесками фонарей; разноцветные вспышки над городом, словно зарницы, прорезывали хмурое небо. Надин с удовольствием вдыхала свежий воздух. Д. рассердился: нельзя открывать ночью окно, не погасив в комнате свет. Пятнадцатью метрами ниже дверные проемы могли служить хорошими постами наблюдения. Проползла похожая на бежевого жука машина, перед дверью гостиницы разливалась лужица сероватого света. Д. взял Надин за талию. «Мне страшно, – сказала она. – Я была дурой. Посмотри вниз. Упасть – и через несколько секунд все будет кончено…»

– Откуда у тебя такие мысли, Надин? Я тебя не узнаю. Мы продолжаем борьбу, ты знаешь, что правда на нашей стороне. И потом, вполне вероятно, через несколько секунд конец может и не наступить. Подумай о больнице, переливании крови, уколах, консилиумах, переломе маленького позвонка, из-за которого на всю жизнь останешься парализованной… Ты говоришь такие глупости!

– Я понимаю. Конец – это нелегко. Дай мне сигарету… Как ты рассудителен.

Вместе со спокойствием она обретала способность ясно мыслить.

– Я встретила Алена. Мужен все знает. Они ищут.

Она подробно рассказала о случившемся. (Ален, Ален, это имя ранило Д. Кто? Ален? Предположение показалось невозможным, но почему же невозможным? Мы свободные люди. Он усмехнулся: заплатим дань…) Д. спокойно произнес:

– Мы потеряли преимущество в несколько дней, вот и все… Я дал им понять, что мы отправляемся в Лондон…

– Они не поверят тому, что ты дал им понять…

Верно.

– Закрой окно, мне холодно, – сказала Надин.

Его тревога нарастала: темная вода выходила из берегов.

Освещенная комната показалась уютной. Вошла симпатичная горничная, принесшая бульон, холодную курицу и слабый чай. «Вы итальянка?» – любезно спросила Надин. «Да, мадам. Это заметно, правда?» – «Мы из Пьемонта», – серьезно сказала мадам Ноэми Баттисти. «Не стоит так злоупотреблять Пьемонтом с нашим доморощенным итальянским, – рассмеялся Д. – Ты помнишь Сорренто?»

– Да, – ответила Надин, и глаза ее засияли.

– Мы начинаем другую жизнь, Надин.

(Было бы точнее сказать: мы заканчиваем жизнь.)

– Тебе нравится имя, которое я придумал – Ноэми? Имя дикарки. Как сейчас вижу тебя купающейся в Сорренто… Все еще будет.

(По меньшей мере возможно. Главное – не упустить этой возможности.)

Они никогда больше не увидят другие, унылые места, которые зимой покрываются снегом, более берущим за душу, чем море и солнце Сорренто – эта мысль обожгла их обоих; и оба они отогнали ее.

– У тебя еще много сил, Саша, – печально произнесла Надин.

(Много – для чего?)

– Я всегда считал, что человек – это значит воля.

Она взглянула на него ясно и одобрительно, но про себя подумала, может ли он быть искренним до конца. Не говорит ли он это, чтобы успокоить ее, успокоить себя? Воля в наши дни стоит так мало – а его воля вообще не идет в счет, даже для того, чтобы обеспечить их весьма проблематичное спасение… И для него, исполненного спокойного мужества, которое на самом деле, быть может, – только отрешенность отчаяния, рассуждения о воле служат всего лишь панцирем, прикрывающим слабое тело. В глубине души крепло отчаяние. Воля требует завершенности.

– Теперь, – сказала Надин, – эта комната мне почти нравится. На улице спокойно. А зарево над бульваром похоже на отражение цветов в воде.

Он промолчал, хотя сравнение показалось ему неточным. Ночное освещение Парижа – отблески адова огня торговли: не цветы в воде, а электричество, которое упрямо действует на нервы, заставляя продавать и покупать низменные удовольствия, вот что это такое! – Отель засыпал. Все реже скрипел лифт, закрывались двери, время от времени раздавался шум воды – эти звуки лишь подчеркивали тишину, они говорили о том, что люди завершают свой дневной цикл. Людей объединяет лишь усталость и сон. В лицах всех спящих есть трогательное сходство, чем-то роднящие их с мертвыми. Сны рисуют на них подвижные арабески главных желаний – но не приносят успокоения.

– Завтра мы свободны, Надин, можно поспать подольше.

Поспать подольше, пожелание эхом отозвалось внутри. Они легли на стоящие параллельно кровати, затем Надин, подняв обнаженные руки и соединив их на затылке, позвала: «Иди ко мне, Саша», – не в силах вынести холода одиночества. Не экстаз любви, а нежность соединила их. Горячая волна подхватила их и даровала утешение за пережитое. «Не думать, только не думать», – говорил себе Д. Внутренняя дисциплина помогла ему. Надин, опустившая розовые полумесяцы век, внезапно похолодела и широко, тревожно раскрыла глаза. «Послушай… Этот шум у двери…» Моментально овладев собой, Д. холодно взглянул на дверь. Револьвер под рукой. Раздался утробный скрип вывески отеля; чьи-то мягкие шаги удалялись в сторону лестницы… «Ничего, – сказал он, – ничего не бойся, милая». Он увидел в зеркале собственное растерянное лицо. И вновь их захлестнула волна страсти, сияние улыбки стерло страх с лица Надин.

Возвращалась страсть, единение и радость жизни, где нет места ни зубной боли, ни минутному страху. «Надин, сохраняй спокойствие… Я не люблю, когда тебя охватывает нервная дрожь… Мы уже избежали многих опасностей…» Многих, но несравнимых с теми, которые еще предстоят, ядовитые пауки заделывают разрыв паутины: смысл жизни, идеи, родина, единение в опасности, невидимая битва ради будущего, мир, идущий вперед! Все рушится, остается лишь огромный, неоправданный риск. «Все-таки это ужасно, – прошептала Надин. – Нужно привыкнуть к мысли, что…» Д. наблюдал изгиб пальцев Надин, блеск ее овальных ногтей, в то время как она выдавливала прыщик над бровями. – Кто? Бессмысленная ревность унижала его. Вот как слаб человек, освободившийся от старых моральных устоев! Надин почувствовала, как они, без движения лежа рядом, отдаляются друг от друга. «Не уходи», – сказала она жалобно.

Машинально, думая о другом, он произнес:

– Твоя встреча с Аленом не меняет дела…

– Не произноси при мне это имя, Саша, если можешь. Я ненавижу его…

Он все понял. «Этот человек не стоит твоей ненависти, Надин…»

Прежде чем отойти ко сну, Д. осмотрел коридор. Его внимание привлекли две пары обуви, выставленные перед соседней дверью. Мужские ботинки, вызывающе элегантные, из серой змеиной кожи, с каучуковой подошвой. Растоптанные женские туфли, выдававшие полноту своей хозяйки, привыкшей много ходить пешком. «Жалкие создания», – подумал Д., прислушиваясь к дыханию спящей парочки. Вернувшись, он бросил взгляд на освещенную фонарями улицу. Никаких признаков опасности. Профиль Надин выделялся на подушке в окружении рассыпавшихся волос, она спала, успокоившийся красивый большой ребенок. «Ты безгрешна, Надин… Инстинкты безгрешны…» Он все же страдал, его уколола мысль о греховности. Ах, что значат слова! Два заряженных браунинга, прикрытых платком – роскошные игрушки, в совершенстве приспособленные для того, чтобы прийти к искомому финалу, созданные для великой игры убийства и самоубийства. Со времен длинных кремневых ружей, неудобных для самоубийства, проделан большой прогресс! Испытывали ли наши примитивные предки желание покончить с собой? Или это достижение развитой цивилизации, не оставляющей иного пути для бегства? Надеюсь, когда-нибудь психологи решат эту проблему. Я же, господа психоаналитики, верю лишь во врожденную тягу к разрушению и смерти. Подлинное понимание великолепия жизни – удел, быть может, отдаленного будущего, которое трудно себе представить. И в этом быть может – наше величайшее оправдание, достаточное оправдание для самоубийства… Д. погасил лампу. Кружевные занавески пропускали в комнату приглушенный свет.

В глубоком сне Надин почувствовала, как вокруг ее тела сжимаются мощные тиски. Бесформенные щупальца превратились в обвивших ее холодных змей, морской канат сомкнулся на шее. Открылись дверцы черной машины. Внутри прямо сидели трупы. Маленькая девочка Надя шла босиком по тающему снегу, ледяная вода обжигала ноги. Звонили колокола, Христос воскрес, воскрес! Усеянный золотыми звездами пламенеющий купол церкви странно покачивался над бедными деревянными избами, готовый упасть. Черный Ворон, страшная машина исчезала, это не за мной, за другими, но только не за мной! Я безобразна, у меня ужасные мысли. Вороны перелетали с дерева на дерево, за тобой, мы пришли за тобой, каркали они, мы выклюем тебе глаза! «Но за что меня должны повесить?» – спросила Надин у сурового бритого лица, внезапно возникшего рядом и слабо шевелившего губами. «Повесить, нет». Сплетения змей ослабли, канат разорвался, грохнул револьвер, испустив мощное, иссиня-черное пламя, переливавшееся по краям всеми цветами радуги. Самое ужасное – полное оцепенение: Господи, это невозможно, это дурной сон, я проснусь… Надин проснулась. На улице протарахтел мотоциклист, часы показывали 5:45, примерный час, когда совершаются казни, если только они совершаются в определенное время. Было еще темно. Надин помнила лишь бессвязные отрывки из своего кошмара. Взяла стакан воды дрожащей рукой. Она едва не задела батистовый четырехугольник платка и уже не могла оторвать взгляд от маленького браунинга. Два нажатия пальца, и мы оба будем свободны… Рука ее дрожала от того, что она боялась искушения больше всей черноты мира. Наклонившись, схватив оружие через платок, избегая прямого контакта с ним, она сбросила его на ковер, под Сашину постель. Этот жест принес ей облегчение, но вдруг она увидела в зеркале свое отражение, белый призрак, неуловимо удалявшийся в область вечного холода и мрака, туда, где мертвые ждут воскрешения – которое не наступит, ибо воскрешение – старая вера, она умерла тоже… «Воскрешение умерло, это научная истина…» Она инстинктивно зажгла лампу у изголовья. Саша спал, вытянувшись на спине, большой лоб, тонкий рот, посиневшие, набухшие веки – такой непохожий на самого себя. Отделившийся от мира. Мертвый. Надин на секунду задумалась. Замогильный холод нес с собой полное умиротворение. Я тоже умерла. Это хорошо. Это просто.

…И Саша открыл глаза, как делал это каждый день в своей жизни, озабоченные, проницательные и реальные, тревожащие.

– Что такое, Надин?

– Ничего, ничего, мне послышалось…

– Это мотоцикл, – сказал он. – Вот скотина, расшумелся в такой час! Ладно, ложись. Постарайся уснуть.

Он рассердил ее, но гнев перешел в нежность.

– Я люблю тебя, – сказала она как-то по-детски. – Люблю жизнь, люблю смерть, это странно.

Он повторил словно эхо:

– …Это странно.

* * *

Месье Гобфен, которого невнимательные клиенты принимали за портье, выполнял на самом деле гораздо более важные функции. Доверие страдавшего болезнью почек хозяина позволило ему стать своего рода управляющим; большую часть времени он проводил за своим бюро, распределяя почту, развешивая и перевешивая ключи от номеров, исключительно из любви к делу. За всем нужен глаз! Гостиница располагалась в семи минутах ходьбы от площади Анвер, в шести минутах от оживленной улицы Клиньянкур и бульвара Рошешуар, подобно кораблику среди бушующих волн на гербе Лютеции. Не проверите два дня подряд счета из прачечной, и вы поймете, во сколько обходится ваша лень. Забудете зайти на кухню за два часа до начала завтрака – какое расточительство, пройдохи! Сознательное расточительство, положим, 10 %, на это приходится смотреть сквозь пальцы, потому что здесь, в департаменте Сена, каждый должен как-то жить; а еще нужно, чтобы дом приносил доход. Месье Гобфен не любил неоправданного риска. «Не так-то я прост», – говорил он, и в этом можно было не сомневаться.

Всем своим видом месье Гобфен, с длинными, смазанными брильянтином черными волосами на желтом черепе и впалыми щеками, демонстрировал такое снисходительное всезнайство, что мог удостаивать взглядом лишь предметы особо важные. Его карие, бегающие глаза, которые он всегда опускал под чужим взглядом, исподтишка внимательно изучали клиентов, он будто улавливал какой-то свет души в их одежде, покашливании, манере держать ручку, заполнять счет. Свет души – это, пожалуй, слишком литературное выражение, несвойственное месье Гобфену, он сказал бы: «какой-то запах, что ли, а порой и легкое зловоние». Сначала он исследовал живот человека, ибо пищеварение – показатель важный; брюхо педераста не сравнить с брюхом инженера, любителя телок из бара «Смеющаяся луна». Что бы там ни говорили, округлость продувной бестии не сравнить с пузом менялы, тоже бестии, но уважающей закон. Складки одежды, оттенок, цвет, пуговицы, изношенность и т. д. говорят сами за себя. Не бывает такого, чтобы капитан дальнего плавания в штатском носил костюм того же фасона, что шикарный господин, специализирующийся на торговле черными и белыми рабами. Руки, прикрытые манжетами, волосатость тыльной стороны мужской руки, ее морщины и выступающие суставы, кольца на пальцах скажут вам больше, чем документы, которые в десяти процентах случаев, и этот как минимум, сделаны специально с тем, чтобы ничего не сказать… Месье Гобфен не подозревал, что является глубоким психологом, досконально изучившим мир низости, коварной глупости и полицейских секретов. Особое внимание уделял он парочкам, порокам, преступлениям, расходам. В первую же секунду определяя пары, состоявшие в законном браке, он тут же переставал интересоваться ими, если только не обнаруживал у них редкие, любопытные пороки, денежные или сексуальные проблемы. Ищущие приключений пары также не представляли для него интереса. (В отель с хорошей репутацией не следует пускать клиентов на час, за редким исключением; но по ночам иное дело, и месье, который хочет уединиться с потаскушкой, как правило, не скупится на расходы…) Тайное преступление, напротив, преступление, которое одиноко зреет под видимостью чего-то невинного и банального, не попадает в хронику происшествий, не привлекает внимания полиции, вот частое, хотя и не слишком, проявление человеческих отношений, которое следует молчаливо изучать с такого наблюдательного поста, как стойка гостиницы… Явных преступников следует определять заранее, чтобы не создавать отелю дурную славу. Повинуясь интуиции, несмотря на упадок в делах и пустующие номера, месье Гобфен самым елейным голосом с сожалением заявлял молодой смешливой женщине в соломенной шляпке за четыреста франков и худощавому господину с сильно осветленными волосами, что свободных номеров нет, и посылал их к конкуренту: «Вам там понравится, мадам, месье, там даже немного современнее, чем у нас!» (А послезавтра читал в «Пти Паризьен» о внезапной и подозрительной смерти этого промышленника с Роны, любовницу которого разыскивала полиция. Тогда он испытывал глубочайшее удовлетворение.) Точно также он отсылал он прочь добропорядочного на вид толстяка – нотариуса, поверенного, владельца фирмы? – заявлявшегося вместе с трансвеститом, безупречно изображавшим из себя молоденькую любовницу; и конкурент, в заведении которого происходила презабавная история, получал круглую сумму за молчание. В таких случаях месье Гобфен бывал доволен лишь наполовину: проницательность – это, конечно, хорошо, но лишиться из-за нее круглой суммы не так уж приятно.

Около девяти утра заходил месье Баружо, инспектор полиции, просматривал карточки иностранцев, иногда для видимости что-то записывал, отправлялся в столовую и выпивал вместе с месье Гобфеном чашку горячего черного кофе со старым коньяком. В этот утренний час ресторан заливал приятный свет. Два англичанина поглощали свою яичницу с беконом, пожилая дама грызла рогалик, перед ней лежал раскрытый роман Габриэле Д’Аннунцио. Инспектор Баружо показал месье Гобфену несколько фотографий разыскиваемых, которые распространял отдел расследований, а также частные сыскные агентства. Месье Гобфен взял пару, хотя они не вызвали у него особого любопытства. «Награда десять тысяч франков, – сказал Баружо. – Вот скряги!» И вздохнул.

Месье Гобфен с трудом скрывал беспокойство, отчего пожелтел еще больше. В час двадцать он не выдержал и отправился в столовую. Мадам Ноэми Баттисти только что пообедала и поднялась в семнадцатый номер. Месье Бруно Баттисти просматривал иностранные газеты и доедал десерт. На другом конце зала за отдельным столиком негр приступал к трапезе. Были еще незначительные посетители, мужчина и женщина, торговцы из Дижона, и с ними девица, осунувшаяся от порока, которому предавалась в одиночестве. Преодолев неуверенность, которую испытывал в глубине души, месье Гобфен прошелся по залу, слегка наклоняясь, подобно метрдотелю, над сервированными столиками.

– Месье Баттисти, полагаю? – произнес он. – Вы довольны обслуживанием? Сегодня у нас день бургундской кухни…

Д. заметил, как он подошел, и свернул «Берлинер Тагеблатт», которую читал.

– Хм… Ваша кухня превосходна… Ничего не скажешь. Благодарю вас.

И тот, и другой понимали, что за этими ничего не значащими словами кроется что-то еще. Они ощущали взаимный интерес. «Что у него на уме, у этого двуличного типа, похожего на потревоженного клопа?» – подумал Д. и придал своему лицу выражение лицемерного добродушия и заинтересованности. Месье Гобфеном двигали более сложные чувства, граничащие с нерешительностью и неопределенными опасениями.

– Но вы еще не притронулись к кофе, месье Баттистини… (не нарочно ли он исковеркал хорошо известное ему имя?) Вы не пробовали наш выдержанный коньяк, месье?

– Еще нет.

Месье Гобфен подозвал официантку: «Элоди, коньяк для месье… Нет, не рюмку, а графин…» Он в какой-то нерешительности стоял возле крытого белой скатертью стола, и улыбка на желтоватом лице тоже была нерешительной. «В чем дело? – подумал Д. – Клоп слишком любезен…» Графин и пара рюмок появились на столе весьма кстати.

– Попробуем, – медленно произнес Д. – Ваше здоровье, месье. Присаживайтесь.

Месье Гобфен только и ждал этого приглашения. Его нерешительность сразу куда-то исчезла. «Вы позволите?..» Его непроницаемые глаза изучали зал; он сел так, чтобы не оказаться ни к кому спиной. «Плох обед без старого коньяка, – сказал он задумчиво. – Вот что я думаю. Вам понравится».

С расстояния трех шагов он лишь вызывал неприязнь; когда он сидел рядом, бросалась в глаза его худоба, увядшая кожа обтягивали узкий череп. Весь его вид говорил о болезненной, но злобной слабости. Д. понял, что за ним внимательно наблюдают, пытаются разгадать неведомыми ему способами. Он демонстративно взглянул на часы. «Если вы торопитесь, месье Баттисти…» – сказал месье Гобфен. «Вовсе нет», – ответил Д. (Если я отпущу его, то так ничего и не пойму.)

– Ах, вы знаете, я в таком затруднении, – сказал месье Гобфен.

Д. изобразил удивление:

– Из-за чего, месье? Разумеется, меня это не касается… Но раз уж вы заговорили об этом…

– Зарубежные газеты информированы лучше, чем парижская пресса, не правда ли? – спросил месье Гобфен, как будто бы стремясь выиграть время или допустив крайнюю неловкость.

Весьма многозначительное замечание. При приближении опасности Д. охватывало полное, недоброе спокойствие.

– Но, конечно, вас беспокоит не это, как я предполагаю?

Бегающий взгляд месье Гобфена на мгновение задержался, встретившись со взглядом месье Баттисти.

– Конечно, нет, месье Баттисти, вы – честный человек, мне достаточно лишь взглянуть на вас, чтобы сразу это понять. И человек с большим жизненным опытом.

Какая неразумная прямота. Он меня прощупывает. Меня выследили. Но как им это удалось? Д. положил на стол квадратный сжатый кулак. Кулак, грозный в своей простоте.

– Надеюсь, – сказал он, – мы все здесь честные люди. А жизненный опыт у меня действительно есть. Нелегкий опыт… Колонии, месье, научили меня порой идти напролом. Тем хуже для мерзавцев!

Месье Гобфен воспринял завуалированную угрозу с удивительной безмятежностью:

– Значит, я не ошибся, месье Баттисти, обратившись к вам. Я действительно в ужасном затруднении и нуждаюсь в совете.

– Валяйте, – коротко бросил Д., которому было не легче.

– Речь идет о преступлении.

– Знаете, я вовсе не детектив, и преступления мало меня волнуют. Я их навидался. И вам советую не суетиться. Вы это хотели услышать?

– Нет.

Месье Гобфен извлек из рукава – или из потайного кармана – или из-под галстука – или прямо из своего прямого, чуть искривленного на конце носа фотографию, которую подтолкнул в сторону кулака месье Баттисти: на ней был изображен негр, улыбающийся профессионально, как джазмен, довольный производимым им шумом.

– Убийца.

Это могло оказаться ловким ходом. Д. был удивлен. Улучить удобный момент и вытащить пикового туза вместо трефового – чего же проще?

– Ну и что? – спросил Д., напряженно дыша, – в Париже столько убийц. Почему вас это волнует?

(Они собираются арестовать меня, обвинив в преступлении? Начать процедуру выдачи, основываясь на лживых уликах? Договора о взаимной выдаче преступников не существует… А может, есть какое-то неизвестное мне соглашение между полициями?.. Об этом я не подумал… У негра могут быть сообщники, он назовет их, если ему заплатят…)

Месье Гобфен, довольный произведенным эффектом (или просто успокоенный) становился многословным, заговорил тихо, заговорщическим тоном: «Преступление на площади Клиши… Вы непременно должны помнить о нем, месье, это случилось всего неделю назад…»

(Всего неделю назад? У меня нет алиби, я не смогу назвать того, с кем был в тот день… Мы занимались Преступлением Мирового Капитала…)

– Молодой скульптор, нетрадиционной ориентации, из хорошей семьи, родители-миллионеры, понимаете?

– Нет.

«Найден в своем ателье с перерезанным горлом, связанными руками… Обнаженный… Понятно?» «В общих чертах…»

Д. копался в своей памяти, задаваясь вопросом, не вымышлена ли эта история. Молодой, обнаженный, со связанными руками – он вспомнил, или ему показалось, что вспомнил. «Но, между нами говоря, повторяю вам, что мне наплевать…»

«Оставьте меня в покое с вашими гнусными историями», – недвусмысленно давал понять Д., что не укрылось от назойливо-внимательного месье Гобфена. Однако решив пойти до конца, а может, не в силах совладать с внутренним напряжением, Гобфен сказал еще более конфиденциальным тоном:

– Взгляните прямо перед собой. Мне кажется, убийца перед нами.

Негр ковырял во рту зубочисткой. Он спокойно посмотрел на Баттисти, тот отвел глаза. «Ловушка, – подумал Д. – Они могут находиться в сговоре, негр и эта темная личность… Инсценировать арест – и втянуть меня в историю…» Нельзя было не заметить явного сходства этого решительного, словно вытесанного из камня лица с фотографией. Д. показалось, что на живое лицо с фиолетовыми губами, черными глазами и ярко-белыми зрачками легла тень смерти. Он отметил смуглый оттенок кожи, более светлый на щеках, что, так же как и узкий нос, говорило о примеси белой крови. «Тот, на фотографии, будто бы потемнее…»

– Это из-за освещения. Сейчас солнечный день. Посмотрите на его руку.

Более темная на белой скатерти, большая рука говорила о природной силе и обретенной ловкости. Об умении обращаться с мандолиной, спортивными снарядами, опасной бритвой… Почему бы и нет?

– Хм… Самая обыкновенная рука, – сказал месье Баттисти. – Не доверяйте своему воображению…

Месье Гобфен заметил, как сжались кулаки его собеседника, и вновь почувствовал неприятное беспокойство.

– Короче, месье Баттисти, что вы об этом думаете?

– Трудно сказать. Вам следует быть крайне осторожным. Малейшая ошибка может навлечь на вас кучу неприятностей.

Резко встать из-за стола, сказать этому холую – осведомителю: «И вообще, вы мне надоели. Приготовьте счет, ваше заведение мне опротивело…» Но будет ли это разумным? Д. соображал, что могло крыться за их разговором. «Надо подумать. У вас нет других фотографий?»

– Немного. Инспектор всегда так неохотно их оставляет…

Месье Гобфен открыл старый сафьяновый портфель. Сначала он извлек оттуда фото хрупкой, красивой, русоволосой женщины с широко раскрытыми, будто в испуге, глазами; на уровне ее груди был напечатан номер. «Воровка-рецидивистка, я ее знаю… Она стала ласковой со мной с тех пор, как узнала, что у меня есть эта фотография, понимаете?»

– А как же.

– С такими женщинами надо уметь себя вести, – усмехнулся оливково-желтый месье Гобфен, – тогда они сама любезность… А фото вот этого господина мне передали сегодня утром…

Д. сразу же узнал себя на моментальном снимке, тайно сделанном на улице. Они приняли предосторожности! Но кто выследил меня, и где? Шесть месяцев назад, когда он тайно привез из Мадрида шестьдесят фотографий из досье Алькантары… «Кто это?» – спросил он с деланным равнодушием. На снимке, украдкой сделанном где-то на Бульварах, был изображен улыбающийся человек в очках в черепаховой оправе, верхнюю часть лица скрывала тень от фетровой шляпы; он стоял возле автомобиля, подняв воротник пальто. Позади аптека, две женщины, снятые со спины… Рядом с ним в кадр попало чье-то плечо… Кто? На обороте было написано: Х., он же Изорэ, он же Марсьен, он же Сондеро-Рибас, он же Хуан, он же Стеклянский, он же Бронислав…

1) Фотография явно исходит от Них, от наших.

2) Более поздних фото у них нет. Или они не хотят их раздавать… Хорошо.

3) Они не назвали Малинеско и Клемента, следовательно, не хотят раскрывать явочную квартиру… Значит, меня обвинили в том, что я работаю на других… на кого?

4) Плохое качество изображения. Узнаваема только нижняя часть лица…)

– Мошенник? – предположил месье Баттисти.

– Подозрительный иностранец, подозревается в шпионаже… Подумайте, разве могут эти пташки останавливаться в таких добропорядочных отелях, как наш! Они же вхожи во дворцы.

Месье Гобфен впервые посмотрел прямо в глаза Баттисти.

– Я все больше прихожу к выводу, – выразительно заметил Баттисти, – что вы ошибаетесь относительно негра.

– А я, – в тон ему ответил месье Гобфен, – почти уверен в обратном.

«Месье…» И удалился с самой вежливой улыбкой, на которую был способен этот притворщик в черном костюме.

* * *

Д. не хотел показывать, что обеспокоен: чета Баттисти осталась в отеле. Позади бюро у входа начинался холл, скромно обставленный плетеными диваном и креслами. На круглом столике валялись туристические буклеты. С этого неуютного места можно было наблюдать за уличными прохожими, за всеми, кто входит и выходит из отеля, а также за месье Гобфеном. Здесь обыкновенно кто-нибудь находился: то курил, уткнувшись в журнал, какой-то толстяк, то, вооружившись карандашом, разгадывал кроссворды молодой человек. Ни тот, ни другой не интересовались происходившим в этом уголке, похожем на дно бокала, где они высыхали, подобно остаткам влаги. Д. занял одно из кресел напротив читающего толстяка. Тот высморкался. Сидевший за бюро месье Гобфен снял трубку телефона. «Алло, Феликс? Это Гобфен. Такси на пять двадцать пять…» Самое обычное распоряжение, ничего особенно, только цифра 525, отметил Д. Голос дамы отозвался в ушах и принес облегчение. «Вы не забыли заказать машину на полшестого?» «Нет, мадам, можете не беспокоиться, мадам…» Пять тридцать – это все-таки не 252, да и машину она могла заказать заранее. Облегчение опять уступало место тревоге. Толстяк листал журнал. Уходя, он окинул Д. тяжелым взглядом. Ключа в бюро не оставил, прошел мимо Гобфена, будто не заметив его. Невежливо. «А если пойти за ним?» – подумал Д. Приход Надин отвлек его от безумных мыслей, но Гобфен снова взял трубку телефона. «Ну что, – спросила Надин, – ты идешь?» Д. едва заметно кивнул; очень медленно достал коробок спичек, собираясь зажечь папиросу. Гобфен позвал к телефону месье Стивенсона – имя всемирно известного писателя, автора «Острова сокровищ», по ассоциации с ним вспомнился Милтон, его «Потерянный рай». «Yes? Sir… I received at three forty a wire for you… Yes, Sir…»[1] Сообщил о телеграмме с почти двухчасовым опозданием? Непонятно. А что означает 340 по коду? Я схожу с ума, подумал Д. Он вышел. На улице столько народу, в толпе никого не заметишь. Толстяк возвращался в отель под руку с женщиной, похожей на испанку. «Очень просто, они собираются вместе провести ночь, поэтому он и взял с собой ключ… Если только он не привел ее, чтобы показать меня…» Пара, чуть склонившись вперед, вошла в отель – так бросаются в пропасть.

…Не в их интересах арестовывать меня. Я мог бы тогда обратиться за защитой к французским властям. Им нужно лишь найти меня, это хуже всего. Уже нашли? Вопрос сводится к месье Гобфену. Чаша весов колебалась между да и нет. «Надин, мне нужно посмотреть подшивку «Матен»». Оживление городских улиц всегда действовало на Д. успокаивающе, хотя было бы ошибкой считать себя в большей безопасности, затерявшись на тротуаре среди множества людей, чем в четырех безмолвных стенах. Быть может, уличная толчея наводит на мысли об открытом бое, лицом к лицу. Толпа может сыграть на руку преследователям одиночки. В ней у него больше шансов; но когда ему противостоит хорошо оснащенная организация, вероятность несчастья сводит это преимущество на нет. Тем не менее, улицы большого города, где может поджидать столько ловушек, предоставляли Д. поле для инициативы. Горожанин, даже обложенный со всех сторон невидимыми преследователями, на каждом перекрестке должен рассчитывать на себя, противостоя нежданным встречам с той же волей к жизни, что дикарь в родных джунглях, использующий их как укрытие – нет, иллюзорное укрытие перед лицом хорошо организованной облавы. Но действительно ли облава хорошо организована? Если зверь не обезумел от страха, у него всегда есть возможность спастись. Человека отличает от зверя то, что он не должен терять рассудок ни при каких обстоятельствах.

В окрашенном грязно-красной краской здании редакции «Матен» с большими окнами негромко гудели станки. Бруно Баттисти без труда получил подшивку газет за последнее время. Преступление произошло не на площади Клиши, а на улице неподалеку от площади Бланш, статью иллюстрировала плохого качества фотография – похожая на жирного таракана, раздавленного на бумаге. Тело юноши, лежащего на животе, с вытянутыми вперед связанными руками. Постельное белье под горлом покрыто черными пятнами. Репортер, полуграмотная шпана, писал о жертве как о «последователе британского эстета Оскара Уайльда, скабрезные похождения которого не сходили в свое время с газетных полос…» – Кретин, кретин! Упоминание о «загадочном чернокожем танцоре» развеяло туман подозрений вокруг месье Гобфена.

– Все в порядке, Надин. Хочешь, отдохнем где-нибудь сегодня вечером?

– Это будет непросто, – ответила молодая женщина, улыбнувшись в знак согласия. – Но если ты хочешь…

По привычке он просмотрел раздел объявлений, который не читал после своего бегства. И обнаруженный там призыв поразил его, словно неожиданный удар. «ЖОСЛИНА умоляет Ива написать ей. Срочно. Большое горе. Остаюсь верной.»

– Надин, это от Дарьи.

– Саша, я думаю, мы можем ей доверять…

Мы больше никому не можем доверять. И никто больше не поверит нам. Ужасная связь, самая спасительная в мире людей, эти невидимые нити из золота, света и крови, объединяющие тех, кто предан общему делу, – мы разорвали их, а подозрение разорвало еще раньше, как – неведомо… «Ты всем веришь. В мире больше не осталось веры. Все рухнуло. А мы были сама вера. Думали, что постигли путь Истории и можем двигать ее вперед… И кто мы такие? Пойми…»

Д. не стал говорить этого. Высокие заброшенные ворота Сен-Мартен походили на триумфальную арку, посвященную забытым победам. На высоте человеческого роста старые камни покрывала беловатая плесень старых афиш. Перед ними останавливались люди в поисках пропитания – или хорошего бифштекса, если повезет – готовые ради этого копаться в любой грязи. Смирим гордость! Треть модисток, цветочниц и швей, которым требуются ученицы и подмастерья, поставляют девушек в дома терпимости, если не на панель. Объявления мебельщиков выглядят честно, как и предложения о ремонте велосипедов (хотя последние привлекают внимание угонщиков), ведь хорошенькая девчонка не может столярничать, не правда ли? Когда они шли к площади Республики, в серых, напоенных легкостью сумерках начали зажигаться первые вечерние огни. У Д. кошки скребли на душе, он упрекал себя за то, что старая дружба заставляла его возобновить прерванные отношения. Призыв Дарьи вызвал воспоминания о самом далеком, самом чистом в его прошлом. Да, было и чистое, даже в жестокости.

– У меня уже не будет времени увидеться с ней, – сказал он громко, ища оправдания. Через пять дней мы уезжаем.

– Сделай невозможное, Саша, ты не можешь ее так оставить. Нам нечего опасаться с ее стороны.

Пять дней, и страница будет перевернута. Вывески Парижа зажигались волшебными огнями, за всеми стоял торг, за многими – торг грязный и бесчеловечный, но свет их создавал какую-то фантастическую поэму. Маленькие кофейни и их симпатичные посетители, металлические будки туалетов на краю тротуаров, внизу которых можно было видеть края штанов писающих людей (пейте, граждане, писайте, граждане, жизнь хороша, чего стесняться! И пусть хоть весь бульвар это видит!), витрины часовщиков, обувщиков, книжных магазинов, забегаловки, цветные открытки грубовато-шутливого содержания, – вульгарная и гордая цивилизация, превыше всего ставящая комфорт, где человеку предоставляется максимум возможностей жить легко, а значит, свободно, не напрягаясь.

Весьма опасно не напрягаться… Очарование Парижа, которого не найти больше нигде на свете, в том, что здесь забываешь о жестокости, о продуманной суровости, которые создают великие державы. Даже в пороках до времени видится некое величие (любое величие в обществе служит питательной почвой для пороков). Можно дорого заплатить за неловкую попытку жить по-человечески, когда для этого открывается столько возможностей…

За стенами одинаково шестиэтажных домов люди жили изолированно, со своими драмами, хорошо питались – чувственные, порой утонченно сентиментальные, не чуждые и своеобразной жизни духовной; на широкой, не шикарной, но ярко освещенной площади Республики слышалась не только французская речь, но и идиш, девицы за стеклянными витринами кафе были из простонародья, служанки, торгующие любовью – тоже своего рода служба…

Две тысячи прохожих, спешащих по своим делам, не замечали одинокую, декоративную, разоруженную статую Марианны, бронзовый цветок на каменном постаменте. Всё по фигу! Тоже жизненная позиция, быть может, самая реалистичная, кто знает? И республиканская…

Через несколько дней все это станет прошлым, наложится на другие щемящие воспоминания, уйдет навсегда. Спасская башня и Собачья башня… Изящный серый монастырь и прямая колоннада Смольного… Что станет с Парижем, что станет с нашими башнями?

– Поедем на Левый берег, Надин, хорошо? Выше нос. Я угощу тебя шампанским.

Выше нос, это и к нему относилось. Призыв Дарьи разбередил старые, незажившие раны. Раны воспоминаний, которые разум не в силах излечить.

* * *

Началось с удивления, что энтузиазм возможен, что новая вера сильнее всего, что действие важнее счастья, что идеи реальнее фактов, что мир значит больше, чем моя жизнь. Службе снабжения одетой в отрепья армии потребовалась униформа – или какая угодно одежда – для рабочих и крестьянских батальонов. (А еще был батальон воров, жуликов, грабителей, каторжников и сутенеров, не хуже прочих…) Районный комиссар раскатывал «р», глаза, плечи, бедра, все мускулистое тело бывшего акробата находилось в движении; он говорил: «За шесть недель учений я превращу вас из последних м… в сносное пушечное мясо, и кто поудачливей – выживет. У меня есть несколько опытных унтеров и старорежимный капитан, выдрессированные как цирковые собачки. Но мне нужны штаны! Можно славно воевать за Революцию без мужества, без офицеров, без топографических карт, почти без снаряжения. Все есть у врага, надо только взять. Но нельзя сражаться, когда нечем прикрыть задницу. Штаны – вот что нас спасет!» Какой-то эрудит запротестовал: «А как же санкюлоты французской Революции…» «Они носили брюки!» Мне было поручено достать материю на местных мануфактурах. Я действовал решительно, так как даже для самых узких штанов требовался драп. И отправился на социализированную мануфактуру. Широкая деревенская улица с окрашенными в светлые цвета домиками привела меня в разорённую слободу. Дальше начиналась степь, где небо соприкасалось с бесплодной землей. Выбитые стекла красно-кирпичной мануфактуры свидетельствовали о запустении; за зияющими в ее ограде дырами виднелись внутренние дворы, ставшие пустырями, вдали чернел лес. Каждую ночь ограда потихоньку уменьшалась, местные жители растаскивали ее на дрова. Умирающая мануфактура внушала мне отвращение. Я знал, что микроскопический, но непобедимый грибок точил ее деревянные перекрытия; что из четырехсот работниц, по меньшей мере, сто пятьдесят влачили голодное, отравленное бездельем существование. Старухи, зачем-то задержавшиеся на этом свете, вдовы, потерявшие мужей на войне, матери сгинувших солдат, бродивших, быть может, в этот час где-то по дорогам мира, где царил Антихрист. Проданная корова, украденная собака, кошка, убитая калмыком – я представлял, что женщины эти потеряли бы всякий смысл жить, если не приходили будто сомнамбулы, к своим прядильным станкам и, сжав опущенные руки, не делились бы друг с другом своим горем. Приходили и странные молодые женщины, истощенные, но наглые, чтобы украсть последние катушки ниток, иголки, куски приводных ремней, которые выносили, спрятав между ног. Зимы в этом городе стояли полярные, а снабжение казалось хуже, чем где бы то ни было (каждый город мог бы так же сказать о себе, и был бы прав, но логика здесь не действовала…).

Соответственное общественное сознание… Мне показалось, что я попал на заброшенную мельницу. В кабинете директора сохранялся какой-то призрачный уют; стол, покрытый ободранной зеленой тканью, продавленный диван, пальма, засохшая еще прошлой зимой… Молодая женщина встретила меня резким вопросом: «Что вам нужно, гражданин? У меня нет времени, гражданин». Тогда я смотрел на женщин с особым вниманием… На этой была коричневая шерстяная юбка, кожанка, слишком большие ботинки, голова повязана пуховым платком. Похожа на монашку. Я понял, что она хрупкая и чистая, целомудренная. Бледное овальное лицо было истощенным, но очаровательным. Синеватые веки, длинные ресницы, суровость. Некрасивая или хорошенькая, можно было лишь догадываться. «Секретарь парткома?» – спросил я. «Это я, – ответила Дарья. – Партком – это я. Остальные дураки, либо бездельники».

Я сообщил о своем поручении. Контроль, настоятельное требование от имени Районного Экономического Комитета, в силу полномочий, данных центральным органом, требования службы снабжения; право передавать в Народный трибунал дела о саботаже, даже непредумышленном, и сообщать о малейших проявлениях недовольства в ЧК…

«Что ж, – сказала Дарья, не скрывая раздражения, – с вашими приказами, угрозами, бумажками и трибуналами не сшить и пары кальсон… И предупреждаю вас: если вы привыкли арестовывать, вы здесь никого не тронете, если только не бросите меня в тюрьму, хотя бы все здесь воровали, а я нет. Я теперь поговорим откровенно: продукция выпускается. Мануфактура работает, как только может работать на одной пятой своих мощностей… Идемте».

Сто пятьдесят четыре работницы действительно занимались делом. Стук швейных машинок обрадовал меня. Горели печки, пожирая двери и половые доски соседних цехов. К следующей неделе мне пообещали четыре сотни штанов, столько же рубах и кителей. В детском голосе Дарьи звучали извинение и одновременно вызов. «Мы можем работать таким образом три или четыре месяца. Я распорядилась топить гнилыми половыми досками из соседних цехов. Это незаконно, у меня нет разрешения Комиссии по сохранению национализированных предприятий. Я продаю крестьянам пятую часть продукции, а также брак, это позволяет мне распределять картошку среди работниц. Это тоже незаконно, товарищ. За шестьдесят процентов сырья я плачу натурой, и это незаконно. Я еженедельно выделяю красное или белое вино беременным, выздоравливающим больным, работницам старше сорока пяти лет, тем, кто ходит на работу десять дней подряд, короче, всем. Это, вероятно, также незаконно… А чтобы не попасть в тюрьму, отправляю коньяк председателю ЧК».

«Конечно, все это незаконно, – сказал я. – Реквизированные алкогольные напитки должны передаваться в распоряжение Бюро народного здравоохранения… Но где вы их берете?» «В погребе моего отца, – сказала она, слегка покраснев. – Мой отец – славный человек, но либерал, совершенно ничего не понимающий; он бежал…».

Такой была девятнадцатилетняя Дарья в тысяча девятьсот девятнадцатом году, в эпоху голода и террора. Мы прошлись по цехам, одни из них работали, а в других через дыры в полу виднелось плиточное покрытие фундамента. И я передал Дарье в одном пакете доносы пролетариев на «вредительскую подрывную контрреволюционную деятельность дочери бывшего капиталиста, эксплуататора народных масс» и Патент на Конструктивную Незаконную Деятельность.

В 22-м году, после многих потерь, я встретил ее в Феодосии, где она лечила легкие, «такие же прогнившие, как полы мануфактуры, помните?», и пыталась поддержать жизнь в десятимесячном рахитичном ребенке, который вскоре умер. Дарья руководила школами, «без тетрадей, без учебников, где детей было в два раза больше, а учителей в два раза меньше, чем требовалось», на пределе нервных сил. Голод, красный и белый террор. От непосильного труда красота ее угасла, нос заострился, губы побледнели, уголки рта опустились. Она показалась мне ограниченной, почти глупой, истеричной, когда однажды прохладным вечером, на покрытом галькой берегу, залитом волшебным светом звезд, я попытался, чтобы развеять ее горечь, оправдать действия Партии… В черном кружевном платке на голове, с руками, опущенными на колени, согнувшаяся, похожая на печальную девочку, Дарья отвечала мне коротко, рублеными фразами, с холодным спокойствием, казалось, поносила идеи, без которых мы не могли жить:

«Я не желаю больше слышать теоретических рассуждений. И цитат из прекрасных книг тоже! Я видела убийства. Их, наши. Они-то созданы для этого, отбросы истории, бесчеловечные пьяные офицеры… Но если мы не отличаемся от них, значит, мы предатели. А мы предавали не раз. Посмотрите на эту скалу над морем. Отсюда связанных офицеров сталкивали ударами сабель… Я видела, как падали эти связки людей, они были похожи на больших крабов… Среди наших слишком много психопатов… Наших? Что у меня общего с ними? А у вас? Не отвечайте. Что у них общего с социализмом? Молчите же, иначе я уйду».

Я замолчал. Потом она позволила мне обнять ее за плечи, я ощутил ее худобу, прижал ее к себе в порыве нежности, я хотел лишь согреть ее, но она похолодела. «Оставьте меня, я уже не женщина…» «Ты всегда была только большим ребенком, Дарья, – сказал я, – чудесным ребенком…» Она оттолкнула меня с такой силой, что я едва не потерял равновесие. «Будьте же мужчиной! И приберегите ваши пошлости для более подходящего случая…» Мы остались хорошими товарищами. Подолгу гуляли по бесплодным греческим холмам Феодосии. Солнце согревало источенные скалы, море было удивительно лазурным, зеленел пустынный горизонт. Большие синие птицы, еще более ласковые, чем море, иногда садились неподалеку и глядели на нас.

«Вы не увлекаетесь охотой? – спрашивала Дарья. – Вам не хочется подстрелить их?» Она похоронила ребенка, вылечила легкие, ожила.

Я вновь увидел ее в Берлине, на приеме в торгпредстве. Дарья была элегантной, выздоровела, помолодела, она выполняла конфиденциальные поручения, помогая некоторым заключенным. Воспитанная немецкими и французскими гувернантками, она изображала жену политзаключенных, которых посещала. Тюрьмы Веймарской республики содержались неплохо, в них царили либеральные порядки, особенно если подмазывать начальство в твердой валюте. «Что вы думаете об этих людях, Дарья?» «Они замечательные и посредственные. Я очень люблю их. Но с ними не сделаешь ничего путного». И улыбнулась белозубой улыбкой.

Мы согласились с тем, что Запад слаб: давно укоренивший и перешедший в привычку эгоизм, полное забвение неумолимой суровости истории, деньги, возведенные в фетиш, медленное сползание к катастрофе в стремлении избежать неприятностей… Абсурдное убеждение, что все утрясется само собой, и жизнь будет продолжаться… «Мы, – говорила Дарья, – мы знаем, что такие утряски бесчеловечны… В этом наше превосходство». Год, проведенный в тюрьме одной из стран Центральной Европы, не дал ей проникнуться горечью от осознания наших первых кризисов.

Годы спустя мы шли по Курфюрстендам к Ам Цоо среди возбуждения, света, роскоши, соблазнов берлинской ночи. Редкие безработные встречались в толпе богатых людей, господ с жирными как у свиней затылками, дам гренадерского роста, закутанных в меха. Накрашенные девицы – лишь на них было приятно смотреть – зазывали порочных молодых людей. Дарья неожиданно спросила меня: «Наши безработные переходят на сторону нацистов, которые расплачиваются с ними супом и ботинками… Как ты думаешь, чем все это закончится?» «Чудовищной бойней…» Мы вновь встречались в Париже, Брюсселе, Льеже, Штутгарте, Барселоне…

Дарья вышла замуж за инженера-конструктора, который оказался замешан в дело технических специалистов; она подала на развод. «Он честный, но упрямый. Мы строим не так, как другие, мы строим, как возводят на фронте бетонные укрытия… Он никогда не поймет, что эффективность важнее разума и справедливости; и если приносят в жертву миллионы крестьян, нечего щадить и техников…» Я был счастлив, что она стала такой рассудительной. Черные годы шли чередой, но мы, работники спецслужб за границей, не могли всего знать и понимать. Нам было известно, что на вчера еще непаханных землях встают новые города, что за пять лет из ничего возникает автомобильная, алюминиевая, авиационная, химическая промышленность.

На берегу пепельно-серого Мааса, возле сурового старинного Дома Курция, похожего на каменный сундук, скрывающий сокровища древних мастеров, Дарья пылко рассказывала о побочных продуктах производства стали. «Производство все расставит по своим местам. Рациональное использование побочных продуктов значит сейчас больше, чем идеологические ошибки или судебная несправедливость. Со временем мы исправим все ошибки, лишь бы были аптечки для лекарств… Если на этом пути кто-то из политиков несправедливо потеряет свою репутацию, это не так важно. Разве ты со мной не согласен?» Меня обуревали сомнения. Разве при производстве аптечек и доменных печей не нужно думать о человеке, о сегодняшнем работяге, великом труженике, который не может страдать под ярмом ради будущих лекарств и рельсов? – Цель оправдывает средства, ложь во спасение. Средства должны соответствовать цели, и только тогда она будет достигнута. Если мы раздавим человека сегодня, сможем ли мы сделать что-то стоящее для тех, кто придет завтра? И для самих себя? Но я был благодарен Дарье за ее уверенность, по крайней мере, внешнюю.

Когда наша кровь окропила страницы всех газет, когда она потекла по всем сточным канавам, Дарья, казалось, постарела, стала походить на горькую монашку, скривившую сжатый рот, и мы перестали говорить о том, что вынудило бы нас благоразумно притворяться и лгать или поставило бы все под сомнение, показало бы наше бессилие, привело бы к признанию того, что из боязни предательства мы готовы бежать и предавать… Мы обсуждали фильмы и концерты. Но однажды в кинотеатре на Елисейских Полях у Дарьи произошел нервный срыв. Казалось, она разрыдалась из-за драмы Майерлинга… Это было на следующий день после тайной казни двадцати семи.

* * *

Погребок был наполнен бешеным уханьем там-тамов. Праздничный шум волнующего праздника в пустыне ночи, отдававшийся под низкими сводами. Несколько темнокожих мужчин в белых костюмах весело и неистово играли на своих африканских инструментах. В свете яркой лампы плясали их худые руки, сверкали белые зубы, за вызывающим смехом крылась животная тоска. Их группа закрывала проход в маленький уголок, где развлекалась избранная публика. Желтолицый парень в шароварах и феске разносил подносы с аперитивом. Самый молодой из музыкантов с грацией изнеженного атлета нырнул в это укромное место… Другая часть зала, в которую можно было попасть с улицы, спустившись по кривой узкой лестнице, придерживаясь за выбеленные стены, представляла собой довольно убогое алжирское кафе, слабо освещенное, разделенное на несколько ниш, где группы и пары сидели за крытыми старыми скатертями столиками. Варварский ритм, сотрясавший стены резкими волнами, проникал в головы, глотки, нервы, глаза, как примитивный яд.

– Надин, я много думал о Дарье и думаю, что ты права. Я должен с ней увидеться.

Подходил к концу невеселый вечер, когда они старались избегать освещенных мест, кинотеатров, кафе, бульваров, опасаясь случайной встречи. Здесь они чувствовали себя в безопасности под защитой полумрака, низкие своды сообщали им особую близость, в нише напротив они могли видеть лишь длинные женские ноги в черных сетчатых чулках. Женщина с роскошными рыжими волосами бросалась в объятья невидимого мужчины. Красноватый кончик ее папиросы медленно поднимался к губам. Под потолком клубился табачный дым. Когда музыка прекращалась, тишина обрушивалась на них, будто бесчисленные капли воды, в голове звучал шум прибоя… К счастью, паузы длились недолго, транс возобновлялся.

Надин с умоляющим видом повернулась к Саше.

– Нам действительно нужно возвращаться в этот грязный отель? Я боюсь его. Задержимся здесь подольше.

– Но это очень хороший отель. Что тебе нужно?

– …Что это за преступление, о котором ты прочитал в газете?

– Которое не должно меня интересовать, хотела ты сказать. Я проверял даты.

Надин прижалась к нему.

– …Если бы ты знал, как я устала от преступлений. Мне кажется, что пассажиры метро только и думают, что о них. Одни боятся, наблюдают, другие возбуждаются от преступлений, все будто запутались в одной сети… Ты думаешь, это когда-нибудь закончится?

Приглушенный, оглушающий шум там-тамов обрушивался на них своей благодетельной тяжестью. Д. втянул носом воздух, наполненный шумом, дымом, пахнущий плесенью и потом. От берберов или арабов, исполняющих эту пронизанную эротикой музыку оазисов, исходила плотская радость… Вот чего лишились цивилизованные люди: радости скакать вокруг огня под ритмичный грохот барабанов, простого опьянения жизнью. И в этом, должно быть, кроется причины многих странных и страшных преступлений…

– Надин, через несколько дней со всем этим для нас будет покончено…

Д. размышлял: «Если только не будет покончено с нами… Впрочем, мы на положении жертв… Уже наполовину свободны… Ненавижу быть жертвой… Хуже только одно. Часто жертву и мучителя, казнимого и палача связывает своего рода сообщничество… нездоровая идея… Немезида…» Когда мы совершали столько ужасных вещей ради будущего, мы чувствовали себя правыми. Ибо хотели прорвать замкнутый круг войны и бесчеловечности. И порой у нас возникало чувство, хотя даже саму мысль об этом мы гнали прочь, что мы заслуживаем кары… Что кровавый круг, который мы стремимся прорвать, сомкнется вокруг нас. Отказаться от насилия? Если бы только это было возможным! (Перед глазами встала тень давно исчезнувшего товарища, павшего на Дальневосточном фронте, погребенного под снегом с жалкими военными почестями, под звук жалких материалистических речей: «Вечная память тебе, брат!» Красивый парень, похожий на льва, после победы, увенчанной массовой бойней, пьяно, но пророчески восклицал: «Вот увидите, друзья! Победим мы или потерпим поражение, через десять месяцев, через десять лет, всех нас в конце концов расстреляют. И поделом!» Мы вылили ему на голову ведро холодной воды. Самый старший из нас, считавшийся мудрецом, изрек: «Немезида».

Я вспылил: «Что общего между древнегреческими мифами – черт бы их побрал! – и нашей марксистской революцией?» Старший товарищ назвал меня дураком. Он писал замечательные исследования по проблемам культуры. Книги его пошли под нож, а сам он умер от цинги за Полярным кругом, где ни знания, ни идеи, ни культура, ни подлинный стоицизм не стоили теплой оленьей шубы.)

На сцену вышла южнооранская танцовщица. (…Цивилизации северного оленя известны греческие танцы, пришедшие с Понта Эвксинского… Угро-финны, монголы и скифы подражали обрядовым пляскам Ионических островов… В танце есть преемственность, сохраняющаяся, пока существует человечество… Над этим стоит задуматься.) Это была крепкая, темнокожая, янтарно-смуглая девушка, высокая, широкобедрая, нежно играющая мускулами. На ней был шафранно-желтый тюрбан, грубая ткань прикрывала полные груди, из-под широкой юбки в складку виднелись лишь пальцы ног. Сначала она медленно, волнообразно двигала руками, затем ее пупок затрепетал, в гладком темном животе, казалось, сосредоточилась вся женская жизненная сила. Широкое лицо, на котором застыла ленивая улыбка, выражало лишь беззвучное животное блаженство. Д. любовался ею сначала издалека, то есть с другого витка единой спирали, по которой мы все движемся. Прекрасное создание, танцующее для нас, помоги мне избавиться от проблем, воспоминаний, тревоги, горечи, которые поднимаются во мне, как в тебе – самые древние желания! Благодарю тебя. Танцовщица, вытянувшаяся подобно далеким пальмам, вдруг встрепенулась в сладострастном порыве. Ее живот, бедра, покрытые потом, глаза, излучали радость. Подняв руки, она сорвала тюрбан, превратив его в шарф, который обмотала вокруг пояса подобно огромной розе из шафранного шелка, трепещущей между бедер. И упала на колени, изогнувшись, расслабившись после порыва страсти.

– Эта прекрасная кобылицы отвлекла тебя от черных мыслей, Надин? Пойдем?

Они вышли из погребка. Улица была охвачена полночной дремой. Перед решеткой на бульваре Сен-Мишель они остановились, гладя на уснувший Люксембургский сад, совсем другой в ярком или тусклом свете дня. От куч опавших листьев исходил запах разложения. Обнаженные деревья протягивали во мрак свои ветви без тени, без времени.

– Вот будущее, – сказала Надин.

Д. резко сжал ее руки.

– Не знал, что ты так слаба. Я запрещаю тебе быть такой. Чего ты боишься? Что нас убьют, как многих других? Это бы лишь принесло облегчение. Говорю тебе, мы заново начнем жизнь – вслепую. Мы работали ради жизни; что ж, мы имеем на нее право.

Из мрака возникла и приблизилась к ним прихрамывающая тень: это оказался опирающийся на палку старик в мятой фетровой шляпе. Тягучий, надломленный голос очень тихо произнес:

– Не надо, мсье, устраивать сцены дамочке. Ну что она может поделать? Что вы думаете?

– Слышишь, – воскликнул Д., – сама ночь говорит с нами… Что ты можешь поделать?

Хромая тень прошла мимо, оставив после себя шлейф затихающих слов. «Конечно, ночь иногда говорит, почему бы ей не говорить? Ну да…»

Надин и Д. дружно рассмеялись. Пора возвращаться. Кафе отбрасывали уютные отблески на тротуар. В конце улицы Суфло перистиль Пантеона возвышался над окутанным туманом некрополем, а на бульваре Сен-Мишель жизнь продолжалась в своем неизменном очаровании.

* * *

Предосторожность можно считать абстрактной и прикладной наукой, вроде геометрии (неэвклидовой, само собой). Дано: произвольная плоскость А, ограниченная подвижными прямыми и кривыми О (от слова «опасность»); найти точку Z, также подвижную, в одной или нескольких зонах Т («труд») на максимальном удалении от линий О… При решении задачи учитывать также неизвестные четвертого измерения R и У, которые определим как организацию и ум противника. Учитывать и пятое измерение Р, психологию: нервы, страх, предательство; и, наконец, случай Х… Противопоставим им измерение М («мы»), включающее в себя нашу организацию, наш ум, наше хладнокровие. Для Д. отныне седьмое измерение М совмещалось с четвертым, пятым и шестым! Он потерял ориентиры необходимые для попадания в точку Z. Никакой поддержки ни от кого и ожидание любой неприятности от службы, к которой он принадлежал еще накануне. С каждым днем они приходили в себя, выдвигали вперед тяжелые орудия, расставляли ловушки. Невозможно догадаться, что они знают, какие приказы получают, какой готовят удар. Не следует исключать и на первый взгляд невероятное предположение об умышленном бездействии с их стороны. Подавая в отставку, Д. формально не нарушал ни одного положения специального закона, невыполнение которого карается смертной казнью; но положения эти не предусматривали уход в отставку. Неписаный закон требовал уничтожать всякого агента, не повиновавшегося приказу, а осуждение режима есть самое тяжкое неповиновение, ибо означает мятеж этого метафизического Х, человеческой совести, самое существование которой способно привести к краху того, что мы называли «железной дисциплиной», а другие – дисциплиной трупов. Будучи гражданином, Д. подпадал под действие закона, карающего (смертью без суда, после простого установления личности) дезертирство солдата за границей, пусть даже в мирное время. Кроме того, он отдавал себе отчет в существовании всеобщего психоза, поскольку против него выступил. Если бы он просто ушел, не совершая предательства, сохранив верность, насколько это вообще возможно для человека (чертовски неопределенная формула!), не одобрив лишь нетерпимость, которая губит нас, если бы он канул в безвестность, – любого начальника, который допустил бы подобное, сочли бы безумцем или сообщником, которого следует незамедлительно ликвидировать.

Он понял, что не может больше доверять никому и ничему. А без этой непоколебимой уверенности невозможно быть тайным агентом. Организация не оставит вас; в любых, даже самых критических обстоятельствах организация будет вновь и вновь плести свои сети ради вашей защиты; каждый член организации, даже если он вас ненавидит, выполнит свой долг по отношению к вам; на самой вершине иерархии начальники, обладающие всеми тайными средствами, не допустят ничьей гибели, если на то нет причин высшего порядка – знание этого создавало ощущение безопасности в самых рискованных ситуациях. («Каждый из нас может погибнуть лишь по своей вине или от нашей руки! – заявлял один из вождей. – Для нас не существует непреодолимых препятствий.» И Д. пятнадцать лет проработал в дюжине стран, в том числе в этом ужасном осином гнезде, Третьем Рейхе, где все, что они делали, уничтожалось с дьявольской педантичностью.

Теперь встреча с Дарьей ставила перед ним ряд маленьких, но неразрешимых проблем. Д. не сомневался, что на Дарью можно положиться, что она переживает период глубокого разочарования, что она питает к нему дружбу, которая сильнее любви. Но именно поэтому она могла сама попасться в невидимую сеть. Свое неприятие происходящего она также скрывала под маской безнадежного лицемерия. Ей не доверяли, потому что в течение полугода не давали серьезных поручений. «Отдыхайте, – говорили ей, – после Испании вам нужно восстановить нервную систему…» В конце концов, он разработал следующий план. Позвонить Дарье и назначить ей встречу всего через четверть часа напротив такого-то дома на малолюдной улице Сен-Пер. Сверим часы. Поймать машину, отвезти ее? Куда? Удобнее всего было бы зарезервировать комнату в каком-нибудь укромном отеле. Но хотя Дарья и не страдает предрассудками, не будет ли ей неприятно попасть в двусмысленное положение любовного свидания? Кроме того, горничные иногда подслушивают под дверью; их может заметить какой-нибудь нечаянный соглядатай… Мы явили бы собой весьма подозрительную пару, чуждую удовольствий и пороков, братскую, опустошенную взаимными откровениями… Париж со своими неисчерпаемыми возможностями не мог дать им убежища для прощания, пронизанного горькой честностью.

Д. отверг мысль о музеях, церквях, вокзалах, скверах, парках, таких пленительных Бют-Шомон и Монсо; мог пойти дождь, стояли ноябрьские холода, это было бы душераздирающе тоскливо, также как пойти на кладбище Пер-Лашез, в последний раз поклониться Стене Коммунаров – им повезло, коммунарам, они пали на пороге будущего! Ладно, наплевать на плохую погоду! Ему хотелось на воздух. Мы пойдем в Ботанический сад. В маленьких кафе по соседству есть тихие укромные зальчики, предназначенные для переживающих крушение парочек. Самые драматичные сцены быта, если разыгрываются вполголоса, не удивляют ни официанток, ни хозяек, которые незаметно наблюдают за ними из удовольствия прочесть на следующий в день в газетах об очередной трагедии: «Любовники бросились в Сену… Она убила его и покончила с собой выстрелом в сердце». Когда узнаешь лица на фотографиях, газетные строки оживают. Ну да, они сидели за тем столиком в глубине, это точно они, помните? Злобно поджавшая губы брюнетка: «Что-то заставляет меня сомневаться…» Подобные удачи происходят нечасто, большинство парочек мирится или расходится, не привлекая внимания репортеров криминальной хроники.

Узкие аллеи, усеянные чистым гравием, пересекали Школу Декоративных Кустарников, Школу Саженцев… Побуревшие кустарники, бесцветное небо, прямые дорожки выглядели бедно. Дарья сказала:

– Я принесла тебе послание от Кранца…

Неприятная неожиданность. Значит, Дарья вызвала его, не повинуясь отчаянию, а по приказу? Ловушка захлопывается?

– От Кранца? Он в Париже?

– Ничего не бойся. Он приехал с проверкой. Это он получил твое послание.

(«Он не имел права вскрывать его… А может, он на все имеет право…»)

– Я работаю с ним. Он знает о нашей дружбе. Он оказался настолько понимающим… Не знала, что в нем может быть столько доброты. Он сказал мне: «Бедный мальчик! Он превосходно справляется со всеми поручениями, мы предложим ему важный пост на Востоке… Грядет война, нам не хватает людей его закала. Отыщите его, найдите его любой ценой… Скажите, что в настоящий момент ему нечего опасаться, что я смогу его защитить, я обладаю очень большим влиянием… У него сдали нервы. А мои нервы, думаете, в порядке? Я уж не спрашиваю о ваших… Мы живем в ужасное время, время беззакония, нам необходима слепая вера, надо действовать с удвоенной энергией, чтобы не погибнуть, чтобы все не погибло, я хотел сказать, ибо он, вы и я значим так мало! Я еще могу сжечь его письмо, добиться для него прощения… Разумеется, ему придется возвратиться; но я обещаю ему интересную работу в сфере хозяйственного планирования, работу нелегкую. О нем забудут, затем вознаградят, и когда-нибудь он еще будет благодарить меня за то, что спас его от самого себя…» Вот, Саша. Кранц умоляет тебя о встрече, хотя бы самой короткой. Я уверена в его искренности…

– Ах, ты уверена…

Д. похолодел. Не следовало с ней встречаться! Глупая сентиментальность, воспоминания о героическом времени и все такое прочее. Сколько раз Кранц говорил уже подобные вещи? И сколько человек дали себя обмануть и погибли? Если он искренен, что не так уж невероятно, то искренна ли система? Система плюет на искренность Кранца и идет своим путем. Я поступил правильно, дав Дарье лишь двадцать минут на то, чтобы одеться и приехать на место встречи, кто знает, не предупредила ли она всю свору? Она могла позвонить. Внимание Д. привлек пожилой господин, прогуливающийся взад и вперед по Аллее Саженцев. Но мальчик, подбежавший к деду и взявший его за руку, успокоил Д. Ход его мыслей принял иное направление. Поскольку Кранц все рассказал Дарье, она компрометирует себя, и ей это известно. Что ждет ее? Если только она не пойдет против меня до конца. Это было бы для нее единственным средством спастись, и то ненадежным. Д. сделал вид, что соглашается с ней:

– Кранц – замечательный товарищ. (Мысль: Как ему до сих пор удавалось выжить?) Ты права, Дарья, я пережил нелегкие минуты…

Он повернулся к ней и криво усмехнулся:

– Представь себе, однажды вечером в кабаре я слушал молодую певицу, которая пела глупую песенку о любви:

Я так страдала,

Что сердце вывернулось наизнанку…

Я запомнил эти слова – а я не сентиментален – и послал девушке цветы, приложив к ним визитную карточку с моим предпоследним псевдонимом… Цветы, разумеется, красные…

Он избегал внимательного взгляда ее серых глаз.

– Я увижусь с Кранцем, он сожжет мое письмо. Я вернусь. Если я предстану перед Дисциплинарным советом, то получу – без письма – десять лет. Я очень хочу возвратиться к работе. Если Кранц так влиятелен, как он утверждает, я попрошу пост где-нибудь на Северном морском пути…

– Ты серьезно?

– Да. Этот сад похож на кладбище. Поедем в какое-нибудь кафе в центре. Мне больше не нужно скрываться. Ты спасаешь меня, Даша, я рад, что это делаешь именно ты… Ты все такая же, как в Феодосии… Ты знаешь, я устал…

– Не делай этого, – резко сказала Дарья.

Действительно, все такая же, как и прежде. С лицом девочки-монашки, с усталостью, залегшей в уголках губ и глаз. Посуровевшая.

– Кранц не может сделать ничего… Никто не может… Если ты возвратишься, ты погиб… Ты бы погиб, даже если бы ничего не совершил… И я, вероятно, вместе с тобой.

Он повернулся к ней, пристально глядя в глаза.

– Значит, это я тебя спасаю. Присоединяйся к нам. Где бы мы ни нашли убежище, будь с нами.

– Как ты добр, – сказала она просветлев.

Д. уже жалел о своем порыве. Его вновь охватили опасения. Как заглянуть человеку в душу? Когда собеседник переходит от униженного недоверия к пылкой признательности?

Они шли по безликому бульвару Опиталь, мимо серых домов, фабрик, лечебницы Сальпетриер под звуки свистков, доносившихся с соседнего вокзала. Им встречались грузовики, развозившие еду для закусочных, цемент, молочные продукты «Магги»; «кадиллак» был здесь неуместен так же, как дама, одевавшаяся у кутюрье с Вандомской площади. В этом бесцветном квартале жизнь должна быть банальна, как этикетки на дешевых товарах; без излишней роскоши. Д. и Дарья нашли спокойный кафе-бар, обстановку которого в светло-коричневых тонах оживляли синие пятна графинов на столиках. «Когда же, – спросила Дарья, – у нас появятся такие бары, исполненные уюта, о котором мы уже и не помышляем?»

– Когда нас не будет, – ответил Д. – Мы не думали о поте, крови, дерьме, необходимых для того, чтобы народ благоденствовал.

– Осторожно. Ты говоришь, как крупный капиталист. Разве ты не считаешь, что для этого нужно, в первую очередь, больше благородства и ума? Времена первоначального накопления миновали.

– Не у нас. И наступает время разрушений.

Так они начали двойной монолог, выплескивая навязчивые мысли, которые занимали не только их умы. «Уже два года я живу в каком-то мрачном бреду», – сказала Дарья. «Я тоже…» «Ты знаешь о расхищении фондов Лесотреста в результате различных махинаций? Я случайно узнала об этом, ведь часть этих фондов была передана мной, и вот мне стало известно, куда они ушли и кто отдавал распоряжения! А Толстяк, который признавался в безумных вещах, исходил ядовитой слюной, подлец несчастный, что с ним сделали! Я читала газеты, слушала радио, слышала его бредовые речи, я не могла поверить, не могла никому смотреть в глаза, мне казалось, что все кругом сгорают от стыда… Я попыталась понять. Но как можно понять? Саша, не смотри на меня, как самоубийца…»

– Как самоубийца, говоришь? Нет. Наоборот, я защищаю свою жизнь, чтобы попытаться понять, чтобы увидеть, чем все закончится… Быть может, мы жестоко обманываемся, ибо не знаем чего-то важного? В это я не верю. Плановая, централизованная, разумно управляемая экономика имеет преимущества перед всякой другой; благодаря ей мы выжили в таких обстоятельствах, когда любой другой режим неизбежно бы пал… Но разумное управление должно быть гуманным… Разве бесчеловечность может быть разумной?

– Саша, я задам тебе вопрос, который, возможно, покажется тебе безумным или ребяческим, но все же ответь мне. Не позабыли ли мы о человеке и душе? Быть может, это одно и то же…

– Нет, потому что мы начали с забвения самих себя… Когда индивидуализм перестает быть суровым дарвиновским законом борьбы одного против всех, он становится жалкой иллюзией. Преодолев его, мы нашли в себе силы поднять немалую часть мира, стали лучше и энергичнее. Поэтому мне нравятся те, кто забыл даже свое имя, и выполнил роль закваски событий, которые никто так до конца и не поймет, ибо не будет знать их участников… Мы глубоко ошибались, когда верили, что душа, или сознание (я предпочел бы назвать это так) – пережиток прежнего эгоизма. Если я до сих пор жив, то потому что понял – мы не смогли этого оценить. Не говори мне, что бывает сознание извращенное, развращенное, примитивное, невежественное, переменчивое, угасающее! Не говори мне об условных рефлексах, железистых секрециях и комплексах, описанных психоаналитиками: я хорошо представляю себе, какими чудовищами кишит невидимое дно – во мне, в тебе. И все же есть слабый, но неизменный свет, способный порой проникнуть через гранит тюремных стен и надгробных памятников, слабый свет, независимый от нас, который нас зажигает, озаряет, вершит окончательный суд. Он не принадлежит никому, его не измерить никакими приборами, иногда он неясен, ибо сияет в одиночестве, – и какими скотами мы были, заставив его одиноко угасать!

– Твой слабый свет, знаешь ли, давно описан в литературе. Толстой писал: «Во мраке льется свет…»

– Ошибка, Даша. До Толстого об этом сказал апостол Иоанн, и не он был первым… Я скатываюсь в метафизику и мистику, да? Я по глазам вижу, что ты смеешься надо мной… Мы совершили смертельную ошибку, действительно смертельную, которая привела к гибели многих людей от руки палача, – забыв, что лишь эта форма сознания примиряет человека с самим собой и другими, следит, чтобы в нем не возродилось животное, обладающее самыми усовершенствованными политическими механизмами… В нашем языке существуют два разных слова для обозначения объективного и нравственного сознания, как будто одно возможно без другого! Я читал умные книги. Ученые авторы называют эти явления сверх-Я личности. Не стоит бояться ни призраков, ни психологических терминов. Мы успешно использовали нашу тяжелую артиллерию против социального сверх-Я. Империя, собственность, деньги, догмы, господство – ничего не устояло. Мы хотели высвободить лучшее в человеке, а пришли, на мой взгляд, к тому, что стерли его в порошок вместе со всем остальным. И вновь стали узниками новой тюрьмы, более разумно устроенной на вид, более давящей на самом деле, ибо использовался более прочный строительный материал… Империя, догмы – все возродилось (так и должно было получиться), лишь сознание угасало… Я ухожу… Я ухожу… Уходи и ты.

– Помолчи немного, прошу тебя, – прошептала Дарья, – на нас смотрят.

Д. впервые в жизни говорил об этом, и мысли его прояснялись, он ощущал прилив новых сил. Но незаметно подступала тоска. Внезапно его охватило отчаяние. Куда бежать? Я говорю так, как будто можно бежать в пустоту. Все рушится, кроме уверенности в скорой войне, континентальной, мировой, химической, сатанинской. Мы со своими мыслями будем обречены на бесполезное молчание в одиночестве и неизвестности, не в силах поделиться своим знанием, а катастрофы пойдут своим чередом… Дарья сказала:

– Извини. Ты прав и твои слова вывели меня из себя. Ты говоришь как поэт-символист,

В сердцах, восторженных когда-то,

Есть роковая пустота.

(А.Блок)

и мне вспомнился другой поэт, француз, который отрекся от всех своих обязательств и писал:

Предатель, он почти святой,

А у убийц сердца сияют недостижимой чистотой.

(Андре Сальмон, пер. пр. И. Эренбурга)

Интуиция не обманывала его. И если оставить в стороне литературу, не заслуживаем ли и мы тоже расстрела… Ты уверен, что у Хозяина нет каких-то высших причин убивать, о которых нам не известно?

Она стиснула руки в перчатках в безмолвной мольбе. Он ответил без обиняков:

– Ты на десять лет моложе меня, Даша, и Хозяин что-то значит для тебя… А мы, старики, привыкли рассчитывать на самих себя, мы признаем не хозяев, а доверие… Молодым соплякам, оглушенным записными ораторами, он представляется, наверно, чем-то вроде божества. Эту молодежь исправит лишь могила, которую он ей готовит, да и нам, впрочем, тоже… Я с ним познакомился двадцать лет назад: ничего гениального, никакого превосходства над нами, даже наоборот… Эта ущербность сослужила ему хорошую службу: щепетильность и крылатые идеи сильно помешали бы тирану; чувство юмора не позволило бы ему себя обожествить… Вспомни его возвышение: он не был ни самым сильным, ни самым удачливым, ни даже самым хитрым. Историки создают его культ, ибо отсутствие воображения вынуждает их идти по проторенному пути, а угрозы и собственная посредственность приводит к восхвалению сильнейшего… Это право сильнейшего поддерживает тирана, кем бы он ни был, ибо он захватил командные рычаги, как вор – государственную печать. Вор должен прятаться, тиран – защищаться, даже когда на него не нападают, ибо подозревает, что им не довольны… Причины у Хозяина есть: самые худшие причины.

За холодной враждебностью Дарьи крылась паника, как у Надин. (Женщины более опасны, чем мы. Это мир подавляет женщину больше, чем мужчину…)

– Как далеко ты отошел, – медленно произнесла она. – Ты рассуждаешь как враг.

– Чей враг, Даша? Всего, что мы хотели, строили, создавали? Всего, чего я хочу до сих пор? Всего, чем мы были? Партии? Но во что она превратилась, Партия?

«Худшие причины тоже можно понять… Я вижу несколько. Предательство, угнездившееся среди нас где-то на вершине здания. Видишь, я способен рассуждать как он, поскольку разделяю его беспокойство. Это предположение, совершенно невероятное, следует отвергнуть. Остается маниакальная подозрительность, страх, возникший из понимания тяжести груза, легшего на слишком заурядные плечи… Это присутствует у всех нас, смутный психоз постоянной угрозы нашему существованию… Психоз, усилившийся в удушающей атмосфере диктатуры… Лишь свежий ветер может нас спасти. Наконец, причина разумная, ее можно объяснить проявлением обыкновенного безумия: война. Эта прекрасная Европа, сытая, живущая в свое удовольствие, настолько несознательна, что несколько последовательных полубезумцев, таких, как слабоумный и одержимый Гитлер, жирный и неуравновешенный Геринг, почти – да, почти, не будем преувеличивать – знают, что делают, когда своими происками ведут к катастрофе. Для меня война никогда не прекращалась, я боец невидимого фронта, участник переходной войны; я вижу, как множатся подкопы, как закладываются мины, а наверху в неведении заседают парламенты, я с карандашом в руках легко могу подсчитать, сколько времени еще осталось до взрыва: ибо мины лежат на своих местах и фитили зажжены. В этом заблудшем мире нет иного выхода. Хозяину это известно лучше, чем всем нам, все карты адского покера выложены на стол, и в ночных кошмарах он видит, как они увеличиваются и окрашиваются заревом пожаров. Он теряет голову. Мы будем втянуты в войну, чтобы мы ни делали, она возьмет нас за горло и уничтожит. Значит, он хочет быть один перед разверзающейся бездной, не желает терпеть более способных соперников, ибо они также могут потерять голову (все же, с меньшей вероятностью, чем он)… Он не хочет, чтобы разверзлась его личная бездна, которая поглотит его, и сильнейшие займут его место… На самом деле его безумие – вера в свое предназначение…»

Дарья спросила:

– Тебе не кажется, что ты дезертируешь?

– Дезертирую от чего? От подвалов, где совершаются тайные казни? Если бы я верил, что у меня есть пять шансов из ста дожить до войны, я бы испил чашу отвращения, ужаса, угрызений совести и остался бы, остался! Ты можешь дать мне эти пять шансов?

– Нет.

Дарья успокоилась.

– А что станет со мной, Саша, как ты думаешь?

– Дай немного подумать. Возьмешь портвейн, вермут?

Они казались спокойной, помирившейся парой, которая вскоре вернутся к себе и будет жить как прежде. Мадам Ламбертье, наблюдавшая за ними из-за кассы, не любила драмы и успокоилась на их счет. Иногда, видите ли, достаточно объясниться откровенно, с открытым сердцем… Кроме того, мадам Ламбертье считала, что честное, опрятное, в некотором смысле интимное заведение, как нельзя лучше приспособлено для примирений (разумеется, в те часы, когда нет сутенеров, девок и прочих скверных типов, которые приносят самую большую прибыль…). «Мари, – подозвала она официантку, – подай им хорошего вермута!» Д., однако, расслабился, ожидая, когда ответ на поставленный вопрос сам возникнет у него в голове.

– Ты скомпрометирована, Дарья, своими старыми связями со мной и некоторыми другими… Но сейчас скомпрометированы все. Кранц не менее тебя. Фифти-фифти, я даю тебе пятьдесят процентов.

– Тогда я остаюсь. Вначале я колебалась, хотела просить тебя увезти меня куда угодно. Порой я тоже нахожусь на пределе сил. Плачу, курю, пыталась напиться. Искала любовника в ночном кабаке: это было отвратительно и надолго отбило у меня интерес к мужчинам… Я принимаю успокоительные и наркотики. Хожу к одному старому врачу, очень славному, и выдумываю какие-то невероятные любовные переживания, похожие на дешевую мелодраму… Наверно, он считает меня тронутой, дает глупые советы, но его лекарства действуют. Ты успокоил меня, убедил в том, что я должна остаться.

Д. ощутил искреннюю радость, будто получил доказательство, что не является предателем… Он слушал дружеские слова Дарьи:

– …Сохраним возможность поддерживать связь, я не хочу знать, куда вы отправляетесь, но сделай так, что если я потеряю все на свете, если мне не к кому будет обратиться, то я смогла бы вас найти…

– Хорошо, Даша.

(Хотя это и опасно…)

Они расстались друзьями, среди шума грузовиков. Бульвар под низким молочно-белым небом показался им опустошенным.

* * *

Подойдя к бюро отеля, месье Бруно Баттисти встревожился. В ячейке № 17 лежало письмо. НЕВОЗМОЖНО, ведь никто не знал, под каким именем и где он скрывается! Вызов в Сюрте? Послание от Кранца, означающее, что я у них в руках? Месье Баттисти получил письмо из рук Гобфена, не глядя положил на бюро и сказал с несколько преувеличенной вежливостью, так как стремился выиграть время:

– Будьте добры, месье, приготовьте счет, через час мы уезжаем.

От изумления месье Гобфен стал еще более желтым и костлявым, а глаза так и забегали.

– Правда, месье Баттисти?

– Ну я же вам сказал. У нас билеты на скорый в Ниццу.

«Ах, как жаль», – прошептал растерявшийся месье Гобфен, слегка наклонился вперед, будто приветствуя проходившую мимо даму, и негромко произнес: «Вы не могли бы отложить ваш отъезд до утра, месье Баттисти?»

Месье Баттисти охотно бы врезал по этой подлой шафранной роже, но сдержался и резко произнес: «Это еще зачем?», давая понять: «Отвяжитесь от меня!» Месье Гобфен еще более конфиденциально процедил сквозь зубы слова, означавшие происшествие крайне серьезное: «Прибыла полиция». Что ж, сомнений быть не может. Месье Баттисти подобрался, но даже не побледнел (а рука его сжимала НЕВОЗМОЖНОЕ письмо). Поступим осторожно и выясним, в чем дело.

– А мне-то что?

– Вы пропустите арест.

Если бы он мог, он бы расхохотался – вот утешение! Безумие! И в этом безумном мире безумные люди разыгрывают спокойствие даже перед бюро маленьких отелей! Конечно, вчерашний толстяк находился здесь из-за меня. И дама со сдавленными корсетом грудями, которую он привел, приходила посмотреть на меня. Гениальная слежка, просто чудо! А этот чокнутый жалеет, что я пропущу арест – или насмехается надо мной! Все кончено, такая вышла оплошность. А Надин наверху ничего не подозревает, бедная Надин… Поскольку игра уже не имела смысла, месье Баттисти разыграл удивление так неловко, что Гобфен поразился и опустил глаза.

– Какой арест?

Англичанин из шестого номера, массивный, рыжий, в фетровой шляпе с узкими полями и сером пальто, какие иногда носят матросы-отпускники, сдал ключ.

– No letters?

– No, Sir. Will you take, like yesterday, your evening meal in the room[2], месье Блэкбридж?

Месье Блэкбридж издал звук, похожий на позвякивание якорной цепи по гальке… Интермедия дурной пьесы с мрачной развязкой, Блэкбридж, Черный Мост, имя, весьма подходящее случаю. Якорная цепь – оковы, камера – как просто он попался! А сейчас из лифта выйдет фрау Лорелея Хексенкранц, мадам Лорелея Ведьма-Кранц… Безумие мира артистично до малейших деталей.

– No. (Англичанин подавил смешок, прозвучавший как цепь, упавшая в колодец.) I am going to Tabarin.

– A wonderful show[3], месье Блэкбридж, – слащаво произнес месье Гобфен.

Ветер с улицы подхватил шляпу с узкими полями, полы серого пальто. Ведьмы уносили этого рыжеволосого человека, который уходил по улице Рошешуар на разгульный шабаш… Месье Баттисти сжал челюсти, его слова прозвучали как удар:

– Какой арест?

На лице месье Гобфена расплылась улыбка утопленника:

– Негра, конечно!

Какого негра? Вы что, будете утверждать, что я негр?

Когда люди начинают бредить, все возможно.

– Хотят все сделать тихо, в номере или в коридоре. Думают, что он не окажет сопротивления. Два инспектора уже поджидают в ресторане.

Все загадочным образом встало на свои места, самолет выровнялся и вышел из пике, когда, казалось, был готов врезаться в горную цепь, и полет продолжается…

– Ах вот что, – сказал месье Баттисти. – Действительно жаль. Time is money, мой друг. Это не создаст ненужную шумиху вокруг отеля?

– Скорее наоборот, – ответствовал месье Гобфен. – Преступление-то совершено не у нас, понимаете?

«Хотел бы я знать, какие преступления совершены не у тебя, старый пройдоха», – едва не сказал месье Баттисти – но самолет снова входил в пике над палеозойскими скалами: в руках Баттисти сжимал НЕВОЗМОЖНОЕ письмо. Он сухо сказал:

– Быстрее приготовьте счет. Через полчаса мы уезжаем.

Посмотрим, не кинется ли этот урод к телефону! Месье Баттисти уселся на плетеное канапе, а Гобфен действительно взял трубку. Баттисти не выпускал его из виду, одновременно тупо перечитывая надпись на конверте: «Министерство внутренних дел»… Нет, что? «Вателла & Мизурини, Спагетти оптом… Месье Чезаре Баттистини…» Трижды кретин! Или намеренная ошибка, чтобы посмотреть на мою реакцию? Месье Гобфен разговаривал по телефону с прачкой: «…Обнаружена ошибка, мадам, в счете за белье… У нас выходит двадцать пар одеял, шестнадцать пар пододеяльников, сорок четыре наволочки, шесть дюжин простынь…» Месье Баттисти прислушивался к цифрам, которые могли быть шифровкой… Газетчик крикнул фальцетом в открытую дверь: «Спе-ециальный выпуск… Правительственный кри-изис…» Упругой походкой хорошего танцора вошел элегантный негр, убийца на пути к эшафоту, которого на втором этаже ожидали два инспектора, попивавшие, как положено, красное вино. Месье Гобфен сказал: «Минутку, месье, подождите…», – и протянул негру ключ от номера, ключ в иной мир, куда можно попасть, волоча за собой на веревочке корзину с головой, которой уже нет на плечах. «Смилуйтесь, портье, приставьте мне ее, мои долги уплачены», пришлось бы стать чревовещателем, чтобы произнести это… Гобфен нетерпеливо улыбнулся – за бюро другого, вымышленного мира. «Благодарю», – произнес негр, не пошевелив губами, уже чревовещатель, подготовленный к своей участи! Месье Баттисти отогнал эти мысли.

– Это письмо не для меня…

И неожиданно добавил:

– Оно для негра…

– Ну вот! – удивленно сказал месье Гобфен. – Вы этого имели в виду? Ах нет, это письмо не для него…

Губы портье растянулись в улыбке могильщика:

– Не для него, не для вас… Извините, месье Баттистини.

– Бат-тис-ти, – четко произнес Д. – Без «ни».

– Без «ни», – повторил месье Гобфен, проведя рукой по горлу и подмигнув при мысли о негре.

… На Самаркандском рынке старые сказители еще рассказывают сказки Тысячи и Одной Ночи, дергая за ниточки марионеток. Одно движение пальцев в потайном ящичке, и Злой Черный Принц проваливается в подземелье. Другое движение – и поднимается сабля Праведника… Так появился третий инспектор в штатском, которого Баттисти тотчас узнал по кабаньей шее и усохшему профилю… «Вы подниметесь?», – спросил его месье Гобфен, сгорая от нетерпения. «Пока нет», – мрачно произнес усохший профиль и повернулся к Баттисти. «Главное – выбраться отсюда», – подумал Д.

«Надин, давай быстрее. Мы уезжаем через десять минут…» «Этот дом ужасен, – тихо ответила Надин, – Но нам действительно так нужно уезжать?»

* * *

Мы устроены так, что тоска утихает, наваждение незаметно проходит; иногда достаточно всего лишь сменить обстановку. Баттисти приехали в Гавр. Воздух был влажным и солоноватым, пришедшие с Ла-Манша легкие туманы окутывали проспекты тихого буржуазного города. Даже голые деревья, казалось, были здоровее и крепче, чем в Париже. Большие кафе свидетельствовали о степенной зажиточности. Бруно Баттисти не встревожился, узнав, что в газетах не сообщалось об аресте негра. «Бывает, что такие вещи замалчивают в течение нескольких дней…», – сказал он Ноэми. («Надо привыкнуть к новым именам…») Глядя на зеленоватое, покрытое пенистыми волнами море, они испытывали радость облегчения, им казалось, что океан навсегда отгородит их от неразрешимых проблем.

Бруно думал, что мы живем воспоминаниями, накопленными в подсознании. Если нам легче дышится в горах, значит, в нас пробуждается зов доисторических лесов; тревога в пещере напоминает о времени страха и первых колдовских опытов, – а море обещает нам побег, приключения, открытия. Сколько гонимых с тех пор, как люди преследуют и убивают друг друга, искали спасения на иных берегах, и беглецы более, нежели завоеватели, способствовали открытию путей в далекие края… Даже легенда об аргонавтах повествует об изгнании и бегстве Ясона, а Золотое Руно – всего лишь символ побега. Современному человеку следует изучить древние мифы в свете опыта последних лет… Именно поэтому мы говорим о красоте моря, на самом деле бесчеловечного и однообразного, просторы которого должны скорее испугать маленького человека, задумчиво стоящего на пляже. Простор, бесцельное движение, примитивная сила, какие угнетающие понятия! Но полная безопасность, которую они обещают, сильнее.

Теперь, когда телеграммы, сообщения, тайные приказы, ложь могут за несколько часов преодолеть любые расстояния, и все острова уже открыты, когда не существует надежных убежищ от преследования компетентных органов, лабиринты больших городов дают больше шансов на спасение, чем далекие архипелаги; но мы все равно готовы довериться тысячелетним инстинктам, в нашей груди еще звучат голоса далеких предков, пускавшихся в бегство на утлых пирогах… Город стал для нас комфортабельной тюрьмой, без которой мы почти не мыслим жизни. Мы хотели бы бежать из него, подобно тому, как невольно и с ужасом желаем гибели самым дорогим существам, ибо в их смерти провидим свою…

«Надин-Ноэми, я составил прекрасные планы, разработал их словно инженер-строитель. У нас очень мало денег. Это тоже нас удерживало, хотя я об этом не задумывался. (Презрение к деньгам являлось нашей силой, и вот она обернулась против нас.) У нас есть руки и головы, но что толку… Я хотел обрести полную свободу, попрощаться с Европой, Азией, городами, грядущей войной… Толстой кое в чем был прав. Что человеку нужно от земли? Чтобы она кормила его и приняла его бренные останки… Нас ждет раскаленная, исполненная жизненной силы земля, ибо, потеряв все, мы должны обрести, по меньшей мере, примитивную радость жизни…»

Повеселевшая Ноэми ответила:

– Великий помещик-мистик исповедовал философию мелкого рантье-вегетарианца. По крайней мере, так меня учили. Вот и ты стал толстовцем. Не сердись, мне нравится, когда ты так говоришь.

В свое последнее европейское утро они бродили по влажной крупной гальке у края холодного моря, разглядывая выстроившиеся вдоль берега уродливые виллы, жалкие и претенциозные, как их бездушные хозяева. И все же в этих зданиях было что-то трогательное, как будто в посредственной архитектуре отразилось сопротивление человека уничтожению лучшего, что в нем есть. Дух приключений и эстетизм нашли выражение в гипсовых бюстах дам послусвета времен Второй Империи, расставленных в крошечных садиках с оградой из ракушечника, которые напоминали тюремные дворы; любовь к чистоте и свету заставила увенчать разноцветными стеклянными шарами фонтаны, не работающие из соображений экономии. Виллы призваны были походить на шотландские замки, баварские шале, турецкие павильоны, готические часовни; но на самом деле это были лишь игрушки на потребу большим детям, стремившимся расцветить серые будни.

Перед путниками возник утес, серый, источенный водой и ветром. Творениям природы всегда свойственны величие и благородство. Замечали ли вы, что ни одно из них не кажется смешным? Все смешное и посредственное – дело рук человека. Это неудачи… Все мы посредственны и смешны… Утес венчали пучки пожелтевшей травы; ниже, в щелях, гнездились птицы, там, в недоступных для разорителей гнезд местах, кипела жизнь. На вершине утеса показались маленькие, будто игрушечные пушки укреплений; сине-бело-красное знамя невинно реяло на ветру… Свежий оползень заставил чету Баттисти повернуть назад. Когда они любовались последствиями разбушевавшейся стихии, женщина с продуктовой корзинкой, направлявшаяся к какому-то одинокому жилищу на прибрежной косе, поприветствовала их, удивленная, что видит гуляющих в такую плохую погоду.

– Вот уже месяц, как рухнуло, – сказала она. – Ничего себе, не правда ли?

– Жертв не было? – спросил Бруно из вежливости, уверенный, что в таком пустынном месте никто не мог пострадать.

– Ах, нет! Люди бывают здесь только по воскресеньям, да и то, когда сезон… Только дрессировщик собак, живший в своем бараке.

– Конечно, – произнесла Ноэми с понимающим видом, – это не в счет. Всего хорошего, мадам.

Они продолжили путь, помрачнев, но оживившись. Земля, подточенная приливами, вдруг разверзается, приходит в движение, незаметно оживает, начинает тихо оползать; в ней возникает поначалу неразличимый рокот, стон, песнь! Кусок глинобитной беленой стены, неподвластной ветрам, подается и рушится как в замедленной съемке. Незначительные катастрофы готовятся и совершаются точно так же, как великие общественные потрясения, их тоже предвещает отдаленный рокот, доступный тем, кто не оглушает себя звуками джаза. «Это ничего, – рассуждают люди благонамеренные, – знаем мы такие шумы, наш мир все же стабилен, да и мы пребываем в добром здравии…»

– У меня еще в ушах звучит «нет, жертв не было» этой милой женщины, – вновь заговорила Ноэми, – никто, только дрессировщик собак. Я все думаю об этом человеке, который, должно быть, построил свой барак из обломков потерпевших крушение судов, спал один под готовым обрушиться склоном, под шум прибоя, видел по утрам все тот же пустынный пейзаж… Чему он учил собак? Приносить морские звезды? Или вставать на задние лапы, выпрашивая кусочек сахару? И сколько случайностей совпало, чтобы погубить его вместе с собаками!

Она смерила оползень взглядом.

– Знаешь, мне бы понравилось жить здесь! На вид все так прочно. Я бы рискнула… И пусть однажды ночью на нас обрушатся тонны земли. Это было бы естественно. Никто. Только мы…

Бруно сказал:

– Пройдет немного времени, и будут говорить: только город, только армия, только народ, только страна… Маленькая страна, погребенная оползнем… Близится время разрушений. В этот момент генеральные штабы проводят серьезные расчеты, касающиеся всей Европы, изучают варианты. В первый год войны погибнет столько-то молодых солдат, такой-то процент населения, такая-то доля производства. Это может соответствовать полному уничтожению Бельгии, например, – машины, тела и души, на которые обрушатся целые Гималаи… Все это – лишь вопрос времени. Наши расчеты столь же точны, что и расчеты астрономов… Наиболее вероятный час X уже назначен, может лишь ускорить события. Безумный бог истории торопится…

Поднялся морской бриз, холодный и солоноватый. Они шли против ветра. Ноэми повернулась к нему спиной. Она увидела идущего позади Бруно, с непокрытой головой, руки в карманах, склонившегося вперед. Его решительный шаг по скользкой гальке, нахмуренный лоб, горько сжатый рот заставили ее закричать:

– Что ты сказал? Я не слышу… из-за ветра… Саша…

– Ничего… ничего…

Ему хотелось крикнуть изо всех сил: «Ничего… Ничего впереди… Жестокость, разрушения, безумие, хаос… Ничего!» Ибо он с нечеловеческой, беспощадной ясностью математической формулы, озарившей прошлое, настоящее и будущее, смог выразить давно зревшие смутные предчувствия. «Нужно остаться… Встать на защиту… Нет, ты ничего не сможешь защитить, смерть тебя опередит… Ничто не возможно… Магическое, ключевое слово нашей эпохи: Ничто…»

«Хотел бы я быть одним из этих трудолюбивых муравьев, которые в разрушенных городах из последних сил, вопреки очевидному, борются за спасение ребенка, раненого, машины, книги… Одним из незаметных созданий, которые прячутся в подземельях вражеских городов, днем и ночью трудясь над разрушением какого-нибудь бюро планирования разрушений… Когда в жизни остается лишь один смысл – уничтожение разрушителей и даже неизвестно, чем кончится это взаимное уничтожение.»

И с горькой радостью он закричал на ветру:

– Надин-Ноэми, я нашел формулу… (Он глотнул соленого воздуха, закашлялся, на миг возникла мысль об удушливых газах.) Формула: разрушители… будут разрушены… разрушены…

Ветер внезапно стих. Надин подождала, пока он подойдет, и обняла его.

– Что ты кричал, Саша? Ты был похож на безумца. Знаешь, тебе это даже идет.

– Ничего. (Это слово преследовало его, будто заключало в себе ответ на все вопросы.) Надин, я думал, что нам следует остаться, что бы ни произошло… Я слишком привязан к этому миру, мы должны защитить его. Мне стыдно нашего бегства…

– Остаться где, мой друг? Что делать? Ты же догадываешься, что произойдет… Мне также тяжело, как тебе.

Он кивнул головой со спутанными ветром волосами, стряхнув одержимость, недовольный, что проявил слабость.

– Не волнуйся, скоро мы отправимся в путь. Просто я испытываю напряжение и подавленность одновременно. Мне нужен отдых. Ничего.

Ничего. Еще одно озарение. Если все понимать, то можно ли жить? Незаметно для себя возвращаешься мыслями к банальностям. Уже лучше.

… К вечеру они спокойно сели на корабль. Замечательные паспорта – подлинные, – удобное гражданство, чернорубашечная Италия внушает доверие повсюду в мире, не то, что бумаги апатрида или испанского беженца! Среди толпы на набережной ни одного подозрительного лица. (Тогда уж подозревать всех.) Д. почти жалел, что не возникло никаких затруднений. Они заняли каюту, отделанную в двух тонах, кремовом и голубом. Д. расспросил у стюарда о соседях и других достойных внимания пассажирах: господин Швальбе, ювелир, с супругой; пастор Хуг с супругой и сыном; месье Жиль Гюри, вице-консул в Н.; мисс Глория Перлинг, танцовщица, с секретаршей… «Очень хорошо, – сказал месье Баттисти, – мы путешествуем в приятной кампании…» «Можете не сомневаться, месье… Еще на корабле плывет принц Уад со своей свитой, и американская благотворительница миссис Келвин Х. У. Флатт…»

– Ну надо же, черт возьми! – заключил месье Баттисти вульгарным тоном, который так контрастировал с его внешностью и манерами.

Стюард поспешил в сторону трапа. Один торопится спасти свои брильянты; другой, священник, возвращается из поездки по Европе после посещения музеев, евангелических обедов, неодобрительных взглядов на грешный Париж; третий спешит к своей заморской синекуре, радуясь, что избежит грядущей всеобщей мобилизации; белокурая танцовщица говорит своей секретарше, которую выбрала из-за смуглой кожи, контрастирующей с ее цветом лица: «Наконец мы одни, darling!» – так же грубо, как шлепает ее по заду. А что это за принц Уад, египтянин, перс, или кто еще? Чье богатство составлено непосильным трудом бедуинов и феллахов? Носит ли он бурнус для пущего эффекта или костюм из Монако? Интересует ли его нефть? Соблазнит ли он чикагскую благотворительницу или сам будет соблазнен танцовщицей? Стюард как будто заимствовал эти персонажи из глупых романов. Продолжение следует. У каждого чековая книжка, и да погибнет весь остальной мир! И все эти люди, за исключением принца, а может с вместе с ним, лишенные, вероятно, малейшего злодейства, очень удивятся, если сказать им, что они понимают в происходящем не больше мотыльков, кружащих вокруг садовых фонарей – в пламени которых обречены сгореть… После шикарной вечеринки, разумеется. Лишь я один отличаюсь от них, ибо вижу правду. Ибо сознаю, что бегу и не хочу бежать… Или у меня слишком разыгралось воображение.

«Подожди меня здесь», – сказал Бруно Ноэми. Он исследовал корабль, изучил лица пассажиров и остался доволен – что, впрочем, ничего не доказывало. Ничего.

Огни на европейском берегу гасли за горизонтом. Нос корабля прорезал упругое кристальное море, за которым, быть может, не было ничего.

II.

Пламя под снегом

Все города, что знал я, что не знал,

В час половодья видят свет зари…

Старый бомбардировщик тяжко кренился в ледяной туман… Климентий выдохнул: «Зона боев… Тра-та-та-та…» Полушубок на спасал от холода, пробиравшего до костей; мужчина шутливо застучал зубами и произнес: «Я столько раз пересекал линию фронта, что со мной уже ничего не может случиться. И все же, товарищ, мысль какая-то суеверная… Это меня слегка тревожит… Если удача – суеверие, что же еще остается человеку?» Дарья ответила: «Ты ничуть не суеверен, напротив, здоров, как волк… Ты и похож на волка… На самом деле удача – в мужестве. И это вполне реально».

– Но я не могу избавиться от страха.

Дарья перебила:

– Подлинное мужество – это когда не можешь избавиться от страха и все равно делаешь то, что надлежит…

Климентий окинул взглядом отсек самолета, тесный, но комфортабельный, как установленная в снегу палатка, где, несмотря на холод, человек чувствует себя уютно. «Достаточно совсем немногого, – сказал он, – чтобы…» Дарья поняла, пожала плечами: «И дальше что?» Она натянула на плечи большую медвежью шкуру, на которой недавно спала. Чрево бомбардировщика походило на металлический туннель, запруженный ящиками и людьми. Рядом лежал тяжелораненый, и запах гноящихся ран отравлял ледяной воздух. Дарья провела рукой по лицу, как будто пробуждаясь. «Хочешь посмотреть вниз?» – предложил Климентий. Металлический каркас самолета, спешно и плохо залатанный, содрогался от разрывов снарядов. Солдат отодвинул себе под ноги полукруглый кусок стали. Дарья подставила лицо ветру и жадно вдыхала холодный, влажный, но свежий воздух. «Видишь, это линия фронта… Они все время отсюда стреляют…» Молочно-белый туман ничего не давал разглядеть. «Мягкой посадки не получится…» Тихо, с усмешкой, рассказал Климентий, как не повезло высокопоставленным пассажирам одного самолета, заблудившегося в чертовом балтийском тумане и совершившего – мягкую посадку, да уж – на немецкой стороне; после недели допросов всех расстреляли… «Тра-та-та, а счастье было так близко, товарищ».

– Хочешь напугать меня, дурак? – сказала женщина со светлыми как туман глазами.

– Ну, ну, не сердись, Дарья Никифоровна! От страха никуда не деться, ни мне, никому, но когда шутишь, становится легче. Я отношусь к нему как к хронической колике, вот и все. Человек значит так мало… Ни ты, ни я ничего не значим. Имеет значение только страна… Я, правда, верю, что настанет счастливая жизнь, когда человек обретет значение, но мы будем уже в могиле… Этот город – большая могила. Я люблю его. Его нельзя не любить. Приземлимся, глотнем спирта, тогда посмотришь…

– Тебя ждет жена?

– Ждет, на кладбище. Без углеводов, без витаминов, по тринадцать часов на заводе, за шесть месяцев она сгорела как свечка… Я пытался вывезти ее, но первыми эвакуировали жен технических специалистов, офицеров и орденоносцев… Справедливо. Когда я получил орден, было уже поздно. У меня холод внутри, никто меня не ждет, только я жду – своей участи. Конца или новой любви… Когда два человека рядом, тепло всегда одинаково, не так ли? Прошлое еще не умерло, потому что я живу… Если я женюсь, то только после победы… «Союз без слез!» – вот мой девиз.

– Ты прав, Клим, – сказала Дарья.

Он ответил, гордо или с насмешкой, его слова всегда можно было истолковать двояко:

– Я понял.

Беловатый туман под днищем самолета рассеивался, показалась земля, плоская, бурая, изрезанная, подобно мрамору, светлыми прожилками. Ее пересекала широкая, темная кривая, похожая на ящерицу, выбравшуюся из земной коры. Пока еще не придумали оружия, которое могло бы расколоть планету. Но если дела пойдут так, как сейчас, это не за горами… «Нева!» – воскликнул Климентий.

Как-то глупо, по-детски, Дарья вспомнила о царе Петре, умном и по-звериному жестоком, как он расхаживал по низкому песчаному берегу этой реки и неожиданно собрал в волевую гримасу мягкие, кошачьи, помятые черты болезненного лица: «Здесь будет город заложен…» Здесь Азия откроет окно в Европу, мы перестанем быть Азией… С гениальным безумием хотел он вырвать нас из Азии. А затем приказ поместить в сосуд со спиртом отрубленную голову юного любовника своей супруги и поставить этот сосуд на камин перед зеркалом, чтобы императрица Екатерина не чувствовала себя одиноко… У нас есть с кого брать пример.

* * *

… Когда четыре года назад я проезжала через этот город, думала Дарья, мы возрождались. Хорошо одетая толпа прогуливались по залитому теплым весенним солнцем центральному проспекту. Мысли о наших мертвых бились у меня внутри, толпе же они были безразличны. Ей хотелось лишь жить своей жизнью, тогда много танцевали… Я с ужасом думала о грядущей войне, толпа и не подозревала об этом, ведь газеты кричали о мирной политике, пусть даже ради нее надо будет заключить союз с самим дьяволом… Пусть дьявол пошлет свой адский огонь на кого-нибудь другого, мы хотим жить мирно, и имеем на это право, потому что вытерпели больше, чем буржуазный, эгоистичный и выродившийся Запад… Пусть Запад теперь расплачивается, пусть он узнает, что жизнь означает не только с удовольствием есть, спать, заниматься любовью, что она жестока, так жестока, что словами не выразить. Мы достаточно испытали это на себе – за то, что хотели изменить мир… (И за то, несомненно, что не смогли ни построить мир действительно гуманный, ни помешать приходу тех, кто жесток…) На широком тротуаре, где высились дворцы и бронзовые укротители коней с четырех сторон украшали мост, я встречала актрис кордебалета, любовниц тех или иных влиятельных лиц; писателей, ухитрявшихся создавать вопреки цензуре прекрасные страницы, посвящавших больше времени самоцензуре, чем творчеству; инженеров, с орденами возвратившихся из концлагерей; историков – прошедших тюрьмы, – которые установили славную преемственность между Иваном Грозным, Петром Великим и социализмом, точно так же, как ранее они проводили подобную связь между Гракхом Бабефом, Парижской Коммуной, Карлом Марксом и нами… «Но, – сказал мне один толстый академик, – это действительно так, мы суммируем в себе различные исторические традиции…» Возможно, он был прав. Драматурги сочиняли пьесы об измене; один спешно переделал эпическую драму, в пятом акте разоблачался герой, являвшийся никем иным, как вражеским агентом: успех был огромен.

Они флиртовали, комментировали книги, выгуливали на поводке собачек с ухоженной шерстью. Высилась стройная колоннада Казанского собора, в темной воде каналов отражались белые облака, церковь Спаса-на-Крови (крови императора) переливалась живыми, яркими цветами, кровь расцвечивала камни… Наша группа любовалась крылатыми позолоченными львами на китайском мостике, меня расспрашивали о парижских модах, бомбардировках Мадрида, сначала о модах, потом о бомбардировках (было принято интересоваться гибнущей Испанией). Мы листали хорошо изданные книги. У меня вызвали восхищение вертикальные полуколонны розового гранита на здании службы безопасности, возведенном на месте маленького старого дворца правосудия, сожженного в 1917-м… Теперь выстроены шестнадцать этажей, а сколько кабинетов! Воистину, вот свидетельство прогресса… А соседняя тюрьма не изменилась… Со мною тягостные темы не обсуждали, то ли из вполне разумного недоверия, то ли из деликатности. Никто, казалось, не испытывал сомнений относительно будущего… Я вежливо слушала разглагольствования одного литератора: «Трагедии неотделимы от исторических свершений… Париж развлекался, когда везли на казнь робеспьеристов… Париж был прав. Подлинная, продолжительная Революция – не максимум, не гильотина, справедливая или нет, не победы одетых в лохмотья солдат, это – живой Париж, его дух любви, радость жизни и, никуда не денешься, обогащения… Я собираюсь написать роман о мадам Рекамье, какая личность!» «А мадам Ролан, – спросила я, – разве не была замечательной личностью?» «Решительно, она наводит на меня тоску. Педантичная до самого конца! К тому же, жирондистка… Жирондисты меня пугают». Этот литератор собрал коллекцию фарфора на своей вилле у залива и пригласил меня полюбоваться ей: «У меня есть необыкновенный Мейсен!» Я из вежливости согласилась, не сказав, что жирондисты, по крайней мере, не собирали коллекции фарфора… У него был живой и печальный взгляд. Меня так и подмывало спросить его: Почему вы все время лжете? Но тогда бы он запил на неделю. Он погиб на фронте, его последние репортажи производили совершенно жалкое впечатление… Ему была свойственна добродушная мягкотелость. Убитых в полях коров он оплакивал словно детей; а когда в интервью с генералом-оптимистом брал ура-патриотический тон, трескучесть его фраз резала глаза…

– Климентий, город сильно пострадал?

– Меньше, чем принято думать… Камни сохранились… Архитектура обеспечивает преемственность, не так ли? У нас прошедшей зимой умерло около миллиона – или более миллиона, кто знает? Каждый третий, а может, и каждый второй житель…

– Что ты говоришь?!

– Не пугайся, Дарья Никифоровна. Для такой страны, как наша, миллион – это всего одна стовосьмидесятая часть… А для такой войны, как эта… И вообще, разве земля не слишком перенаселена при нынешнем уровне производительных сил?

И вновь Дарья спрашивала себя, говорит ли он искренне или мрачно шутит. Она склонялась к первому предположению. Он ловко закрыл зияющую дыру во чреве самолета. Провалившийся в сон тяжелораненый с присвистом вздохнул. Командирский голос произнес: «Приготовились… Приземляемся…» Бледность и худоба Климентия не допускала никакой иронии, она, казалось, говорила: таковы мы, молодое поколение, то, что от него осталось – смирившиеся, сознательные, твердые, не более желчные, чем статистические данные, не более обескураживающие, чем ход истории. Река верит в себя. Ее течение несет льдины, соломинки, трупы и плодородный ил, вода ее утекает – река остается, не жалея о каплях, оставшихся на стеблях дикого тростника или на гранитных набережных. Климентий поправил лямки рюкзака на плечах. Дарья вдруг подумала о себе. Освобождение, которого она ждала четыре года, не принесло радости, вероятно, потому, что радости в мире больше не существовало. Без сожаления и надежд сбросила она с себя груз горьких лет, лишь чуть удивилась невесело, вступая на новый путь. Пакет, прибывший в райотдел, содержал приказ отправляться в дорогу, в бой, как будто ничего не произошло с тех пор, как она покинула Париж: «…явиться в распоряжение такого-то отдела такой-то армии…» «Когда вы сможете выехать?» – спросил начальник райотдела. «Но… уже завтра», – бездумно ответила Дарья, я могла бы выехать даже сегодня вечером, ничто не держит меня в вашей иссохшей пустыне, в вашей мерзости запустения, в этой бессмысленной жизни…

* * *

…Ей нужно было лишь собрать белье и одежду, сжечь дневник, который она вела, чтобы отогнать страх и не впасть в отчаяние. Странным был этот дневник, где осторожное перо набрасывало лишь общие очертания людей, событий и мыслей: поэма фрагментов пережитого, в которой посторонний не смог бы узнать ни одного лица, ни одного эпизода, ни одного намека на выполненные поручения (о которых не следовало писать, не заручившись предварительным разрешением) и ни одного проявления тоски или страдания, из гордости, расчета или сомнения, из осторожности, а также, разумеется, ничего идеологического, ибо идеология есть тина, скрывающая западню…

Ведение этого дневника, который можно было сравнить с трехмерной мозаикой для ума, неотделимой от четвертого, неопределенного и тайного измерения, воспламеняло ее чувства. Дарья не могла говорить ни о Барселоне, ни о бомбардировках Капрони, ни о попытках спасти агонизирующую Республику, ни даже о воспоминаниях, по-прежнему согревавших ее: о ночах, проведенных с человеком одновременно наивным и энергичным, для которого утоление страсти было таким праздником, что потом он говорил, говорил вдохновенно – о войне, о будущем, о смысле жизни, которую так любил… Ничего, ничего об этих разговорах, прерываемых объятьями! Каждая фраза, прочитанная третьим, заинтересованным лицом, повлекла бы за собой неправое осуждение, а человек, быть может, еще жил (с другой, счастливой! Поймет ли она?). Дарья описывала подернутое зыбью лазурное море, которым они любовались с высоты безымянной скалы, избранной для встреч. И ей становилось легче, в то время как горячий песок заносил аул, удушливыми волнами прокатывался по пустыне, проникал в низкую глинобитную хижину, заставлял дрожать огонек лампы. Дарья описывала дыханье человека – молча о том, что он был ее любовником, – и чарующий трепет его мускулов – молча о том, что происходило это в любовном единении. Волны, зыбь, дыхание, жесты, напряжение, расслабленность, беззащитность плоти, отблески ума, становились не подлежащими сомнению самоценностями, которые она извлекала из мрака на свет – неиссякаемые сокровища! Никогда волна, очертания плеча, взмах ресниц не передавались так точно… Можно было почти увидеть незримое, то, чего уже нет, то, что было, словно в волшебном увеличительном стекле, и шероховатость кожи, скульптурная форма тела обретали ту волнующую ясность, слабый отзвук которой доносят до нас фрагменты античных статуй. Обломок статуи окружен тайной, он будит воображение и, если он полон жизни, то как ничто в мире хранит сущность человека – и женщины.

О лице человеческом Дарья могла бы написать книгу, если бы нахлынувшие эмоции не прерывали так часто ее труд. Все лица воплощались в одном; и все же оно было неузнаваемым, отражавшим души, которым несть числа. Дарья не в силах была вынести в одиночку такое мощное, поразительное видение. Лицо отражало всю жизнь, внешнюю, внутреннюю, то и другое вместе, естественное совершенство глаз, выражения… Головокружительное видение на границе высшего понимания… Дарья жила в мире, подобному грозе в благословенный и тихий весенний день, когда современные дома из железобетона вдруг пустеют, становятся безлюдными; не разрушения, принесенные бомбами, в сияющем южном небе ни единого самолета – лишь чистое ощущение грозы и ужаса, возмущения и преступления, хрупкости вселенной, ощущение, возникшее без видимой причины в бездонной небесной синеве.

Как выразить этим окольным языком, словесными арабесками на границе запретного мучительные мысли? То, что есть, и чего нет, что повсюду и одновременно неуловимо. Как передать туманными нюансами противоречивое и слепящее очевидное? Дарье казалось, что ей это удалось. Первый разговор с Сашей в Ботаническом саду, затем в дальнем зале парижского бара, бульвар Опиталь – уличное освещение, пресный дух осеннего увядания над подстриженными кустами, синева оранжерей вдали, тревожный шаг по аллее, раздражающе-банальные табачного цвета стены, гостеприимная, анонимная, волнующая атмосфера. Саша ассоциировался с каким-то тропическим пейзажем, но Дарья не осмелилась писать об этом. (Известно, что она никогда не была в тропиках, ее могли спросить: кого вы знаете в этих странах? Могли даже догадаться.) Но она живописала – словами – бамбуковую рощу в Ботаническом Саду в Аджаристане, неподалеку от Цихем-Дзири, не называя ее – никаких названий, никаких имен! Зеленоватый град после дождя, запах красной земли, тянущиеся вверх папоротники… Она также написала критический разбор классического стихотворения Лермонтова «Три пальмы», в который вплелись воспоминания ее детства.

Самые мучительные вопросы, опустошавшие душу, заставили ее заполнить целую тетрадь мыслями о смерти музыканта, смерти золотоискателя, смерти изобретателя, смерти убежденного атеиста, смерти верующего, смерти циника, об удивлении смерти у наивного интеллектуала, отвращении к смерти у обманутого воина, и все они встречали конец с сожалением, изумлением, мужеством, осознанием небытия, безумием отчаяния, горькой верой, содроганием… Неблагоразумно, но не сказать об этом было невозможно. Все же она не писала о смерти активиста и чаще всего, говоря о смерти, имела в виду лишь высшую жизнедеятельность. Не все! Бездна, падение в бездну всегда индивидуальны… Эти страницы она сожгла в спешке, задолго до отъезда, и на то имелась причина. Приехал с инспекцией майор Ипатов из особого отдела, он был любезен, вел себя по-товарищески, оставил ей хорошие сигареты, бутылку армянского коньяка – «более ароматный, знаете ли, чем «Хеннеси»!» – но фамильярно поинтересовался, что пишет ссыльная в своей хижине долгими одинокими вечерами. «Я знаю, что вы приобретаете тетради, что вы много пишете, о, я все знаю!» Дарья швырнула тетради на стол. «Вы позволите?» – поинтересовался он. Открыл, прочитал очень внимательно, спросил, что она вычеркнула. «А вы становитесь первоклассным прозаиком, Дарья Никифоровна! Пишете книгу?» «Да». «От всей души надеюсь, что вам разрешат ее издать… Это принесло бы вам тысяч двадцать рублей… Отрывок о дожде очень сильный… Конечно, для широкой публики слишком бессвязно… Но рассуждения о руках меня прямо-таки взволновали…» Было слишком темно, и майор Ипатов не заметил, что ссыльная покраснела. «Я как будто вижу руки мужчины и женщины, догадываюсь о сложных отношениях между ними… И вот думаю, можно ли это публиковать в такой форме… У вас есть талант!» Поскольку он сам не лишен был таланта ищейки, Дарья обрадовалась, что за день до этого уничтожила тетрадь мертвых: майор Ипатов мог бы понять…

Она без сожаления сожгла все тетради. (В них не было и тени сожаления.)

* * *

Аул, населенный пятью десятками семей казахов, протянулся вдоль берега пересохшего ручья, который наполнялся бурной водой лишь весной, на несколько недель. Пятьдесят хижин разного размера, покосившихся, как песчаные барханы; самая высокая достигала, вместе с полуразвалившейся башенкой, четырех метров в высоту – забытая Аллахом мечеть Пророка, в которой, однако, еще теплился огонек веры. Плоские пыльные крыши в час заката окрашивались красным. Античные женщины вокруг очагов казались неподвижными темными силуэтами, но при приближении оказывались молодыми, красивыми, тонкими, с заостренными чертами лица и газельими глазами; или старухами, к тридцати годам изнуренными одиночеством и лишениями, опустошенными вплоть до глубины черных глаз неизменным зрелищем пустыни, поиском воды, пищи, иссохшими как ручей возле Ак-Аула… Рядом высился несуразный силуэт верблюда с дряблыми горбами.

Закат отбрасывал на жилища золотые отблески. Дарье пришлось зайти почти во все хижины, чтобы попрощаться с учениками. «Мне больше не придется рассказывать вам сказки о Золотом Петушке и Коте-Мурлыке; учите алфавит, любите нашу великую родину, вы вырастете и увидите ее счастливой…» (Те из вас, кто вырастет, если нас не погубит враждебное окружение… и если наш молодой эгоизм не заведет в бездну…) «Ваши старшие братья сражаются как воины Тамерлана…» Это-то они понимают: Тамерлан! Историческая личность, ставшая весьма актуальной… Поблескивали железные оковы старинных сундуков; ради Дарьи вставали старухи, еще носившие на шеях древние мониста, высохшие, прокаленные солнцем старики, суровые и печальные, в ярких полосатых халатах, покрытых грязью. К Дарье склонялись серьезные пергаментные лица с темными тонкими губами, шептали пожелания счастливого будущего, предписанные Кораном для проводов путешественника, пусть даже неверного…

Дарья распределила свои богатства, килограмм сухарей, фунт сахара, конфеты, кусок душистого мыла, который разрезала на кусочки и раздала молодым женщинам, что зажгло искры радости в их кристальных глазах, ибо «говорят, это пахнет розой», хотя никто здесь даже не мог представить себе, что такое роза. Дарья оставила буру для промывания детских глаз, покрасневших от каменной пыли и порой пораженных конъюнктивитом из-за венерической болезни… Она посоветовала польке взять на себя заботу о школе, пообещав ей разрешение райотдела. «У детей такой живой ум… Они жаждут знаний как земля воды…» Затем, с сумкой за спиной, в одиночку отправилась в дальний путь. Наступал вечер, огни угасали, вокруг были лишь фиолетовые барханы под желто-голубоватым небом, и казалось, что утихает немыслимое немое страдание…

«Поздравляю вас, – сказал ей начальник райотдела. – Я сам провожу вас на аэродром…» Он курил самокрутки из газет, набитые крепкой махоркой. Когда Дарья впервые увидела этого офицера, тщедушного, с черной повязкой на глазу, грязными руками в запустении его кабинета, она поняла: он вяло надзирает за ссыльными, лишь бы только не удавиться с тоски. «Как дела на фронте, Аким Акимыч? А второй фронт?» «Чтобы эта империалистическая сволочь открыла второй фронт? – горько усмехнулся кривой. – Вы что, в это верите? Все они хотят только нашей погибели, вот, что я вам скажу. Мы одни». И он будто угас после этой слабой вспышки. Дарья рассказала ему о школьных проблемах: шестьдесят семь детей, два класса занимаются по часу в день, чтение, письмо, арифметика, рекомендую вам польку, она готова работать… Начальник райотдела Аким Акимыч, которому польская пуля выбила глаз, сухо ответил: «Это дочка помещика, вдова директора страховой компании, сама буржуйка, да еще католичка! И вы готовы за нее поручиться в деле воспитания наших детей?»

– Я ни за кого не ручаюсь, и если бы меня спросили, я бы и за вас не поручилась, Аким Акимыч! Но за школу отвечаете вы. Если вы сможете прислать учительницу, буду только рада…

Он потеплел от напоминания, что несет хоть какую-то ответственность среди постылых песков, вызывающих желание напиться за потери сознания. Он уже мысленно предвкушал удовольствие от предстоящего вызова польки на полный грозных намеков разговор, который мог бы завершиться обладанием белой женщиной…

– Я подумаю об этом деле… Действительно, мы должны использовать тот человеческий материал, который есть в наличии… Каковы настроения казахов?

– Они голодают, Аким Акимыч.

– А я не голодаю, как вы думаете?

– Не так, как они, Аким Акимыч.

Он плюнул в чернильницу, прежде чем обмакнуть в нее ученическое перо.

– У меня даже чернил не хватает. Газеты я читаю с опозданием на месяц. А траву не видел уже два года.

«Казахи из Ак-Аула вообще ее не видели, – подумала Дарья, – и никогда не увидят.» Она вдруг пожалела этого сварливого отшельника, который, наверно, не доверял даже троим находившимся в его подчинении солдатам-узбекам. «Разрешите, Аким Акимыч, послать вам несколько книг о войне?» «Только не о войне, я и так знаю, что это такое. Что она делает с человеком! В книгах никогда этого на напишут… Лучше о растениях. С картинками, если можно… Какой-нибудь трактат по ботанике».

– Или сказку о Заколдованном лесе?

– …И шепчущих тростниках, товарищ!

Они дружелюбно посмотрели друг на друга. Разве он доставлял ей такое уж беспокойство, этот рыжий, сморщенный, мрачный и хитрый как деревенский колдун Аким, задерживавший почту, окружавший ее немыслимыми подозрениями – и все это лишь для того, чтобы развеять бесплодную тоску и потешить себя иллюзиями, будто живет по-человечески?

* * *

Густо падавшие на аэродром сероватые хлопья снега задерживали наступление ночи. Дарью впервые охватило веселье. Привет тебе, снег, милый снегопад, смягчающий холод, озаряющий самую темную ночь, скрывающий тропы, делающий мир бесконечным, заставляющий выть волков! Ты избавляешь меня от песков пустыни, остающихся в прошлом. От разлагающего бездействия. От погребения заживо. Это становится понятным, когда одна реальность вдруг сменяется другой, умирание – возрождением. После окончания бойни человек, быть может, осознает, что, преодолевая расстояния, воспаряя над континентами и климатическими поясами, он растет, обретает возможность обновления. Возможно, полетами на самолетах будут лечить неврозы, кто знает?

– Военный контроль. Вы что, уснули, гражданка?

– Ну, да, – весело отвечает Дарья.

В занесенном снегом бараке царил ледяной холод; лампа робко противилась ночному мраку. Три сержанта с укутанными в мех костлявыми лицами как будто старались не шуметь. Один тихо разговаривал по телефону. Другой перевязывал правую руку. Третий изучал бумаги. Он фыркнул, услышав снаружи шум, похожий на последний вздох какого-то огромного чудища.

– Не умеют с боеприпасами обращаться, мерзавцы! Каждую ночь одно и то же.

Все бумаги путешественницы были в порядке, но пахли тайной и тюрьмой. Человек с холодной вежливостью окинул Дарью взглядом. В наше время редко выходят из тюрьмы… Но жить там, кажется, можно, через это проходят почти все…

– Вы сможете явиться в комендатуру только завтра… Не хотите переночевать в воинской части? Могу предоставить вам свою койку, гражданка. Там вполне сносно. Я дежурю до утра.

Тут вмешался Климентий, и Дарья поняла, что он ждал этого момента. «Гражданка может прекрасно переночевать и у меня…» Сержант контрольной службы взглянул на них обоих. Ему можно было дать лет двадцать, в его ужасно исхудавшем теле упорно теплилась жизнь.

– Долго были на фронте?

– Целый век.

– Только-то?

– …Разве этого мало? Сами попробуйте.

Дарье не хотелось обидеть его, отказавшись от гостеприимства. «Спасибо, товарищ», – сказала она. Он бросил мрачный взгляд на Климентия и заговорил деловым тоном: «До грузовика метров четыреста. Наденьте маскхалаты, так положено… Никаких папирос». Мы спустились с небес, преодолели расстояния и опасности, а теперь надо надевать маскхалаты, чтобы въехать в ночной город… Эта мысль понравилась Дарье, натягивавшей белое покрывало с капюшоном. Двадцатилетний сержант тихо пропел:

Кому нужны бокалы,

Бокалы без вина?…

Он ступил первым в кружение тихо падавших сероватых хлопьев. Фигуры в маскхалатах становились неразличимы уже в трех шагах. Дарья мысленно продолжила стихотворение, когда-то посвященное одним поэтом (недавно убитым или погибшим на фронте) другому поэту, покончившему с собой[4]. Вот судьба наших поэтов, Старая Русь, Молодая Русь!

Есть ужас бездорожья,

И в нем – конец коню!

И я тебя, Сережа,

Ни капли не виню.

Дарья сумела вспомнить лишь это четверостишие, но были другие строки, в которых сказано все, но какие? Она брела наугад по снегу, серому как пепел. Клим подхватил ее, будто она могла упасть, и Дарья вскинулась, словно в танце. «Что вы сказали?» – прошептал Клим. «Ничего, только вспомнила две строчки…» Он уже отпустил ее, слова, где сказано все, прозвучали в тишине лишь для нее одной:

А кроме права жизни

Есть право умереть.

Она едва не столкнулась с призрачным грузовиком. Ехали медленно, ориентируясь на мерцавшие сигналы на краю земли. Невидимый конвой двигался в безграничной тьме, кружащийся снег заволакивал все вокруг. Неумолимый холод пробирал до костей, мучительно гасил всякое проявление жизни, всякую мысль, кроме надежды на спасение, на тепло. Клим, Дарья, три бесформенных и безликих солдата сгрудились в глубине машины, чтобы хоть как-то согреться. Иногда Дарья видела лишь два больших косящих глаза, зеленых как у кошки, казалось, закипавшие беззвучным гневом. Это длилось долго. Затем из нагромождения меха и ткани высунулась рука и инстинктивно нашла затянутую в перчатку руку Дарьи, сжала ее, и Дарья дружески пожала ее в ответ. «Въезжаем в город», – сказал Клим. Как он догадался? Вокруг ничего не было видно. За выбитым окошком мелькнули черные стены. Грузовик ехал зигзагами, несомненно огибая воронки. Слышались мелодичные отзвуки свистков постовых. Клим отделился от тесной группы. «Эй, товарищ шофер! Останови свой дредноут. Я прибыл в порт». Шофер никак не прореагировал, может, задремал за рулем, а может, захотел позлить того, кто решил, будто прибыл в порт, ибо в этой собачьей жизни плавание никогда не кончается, и конец плавания означает, что пора подыхать. И для нас нет портов! Не найдется даже места на кладбище, если не дать могильщику триста грамм хлеба! Клим умел прикрикнуть, почти не повышая голоса, вместе с закипавшим гневом выплескивая самые ужасные армейские ругательства, звучавшие как непререкаемые команды. Грузовик покачнулся, словно пьяный мастодонт. Клим помог Дарье выйти. Они видели лишь силуэт шофера, похожий на медведя, приплясывающего на месте, чтобы согреться. (Ученый медведь и ископаемый мастодонт…) Снег перестал, в недвижной ночи не было ни проблеска жизни.

– Дурак, – проворчал шофер, – я не мог остановиться раньше, место неподходящее. Провалиться можно. На тебя-то мне плевать, а вот за машину я отвечаю, дурень.

– Что мне, что тебе, что этому гробу на колесах цена одна, и небольшая, – примирительно ответил Клим. – На, промочи горло.

Он протянул флягу приплясывающему человеку-медведю.

– Теперь хорошо, – ответил тот, отхлебнув. – Спасибо, брат. Уже шесть месяцев я езжу по этой сучьей дороге, черт ее подери, и не единой царапины. Так не может продолжаться вечно, а?

– Нет, брат, дорога-то продолжается.

– Все шутишь! – усмехнулся шофер.

«Нет ни права жить, ни права умереть», – подумала Дарья, настолько продрогшая, что едва могла идти. «Где мы, Клим?» «Около Таврического дворца». Красивый богатый квартал прошлых лет, выстроенный вокруг небольшого дворца с куполом и белым перистилем; поэзия парка, пруда, ив, берез, история славных дней Семнадцатого. Остались лишь высокие камни мертвого города. Но этот некрополь был населен настороженными душами. Неожиданно из мрака возник человек, и отрывистый голос приказал: «Ваши документы, граждане». Хриплый женский голос. «Командированные, бумаги действительны в течение суток», – объяснил Клим. Женщина, до самых глаз закутанная в овчину, навела на них дуло короткого карабина. «Выпей», – протянул ей флягу Клим. Прежде чем согласиться, она осветила фонариком два лица, они внушили ей доверие. «И свое лицо покажи», – тихо сказала Дарья. Женщина с карабином направила робкий свет на себя. Суровые черты лица, серая кожа, широкие черные ноздри, маленькие вострые глаза, тоже черные. «Ну вот, – произнесла она, согретая глотком спирта, – я и похорошела!» Смех ее прозвучал горько. Затем сказала: «Не идите по улице, наткнетесь на артиллерийский пост, с ними лучше не связываться… Лучше пробирайтесь через развалины, только не упадите в воронку, осторожно…» Она указала рукой во мрак и какое-то время шла рядом. «Эти места мне уже знакомы», – любезно сказал Клим. Но тут же едва не упал, споткнувшись обо что-то мягкое. «Это же…», – он сдержался, чтобы не сказать «труп». Все трое склонились над распростертым человеческим телом. «Когда я проходила здесь в прошлый раз, его не было, – пробормотала патрульная. – Все время одно и то же…»

Лампа осветила тело женщины в кавалерийской шинели, свет фонарика отразился в открытых неподвижных глазах. «Готова, – произнесла патрульная. – По глазам-то видно… Ходят без разрешения и помирают где-нибудь на пустыре…» «Помирают без разрешения», – заметил Клим. Карманный фонарик на мгновение осветил руки мертвой: правая еще сжимала конец веревки, к которой были привязаны саночки, нагруженные обломками досок и кастрюлькой с заледеневшей водой. «Наверняка жила где-то по соседству», – задумчиво произнесла патрульная. «Голод?» – спросила Дарья. «А что же еще? Ладно, идите. Днем я этим займусь. Вот он, хлеб наш насущный».

И право умереть… «Клим, – спросила Дарья, шагая рядом с юным солдатом, – самоубийства в армии караются?» «Разумеется, когда они неудачны. За эгоизм надо карать, это правильно. И за неловкость…» Они огибали воронку: в глубине снег растаял, виднелась черная вода. Их глаза привыкли к темноте и видели лучше. Они вышли на улицу, безлюдную, но неповрежденную. «Вот мы и дома! – сказал Клим. – Добро пожаловать. Встречаю хлебом-солью, Дарья Никифоровна».

Дарья подняла голову и увидела гладкий фасад пятиэтажного дома, который, казалось, вибрировал; действительно, ветер с тихим шумом колыхал гигантское полотнище. «Любопытная архитектура, да? Завтра полюбуетесь. Леса, ткань, свежая краска, со ста метров не разобрать, правда, все уже знают… Стена рухнула при бомбежке полгода назад… Остались четыре живописные квартиры, где еще можно жить…» Он постучал в качающуюся дверь, фасад заколыхался сильнее. «Кто здесь?» Клим назвал себя, приоткрылось окошко, кто-то раздвинул балки за дверью. Это оказался бородатый старик, ничему не удивлявшийся, похожий на одиноких охотников, которых можно встретить в северных лесах, ни борода, ни взгляд, ни одежда их не изменились со времен скифов. «Все жив, Фрол, старый черт!» – воскликнул Клим. «Прости Господи», – с неожиданной кротостью пробормотал в бороду Фрол. «А остальные жильцы?» – поинтересовался солдат. «У каждого своя доля», – неопределенно ответил Фрол. «Когда кончится эта проклятая война, дядюшка?» Спичка погасла, они больше не видели друг друга. Старый скиф хрустнул суставами. «Никогда, мой мальчик, никогда. Спокойной ночи». Он снова забаррикадировал вход.

Крутая лестница уходила в небо, можно было увидеть облака. Справа, у самого края провала, Клим открыл дверь и закрыл ее за Дарьей. В темноте жилища было не так холодно, но чувствовался запах гниения. Здесь царил сон. Рукой, выделявшейся светлым пятном, Клим провел по белокурым волосам двух детей, спавших рядом в чем-то, похожем на корзину. Их кожа, обтягивающая кости, была такой серой, что они казались мертвыми. Наконец Клим отпер замок и вошел в свою комнату. Зажег церковную свечу, и ее свет, такой слабый, немного развеял мрак долгой ночи. Клим потер руки, сбросил мешки и перевязанные веревкой пакеты. «Будьте как дома, Дарья Никифоровна, сейчас разожжем огонь…» Бывший кабинет был не больше двух квадратных метров. Всю мебель составлял матрас, на который в беспорядке были навалены одеяла, сложенная из кирпича печка с выведенной в стенной пролом трубой и красивый, обитый зеленым бархатом стул. Этот старинный стул, предназначенный для задницы какого-нибудь видного сановника и переживший войны, революции, индустриализации, бомбежки, вызвал у Дарьи безумный смешок. В углу валялись противогазы и немецкие каски. Печка, заполненная обломками паркета, тут же разгорелась. Клим отправился к соседям за водой и поставил ее кипятить. «Прежде чем уходить, я всегда кладу в печку дрова. Люблю комфорт. А если не вернусь, гражданин, который здесь поселится, увидит, что я был предусмотрительным. Это все, что он будет знать обо мне…» Под тулупом он оказался совсем хрупким, «почти мальчик», подумала Дарья, но с погонами и двумя орденами. «Сколько вам лет, Клим?» Он щелкнул каблуками, выпрямился, отрекомендовался: «Младший лейтенант Климентий Гаврилович Рыбаков, двадцать три года, полтора года на фронте, три ранения, три благодарности, бывший аспирант пединститута, в глубине души оптимист, но большой скептик в отношении человеческой натуры». «А я, – откликнулась Дарья, – в отношении человеческой натуры оптимистка, но очень дальнего прицела…» Полевым ножом молодой человек открыл банку американской тушенки. «Тысячи лет вам хватит, дорогой товарищ?» – спросил он.

– Может быть, но не уверена.

– С хорошими психологическими технологиями, да при удачном планировании… Угощайтесь.

Довольная Дарья достала черный, слегка заплесневелый хлеб. Клим был юным исхудавшим атлетом. Тонкий нос выделялся на лице прямой линией; рот, почти без губ, был проведен горизонтальной чертой; казалось, природа попыталась создать схему человека, но ей помешали глаза, большие, глубокие, какими древние иконописцы наделяли святых провидцев… Душа разрушала всю схему. Конечно, Клим не верил в существование души… Душа имеет право отрицать свое существование.

– Тебя следовало назвать Кириллом, Глебом или Дмитрием…, – произнесла Дарья и не окончила фразы, вспомнив о святом убиенном Дмитрии.

– Почему? Имя Клим вам не нравится?

– Да вовсе нет, – сказала она и почувствовала, что краснеет как девочка.

– Имя не имеет никакого значения. Все мы безымянные. Незавершенные.

Молчание сблизило их. Печка дымила, они сидели, словно у очага в юрте кочевников. «Ну, – сказал, наконец, Клим, – как мы будем спать, Дарья Никифоровна? Можно рядом с матрасом постелить тулупы…»

– Вместе, – тихо произнесла она.

Не глядя на нее, он ответил:

– Так нам будет теплее.

Они неожиданно почувствовали такую усталость, что движения замедлились. Свеча светила слабо, как ночник. Не нужно было больше ни о чем думать, говорить, все пересилила усталость, усталость не от проделанного пути, иная, гораздо более глубокая, пронизывающая, неисходная. Черный хлеб, нож, консервная банка, белая чашка, из которой они по очереди пили мутный чай, выглядели жалко. Клим вышел и принес пыльные одеяла. Из них он сделал ложе землистого цвета. Мешки и пакеты, положенные под матрас, послужили жесткими подушками. «Будем спать как на земле», – подумала Дарья. Моя первая ночь в городе миллиона погибших, в нашем прекрасном славном городе! (Победа значит смерть?) Она разделась без смущения, вздрогнув от холода, не глядя на Клима, но думая о его лице: ясное лицо, безличное и привлекательное, отстраненное ото всего, единственное – как какой-то неведомый абстрактный знак. «Мы будем заниматься любовью», – подумала похолодевшая Дарья. Ей хотелось разбудить что-то в себе самой. Мужчина на женщине, великое общее тепло, возбуждающее, умиротворяющее… Бесцветные слова, лишенные надежды. «Во мне что-то умерло? Мы будем одни во вселенной, единые, живые, только мы, только наша жажда жизни… И все равно останется война, смерть… Нет, смерти не будет. Только мы…»

Не обращая внимания на холод, она тянула время, складывая одежду, ища мысль, которая бы ее согрела. «Бойцы изголодались по женщинам, нужно отдаваться им, нужно, чтобы у них вырвался крик радости…» А если в крике не будет радости? Обнаженная Дарья не ощущала холода, хотя печка давно погасла. Она не стыдилась своего увядшего тела. Стояла точно живая статуя, прямая, тревожная и готовая податься вперед, с бледным лицом и суровым взглядом. Глаза, глядевшие на нее из-под одеял, горели темным огнем.

– Потуши свет, – сказал Клим, – свечи надо беречь.

– Нет, я дам тебе другую, у меня есть. Я не люблю темноту.

Сначала Дарья встала на колени на постели и, нагнувшись, быстро сбросила с Клима одеяло; она улыбалась, ясная улыбка озаряла все ее лицо, ибо нужная мысль пришла. Это большой ребенок, мужчина-ребенок черной военной поры. Как нуждаются эти дети в том, чтобы их в порыве нежности обняли ласковые руки! Они окоченели до костей. А сколько таких, как это большое дитя, пало и никогда не почувствует нежности? Сколько? Брови Клима удивленно приподнялись над смеющимися глазами: «Ты сказала “сколько”, Даша, сколько чего, кого? Что ты считаешь?»

– Сколько мертвых, – сказала Дарья, все еще с улыбкой склоняясь над ним. Он вспылил.

– Вот странная женщина. Не заводи меня со своими мертвыми. Мы никогда не закончим считать их. Мы живы. Иди, ложись. Я не мистик.

Дарья, обхватив плечи руками, полузакрыв глаза, не шевелилась; но она слышала дыханье Клима, всем телом чувствовала его присутствие словно обволакивающее, убаюкивающее ее тепло. «Я так долго была одна, – прошептала она, – теперь мне холодно…» Твердая рука обняла ее шею, горячее тело прижалось к ней. И узкое, одновременно детское и мужское лицо надвинулось на нее сверху; так ястреб бросается с небес на добычу… У него были горькие губы, сухие зубы. Счастье горькое и неистовое, оно бросается с черного неба на потерянное существо, губит его… Это так. «Ты красивая, Даша, милая», – благодарно шептал Клим, зажмурив глаза. Она вздрогнула: «Не лги…», – но, охваченная порывом, счастливая, она, возможно, действительно была прекрасна…

Затем, расслабившись, сжимая ее в объятьях, гладя своими шероховатыми руками, Клим произнес:

– Ты хорошая… Кто ты? Расскажи мне что-нибудь о себе… Я всего лишь боец, как и многие другие, один из исчезнувшего поколения, тот, кому повезло. Я видел и делал то, что делали другие… Ничего интересного… Я не интересный.

– Я ничто, Клим. Ничто, слышишь ты? Никто. Та, кто делает свою работу. Для тебя – женщина. Ничего интересного.

Слова «для тебя» ранили их обоих, ибо это могло означать «для тебя в эту минуту», «для тебя, как и для другого». Иначе и быть не могло, даже если бы они захотели. Война подчиняет чувства рассудку; невозможно ничего желать для себя, если только на краткий миг. Клим сказал:

– Я остаюсь здесь восемь дней. Хочу, чтобы эти дни ты была со мной.

– Если удастся, Клим. Все зависит от службы.

* * *

Дарья вступала в фантастический город, хотя вещи и люди в нем были горестно банальны. Балтийское небо окутывало его сероватым снегом. Свет, казалось, готов был угаснуть. Широкие прямые улицы лежали в белой прострации. Снег скапливался неправильными холмиками, среди которых под грузом забот брели своим путем одинокие прохожие. Здания за несколько месяцев постарели на век или два, как люди постарели на несколько лет, а дети – на целую жизнь, так и не узнав ее. Люди, в повязанных поверх тулупов платках, цветом лиц напоминали штукатурку. Первые же взгляды, с которыми встретилась Дарья, потрясли ее. Нигде в мире не встречала она такого разнообразия человеческих глаз. Ей казалось, она помнит голодное время своей юности, годы революции, но то, что она видела теперь, невыразимо отличалось от прошлых лет. Она не подозревала, что взгляды могут так измениться, так молча кричать, быть такими невыносимыми. Это не было ни болью, ни бредом. Чем же? Дарья глядела в глаза прохожим и страдала от собственного благополучия, ибо с первого взгляда было видно, что она позавтракала банкой pork and beans[5] и протерла тело тряпицей, смоченной спиртом и ледяной водой. На ее теле сохранилась печать любви, ее ждали дела, она гордилась этим городом, нашим гранитным непобедимым городом! Ни довольство жизнью, ни пафос истории, ни звучные лозунги, не выдерживали шока от встреч с этими глазами. Смущение, которые вызывало в ней собственное свежее, здоровое, гибкое тело, хорошее пальто с пыжиковым воротником, новые замшевые ботинки на фоне стольких отрепьев, смущение становилось укором. Укором в глазах женщин и детей, неподвижно застывших перед заколоченными витринами кооператива. Что выражали все эти глаза? То, что люди эти днем и ночью преодолевали метель и тоску, грязь, переутомление, холод, голод, страх, болезни – без надежды на исцеление… То, что они наблюдали, как угасает в них жизнь. Сосед смотрел на соседку: она не протянет больше трех недель. А я… Соседка смотрела на соседа: он протянет немного дольше меня. Он упорный! Девочка загадывала, сколько еще проживут ее мать и тетя, месяц? У библиотекарши с четвертого этажа были такие же желтоватые пятна вокруг рта, когда она молча осела на лестнице и уже не шевелилась. Девочке Тоне было страшно, она любила свою мать и тетю, должна была любить, но она знала, что продажи их тряпок ей хватит еще на несколько недель жизни; Тоня слышала, как две женщины шептались между собой: «Для малышки будет лучше, если мы умрем одновременно, будут только одни похороны…» Мать отвечала: «Я все подготовила. Тоня не должна отдавать свой хлеб могильщику… Пусть нас закопают в снег вместе с другими, нам-то будет все равно, правда, Нюся?»

Есть немало способов медленно умирать, продолжая жить, одеваться, выходить на улицу, работать, жевать пресную пищу, терпеть непрерывный бунт внутренностей, разорванный лихорадкой сон. Одни худеют, остается лишь истончившаяся кожа на выступающих костях, зрачки пугают… Другие распухают. Третьи высыхают, стараются держаться до последнего, пока неожиданно не прислоняются к стене и не говорят, как учитель Валентинов: «Вот мне и конец… Двадцать три года преподавания… Дайте мне малюсенький кусочек сахара, доктор. Ах, хорошо, благодарю вас… Скажите директору школы, что…» Он угас с улыбкой на устах, но не безумие ли отдавать сахар умирающему? Доктор и медсестра покачали головой, не уверенные в этом и, впрочем, оставшиеся без сахара. Невозможно во всем быть рациональными. Доктор выявлял мнимых умирающих, мужчин, женщин, даже военных, даже тех спецов, которые заставляли женщин привозить себя на низких санях и изображали последнюю степень истощения, чтобы получить паек глюкозы! Среди этих хитрецов доктор узнал старого друга, профессора математики Ариста Петровича. «Как, вы, мой друг, в таком состоянии!» Доктор сделал вид, что верит посетителю, достал из своего неприкосновенного запаса луковицу (все-таки не самую большую!): «Держите, Арист Петрович, это пойдет вам на пользу, съешьте в три приема, чтобы не возникло неприятностей с желудком…» (Старый плут Арист! Он же меня провел.)

Каждый вез своего мертвого, тщательно закрепленного на санках; ловкие специалисты добывали себе неплохое пропитание, зашивая останки в старые пальто, мешки, вот так будет хорошо, посмотрите, почти как в гробу! Дарья встретила на улице несколько таких мумий. Живой или живая тянули за веревочку, волоча санки по утоптанному снегу, иногда позади брел ребенок, направляя мумию, чтобы избежать столкновений, излишняя предосторожность… Наклонившийся вперед, точно нос корабля, одинокий силуэт движется вам навстречу среди рваных хлопьев снега. Из-под платка выглядывает жутковатое лицо постаревшего ребенка, а то, что он волочит за собой, должно быть, не слишком тяжело, маленькое тело, завернутое в вощеную бумагу и тщательно перевязанное, с несколькими бумажными цветами, наивно положенными на грудь… Дарья окликнула прохожую:

– Далеко идете, гражданка?

– Далеко, надо думать! На Смоленское кладбище…

– Мне в ту же сторону, – сказала Дарья, – дайте мне веревку, я помогу.

Действительно, не тяжело, разговор тяжелее… Молодая женщина все же произносит:

– Нас было четверо. И вот я осталась одна-одинешенька… Так, может, и лучше, правда?… Если я продержусь еще три месяца, на заводе обещали отправить меня в эвакуацию… Норму-то я выполняю…

– Я иду слишком быстро, – сказала Дарья, – вы запыхаетесь, простите меня…

– Ах, ничего. У меня все время одышка…

Выжившая остановилась, изобразив горестную улыбку. Мороз ослабел.

Проломленные крыши, занесенные снегом этажи, зияющие окна, фасады, завешанные полотнищами, на которых были небрежно намалеваны ряды окон. Остатки надписи: «Неустрашимый город! Могила…» Плакат разорван, последнего слова нет, город становился могилой всего, чего угодно… Дарья обратила внимание на отсутствие портретов вождя; и к чему они теперь? Уверенная улыбка, полное лицо, густые усы? Ни один портретист не осмелился бы написать его в этом городе, безжизненном как череп и омытом слезами. Единственная вещь, к которой Вожди народов официально должны быть непричастны, это слезы, это безысходное страдание, самое человечное из всего присущего человеку… Как только Вожди не сходят с ума? «Но может они и есть безумцы?» – подумала Дарья.

Трамвай на этих улицах удивлял, он, покачиваясь, огибал заснеженные, набитые песком мешки, обгорелый остов другого трамвая. «Их артиллерия часто обстреливает этот перекресток, однажды снаряд угодил в трамвай, шестьдесят человек погибло…» Это произошло возле Публичной библиотеки, в которую когда-то вошла библиотека Вольтера… На улицах, в затвердевшем снегу, были вырыты колодцы, которые вели к неработающей канализации; около них толпились женщины, дети, легкораненые, покорно дожидаясь своей очереди, чтобы опустить в зеленоватую воду кастрюлю, горшок, бидон, подвешенный на проволоке. Нечистоты, собранные в кучи посреди широких прямоугольных дворов, покрывала толща снега, в какую грязь это превратится весной, какие эпидемии породит зараженная земля! Людей это не пугало, весна еще далеко, неизвестно, кто до нее доживет! Площади сохраняли торжественный вид в окружении дворцов и колоннад, под сенью золоченых шпилей, огромные, пустынные. Царство белого холода. Пересекая их, человек погружался в беспощадное одиночество; и если бы в этот момент упала бомба, разрыв ее прозвучал бы здесь торжественно, не поколебав достоинства архитектуры. Купол, когда-то позолоченный, а теперь потускневший, царил над городом-призраком.

Дарья вошла в заурядный дом и оказалась в чисто выметенном, но от пола до потолка покрытом въевшейся грязью караульном помещении. Она показала бумаги и получила пропуск на второй этаж. Человек с примкнутым штыком открыл перед ней дверь в ледяной коридор; она поднялась по беломраморной лестнице, где пахло кислыми щами, прошла мимо курительной для офицеров; и вот поразительный кабинет майора Махмудова. Поразительный для города, где квартиры превращены в берлоги: теплый, уставленный зелеными шкафами для бумаг и обитыми кожей креслами, украшенный драпировками и цветами в горшках. Телефоны, портрет Вождя (Вождя с добродушным лицом), карты, календарь – все это было не декорацией, а реальностью, о чем свидетельствовал майор Махмудов собственной персоной. Вначале Дарья увидела только его зеленовато-розовый, гладко выбритый череп. «Садитесь», – сказал он, не поднимая головы. Массивный, почти жирный, странный. Он синим карандашом подчеркивал слова в каких-то заляпанных коричневыми пятнами бумагах. «Ну, что? – продолжил он. – Докладывайте». Голос его был бесцветным, слишком тихим для головы, похожей на бильярдный шар.

Дарья протянула ему свои бумаги. Он только ахнул. Круглое желтоватое лицо, двойной подбородок, маленький курносый нос, набрякшие веки, полное отсутствие шеи; взгляд его не был, как у людей на улице, окном в преисподнюю, нет, какой-то животный взгляд, непрестанно бегающий… Он приподнял верхнюю губу, что, несомненно, должно было означать улыбку. «Четыре года, Казахстан? Излечились от ошибок, уважаемый товарищ? Да уж, лечение серьезное… Мне вас рекомендует Кранц, хорошо. Немецкий знаете? Sehr gut[6]. Прикомандировываетесь к 5-му отделу, спуститесь вниз, в 12-ю комнату, будете работать с капитаном Потаповым. На переднем крае… Здесь везде передний край…» (Это подтвердил мощный разрыв метрах в ста от здания… Безумная мысль: бомба должна была упасть здесь, между телефонной тумбой и креслом, но не могла…). «Идите». Затем окликнул Дарью, прищелкнув языком: «Здесь у нас дисциплина и тишина. Понятно?» «Понятно, товарищ майор». Он начал накручивать диск телефона, придавил ногой упавшую на ковер марку, дверь справа отворилась, пропуская молодого солдата с пистолетом в руке и человека в очках, с растрепанной бородой, в форме вермахта. Махмудов закричал: «Герр Дингель, вы мне солгали!» Дарья услышала, как немец тихо, дрогнувшим голосом ответил: «Это был мой долг…»

В 12-й комнате капитан Потапов отослал прочь секретаршу, маленькую некрасивую женщину в форме. Дарья увидела перед собой старого, немало повидавшего офицера. У него был забитый, чопорный, слегка обескураженный вид, худая, негнущаяся фигура в чистой шинели из плохого драпа. Погоны потускнели. Пятьдесят лет, сухие черты лица, слишком блестящие очки и потухшие глаза. Ничто не оживляло тесного кабинета, кроме заиндевевших папоротников между двойными оконными рамами. Потапов коротко, с отсутствующим видом задал несколько вопросов. Затем: «Да, да, работа заключается в том, чтобы разгадать намерения противника… Противника, который зачастую сам о них не подозревает… Обыкновенно у пленного обнаруживается, самое большее, письмо-криптограмма… Улавливаете?» Старый офицер постепенно оживлялся.

– Война – великая психологическая игра. Враг строит расчеты и мы строим расчеты. Силовое вмешательство – лишь часть этих расчетов. Иногда ошибка кроется в великолепной, но слишком прямолинейной схеме, не учитывающей некий переменный, неизвестный, иррациональный элемент, какую-нибудь решительную или глупую выходку… Тогда расплатой за ошибку становится поражение… Противник использует в войне технические достижения, он убежден в своем превосходстве, и действительно, его оружие лучше нашего, его больше, его силы лучше вымуштрованы, многочисленнее и организованнее, чем у нас, командование опытнее, скажу даже, зимняя экипировка значительно лучше нашей… Но зима работает на нас. Мы зимние люди…

Дарья с удовольствием слушала старого офицера, которому, без сомнения, не так часто приходилось говорить, и который был с ней откровенен в первом же разговоре. (Знал ли он, что она была в ссылке? А может, ему просто поручили ввести ее в курс дела?) Она обеспокоенно спросила:

– Вы считаете, что они могут взять Ленинград и выиграть войну?

– Нет. Не доверяйте ложным умозаключениям, которые кажутся наиболее простыми: мир только на вид логичен; на самом деле он скорее безумен… Убежден, что по причинам, которые я только что перечислил – и по ряду других – немцы никогда не возьмут Ленинград и проиграют войну…

– Блестящий парадокс, капитан. Или вы рассчитываете на союзников?

Он умолк на несколько секунд, прежде чем вернуться к изложению своих идей.

– Военное искусство, как я его понимаю, не допускает парадоксов, чтобы лучше учитывать противоречивые и скрытые факты… Хотя оно не может исключить того, что американцы называют wishful thinking[7], убежденности в том, что считаешь истинным… Как можно победить без такой убежденности? Союзники меня не интересуют. Им нужна кровь наших мужиков, как раньше говорили, свою они берегут, а нас глубоко ненавидят, может, они были бы рады победить сразу после того, как мы будем разгромлены. В этом они ошибаются и непременно попадут впросак. Я понимаю Россию, знаю русские войны, для меня эта – четвертая…

– Четвертая? Каким образом?

– Карпатская кампания в 17-м; две гражданских, товарищ: одна в Добровольческой армии Деникина, против революции, вот тогда я и понял Россию, потому что революция и была Россией, безумной на первый взгляд, но наделенной четкой внутренней логикой, что позволило ей подчинить себе и использовать собственную непоследовательность… Затем три года в Красной Армии, Волга, Урал, Байкал, Крым… Учтите: мы всегда ведем свою собственную войну, эгоистическую и мессианскую, да-да, мессианскую, ибо она обусловлена колоссальным эгоизмом, необходимым нам для того, чтобы выжить. Слава Богу, у нас много женщин, которые рожают, много мужчин и земли, мы можем потерять территорию, чтобы выиграть время, утомить врага, привести его в отчаяние бездорожьем и победами, которые ничего не дают… Вначале мы способны лишь на это: приходится страдать… Чтобы победить нас, враг должен дойти до Тобольска, Новосибирска, Енисея; и тогда он будет побежден расстояниями, зимами, будет думать, как добраться до Владивостока, до Арктики… И поскольку капитуляция для нас невозможна, он никогда не достигнет своих целей. Видите ли, наша старая матушка-Русь обладает особым свойством: можно разделить ее на шесть частей, и эти части будут продолжать жить… Нас не завоевать, любой неграмотный мальчишка откуда-нибудь с Иртыша смутно и одновременно очень четко это ощущает, когда обороняет лесок с хорошей винтовкой и отступает лишь для того, чтобы вновь перейти в атаку. Эта тактика – в его крови, без какого бы то ни было донкихотства и рисовки; он знает: нужно убить врага, чтобы забрать его сапоги и флакон с витаминами, так что даже наша нищета оборачивается примитивной, иррациональной как сама жизнь силой, чего не понимают стратеги старых промышленных империй. Если бы во вражеском штабе были убежденные нацисты, то есть деклассированные авантюристы, нам пришлось бы гораздо хуже, ибо эти люди способны соединить инстинкт с танками, тщательными расчетами и доброй долей абсурда… Но он состоит из генералов моего поколения или старше, которые получили образование в эпоху буржуазной рассудочности, скупых, благоразумных и осторожных, для которых каждая операция должна принести результаты по меньшей мере тактические, подобно тому, как торговая трансакция может послужить хотя бы рекламным целям. Непобедимы лишь примитивные силы человека, для этого грабеж значит мало, материальная выгода значит кое-что, но по-своему, без меркантильных соображений; захват овощебазы может оказаться важнее, чем взятие нефтяного месторождения. Наш фельдмаршал Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов первым это понял, несомненно, оттого, что не отличался большим умом, и противопоставил наш инстинктивный, иногда тупой здравый смысл военному гению Наполеона. И Наполеон дорого заплатил за свою гениальность. Перечитайте Толстого, который ничего не понимал в войне, но прекрасно знал русскую землю и русского человека…

Имя Кутузова он произнес сухо и важно, как будто находился на преподавательской кафедре. Профессор?

– Вы преподавали, товарищ капитан?

– Да. Даже в лагере… Не перебивайте, пожалуйста. Я говорю с вами, потому что должен… (На его губах промелькнула улыбка, не отразившаяся в глазах.) Мне это просто доставляет удовольствие. У меня есть вера, и вы должны верить. Без веры не будет ни Ленинграда, ни России, понимаете? Разумная вера, не более иррациональная, чем вера младенца в мать. Младенцы издавна растут благодаря этой вере, в которой нет ничего мистического… Аксиома: Россия проиграет войну лишь тогда, когда перестанет верить в саму себя или воспротивится этой вере, чего Господь не допустит…

Почему он говорит в будущем времени, постулируя, а не предполагая? Дарье показалось, что в его голосе слышится горечь и угроза. Она вздрогнула. Капитан Попов продолжал:

– Итак: мы слабы, полуразбиты, вдвойне непобедимы, ибо победить нас можно, лишь уничтожив, а это совершенно невозможно. Если говорить конкретно, мы продолжаем бороться в самом отчаянном положении. Хорошие технические специалисты, напичканные Клаузевицем, Мольтке, Шлиффеном, Людендорфом, Фошем, сочли бы войну проигранной по множеству причин. Мы же думаем лишь о наступлении, даже если для этого поначалу надо отступить. Да, надо. Принцип нашего военного искусства: отступление – это подготовка к контратаке, бегство готовит продвижение вперед, поражение рассматривается как маневр… Другой принцип: стратегия – это не партия в шахматы, разыгранная с помощью множества технических приспособлений, это, прежде всего, схватка воль. Враг жесток технически, мы должны быть менее гуманными, более твердыми, более дикими, прежде всего, по отношению к самим себе. О’кей?

– О’кей.

– Мы хуже питаемся, хуже одеты, но у нас более суровая дисциплина. Наши офицеры имеют право, даже обязаны убить на месте бойца, бежавшего с линии огня – это замечательно, хотя ни в одной цивилизованной стране не осмелятся издать подобный указ. Командир – человек, который имеет право убивать и ставит это право выше всех других. Мы в бою свободнее противника, более воодушевлены, прежде всего, потому, что защищаем родную землю, а также потому, что в себя верим больше, чем в технику. Таким образом, техника, которой мы отнюдь не пренебрегаем, служит раскрепощенному человеку, а не господствует над солдатом-винтиком… Если мы вдруг станем полагаться на технику больше, чем на человека, мы себя погубим…

Подозреваю, что враг сознательно не торопится со взятием нашей позиции, выжидает подходящего момента. Ждет своего часа, чтобы наверняка завоевать hinterland[8], захватить важный порт, а не изолированный голодный город… Это было бы разумно, но момент упущен, упущен окончательно. В стратегии, как и в жизни, упущенные возможности не вернуть… Единственный действенный фактор, который ему неподвластен – это время, великолепный фактор бездействия…

– Не поняла…

– Нет, все совершенно понятно… Бездействие никогда не бывает полным, идет накопление сил для действия… Мы умеем воевать, бездействуя, что означает дать созреть возможностям и силам вместо того, чтобы губить их… Другая слабость противника в том, что он более целостный, чем мы, его люди движутся все как один, механически; если эту массу расколоть надвое, обе части начнут мешать друг другу… Мы же всегда инстинктивно последовательны, даже в самой своей непоследовательности. Наши люди склонны к неистовству, панике, бегству, самобичеванию, и тогда беглецы становятся храбрейшими бойцами в мире. В нашем беспредельном смирении кроется беспредельная сила. Сомневаюсь, что средний немец может полностью смириться с этой войной, которая означает для него невыносимые лишения и, весьма вероятно, бессмысленную гибель. Для нас эти вопросы не столь важны, мы не верим ни в благополучие, ни в смерть, ни в личность и…

Старый офицер умолк, не окончив фразы. Дарья сделала вид, что не заметила этого.

– …Ибо мы просто верим в самих себя, и наши идеи – лишь отражение нас самих, того смутного, что свойственно всем нам и пробивается к сознанию… Нигде идеи, даже самые невероятные, не являются столь живучими, как у нас. Над всеми нашими различиями у нас есть нечто общее, конечное, гармонизирующее понятие смерти, убийства и грабежа, необходимое для ведения войны, как и наша любовь к мирной земле и к человеку; как и наша рабская покорность и мятежное чувство справедливости… Мы искореняем ошибки каленым железом…

– Вы член партии, товарищ капитан?

– Сочувствующий. Профессионал. Я люблю войну как искусство. Абстрактное мышление, диалектика, математика, хирургия, патриотизм, раскрытие бессознательного, паранойя… Понимаете?

Последнее замечание. Мы здесь, на службе – глаза, уши, антенны, счетный аппарат и воображение армии. Почти всегда расшифровываем то, что не поддается расшифровке. В случае серьезной ошибки прощения нет, все по справедливости. А теперь переоденьтесь в форму, меня ждут дела.

Дарья начала свою службу с анализа писем военнопленных. Полдюжины человек разбирали конверты, доставленные с линии фронта, в которых на запачканной бумаге запечатлелась суть человеческих жизней, принесенных в жертву. Фотографии: смеющаяся молодая женщина у садовой калитки, младенец, длинноусый господин рядом с полной печальной дамой; бассет с человечьими глазами; обнаженные женщины; деревенская улица… Младший лейтенант Эфрос собрал вокруг стола целую команду, чтобы в лупу разглядывать исполненные экстравагантного эротизма маленькие оттиски, найденные в записной книжке гауптмана Лазаруса Майстера… «Свинья!» – восклицал в восторге Эфрос. Он демонстративно положил эти изображения в конверт «передать начальнику», и каждый подумал, что и сам наверняка стащил что-то для себя… Дарья заинтересовалась записной книжкой гауптмана Майстера. Кроме адресов в ней имелись изречения Шопенгауэра и фюрера. Она прочитала: «Защищаясь от евреев, я сражаюсь в защиту дела Господня» («Майн Кампф», с. 72). На полях Майстер приписал: «Евреек». Неужели этот негодяй не знал, что Бог был сыном Израиля, рожденным дочерью Израиля? «Что с ним сталось, с этой свиньей? – спросила Дарья. – Убит?» А про себя подумала с особым чувством: «Я есмь Путь, Истина и Жизнь…» Она надеялась, что Майстер мертв, и удивилась, услышав: «Нет, бумаги доставили из лагеря для военнопленных…» К ее омерзению примешалась грусть, и все же она была довольна, что этот человек жив.

Возвратившись к своему столу, возле печки, она принялась за письма, написанные крестьянкой из Вюртемберга своему мужу. «Дорогой любимый Альбрехт…» У детей все в порядке, две коровы отелились, Герман прислал материю из Парижа, польские пленные работают лучше, чем французы, но одного из них только что забрали в тюрьму, его, вероятно, расстреляют, потому что он спал с вдовой Г…, «какая свинья, представь себе, когда ее допрашивали, она ответила, что мужчина всегда мужчина, но мы ей все-таки послали молоко и мармелад…» Ничего интересного. Мужчина всегда мужчина. «Я есмь Путь, Истина и Жизнь…» Дарья подняла глаза на пожелтевший плафон лампы. В пакете неотправленных писем первого сержанта Вильгельма-Ганса Гутермана она нашла историю, резюме которой составила с приложением выдержек и замечаний.

В последующие дни она не раз думала об этом… В маленьком украинском городке, где его подразделение стояло гарнизоном, Гутерман встретил на рынке светловолосую, «как у нас», девушку, которую звали Светлана, Клара. Он нашел ее «сильной и умной», опять-таки «как у нас», и, наверно, гулял с ней по берегу пруда. «Украинцы – хороший народ, – отмечал он, – они похожи на наших предков-германцев…» Светлана забеременела, Гутерман «строил планы» по отправке ее в Тюрингию, в свою семью, в качестве остарбайтера, но она неожиданно отказалась покидать родину, а он ожидал отправки вместе с дивизией в другой район по неведомым стратегическим резонам. Он обещал Светлане приехать к ней «после войны»; попросил своего друга, знатока математики, рассчитать вероятность его выживания, ранения, пленения, если предположить, что война продлится восемнадцать месяцев, начиная с… Жители хорошо относились к Гутерману, он оказывал им различные услуги. Тем временем партизаны напали на конвой с продовольствием, что вызвало большой гнев коменданта. Гутерман в туманных выражениях описывал свою радость по поводу того, что его не назначили в карательный отряд. (А он не злой, этот парень, подумала Дарья; Клим в Германии вел бы себя также…) «Двенадцать арестованных в районе Борок», – отмечал Гутерман. Светлана боялась, «в свете луны я видел страх в ее любимых огромных глазах, Господи, зачем понадобилось…» По путанным многословным письмам Дарья поняла, что Светлану арестовали и что сержант провел ужасные дни, не осмеливаясь никому ничего сказать, огромные испуганные глаза неотступно преследовали его… Его неотправленные письма к сестре превратились в настоящий дневник. «Она в риге, под охраной типов из особого отряда…» Ему удалось передать ей печенье. Первый лейтенант Ф. расспрашивал Гутермана об этой девушке, уличенной в том, что выполняла поручения партизан, среди которых был ее дядя. «Вы знаете, Гутерман, что все может обернуться очень серьезно? Вас хорошо характеризуют, я не стану ничего записывать в ваше личное дело. Эта девушка будет повешена». Гутерман оплакивал ее в сухих строчках, не осмеливаясь полностью довериться бумаге и не зная иных слов, чем те, которые вычитал в бульварных романах. Он даже оправдывал (из осторожности?) военное положение, одновременно обратившись к капитану с мольбой пощадить обреченную «будущую мать солдата Великого Рейха» (вот ловко!) Но капитан, добрый малый, ответил: «Прежде всего, она может родить девочку и даже двух. Потом, вышестоящие власти пока не определили статус детей этой категории. Наконец, я поговорю с шефом, только если он будет в хорошем настроении: иначе это может только навредить вам…» – и ему самому, несомненно, тоже. Комендант гарнизона был в плохом настроении, потому что партизаны подорвали железнодорожные пути. Гутерман начистил пуговицы мундира, сапоги, готовясь к параду 18 октября, на городской площади, перед маленькой белой церковкой с синими куполами. Это со своего места в строю он увидел виселицу с семью петлями для заложников и злоумышленников. Он еще надеялся, заключенных было два десятка – хоть бы она осталась жить! Он стоял в первом ряду, в тридцати метрах от виселицы, слышал сдавленные рыдания людей, произносимые шепотом молитвы и проклятья. Он узнал Светлану, она похудела, ему показалось, что она ищет его глазами, ощутил, как боль опалила его изнутри, дисциплина удержала его на месте, он неотрывно смотрел на синий купол церкви, а какой-то механический голос повторял в его голове: «Господи, Господи, Господи…» Он почувствовал, как толпа дрогнула, увидел покачивающееся, странно изогнувшееся тело Светланы рядом с телом высокого старика, у которого вывалился язык.

Дарья предложила капитану Попову напечатать этот рассказ, пересказанный литератором, поскольку он был написан плохо, в неловкой попытке скрыть мысли и чувства. «Таких трогательных историй найдется немного», – сказала она. Старый офицер слушал ее, чертя звезды на промокашке.

– Трогательная? Война не трогательна… Подлинный человеческий документ скорее оказывает деморализующее воздействие… Пусть наши литераторы из Союза писателей пишут сами, они свое дело знают… Вы передадите мне эти бумаги для психологической службы. Уделяйте внимание, главным образом, сведениям практического характера. Вы изучили перемещения этого Гутмана, даты, номера подразделений?

– Да, товарищ капитан.

– Вот что нам нужно.

В его печальном тоне звучал выговор, как если бы он собирался сказать: Чем же вы занимаетесь? Атомом жестокости, затерянным в кровавой туманности нашей галактики? Это не в счет, в счет идет лишь беспощадная эффективность, усвойте это и станьте винтиком машины… По крайней мере, так поняла Дарья.

* * *

Убежище с бревенчатым потолком создавало обманчивое ощущение безопасности… Надо было пробраться меж насыпей, войти в подземный коридор; командный пост казался довольно обширной пещерой, освещенной керосиновыми лампами. Там стояли раскладушки, телефоны, печка, пахло кожей, консервами, мочой, подземельем. Офицер связи Иванчук без конца звонил по телефону; приятно было видеть его полные розовые щеки, он приехал из Сибири и еще пышет жизнью. У каждого при встрече с ним, должно быть, возникала мысль: «Ну, старина, что-то с тобою станет?…»

Полковник Фонтов, напротив, был зеленоватой личностью с лихорадочно блестевшими глазами, опустошенным лицом, слишком длинной шеей, слишком жесткой и топорщившейся бородой; чаще всего он опирался на грубую деревянную палку; казалось, он давно уже не спал, смотрел на вас глазами ночной птицы, способной на самые странные озарения. Он находился здесь этой ночью лишь ради завершения предприятия, которому мешали минометный обстрел и порывы метели. Фонтов часто и с удовольствием поглядывал на Дарью. Женщина – здесь, настоящая женщина, это напоминало об утраченном мире, согревало лучше, чем стакан водки, и при том оставляло голову ясной. Земля содрогалась от глухих разрывов, Фонтов поднялся и стал прохаживаться взад и вперед, дымя папиросой (без палки он хромал, борода сбилась набок). «Все в порядке?» – спросил он телефониста. «Да, товарищ полковник». «Запросите 4-й пост…» Молодой человек пытался сохранять спокойствие, но с подрагивающего потолка сыпались комочки земли, их противное постукивание его тревожило.

Фонтов отправил лейтенантов проверить, что происходит снаружи. Когда все рушится, нужно занимать людей делом, особенно молодых бойцов. Чтобы у них не оставалось времени на размышления, чтобы они руководствовались лишь приказами. «Хорошенький обстрел, – сказал полковник Дарье (он обращался к ней лишь затем, чтобы иметь возможность без стеснения ее разглядывать). – Я вот думаю, зачем эти сукины дети тратят свои боеприпасы… Было бы безумием атаковать здесь… Но иногда они действительно сумасшедшие…» Тревожная мысль вдруг отразилась в его глазах, заставив позабыть о Дарье: предательство – вот чего никогда нельзя исключать. Солдат идет по твердому льду, уверенный в себе и силе холода; а лед подтаял, белая западня под свежевыпавшим снегом, затем черная вода затягивает вниз, и нет человека, течение уносит утопленника… Обстрел затих, полковник собрал своих офицеров, чтобы выйти наружу. Дарья попросилась с ними. «Нет, – ответил он, – нечего вам там делать, обстрел может возобновиться в любой момент…» Это был сдержанный человек, говоривший глубоким голосом, преодолевший собственные слабости и обретший молчаливую твердость. Дарью удивило, что можно до такой степени подавить в себе все человеческое. Ей казалось, он измотан до предела, но на этом пределе держится. Проблема, думала Дарья, состоит в том, будет ли он ранен до наступления нервного срыва, или кризис случится раньше… В первом случае его представят к награде и повысят в звании; во втором он вполне может броситься под пули… Начнет вдруг нести бред на штабном совещании, разразится речью в разгар атаки или завоет одиноко на луну среди снегов!

Дарья не знала, что полковник Фонтов уже прошел все эти этапы, душил нервные срывы табачным дымом и не ждал больше ничего ни для себя, ни от себя; он любил беспощадное человеческое божество, которого, вероятно, не существует, как и другие боги, но в него необходимо верить, чтобы совершенствовать солдатскую выучку, не только на линии огня, но и в промышленности: Труд – собрат смерти, ибо, в конечном счете, он всегда разрушает того, кто трудится. Машина незаметно пожирает время, саму суть работника. Производство, скажете вы? Производство питает или готовит войну, являющуюся разрушением производства и человека; развивая средства производства, оно развивает средства уничтожения человека; производство потребительских товаров направлено на поддержание рабочей силы в рабочем, то есть в саморазрушительном состоянии, это звено, замыкающее цепь тотального разрушения… Когда у него выдались свободные минуты (не более четырех), он признался Дарье: «Я, скорее, экономист… Политэкономия еще хуже войны…» Если бы он смог выговориться (но перед кем?), он бы сказал:

«В нашем прекрасном языке, созданном крепостными и мудрецами, одно слово обозначает два понятия: воля. Человеческое качество и свобода. Одно слово для двух абсолютных противоположностей, это нравится философам, чаще всего мистификаторам. То, что называют человеческой волей, выступает всегда как ограничитель свободы; свобода – лишь иллюзорное бегство перед лицом воли человека… Люди живут и действуют меж двух полюсов непостижимого. Я восхищаюсь детерминистами, считающими, что они это поняли. Хотел бы я поглядеть, как они займутся самоанализом за пять минут до сигнала к бою! Солдат повинуется: никакой воли, ясно? Командиру иного не надо, он повинуется сам. Иного не надо никому! Солдата преследуют чудовищные страхи: быть убитым, повиновавшись, быть расстрелянным, не повиновавшись, стать трусом, показаться трусом, презирать самого себя – и многие другие страхи, урчащие в его чреве вплоть до непроизвольного мочеиспускания. То, что называют мужеством, образуется в результате физиологического и психологического процесса, отвечающего весьма глубоким естественным резонам, ибо ранения в пустые внутренности менее опасны, чем во внутренности полные… Дикари верят в магические формулы. На войне мы дикари, только разбирающиеся в технике. Моя магическая формула: Трудитесь! Труд осуществляет практический синтез неопределенных побуждений, скорее потенциальных, нежели действительно существующих, скорее воображаемых, нежели реальных: воля, свобода, необходимость, цель. Труд есть разрушение человека, вещей и времени, но разрушение в какой-то степени созидательное. Последний миф, быть может. Но войне это ясно, существует даже немедленная отдача, соответствующая животным инстинктам. Я тружусь над уничтожением противника, уничтожением людей, которые должны быть уничтожены, чтобы мы, тоже люди, получили возможность трудиться мирно… Я защищаю четыре километра дороги, потеря которой означала бы двадцать тысяч погибших в городе менее чем за неделю… Трудитесь! Наш труд заключается в том, чтобы убивать, естественно, и мы будем убиты… Трудитесь!» Фонтов обменялся с Дарьей лишь несколькими округлыми фразами, погрузив ноги в лохань с теплой водой; но Дарья восстановила в мыслях то, что он мог бы сказать, будь у него время, что он никогда не сказал бы – за отсутствием времени, из презрения к словам и из осторожности. Работник должен быть осторожен и более всего опасаться проявлений истины или искренности.

Этой ночью задача заключалась в том, чтобы взять языка и получить у него информацию: только не часовых, у них при себе ничего не бывает. Командиры посылали небольшие ударные группы на вражескую линию обороны и аванпосты. Восков вызвал шесть человек во главе с лейтенантом. Кажется, он знал их лично и оценивал их храбрость и шансы на успех. Дарье захотелось заглянуть им в душу. Это были заурядные люди с распространенными фамилиями. Иванов, разумеется, Сидоров, в довершение банальности, оба безличные, сероватые, коренастые; украинец Цюлик, смешная фамилия, да и вид шутовской: маленькая голова на большом мощном теле; Маймедов-Оглу, круглолицый татарин, из тех, про кого говорят: в тихом омуте черти водятся; Джилишвили, худощавый кавказский горец; Лейферт, немец по происхождению; и лейтенант Паткин с густыми бровями и вздернутым носом, из тех ушлых ребят, каких можно встретить на рынке, мастеров по тайным сделкам, умеющих пользоваться ножом в гуще драки, ловко перемахивать через заборы, охмурять девок чувствительными речами (врать, не краснея). «Симпатичный стервец», – шепнула Дарья на ухо комбату Воскову. «Ну да. Бывшее дитя улиц и пустырей, два года колонии, недавний выпускник школы кадров, несколько благодарностей… Хитрый и поразительно храбрый. Я вполне могу представить его главарем банды после войны…» Лейтенант Паткин запоминал план операции. Здесь лед подтаял; там непроходимая зона – они так думают! – лед сомкнулся, мы положили доски, можно переправиться по очереди ползком. Сорок метров между двумя пулеметными гнездами на противоположном берегу. Их окопы полуразрушены и плохо охраняются с тех пор, как они разбили наших; а наши демонстративно укрепились немного позади… Здесь начинаются их укрытия. «Стрелять только в случае крайней необходимости. Добыть двух-трех языков любой ценой, любой ценой», – озабоченно повторял Паткин. Очевидно, он прикидывал, может ли пожертвовать своими товарищами. «Будет сделано, товарищ командир». Сказал без пафоса, скучным, почти горестным тоном.

Шестеро, стоявшие рядом, в полумраке убежища казались темной, немой массой. Сколько из них возвратится? Представители различных народов Советского Союза… Они только что отдали свои бумаги, написанные карандашом письма, личные вещи, которые комиссар разложил небольшими сиротливыми кучками на столе. Когда человек расстается с письмом, полученным из родной деревни, в нем что-то умирает! Они надели белые маскхалаты, опустили капюшоны на лица, чтобы стать незаметными… Безымянные, безличные, непроницаемые белые призраки, снабженные оружием и шоколадом (шоколад доставляет удовольствие, даже тем, кто вероятно идет на смерть, но нельзя есть его сразу же, хотя и неприятно умирать на голодный желудок…). Трамвайный кондуктор из Ростова-на-Дону, сожженного и разрушенного; механик-тракторист из села под Воронежем, разбомбленного и разграбленного; учитель из Чернигова, оккупированного и опустошенного; скотовод из прикаспийских степей, мусульманин или буддист – и туда пришла война; молодой виноградарь с зеленых и золотистых гор Кахетии, откуда столько юных ушло на фронт; типографский рабочий из Москвы, израненной, голодной, затемненной… Что станет с ними сегодня, с мирными тружениками, полными надежд на будущее? Шесть человек, вместе с лейтенантом семь, белые саваны, уходящие в ночь, навстречу мукам холода, мрака, огня и безвестной смерти…

Они все знают, думала Дарья, и спокойно шагают в бездну. Если бы их души могли разорваться, излить на мир свою тоску, все войны бы прекратились, как просто это было бы! Просто и невозможно. Украинец Цюлик попросил у комиссара стопку водки. «Прохвост! – ответил тот, – умеешь воспользоваться положением. И остальным налей, педагог.» «Если я не вернусь, не забудьте написать моей жене, я на вас полагаюсь.» «Обещаю, но напишешь ей сам, ты же у нас везунчик…» Они разговаривали по-товарищески. На лице комиссара было написано удовлетворение. «А вот если я однажды не вернусь, никто никому не напишет… У меня никого не осталось. Птица без гнезда! Мне легче». Цюлик похлопал его по плечу: «Что ж, ты тоже везунчик…» В путь! Впервые в жизни Дарья видела вот так уходящих людей. Она подумала, что многие годы, сотни тысяч раз днем и ночью, вдали от фронта и по обе его стороны, ибо чем другие отличаются от нас – та же тоска и повиновение, – люди уходят; сотни тысяч раз уходят, чтобы никогда не вернуться, но возвращаются – из глубины земли и чрева матери, из слез и зубовного скрежета, из небытия и любви. Безумие.

Ударный отряд уходил, огибая сугробы. И вдруг растворился в снежной белизне. Сумеречный пейзаж тонул во мраке. Позади мертвенно-бледного, почти неразличимого откоса чувствовалась река, покрытая льдом и снегом, скрывающая тайные бездны. Леса, днем голубоватые, окаймляли линию горизонта, но сейчас их не было видно, лишь абсолютная тишина на безжизненных просторах. Ее лишь усугубляли отдаленные разрывы и быстро гаснувшие вспышки в небе. Мертвое место, где не осталось даже надежды. Конец мира, бессмысленность, всепроникающий холод. Так, должно быть, выглядят безжизненные планеты. «Отсюда, Дарья Никифоровна, хорошо видны позиции противника, только остерегайтесь выходить за укрепления, они следят… Здесь уже погибло несколько наших…» Не было видно ни врага, ничего, даже погибшие не оставили никакого следа. И все же бесчисленные глаза наблюдали, вооруженные оптическими приборами; радары обследовали пространство; телефоны работали, патрули крались по льду – словно черви-убийцы! Машины, убивающие людей, пробивающие бетон, рвущие землю и ночь потоками огня, недвижно поджидали свои жертвы на грани, за которой начиналось безумие. Земля была исполнена насилием как воздух холодом, как небо снегом, как человеческий ум смиренной тоской, которую журналистам угодно называть «отвагой».

На командном посту играли в истрепанные карты. Сержанты запрашивали по проводу другие человеческие логовища, отмечая в журнале час, минуту полученного ответа, «спокойно, спокойно». Восков дремал, привалившись на карту, он казался восковой фигурой. Время текло, как падает невидимый снег, уверенно приближая неизбежные катастрофы. Неумолимая секунда – на пути к чему? Еще одна – к чему? Кто и когда поймет?

– Начинается, – выдохнул толстощекий телефонист.

– Да, – произнес вышедший из оцепенения Восков, – передай мне аппарат.

Голос вещал алгебраическими формулами. Рука чертила карандашом кривую на карте. «Хорошо, хорошо, очень хорошо…» Это означало: ужасно. Комиссар Восков отложил трубку и теперь вслушивался в тишину. Шестерка лейтенанта Паткина вступила в ад на час раньше намеченного. Плохо. Этот час их и погубит. Сначала тишину разорвал пулемет. Тотчас же мрак расчертили трассирующие пули, низко летящие безумные звезды. Затем в небе вспыхнула планета, ярко озарив белую пустыню. На снегу возникло множество теней, автоматы изливали на них потоки огня. Большинство теней лишь мерещилось. Внезапно все прекратилось, в безжизненном мраке воцарилась паническая тишина. И снова началось, заколыхались зарницы, со свистом взмыла вверх ракета… Комиссар Восков поднялся, одел маскхалат; несколько человек, в том числе Дарья, сделали то же самое. Они вышли и сначала не увидели ничего. Даже снег был черен. Но во мраке что-то шевелилось, какая-то жизнь. Действительно, в двенадцати сотнях метров снег прорезал луч прожектора, вертелся светлой змейкой. Успели ли семеро возвратиться из-за реки? Успели ли? Сияющие планеты рухнули вниз, противоположный берег беспорядочно загрохотал и умолк, река вздыбилась фонтанами огня и черной воды. «Лед колют, сволочи!» Восков колебался. Начать стрельбу, чтобы отвлечь противника? Приказы предписывали экономить снаряды. Враг откроет ответный огонь, это еще больше затруднит возвращение ударного отряда, будет стоить нескольких человеческих жизней… Могла даже начаться артиллерийская дуэль, за которой последовало бы уголовное дело о разбазаривании боезапаса в неподходящее время… Не предпринимать ничего? Восков уже представлял себе, как, словно провинившийся школьник, слушает выговор генерала: «И вы ничего не сделали, командир? В чем состоял ваш долг?» И кто-то записывает: «Офицер, лишенный инициативы…» В чем состоит его долг? На нашем берегу тишина. Протелефонировать на четвертый пост и приказать открыть огонь? Терпение, смертное терпение. «Выясните, – сказал он связному очень спокойно, ведь офицер должен подавать пример хладнокровия, – видно что-нибудь? Их засекли?» Он оставался неподвижен, хотя внутри все содрогалось. Пришел ответ: «Нет». Конус розоватого света вдали больше не двигался, лишь вздрагивал от периодических разрывов. Начался ответный огонь, Восков вздохнул с облегчением от того, что не он отдал приказ (по крайней мере, не на него ляжет ответственность). Темные и светлые пятна усеяли противоположный берег Невы, густое облако наползло слева на световой конус. «Уцелевшие почти наверняка переправились… Вы поняли, что произошло?» – спросил Восков у Дарьи. «Думаю, да…» Это было ужасно. «Вы, Родион, сходите, выясните, каковы потери. Если наши вошли в сектор, продолжайте огонь еще минут пять…» Он наклонился, чтобы зажечь трубку, прикрываясь солдатской шинелью. «Готов биться об заклад, у них больше потерь, чем у нас… Этот мощный удар, который вы видели, должен был поразить их блокгауз…» Трубка его тотчас погасла, он вдыхал воображаемый дым и выпускал его, округляя губы… «Ладно, кризис миновал. Пойдем обратно…» Бой угасал, вспышки и разрывы снарядов становились все реже. Вскоре настала тишина и мрак.

И будто ничего не произошло. «Отмечайте, откуда стреляют, место и время…» Восков вновь задремал, привалившись на карту, словно восковая фигура. Сто четвертый час дежурства почти без сна! У него осталось одно желание – спать. Он спал на свежей и теплой соломе, спал на печи в крестьянской избе, спал ничком на траве, спал на нарах в укрытии, спал! Для него наступало чудо сна, и в деревне был праздник, дети водили хоровод и пели… «Ах, – сказал он с выражением радости, которая тотчас сменилась мучительной злобой, – передайте мне аппарат…» На проводе был полковник Фонтов. «Нет, не вернулись, товарищ полковник… Никаких известий, товарищ полковник…» Время шло, жестокое и непостижимое. Дарья то сидела в душном укрытии, то выходила наружу, где за окопами начиналась чернота. Там она и столкнулась с полковником. Он только что, во время перестрелки, сделал себе очередной укол, избавляющий на время от нервной депрессии (унизительно сознавать, насколько мы зависим от работы наших желез!). «Это вы? Дышите полярным воздухом? Хорошо, правда? А у нас праздник. Все прошло прекрасно… Программа полностью выполнена… Наши возвращаются…» Дарья собралась ответить ему, лишь когда он повернулся и пошел прочь бодрой походкой, опираясь на палку и отбрасывая тени в разные стороны. Дарья стиснула руки.

Возвратились четверо, привели языка. Паткин доложил, что украинец Цюлик погиб. «Я подполз к нему, ощупал его голову, мозги вытекли… Через минуту лед под ним подломился. Сидорову (механик-тракторист из-под Воронежа, лицо его Дарья вспомнить не смогла) в нескольких местах прострелили ноги, его подобрали санитары… Лейферт точно погиб, он был настоящим товарищем, принял огонь на себя, чтобы мы смогли уйти… Думаю, его накрыло снарядом…» Убит не единожды, типографский рабочий, в жилах которого текла германская кровь. «Мы привели одного пленного офицера, другой утонул…» «Паткин, я вас поздравляю!» – с чувством сказал полковник. (Он походил на китайскую маску с плохими зубами.) «Идите, отдыхайте. А пленного пусть приведут…» В целом миссия выполнена. Полковника мучила ревматическая боль в правом колене.

…Пленный вошел уверенным шагом. Под белым маскхалатом и полушубком украинца Цюлика – одежду узнали – на нем была вылинявшая форма Вермахта с офицерскими знаками отличия. Руки связаны, примерно двадцать пять лет, светлые волосы, выпуклый лоб, небольшие усики, часто моргающие глаза.

– Он безоружен? Развяжите его! – приказал полковник.

Две лампы, стоявшие по обе стороны от полковника, освещали пленного снизу. Позади него стоял Восков. Дарья села с блокнотом в руках и приготовилась переводить допрос. Полковник Фонтов произнес:

– Фамилия, имя, звание, специальность, часть?

Пленник отвечал четко и спокойно.

– С какого времени ваша часть занимает позицию на берегу Невы?

Дарья заметила, что пленный тихо покачивается. Пока она переводила, он как-то странно, моргая, смотрел на нее, затем слегка склонился к полковнику и что-то прошептал.

– Что вы сказали, младший лейтенант? Повторите.

Он повторил очень тихо, расстроенным тоном:

– К чему эта комедия? Я знаю, где нахожусь.

– Что? Что вы хотите сказать?

– Простите…, – он слегка качнул головой.

Полковник спросил:

– Вы хорошо себя чувствуете? Вы не больны?

– Я очень хорошо себя чувствую, господин комиссар, благодарю вас.

Пленный поднял голову к сырым бревнам потолка, с которых свисали сосульки. На губах мелькнула улыбка, взгляд стал неподвижным и будто затуманился. Неожиданно он вздрогнул, да так, что комиссар Восков и солдат-бурят подскочили, готовые подхватить его… Полковник ударил ладонью по столу.

– Спросите у него, чего он боится. Скажите, что мы обращаемся с пленными по законам военного времени…

Дарья подошла к молодому человеку, чтобы взглянуть ему в лицо, и тогда настал ее черед испугаться. У него были пронзительные, ядовитые голубые глаза. Он скорчил гримасу.

– Повтори, женщина, – с усилием произнес он. – У меня болит голова… Нет, я не боюсь, ничего не боюсь. Зачем вы пытаетесь меня обмануть? Почему говорите на иностранном языке? Это вас недостойно. Я ждал ареста. Я совершил тяжкую ошибку перед партией и Фюрером и готов признать ее.

Он запрокинул голову, адамово яблоко выступило над воротом гимнастерки, словно призывая невидимый нож… Командир Восков плеснул ему в лицо стакан холодной воды. Это сразу подействовало. Он закрыл лицо руками и сказал: «Спасибо, господин офицер… Ах! Теперь лучше…»

– Вы нацист?

(Почти все отвечали «нет»…)

– Ja, Herr Offzier. Heil Hitler!

Он выбросил вперед руку, распрямился, как на параде.

– Спросите, осознает ли он свое положение?

– Осознаю. Скажите господину комиссару военной полиции, что я не прошу никакого снисхождения. Виновны Клаус Хирман, Генрих Зиттнер, Вернер Бидерман…

Дарья спешно записала имена. «Какая часть?» Затем удивленно перевела. Пленный продолжал:

– Клаус Хирман передал из Штеттина сообщения вражеского радио. Зиттнер сделал копии на печатной машинке, принадлежащей интендантству… Бидерман отдал мне четыре страницы, которые я спрятал в своем вещмешке, чтобы передать властям… Я выполнил свой долг, и если заслуживаю кары, то я…

Восков ударил его кулаком в спину. Пленный в гневе повернулся, но его удержали. «Воды, быстрее, умоляю вас…,» – произнес он и получил ее прямо в лицо, не моргнув глазом. Он расхохотался.

Полковник достал свой револьвер и положил на стол.

– Скажите ему, что если он не прекратит свою бесполезную симуляцию, я прострелю ему башку.

Но пленный хохотал, не слушая его. Ему позволили наклониться к револьверу, который он с любопытством осмотрел. «Не мой». Дарья обратилась к нему: «Слушайте меня внимательно, военнопленный. Посмотрите мне в лицо. Вы хорошо меня видите? Посмотрите на полковника…» Слово «полковник», казалось, отрезвило его. Он посмотрел на Фонтова, сжав зубы. «Полковник сказал, что…» Пленный отвечал спокойно, хотя подбородок его немного дрожал:

– Убить меня? Я невиновен… Вы не имеете права… Я искупил свою ошибку. Я к вашим услугам господин полковник…

Он что-то вспомнил, нахмурил лоб. «Военнопленные? Я не знаю…» По телефону сообщили, что противник начал обстреливать прицельным огнем восточные позиции, сектор такой-то… Это могло быть подготовкой к атаке, батальон запрашивал указаний и боеприпасов, срочно. Из штаба дивизии интересовались успехом операции, количеством и званиями пленных… Взрыв сотряс землю, на стол посыпалась ледяная крошка. Восков бросился к двери и опрокинул лампу. Света стало в два раза меньше, по комнате заходили тени. Полковник Фонтов смотрел на толстощекого телефониста, который повторял: «Пост № 7 больше не отвечает, линия, должно быть, прервана, пост № 7 больше не отвечает, линия…». «Да замолчите же!» – прорычал полковник, лампа освещала лишь половину его измученного и искаженного лица, борода сливалась с тенью. «Где Ситкин?» – слишком громко спросил он (Ситкин, начальник штаба). Никто не отвечал. Пленный произнес:

– Зиттнера арестовали вчера вечером.

Дарья автоматически перевела.

– Что? – переспросил Фонтов, думавший в тот момент о силах, которыми располагал атакованный батальон, количестве боеприпасов, тревожном молчании поста № 7 и вероятном гневе штаба дивизии. «Что? Ситкин арестован?» «Нет, Зиттнер…» «Какой Зиттнер?» Земля содрогнулась снова, затем воцарилась тишина. Фонтов заметил револьвер и затуманенные глаза пленного… Пленный, которого крепко держали, улыбался, и Дарья перевела:

– Скажите господину полковнику, что я бессмертен. Бессмертен, и это ужасно… Мне жаль…

– Он безумен, – прошептала побледневшая Дарья.

Полковник сам чувствовал себя безумцем. «Заткните его, – скомандовал он, убрав револьвер. – Если он симулирует, то симулирует хорошо. Ну, заткните же его…» Пленный беспрерывно бормотал по-немецки. Ему набросили на голову одеяло. Из-под него раздалось глухое ворчание. Понадобилось несколько человек, чтобы удержать его, и в укрытии произошла гротескная свалка. Наконец связанного пленного увели, чтобы бросить на снег… «Ситкин тяжело ранен… Разрешите временно его заменить…» В щетине комиссара Воскова, на бровях и ресницах поблескивали кристаллики льда. «Ладно, – сказал полковник. – Пошлите сумасшедшего в штаб дивизии…» «Какого сумасшедшего?» Земля дрогнула от разрыва. Фонтов пожал плечами. Дарья услышала: «Нет, не открывать огонь, пока я не отдам приказ…» Она вышла из укрытия, цепляясь руками за холодную, ходящую ходуном землю. Так выбираются из могилы. В бледнеющей ночи медленно падала серая снежная пыль. Из одной могилы в другую.

* * *

Клуб офицеров представлял собой неуютную комнатушку, но в нем было натоплено, стены украшали еловые ветки и лозунги на красных полотнищах. На камине стояли равнодушные гипсовые бюсты вождей; рядом, поменьше, базальтовый бюст прекрасного поэта Пушкина навевал мечты. Свободные от службы офицеры приходили сюда играть в шашки, прислушиваясь к отдаленным разрывам бомб… Дарья взяла со стола номер журнала, «Новый мир», «Звезда» или «Октябрь», обложка отсутствовала, но это не имело значения. Формат, бумага, мелкие сероватые буквы, содержание во всех этих изданиях отличались друг от друга как солдаты на марше. Поначалу видны лишь одинаковые перепачканные грязью униформы, но если приглядеться, вы заметите разные лица, человека, который, быть может, выживает в одиночку в этом многоголовом существе, и здесь, возможно, кроется его подлинная сила… Человек, атом силы армий…

Для этой войны нам нужна мобилизованная, дисциплинированная, коллективная душа терпеливой армии. Пусть фантазия поэтов и романистов заключена в униформу и подчинена командованию, но каждый должен сохранять свое изрытое морщинами или окаменевшее лицо – лицо бойца. В разумном обществе, которому угрожает опасность, долг человека – сосредоточиться на выполнении текущей задачи. Всему свое время, не все можно высказывать… Если гипноз является тем оружием, которое поможет нам обрести силы и победить, да здравствует гипноз! Идеальной была бы гипнотическая литература, внушающая терпение, волю, повиновение, жертвенность, стремление выжить, даже принося себя в жертву. В современной войне писатель выполняет функцию колдуна первобытного племени, воодушевляющего мужество воинов, дающего обнадеживающие предсказания, внушающего под резкий и глухой грохот барабанов уверенность в победе… Великий государственный мозг предписывает писателю долг готовить души к испытанию, отступлению или штурму, и писатель садится за свою печатную машинку, чтобы сотворить чудо…

Дарья и помыслить не могла, что литература – это вовсе не организованная служба, вроде тех, что занимаются стратегией, снабжением боеприпасами и провиантом, уходом за ранеными. Очевидно, необходим как минимум хороший роман и несколько поэм, посвященных жизни лазаретов, госпиталей и обязанностям медперсонала. Вот, например, писательница пишет о звериной жестокости врага, благородном величии нашей ненависти; а затем на нескольких страницах описывает трогательную сцену любви жены к калеке с изуродованным лицом и телом в час, когда сотня пушек и прожекторов озаряют небо Москвы, возвещая о вселенской победе. Любящая женщина обнимает калеку и шепчет: «Это сделал ты, любимый! Ради тебя грохочут пушки победы! Ты – спаситель!» Превосходная повесть для поддержания духа жен калек. Дарья почувствовала, что и она способна на такое, она почти желала этого, и перед ней встал образ Клима, слепого, с розовыми рубцами, исказившими лицо, на костылях – это было невыносимо. Лучше смерть! Лучше могила, над которой посадят молодую ель, лучше стоять у могилы, чем такое, такое! Ради любви к тебе, Клим!

Дарья, расстроенная своими мыслями и повестью, перевернула страницы. Пробежала глазами драму, которую следовало бы назвать «Героические дети». Она вспомнила, что видела в Париже пьесу «Ужасные дети», о детях эгоистичных и испорченных; были еще «Ужасные родители», несомненно, о тех же детях, которые повзрослели и стали еще более эгоистичными и испорченными, к тому же отравленными тем, что называют житейским опытом. А не встречался ли мне роман «Избалованные дети»? Управляемая литература лучше прочих, воспитанные на ней дети более здоровы… В пьесе, написанной хорошим поэтическим языком, рассказывалось о девочке Зине, двенадцати лет, с темно-русыми косами, которая делала уроки в разрушенном доме и очень хотела стать старостой класса, «потому что мой брат борется против захватчиков, и я тоже должна бороться по-своему, мама!» Звучит воздушная тревога, и Зина прячется в подвале, где разговаривает со школьной подругой о том, как необходимо помогать тем, кто дежурит на крышах и гасит зажигательные бомбы. «В вашем классе, Ирина, погибло уже трое учеников, а в нашем никто не пострадал». В груди Дарьи нарастало глухое возмущение, и конец первого акта она пропустила. В середине второго мальчик Ваня рассказывал, что когда его пытали нацисты, он не кричал, он презирал их, ненавидел, черпая силы в ненависти, и дал клятву выжить, чтобы их уничтожить, поклялся именем самого Вождя Партии, «я ничего не сказал, а затем бежал!» «И я, и я, – отвечала тринадцатилетняя Зоя, – они пороли меня, жгли мне губы, посмотрите, остался след, я ничего не сказала… Деревня горела, небо горело, и я тоже горела…» Затем дети пели: «Родина нас любит, будем любить Родину…» Тося сказала, что станет учительницей, потому что миллионы людей хотят учиться…

Дарья отбросила журнал. Лампа светила слабо, за стенами журчала вода. Несколько человек спало, завернувшись в тулупы. Бородатый телефонист очень тихо говорил: «Осторожно с бумагой, товарищ. Главное, чтобы она не намокла, а то не из чего будет делать самокрутки…» Дарья подобрала журнал и поднесла его к лампе. «У тебя есть дети?» – спросила она у бородача. «Трое, – ответил он нараспев, – хорошие ребята. Что-то с ними сейчас?» «Простите, что заговорила с вами». «Говорите вы, или молчите, – ответил бородач, – Господь сохранит их, если будет на то его воля…»

Кто автор этой драмы, никогда не видевший детей? Они герои, наши дети, но не такие. Герои никогда не говорят как на сцене, это просто смешно. Зачем фабриковать геройство ложное, когда мы омыты истинным героизмом, даже вопреки самим себе? Автора звали Анна Лобанова.

Воспоминание возникло очень отчетливо. Пятьдесят пять лет, красивые седые волосы, печальное и энергичное квадратное лицо. Лобанова жила в Москве в Доме писателей; она высказывалась тогда очень свободно, ее даже на несколько дней арестовали. Известна своим романом о якутской каторге, дореволюционной, разумеется. Роман поражал своей искренностью, но действие происходило в 1907 году. Известный трюк. Могла ли она быть искренней теперь, с этим пережевыванием официального героизма? На следующий день Дарья навела справки. Писательница жила в осажденном городе, это хорошо, это дает право говорить о мужестве… А сколько эвакуировалось в Алма-Ату, на границу с Китаем! По приказу, разумеется, надо было лишь раздобыть такой приказ. Там пишут красивые сценарии о войне, любуясь мирно цветущими яблонями…

Прежде чем возвратиться к себе, к Климу, Дарья зашла в старый дом на бывшей Бассейной, облюбованной писателями со времен Достоевского. Девочка, подметавшая грязный снег во дворе, указала ей на лестницу «В», «дверь справа на четвертом этаже, да, она дома, она редко выходит»… Дарья дала девочке галету, та в ответ удивленно взглянула и спрятала печенье в карман. Дарья вошла в приоткрытую дверь и оказалась в коридоре, заставленном книжными шкафами. Книги валялись кое-как, друг на друге, заброшенные, покрытые пылью, часть их, несомненно, уже сгорела в печурке. Бледный, кашляющий человек указал ей нужную дверь. В квартире пахло дерьмом, но где-то стучала швейная машинка, в углу коридора стоял примус, на котором грелась кастрюля. Дарья постучала в дверь налево. «Входите!» Потолок в комнате был покрыт копотью, на красивой мебели красного дерева эпохи императора Павла, безумца и жертвы, валялись лохмотья, открытые книги, объедки. Писательница Анна Лобанова, истощенная, еще более постаревшая и поседевшая, лежала на покрытой ковром постели, сжимая затянутыми в серые шерстяные перчатки руками переплетенную книгу. «Кто вы?» Дарья сказала:

– Может, вы меня помните… Мы встречались много лет назад… Позвольте…

В глазах седовласой старухи вспыхнула детская жадность. Посетительница сдвинула на тумбочке склянки, пепельницу, огарок свечи и выложила несколько галет, пачку папирос и пузырек с американскими витаминами.

– Благодарю вас, – сказала Анна Лобанова, и ее лицо озарилось доброй улыбкой. – Ноги мои уже не ходят, истощение первой степени, холод, понимаете. Вы служите в армии? Я вас не узнаю…

– Вспомните. Мы встречались несколько раз у Илларионова, в Москве; я приходила с…

Дарья прервала себя, это имя не следовало называть ни в коем случае. Вычеркнут из списка живых и мертвых – Д.

– Да, – сказала писательница, также смутившись и часто заморгав, – это возможно, хотя… Я с Илларионовым была едва знакома…

Непринужденным тоном Дарья продолжила:

– Я уже давно ничего не читала из его произведений… У меня так мало времени на чтение… Мне нравился его стиль… Великолепный стилист, не правда ли?… Вы не знаете, что с ним стало?

Лицо старухи посуровело, на нем отразилась тревога и враждебность. Взгляд стал пронзительным и одновременно непроницаемым. Заметив такую странную перемену, Дарья поняла: больше упоминать Илларионова нельзя. Анна Лобанова сказала:

– Я уже много лет ничего о нем не знаю… Он никогда не был мне интересен. Вы напрасно хвалите его стиль, в нем есть что-то манерное и реакционное… Да-да, я скажу даже, контрреволюционное.

Их разделило молчание. Дарья поняла: Илларионова больше нет. Исчез человек и его творчество: стереть его имя из памяти. Должна ли она извиниться, уйти? Дарья отбросила недоброе беспокойство.

– Я недавно на фронте прочла ваших «Героических детей»…

– Это не мое.

– Простите, я хотела сказать, ваш «Сказ о советских детях»…

Писательница ничего не ответила. Дарье показалось, что ее молчание означает: Уходите же! Вам нечего мне сказать, я вам не доверяю!

Дарья солгала:

– Очень сильная вещь…

Старуха смотрела прямо перед собой. Вокруг рта залегли глубокие морщины. Орлиный нос распух. Рот походил на зашитую рану. Благородный профиль, обезображенный горечью и черной мукой. Анна Лобанова сняла перчатки, достала из-под ковра папиросу, закурила, выпустила дым через ноздри. Затем, будто с сожалением, заговорила.

– Я так не считаю. Мой «Сказ о советских детях» плох, совершенно неудачен. Где вы видели таких детей?

– Я думала, – пробормотала Дарья, – что основные эпизоды – подлинные…

Документальная подлинность не имеет ничего общего с литературным творчеством… Вы не читали статью в «Литературной газете» о моей пьесе? Бочкин ее разгромил, а Пимен-Пашков вымел остатки. Мое «Открытое письмо» в редакцию, вы, разумеется, тоже не читали. Я написала, что Бочкин и Пимен-Пашков совершенно правы. Это ничего не стоящая агитка… Субъективно честная, объективно отвратительная. Дарье захотелось рассмеяться, но горестная серьезность Лобановой удержала ее от смеха.

– Писатель – это ремесленник, который должен уметь признавать свои ошибки.

– …А над чем вы теперь работаете? – спросила Дарья, чтобы сменить тему.

– …Трудно писать в шерстяных перчатках и с распухшими суставами… Я задумала роман о Березине, тысяча восемьсот двенадцатый год… Я не понимаю сегодняшних детей. Мои выросли в другую эпоху…

– Как они поживают? (Дарья чувствовала себя дурой.)

– Сын погиб под Смоленском… От дочери и внуков известий нет…

Из-за двери тонким голоском закричали: «Тетя Аннушка! Суп кипит…» «Ну погаси примус», – сурово ответила писательница. Дарья предложила: «Хотите, я помогу вам? Мне бы хотелось что-нибудь для вас сделать…»

– Вы ничего не можете для меня сделать. У меня все в порядке.

– Я работаю в одной из штабных служб… Я могла бы помочь вам эвакуироваться… В более теплый климат…

– Нет. Не хочу покидать этот город, мои книги, мои бумаги.

– Понимаю вас…

– Нет. Вы не можете меня понять… (Лицо Лобановой потеплело.) Вы слишком молоды.

Нечего, совершенно нечего сказать. В комнате чувствовалось угасание. Лобанова пожевала мягкими деснами. Затем сказала:

– Я больше не читаю газет. Они меня раздражают. Вы верите, что мы продержимся?

– Вы разве не знаете, что мы спасены? Они никогда не возьмут Ленинград.

Лобанова слушала Дарью, устремив на нее пристальный взгляд. Не пытайтесь обмануть меня. Я многое знаю, я чувствую ложь и презираю ее. Чтобы умереть или выжить, мне не нужны утешения. Мне нужны справедливые, взвешенные слова! Лобанова, по-видимому, была удовлетворена, потому что несколько раз кивнула головой в знак согласия.

– Да услышит вас Господь, – сказала она напоследок с бледной улыбкой. – Ум у вас не птичий… Женщина возмужала со времени революции… А теперь идите, я устала.

Дарья поднялась, застегнула форменный полушубок. «Значит, вам ничего не нужно? Я ничего не могу для вас сделать?» «Нет, ничего… Спасибо, что навестили… Плохая пьеса привела к приятной встрече… Это хорошо… После у нас будет место для великой, подлинной литературы.»

После нас.

Дарья ласково спросила:

– Сколько вам лет?

– Шестьдесят два… Но я рассчитываю поработать еще лет пять… Писатели получают хорошие пайки… Это справедливо. Мозг нужно беречь…

Неожиданно Дарья вновь возвратилась мыслью к Илларионову, имя которого нельзя было произносить, к Д. (маленькое кафе в Париже со стенами табачного цвета), к мертвым. К убитым, это хуже, чем мертвые.

– Подлинная литература, – произнесла она, – без страха и лжи…

Тень ужаса пробежала по изможденному лицу старухи. Изменившимся тоном, будто говорила на публику, она сказала:

– Я считаю, что наш союз писателей во время войны работает достойно… Мы неизменно вдохновляемся указаниями Партии и ее Вождя.

Дарья согласно кивнула головой. Затем застенчиво улыбнулась:

– Вы позволите мне прийти еще?

– …Как хотите. У вас, конечно, много дел. Скажите девочке в коридоре, чтобы она принесла мне суп.

* * *

…Утром состоялся важный разговор с майором Махмудовым. Толстяк с бритым розовым черепом был вежлив, холоден, даже любезен, говорил властно: «Вы замужем?» «Фактически да». «Знаю. В вашем деле это не отражено. Должен сделать вам выговор. Сотрудники Службы обязаны испрашивать разрешение на брак и информировать меня обо всех изменениях в своем семейном положении… Но вашего мужа хорошо характеризуют по службе. Поздравляю вас. Вы рассказали ему о своем прошлом?» «Нет». «Ах, вот что…» Он смерил ее тяжелым взглядом. «Я не обязан напоминать вам о правилах…» «Нет, товарищ майор». Дарья прямо смотрела ему в глаза. Вот так. «Хорошо, можете идти».

День она провела в бюро. Неподалеку упало несколько снарядов. В сумерках она возвращалась к себе обходными путями, с тайным беспокойством, хотя и убеждала себя, что причин волноваться нет. Замерзшая Нева, казалось, стала шире. Протоптанными по льду муравьиными тропками медленно шли люди, крошечные непрозрачные тени. Снег заметал их следы. Все замедленно, тихо, бело и грязно. Даже отдаленные разрывы. Высокие позолоченные шпили старой имперской крепости, возведенной у самой кромки воды, были тусклы. Вдали, вокруг прорубей медленно копошились группы женщин, другие ковыляли прочь с бидонами, наполненными зеленоватой водой, в которой плескались иглы льда. Желтое небо у горизонта начинало голубеть. Дарья поняла, что едва в силах думать, мысли рвались на лоскуты цвета этого неба, а некоторые из них, гнетущие, хотелось отогнать прочь… Значит, Илларионов мертв, ничтожная личность, но большой талант… Саша говорил о нем: «Презренный человек, не живет, а существует, банальный донельзя: банковский счет и пищеварительная система… Писатель он, может быть, великий, но его дар паразитирует на жалком создании… Писатель в нем подчиняется человеку, старается подличать, ему хочется мастерски лепить заказные романы на злобу дня. И пишет он их великолепно, но здесь-то и начинается действительная драма. Писатель – паразит на жалком человеке – гораздо умнее и честнее последнего; порой он даже поднимается до высот гения, дерзновенного, чувствительного и парадоксального, воображающего, что власти ничего не понимают. В его самых официозных книгах присутствует тонкий ручеек жизни, который придает им нечто большее, чем может показаться на первый взгляд… Бюрократы из Главлита рвут на себе волосы. Они просят нашего Илларионова изменить двадцать семь фраз – он их изменяет, и как! Но всегда остается то, что цензоры не разглядели, не расшифровали… Цензоры его боятся. Он уже разрушил несколько карьер. Илларионов сам боится, пьет, чтобы придать себе уверенности, а когда пьян, говорит такие вещи, которые могли бы стоить ему пожизненной ссылки. Протрезвев, он пишет самые пошлые, самые подлые статьи против кого угодно, против своих собратьев, которых обвиняет в отсутствии приверженности доктрине или в непонимании происходящего, в том, что оно не вызывает у них достаточно восторга. Его друзья уже не знают, стоит ли пожимать ему руку; но так как он – поборник политической правоверности, открыто порывать с ним нельзя. Ну и стервец же ты! – сказал я ему однажды дружески после одного банкета. Илларионов прослезился, пробормотав, что стервозность глубоко присуща человеку… Мы оба были пьяны».

Дарья напрасно пыталась вспомнить ускользающий облик Илларионова. Она видела перед собой лишь грубое лицо, сужающийся кверху лоб, массивную фигуру; на женщин он глядел так, как будто мог их купить… Но одевался он со вкусом. Нехорошо вспоминать исчезнувших, они возникают в памяти один за другим, слишком многочисленные, слишком живые. Когда они овладевают вашей душой, их уже не изгнать, это они гонят сон, вмешиваются в ход мыслей, ведут вас туда, куда вы не хотите идти. Многие из них могли бы защищать этот город, нашу землю, нашу кровь, наши идеи лучше, чем живые… Они нас еще защищают. Их души с нами. Они посеяли то, чего мы ждем от будущего…

– Не вышла ли я за рамки исторического материализма? – спросила себя Дарья. Ей понравилась когда-то прочитанная фраза Маркса: «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых…» Это из «Восемнадцатого брюмера»… Если традиции тяготеют, как кошмар, они могут и озарить великим благодетельным светом… Сама марксистская традиция служит тому доказательством… В этом тайна сознания… Что говорил Саша в парижском кафе табачного цвета?

…Миллионы мертвых потеряны для нас, треть жителей этого города стоит одной ногой в могиле, такие, как Клим, обречены на гибель, однако мы спасены, ход войны медленно меняется, нацисты изнурены, американская промышленность развивается – да, мы спасены, но кем мы станем? Светлой силой или непрекращающимся кошмаром? Сам этот вопрос – измена, но как могу я не задать его? Тоска является изменой, лишь если отвергает саму жизнь, тоска – тайное предупреждение: осторожно, бездна, осторожно, посмотри, что с тобой происходит! Лишь мы сами осознаем, в каком кошмаре живем, видим всю черноту нашего немощного существования, и в нас одна надежда – на воскрешение из мертвых: из мертвых идей и расстрелянных теорий… Вот почему люди так немногословны. Клим немногословен. Лобанова говорит лишь для того, чтобы больше молчать. Махмудов не говорит никогда. Полковник Фонтов говорит лишь с самим собой. Капитан Потапов говорит словно учитель, и то, как можно реже… Слова работают на надежду. Люди на пределе сил знают бесполезность этой работы, в которой последняя надежда не нуждается. В тоске и голоде молчание становится понятнее слов, нужно экономить дыхание, это разумно.

Поднимаясь по лестнице, Дарья устремилась к Климу. Клим, мускулы и нервы которого понимают проблемы и решают их без слов… На лестничной площадке силуэт в черной форме, черной меховой ушанке помялся, закашлялся, произнес:

– Я вас знаю… Это точно вы? Я от Клима.

Что происходит? Заболел? Убит? (Бомбы падают повсюду.) Арестован? Уехал? Надо молчать… Дарья стала спокойной, как это всегда происходило с ней, когда наваливалась беда. В том, что пришла беда, она не сомневалась.

– И что же? – сказала она.

– Сегодня вечером он не придет… И в другие дни тоже…

– Когда?

– Он не знает… Может, через два месяца, если все будет нормально.

Темная лестничная площадка казалась дном бездны.

– Он в командировке?

Солдат колебался.

– Ну, положим… Мы все в командировке…

– Это опасно?

– Не больше, чем все остальное… Не больше…

– Он ничего не просил мне передать?

– Он не имеет права ничего говорить… Он постарается написать вам… через некоторое время… Он вас никогда не забудет…

– С ним не случилось ничего плохого?

– …Нет, ничего. Это все.

Все втайне. Гибель бойцов, чтобы не сообщать о наших потерях и не тревожить тыл, который уже встревожен самой этой секретностью. Арест, чтобы не бередить умы, и так обеспокоенные мыслью об арестах. Казнь, потому что скрывать ее гуманно и сообщать о казнях слишком часто политически неразумно. Боевое задание, потому что глаза и уши врага могут быть повсюду, потому что враг кроется в нас самих, когда мы теряем силы. Мысль, ибо она неукротима, никогда не знает, куда движется, чего требует и неожиданно погружается в лабиринт сомнений, колебаний, вопросов, домыслов, мечтаний. Необходима эффективная, дисциплинированная, техническая мысль, но как отделить ее от иной, анархической, непокорной, навязчивой, неожиданной? Набросить на беспокойную сестру покров осуждения и тайны… Если бы я могла сделать это! Как прав был поэт, завещавший нам:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои[9].

Он жил при самодержавии… А мы…

…Клим никогда не вернется, потому что когда он вернется, меня здесь не будет. Еще более вероятно, что его не станет, что нас не станет. Нельзя дважды войти в одну реку. Так говорил Гераклит… Гераклит…

Дарья бросилась на матрас, в угол, из которого ушла жизнь. В неровностях стен притаился мрак. Возникла мысль, что отныне ей придется жить в казарме. В трещинах потолка ей виделись алгебраические знаки и мужские силуэты. Остывшая печурка, хлеб на чемодане, служившем столом, пугали. Ужас грядущих дней. Они будут похожи на протоптанную в снегу тропинку, на которую по капле сочится кровь. Расшифровывать бумаги, диктовать отчеты капитану Потапову, разрабатывать абстрактные кабинетные схемы, переводить допросы пленных… Бывают болтливые пленные, настолько трусливые и угодливые, что глядеть на них невыносимо. Бывают такие, что лгут или пытаются лгать, как правило, напрасно, ибо тщательная проверка сведений уличает их во лжи. Тем хуже для них. Бывают нелепые, ожесточенные чувством долга и скованные страхом; они могли бы даже вызывать некое уважение, если бы ненависть не оказывалась сильнее, – мучители наших военнопленных, поджигатели наших деревень, лейтенанты в начищенных сапогах, спокойно взиравшие на толпы евреев и заплаканных детишек на краю общих могил… Одни предавали свою армию из животной трусости, выворачивающей внутренности. Что ж, это вполне по-человечески. Другие делали вид, что соглашаются на сотрудничество, и доверять им не следовало – единожды предав… Третьи, верные своему чудовищному делу, предавали саму человеческую природу… Вот что сделали с человеком в нашем столетии. Мы лучше. Действительно лучше? Прекрати думать, Дарья! – Клим, Клим лучше. Она протянула руки в ледяной мрак. В уголках глаз выступили слезы, но не скатились, застыли на краю ресниц.

Ночью холод стал мучительным. Он еще не мог погасить жизнь, но свел ее к неотступному, обессиливающему страданию. Дарья, сжавшаяся в комок, мучилась от голода. Ей казалось, что кровь застывает в жилах, тело цепенеет, что невозможно пошевелиться, иначе покров холода, медленно спускающийся из пустоты, придавит тяжкой ледяной плитой. Тело Дарьи сливалось с бесконечно холодным городом, рекой, полями боя. Последние проблески мысли походили на зарницы над великолепными снегами, где царила тихая смерть; они затухали. Черная вода утекала к морю, ледяная вода к ледяному морю под покровом льда. Лед – словно толстое стекло, кто-то бредет по льду сквозь мерцающую ночь. Это я на льду, такая легкая, бесплотная. И ребенок, идущий навстречу, открывает глаза, а в них – черная вода: я утонул, вы тоже, да? Дарья протягивала бесплотные руки, они соединялись с руками утонувшего ребенка, она видела это, но ничего не чувствовала. Мы ничего больше не почувствуем, Дитя, милое Дитя, мы никогда не согреемся… Небеса заливала серебристая белизна, и на их фоне выделялся шпиль Петропавловской крепости, массивный купол Исаакиевского, старая угловатая башня где-то неподалеку от Рамбла де лас Флорес в Барселоне, нет, нет, это маленькая казахская мечеть в пустыне… Где мы, Дитя, ты знаешь? Мы повсюду, и повсюду нам холодно… «Слушай, слушай! Нам больше не будет холодно!» Серебристая белизна торжествовала, сияя над вселенной тысячами бледных огней, и ритмично грохотали пушки… «Война закончилась, Дитя, мы победили, победили, возможно ли это?» «Да, милая Даша», – отвечал Клим, и прикосновение к его обнаженной груди согревало… Но где Дитя, Клим? Дитя, которое сказало, что утонуло, когда я чувствовала, что теряю себя, когда я шла так долго по льду? Клим смеялся. Какое дитя? Наше дитя, Даша? Они были такие горячие, и Даша смеялась тоже. Наш ребенок! Огромная, черная вода подо льдом угрожающе застонала…

– Вы спите? Простите, что разбудила вас, товарищ, извините, я…

Даша открыла глаза. Опустевшую комнату освещал огонек свечи. Девочка, закутанная в старую шерстяную шаль, склонилась над Дарьей. Утонувшее дитя, с глазами, в которых стоит черная ледяная вода, оказалась постаревшей женщиной.

Дарья нащупала револьвер, и это возвратило ее к действительности.

– Что вам надо? Кто вы?

– Простите… Я ваша соседка, Трофимова, Елена Трофимова… с фабрики Бадаева… Простите…

– Что вам нужно?

– Моей сестре очень плохо, пойдемте, умоляю вас…

Глухие раскаты прогремели в ночи, где-то в стороне Лигово.

– Не извиняйтесь. Помолчите. Иду… Она больна?

– Да. Нет… Только истощение, но она такая мужественная… Она первая в бригаде…

Соседняя комната, похожая на воронку от снаряда, была заставлена поблескивающей в темноте мебелью. Свеча озарила молодое увядшее лицо с серыми, слабо улыбающимися губами. «Она не отвечает, – сказала Елена Трофимова, – она словно мертвая, но сердце бьется, Боже, Боже мой, что же делать?» Дарья согрела руки в пламени свечи. Затем подняла одеяло, обнажив выступающие ребра больной, прикрытые обвисшей кожей. Сердце билось слабо и неровно. «Это всего лишь обморок, так что не бойтесь!» – сказала она нервно. Еще несколько подобных обмороков – а дальше бесплотный путь по льду, навстречу заре…

– Можете развести огонь?

– У нас кончились дрова… Я все же согрела ей муку с водой и глюкозой, Боже мой! Я говорила ей: нельзя столько работать, пусть скажется больной и дня два посидит дома! Я говорила… Господи! Можно попросить немного теплой воды у Митрофанова, если у него осталось!

– Да замолчите же! Попросите воды у Митрофанова, да хоть у самого дьявола! Быстрее!

– Она не умрет? Не сегодня? Боже мой!

Дарья сурово взглянула на женщину, в ее невыносимые глаза, в которых стыла черная вода.

– Нет. Пока нет. Я знаю, что говорю. Помолчите. Принесите горячей воды.

Она сама отправилась в свою комнату и ощупью достала бутылку водки, флакон с витаминами, банку рыбных консервов, четверть плитки плохого шоколада – все, что у нее было. Как же люди боятся смерти. Как им хочется прожить еще несколько дней. Почему? Это великая человеческая сила, впрочем, не только человеческая… Мы не боимся смерти, но хотим вопреки ей прожить еще несколько дней…

В темноте Дарья руками разомкнула холодные губы и мелкие шатающиеся зубы, вложила в рот горлышко бутылки и осторожно наклонила ее. Больная икнула. Дарья растерла водкой истощенную, жалкую грудь. Сердце забилось сильнее. Распухший живот потеплел. Тело под рукой стало влажным, выступили капельки пота.

Елена Трофимова принесла свечу и немного теплой воды во фляге. «Что я должна сделать?» – безвольно спросила она. «Тоже умереть, – подумала Дарья, – но не сейчас». «Ах, благодарю вас, – произнес безвольный голос, – она очнулась, Боже мой!» Эти «Боже мой» бесили Дарью, которая вылила последний глоток водки в теплую воду и сказала женщине: «Выпейте немного».

«И я тоже хочу, мне тоже нужен уход!» – с неуловимой насмешкой произнес низкий мужской голос, и Дарья увидела высокого согбенного человека, которому могло быть и сорок, и шестьдесят лет, в меховой папахе, завернувшегося в широкий кусок гобеленовой ткани. Он дрожал, глаза блестели, щеки покрывала черная щетина. Трофимова представила: «Митрофанов, первый механик на обувной фабрике… Герой труда…»

– Герой, герой, – пробурчал Митрофанов, склоняясь над больной, – а если ваша сестра не прекратит строить из себя героиню, говорю вам, помрет она, и все дела… Объясните-ка ей, вот вы, что не помирать надо, а постараться протянуть подольше… Побеждают-то не мертвые, а живые…

Он нежно обратился к лежащей:

– Ну, Тамарка, Тамарочка, открой глазенки, узнаешь меня? Больная пошевелилась.

– Да, Анисим Саввич, мне уже лучше… Что происходит? Я не опоздала? Мне в третью смену…

– Плюнь на это, – мрачно сказал Митрофанов. – Тебя знают, полежишь немного, волноваться нечего…

Дарья открыла банку консервов. «Дайте ей это, и пусть съест все, без разговоров. Пилюли принимать шесть раз в день. Понятно?» Она говорила властно, почти высокомерно, видя устремленные на белую жирную рыбу жадные глаза. «Ладно, я сама ее покормлю». «Так-то будет надежнее, – насмешливо проворчал Митрофанов. – Садись, Тамарка, ешь…» Девушка повиновалась, но смогла проглотить лишь несколько кусков. «Больше не могу, сейчас стошнит…» «Ладно, доешьте остальное», – скомандовала Дарья Трофимовой и старику. Затем вложила в рот больной кусочек шоколада. «Я не голоден», – с ухмылкой произнес Митрофанов.

– Это правда только истощение? – спросила Дарья, улыбнувшись больной.

– А как же! – ответил Митрофанов со странным удовлетворением. – Весь город такой. Вы откуда приехали, гражданка?

– Из Казахстана, – сказала Дарья и тотчас прикусила язык.

– Пески, змеи и верблюды, – откликнулся Митрофанов. – Хотел бы я там оказаться.

Сквозь его напускную сердечность проглядывала неприязнь. Он походил на хитрого лесного разбойника. Подмигнул: «Неплохая рыбка у военных… У меня была в запасе банка на годовщину Революции…» Оборотистый старый рабочий, не упускающий случая стянуть на фабрике кусок металла или кожи, знающий, на что их можно приспособить, умеющий выгодно выменять самодельные лезвия ножа или иголки у толкущихся на рынке солдат; при этом герой, на подобных ему и держится промышленность. Он задержал Дарью во тьме коридора:

– Дурочки. Помрут, не пройдет и двух месяцев, если так ничего и не поймут. Младшая – бригадир, по работе никаких нареканий, да еще и в выходные трудится, чтобы выполнить норму, так-то! Старшая устает меньше, потому что ничего не умеет ни руками, ни головой, ну и жрет меньше, если только на кухне крошки не подбирает, очистки всякие… Посоветуйте им сбавить обороты, это я, герой труда, вам говорю… Нужно работать на оборону, но не помирать же совсем. Ежели все помрут, кто войну выиграет, а? Тактика и стратегия, а? Согласны, гражданка?

Дарье было стыдно за собственную сытость и здоровье, и она пробормотала:

– Конечно. Но, что же делать?

– Есть тысячи способов, – сказал Митрофанов. – Рабочему классу они известны. Если бы не они, пролетариату давно пришла бы хана, уж не знаю, что бы сейчас с ним было… Ладно, мне остался еще час поспать. Спокойной ночи, гражданка.

У себя в комнате Дарья раздвинула мешковину, закрывавшую окно. Близилось утро, но рассвет не наступал. Сосало под ложечкой, это голод холодил плоть. Иссушающей болью в глубине души подступало одиночество. Голод, одиночество – щупальца смерти. Я тоже умираю, почти без боли, без горечи. Этот дом полон жизней – угасающих. Как во всех домах умирающего города. Ужасная, неодолимая сила смерти! Если придет победа, ее одержат умирающие… А митрофановы выживут. Им не будет прощения, они станут дикарями, жестокими и полными загадочной нежности, непостижимой мудрости… Они будут знать, что такое борьба за жизнь, подобно, наверно, первобытным людям ледникового периода. Еще у них будет предприимчивый ум цивилизованных людей, избавившихся от всего лишнего. Они захотят тепла и братства, как выжившие в катастрофе, которым ведомо, что примитивный героизм спасителен лишь в сочетании со всеобщим эгоизмом. Что сделаем мы из этой явившейся в мир силы? Рычаг или боевой топор?

Вопрос заслонила тень Саши. При мысли, что завтра придется идти на службу, оказаться среди военных, сытых, орденоносных, рассчитывающих количество пролитой крови, составляющих таблицы предстоящих жертв (голода, холода, огня), выполняющих эту работу со спокойствием знатоков своего дела, от которых слова живого не услышишь, Дарья возмутилась. Я из расстрелянного поколения, мне не приспособиться! – горько произнесла она. А если попытаться перевестись в партизанский отряд в тылу врага, в заснеженные леса? Прощай, Клим. После войны, Клим. После смерти, Клим.

И Клим представился ей под покрытыми чистейшим снегом бесформенными деревьями. «Иди, – говорил он, – я разожгу большой костер. Иди и будь счастлива… Завтра нам придется убивать, потому, что мы любим землю, человека и жизнь. Иди, я люблю тебя…» «Не нужно любить меня, – отвечала Дарья сквозь сон. – Я умираю… Нет, нет, Клим, люби меня… Я умираю.» Волк с пушистым хвостом и удивительно умными глазами глядел на них из-за зеленых игольчатых еловых ветвей, из каких делают увитые красными лентами погребальные венки…

III.

Бригитта, молния и сирень

Еще остается вера:

Земля – не только могила…

Если была, если еще оставалась в мире иная реальность, она существовала в памяти человеческой, лишь как воспоминание, окрашенное сомнением, горечью и сожалением. Старики бережно хранят печать прошлого, они охотно говорят о нем, безнадежно возвращаясь мыслью к одному и тому же. Можно все-таки понять, что им невозможно избежать отравления прошедшим, и это причиняет им больше боли, чем тем, кто хотел бы заставить их замолчать. Такие болтуны путают эпохи, войны, это было перед первой войной, или нет, перед второй? При кайзере, революции, Веймарской республике, Брюнинге, фюрере, можете объяснить? Сколько было войн, сударь? Революция – тоже война, учтите это! Самые четкие ответы тех, кто за полстолетия пережил столько событий, что не может не впадать в преувеличения, остаются неопределенными; и тогда стоимость хорошего обеда, комфорт поездки по железной дороге кажутся нудными россказнями, точнее даже, бредом сумасшедшего. Так что, когда в убежище, под белёными сводами закусочной Келлермана фрау Краммерц одолевала жажда рассказать, как жили раньше, о воскресных поездках за город, тортах, которые покупали в кондитерской лавке, дне первого причастия Гертруды, взрослые смотрели на нее с ненавистью; и вздыхали с облегчением, когда девочка с острым подбородком, грызущая грязные ногти, неожиданно прерывала ее уничижительным «этого не может быть». «Замолчи, паршивка невоспитанная, кошка драная…» Девочка упорно твердила свое «этого не может быть». Никто и не думал дать ей подзатыльник, не только потому, что вздрагивала земля (бомбы падали с другой стороны канала, как утверждали знатоки, здесь бомбить нечего, только если случайно…), но главным образом потому, что девочка была права. Фрау Краммерц неожиданно сама поняла это. Лицо ее, ссохшееся, как пустой мешок, еще больше сморщилось, в глазах показались злые слезы, и она выдохнула с жалостливым смешком: «Действительно, этого не может быть, mein Gott!»

Грохот накатывал подземными волнами; сухие и частые хлопки обжигали невидимым огнем какого-то близкого очага в глубине земли. «Испечемся, как картошка в золе», – спокойно сказал какой-то старик. Дети в углу заплакали. «Малышня так и не может привыкнуть? Ну вот, все закончилось, сегодня ничего не случится, вытрите сопли, отродье!» Бригитта поднялась и пошла к детям с каким-то завернутым с тряпки предметом в руках. Этот найденный утром предмет, плод многочасовых поисков в развалинах, вызвал у ребятишек живой интерес. Хотя было очень темно, лампочки погасли, и убежище освещалось лишь свечами, глаза успели привыкнуть к темноте. Бригитта развернула манекен, одетый солдатом прошлых лет: зеленый сюртук, белая манишка, гетры – солдат Фридриха II при Россбахе. Ах, прекрасная история, Семилетняя война! Теперь думаешь скорее о Тридцатилетней войне… «Мне! Мне! Бригитта!» – закричало несколько голосов, которые не в силах были заглушить отдаленные разрывы бомб. («Смотрите, они уходят… Закончилось… закончилось…») «Ни тебе и ни тебе, – сказала молодая женщина. – Устроим лотерею.»

– Это нечестно.

– Как так нечестно? Вот зараза!

– Ладно, честно. Я тоже играю.

Раздался громкий, но приятный голос калеки: «Слушайте победную песнь!» – сирены возвещали окончание воздушной тревоги. Этот насмешливый голос всегда оказывал странное воздействие: вот и сейчас зажглась с замогильным весельем одна из лампочек. Калека поковылял к лестнице, бормоча: «Пойду, подышу воздухом, это полезно для здоровья, Поэтическая ночь, друзья мои. Поищу воды для больных…» Бидон постукивал об его сложные протезы, за которые следовало бы повесить их производителей. После какого-то бессмысленного боя на восточном фронте он лишился левой ноги и правой руки, но неплохо управлялся с помощью палки и замечательного костыля, как раз подходящего по росту, подобранного в развалинах. Он даже посещал курсы Центра профессиональной реабилитации, фикция, разумеется, но так требовалось… Больные в подвале-убежище не шевелились. Одно время они стонали, затем замолчали. Во время бомбежки они хранили сосредоточенное молчание; зато потом ворочались, сморкались, кашляли, писали, требовали, чтобы ими занялись, но недолго: привычка к дисциплине обычного человека, понимающего, что многого ожидать не приходится. Угол, который они занимали, был, впрочем, неплохо обустроен: вышитые подушки, элегантная мебель и одеяла поверх матрасов.

Калека Франц по прозвищу Без-Двух поднялся по лестнице, проковылял по узкому проходу, обогнул укрепление из мешков с песком, проходя мимо пианино, слегка ударил протезом по легким клавишам, которые издали беспечальный вздох, прислушался к их звучанию, а дальше стал продвигаться осторожно: выход из убежища мог оказаться завален во время бомбежки. Все было спокойно, из-за серебристых облаков проглядывала звездная пыль. Без-Двух насвистывал сквозь зубы победный марш короля Фридриха. Острый стальной серп луны озарял тихую улицу, то есть фасады домов, за окнами которых был хаос, кучи камней, похожие на окаменевших чудовищ, и угольно-черный профиль обломка стены, оставшейся стоять рядом с печной трубой. Пять этажей подобно тупым зубьям пилы кренились на пятнадцать-двадцать градусов на юго-юго-запад; если они рухнут, то прямо на безжизненную кучу камней, бывшую когда-то гостиницей «Белый охотник»; и если падение не будет резким, можно будет откопать хорошую металлическую кровать с позолоченными шарами, прикрепленную к полу на пятом этаже; что же касается овального зеркала, обрамленного медными лентами, в котором порой играли лучи солнца, от него, вероятно, останется лишь рама, да в каком состоянии! Разбитое зеркало, плохая примета! Во всем можно увидеть плохие приметы… Сейчас зеркало наверху лишь предвещало несчастье. Без-Двух сделал вывод, что неизменно одно: порядок.

В напрасном любопытстве прислушивался он к шумам города. Несколько прожекторов еще выбрасывали в небо пучки света. Ищите, ищите, друзья, то, что не оставляет следа, как говорил царь Соломон, рыбу в воде, мужчину в женщине, самолет в небе. Они далеко! Последняя пушка противовоздушной обороны глупо и мрачно выплевывала куда-то в пустоту свои флак-флак-драк-драк. «Вот идиоты!» – пробормотал калека. Иногда со стороны нового города доносились звуки сирен скорой помощи и рев мотоциклов; подземные заводы (запретная зона), современные рабочие кварталы, железнодорожный узел – мало что должно было там уцелеть, по крайней мере, на поверхности земли; в подземелье еще можно держаться. Под землей, так или иначе, Третий Рейх продержится до скончания века, это уж точно.

Без-Двух остановился возле чисто срезанной стены, так, будто за ней никогда ничего и не было; там уже начинала пробиваться трава. Красиво подчистили аптеку Биллингена! При свете луны левой рукой он мелком написал печатными буквами: «Один фюрер, один народ, одна могила, хайль смерть!» (Это чтобы позлить герра Блаша.) Он сказал, что я пишу хорошо, быстро, делаю успехи… Найти бы окурок! Чью бы жизнь с удовольствием отдать за окурок? Выбор оказался немалым. Наибольшее отвращение вызывал у калеки капитан бронетанковых войск, встреченный в Познани, похожий на гремучую змею, в монокле, каске, бритый, покрытый серой пылью, отдававший совершенно невыполнимые приказы вроде: «Возьмите-ка это пулеметное гнездо, да серебряными щипчиками, не запачкав рук, а потом форсируйте-ка речку, гусиным шагом, не замочив сапог, доблестный солдат презирает препятствия, или я пошлю вас под трибунал под барабанный бой!» Эту свиную рожу русские, правда, уже отправили на корм червям… Приятно шутить над собой, мой капитан. Я – Без-Двух, а вы Ноль-без-палочки, господин капитан-барон-Без-Головы, Без-Шуток, Безо-Всего! И все же если я в конце концов узнаю, что вы не подохли, не отправились к черту в задницу, значит, в мире нет и тени гребаной справедливости…

– Но, это же невозможно! – воскликнул Без-Двух в прозрачной и тихой ночи.

Тогда кого предложить в жертву Великому Богу Вселенской Войны за то, чтобы найти завтра хороший окурок с настоящим табаком, такой, какие иногда бросают партийные шишки? Растущий месяц, просвети меня! Голову герра Блаша, заслуженного сержанта Элитной Гвардии, призванного контролировать то, что осталось от города, фюрера местных головорезов… Так-так-так-трак-так, музыка пулемета угасала где-то за развалинами. Герр Блаш и его ребята ликвидировали – по приказу свыше – тяжелораненых, застигнутых на месте преступления мародеров или какую-нибудь безумную старушку, которая начала их ругать… Мне все-таки чертовски повезло, что остались лишь рука да нога, подумал Без-Двух.

А за стаканчик шнапса что ты отдашь, Франц? За чарующий глоток померанской водки? Свой Железный Крест? О-ля-ля! Огромный крест, который воздвигнут над могилой немецкого народа, и сверх того колонны имперской канцелярии…

– Что невозможно? – воскликнул позади него голос, искрящийся как ручеек в траве, если только еще существуют ручейки, трава, коровы, жемчужно-зеленый горизонт.

– Ты, принцесса! – откликнулся Без-Двух, повернувшись к Бригитте. – Ты неподражаема.

– Это точно, – сказала Бригитта.

Она приблизилась; белое пальто, локоны, белокурые днем, а сейчас пепельно-металлического цвета, тонкая шея, затуманенный взгляд; она всегда смотрела как будто куда-то вовне, в неведомое, такие глаза, подумал Без-Двух, должны быть у классических статуй. Он удобно облокотился о кирпичи, аккуратно сложенные Школьной организацией по Восстановлению («Сила через радость», разумеется).

«Подойди ближе, светлая фея». Бригитта приблизилась. Без-Двух горячо протянул к ней уцелевшую руку.

– Бригитта, когда война закончится, я женюсь на богатой, очень богатой женщине. Детей у нас не будет. Из-за грядущей войны, улавливаешь? Моя жена будет похожа на тебя.

– Я богата, – тихо сказала Бригитта, – но замуж не выйду.

Лошадиная голова инвалида с волосатыми ноздрями, большим горьким ртом притягивала к себе. Они поцеловались, затаив дыхание, слившись в одном дыхании.

– Почему ты не выйдешь замуж, Бригитта?

– Из-за любви. Трудно объяснить. Я сама не очень понимаю. Мне пора. Доброй ночи, Франц.

«Я пойду за водой для больных, доброй ночи», – сказал инвалид, или не сказал, только подумал, неожиданно сраженный человеческой усталостью на краю воронки от снаряда. Это наваливается внезапно, и вы опускаете плечи, опустошенные, отказываясь понимать, что жизнь продолжается, по крайней мере, ваша, с пульсацией крови в висках, теле… Голова овеяна огненным ветром… Металлическим захватом, заменявшим ему правую руку, он подставил бидон к колонке и решительно заработал левой рукой, колонка цела, слава Всевышнему! Славная колонка, она противостоит обстоятельствам лучше, чем западный, восточный, итальянский, океанский и внутренний фронт! Вода из скважины была, кажется, чистой, хотя в шести метрах из широкой пробоины в асфальте вытекало содержимое канализации. Вокруг колонки шныряли крысы, им тоже хотелось пить после бомбежки. Пейте, грязные животные, братья-крысы, вы – как мы, мы – как вы.

* * *

Если когда-нибудь, где-нибудь существовала иная жизнь, дети о ней не знали. Они росли, играли, умирали (многие, но еще больше их выживало, и ученым этого было не понять) в призрачном городе, ощетинившемся остовами церквей, открытом ветрам, дождям и огню. В странных, полуразрушенных жилищах теплились огоньки… Повсюду, где могла укрыться жизнь, в подвалах или в старательно восстановленных среди хаоса комнатах, порой устроенных высоко на бетонных сваях, создавался уют: картины и фотографии в рамках, салфетки на покалеченной мебели, кирпичные печурки прямо на перекошенном полу, лестницы с протянутой веревкой вместо перил, сундуки и постели, вышитые некогда эвакуированной старой тетушкой изречения: «Творите Добро, и Душа Ваша Возрадуется».

Земля содрогалась, над ней клубился дым, люди жили как на вулкане, среди внезапных взрывов, тлеющего огня, черного дыма, облаков пыли, трупных испарений, сломанных и сожженных деревьев, на которых все же продолжали набухать почки, распускаться нежно-зеленые листья. Группы женщин и школьников расчищали призрачные, несуществующие больше улицы, отчего те становились похожими на археологические раскопки под открытым небом, извлекали из-под завалов человеческие останки, при помощи лопат погружали на грязные носилки и несли к ямам, где работали дезинфекционные команды… Дети даже не представляли, что город может быть другим, все виделось просто: страшный в часы ставших обыденными бедствий, в другое время он был не злым и полным неожиданностей… Погожим утром чисто одетые ребята как скорпионы выползали из-под камней погреться на солнышке; они играли в мяч, в войну, в побег: за беглецом гонялись, ловили и расстреливали, и несмотря на неизбежный печальный конец роль беглеца казалась самой привлекательной… Их местом для игр стала глубокая зияющая воронка позади почти целого оливково-желтого домика директора почты и обширного загадочного нагромождения камней, которое дети называли Сьеррой, бывшего раньше доходными домами Акционерного Общества Страхования Жизни «Патрия». Искатели сокровищ, невзирая на запреты, карабкались по Сьерре, взбирались на Гималаи и Чимборасос, один из ребят оставался на шухере в укрытии Мон-Роз; заметив полицейского в зеленой форме или грозного сторожа с белой повязкой на рукаве, он негромко кричал совой, и шустрые мальчишки и девчонки прятались за Казбеком и Попокатепетлем… Учитель Шифф, отложив в сторону учебник географии, увлеченно рассказывал своим ученикам об образовании горных цепей в результате геологических катаклизмов, а также о раскаленной подземной лаве, землетрясениях, целых континентах, поглощенных океаном, как Атлантида, о которой писал божественный Платон, Лауренция на севере, Гондвана на юго-востоке… На земле исчезло немало континентов…

Очень старый, в сюртуке, порыжевшем от огня, когда сгорел его дом, Шифф приносил на урок обгоревшие географические атласы, похожие на старинные книги, ставшие добычей пиратов; на переменах, когда из-за дождя ученики не могли выйти на улицу (или, когда ему хотелось), герр Шифф рассказывал о конце света, потопе и Ноевом ковчеге, великом землетрясении в Сан-Франциско, исчезновении Сен-Пьера на Мартинике под облаками серы, от которых расплавились даже бронзовые колокола, что уж говорить о слабой плоти человеческой! Meine Liebe Kinder! Мои дорогие дети! Красивые и понятные сказки. «Вы знаете, когда прорвало плотину, для тех, кто жил по соседству, это был конец Атлантиды, настоящий потоп, и видели, как три семьи, спаслись словно на ковчеге!» Учитель подозревал, что сказавший это ребенок был евреем, укрытым католической семьей, и относился к нему со смесью сострадания и непреодолимого отвращения; но он оценил сообразительность мальчика и улыбнулся. «Конечно, – сказал Шифф, подперев голову ладонью. – Но конец Атлантиды был концом света; все города, поля, даже горы и двадцать народов… Это нелегко себе представить…» Хороший преподаватель рисования и письма, он приветствовал своих десяти-четырнадцатилетних учеников, по-военному вскидывая руку: Heil Hitler! У него это выходило лучше, чем во время парадов в Нюрнберге! Так хорошо, что его ученики отдавали приветствие лучше всех школ города и гордились этим. Все знали, что оба его сына героически погибли, один в ливийской пустыне, другой в лесах Курляндии, вот почему каждый ребенок знал местоположение этих по праву завоеванных стран… Шифф прерывал урок письма, хмурил брови и спрашивал: «Ганс Бюттель! Что является бессмертным?» Ганс вставал и послушно повторял фразу, которую никто не мог как следует расслышать, а некоторые шалуны пародировали, но она неизменно вызывала удовольствие педагога: «Герр учитель, каждый из нас смертен, но арийская раса бес-смерт-на!» Однажды утром, наученный матерью, маленький бледный Клаудиус как истукан стал перед герром учителем, между цветным плакатом с изображением злаков и портретом Вождя-Партии-и-Народа-ведущего-нас-к-Победе, и спросил: «Моя матушка хотела бы знать, герр учитель, скоро ли победа?» «Ладно, мой мальчик, возьми карандаш, пиши». И Шифф продиктовал: «Наша победа не на земле и не во времени, она в бессмертном Расовом принципе». Госпожа Зоннекер поместила эти строчки в рамку из фольги и повесила над кроватью сына… В классе было уютно, лишь в углу потолка зияла дыра, но ее заделали гофрированным железом; шесть позолоченных стульев из кондитерской придавали помещению роскошный вид: садиться на них запрещалось, школа вернет их фрау Дайнеке, когда закончится война и та возвратится домой.

Учитель смотрел сквозь пальцы на «путешествия» своих учеников, а когда они приносили ему книги, с достоинством благодарил. Воины-путешественники, аргонавты, конквистадоры, рыцари Круглого Стола и Тевтонского Ордена совершали свои открытия в зоне вулканов… Требовалось немало ловкости, чтобы обнаружить пустоту, расчистить вход, проникнуть внутрь… А если вдруг искатели натыкались на сведенную судорогой руку или седые волосы, сохранившиеся на белеющем черепе, проход заделывался и поиски продолжались в другом месте. На этот раз не повезло! Случалось, что дети попадали на кухню, в ванную, в часть комнаты, где уцелевшие предметы казались настоящими сокровищами: корзина картошки, зонт, книги, альбом фотографий, красивый веер с потемневшими акварельными рисунками (Шарлотта и Вертер), поломанный фотоаппарат, который можно починить и продать, порванная, но вполне сносная одежда… Разумеется, нужно опасаться владельцев, настоящих и мнимых, причем последние самые жестокие и жадные, они возникают, будто из-под земли, за двадцать метров узнают «свою вещь», отбирают сокровище, бьют, жалуются родителям, герру Шиффу! Их прозвали Крылатыми вампирами. К счастью, три четверти Крылатых вампиров исчезло. Отпечатанный листок, наклеенный на склоне Чимборасо, гласил: «Грабеж карается смертью, Todesstrafe», – но это относилось главным образом к низшим расам, беглым полякам, русским, сербам, которые жили, по слухам, под землей, гораздо глубже подвалов и убежищ, выходя лишь ночью, во время бомбардировок, чтобы убивать эсесовцев и людей в форме, а также воровать мармелад. Двенадцатилетний искатель же гордо бравировал Todesstrafe, смертной казнью.

* * *

Если другой мир существовал в действительности, Бригитта сохранила бы о нем более четкие воспоминания. В том, что город мог быть иным, она, однако, не сомневалась, сбитая с толку изменениями, происходившими в царстве разрушения. Еще на прошлой неделе на площади Выборщика стояло полукруглое здание Торговой палаты. Возле домика, где продавались шоколад, папиросы, газеты и умывальники, ржавел остов автобуса. Бронзовый Выборщик, сброшенный на газон, забавно валялся кверху пузом; фигура женщины, упавшая с цоколя постамента, спала с открытыми глазами и лавровым венком в руках; Выборщик держал книгу; казалось, они поссорились, потому что лежали спиной друг к другу. Между полуразрушенными фасадами домов и исчезнувших предприятий можно было ясно различить очертания торговой улицы. После ночной бомбежки улица затерялась в рыжих и черных камнях, покрытых, точно росой, светлой пылью. Лежащие статуи, остов автобуса, миленький домик, где продавались газеты, даже здание Торговой Палаты исчезли, площадь была стерта с лица земли. Бригитта брела по незнакомому кварталу, где в сохранившихся подвалах кирпичных домов еще жили люди, и военные совещались перед дверью пивной, Bierstube. Ей крикнули: «Проходите быстрее, фройлейн, сейчас начнется расчистка…» Она дважды кивнула и пошла прочь. Дальше несколько десятков человек, в том числе неплохо одетых, стояли у полевой кухни в очереди за супом. Бригитта испугалась, что заблудилась, и спросила дорогу. «Идите направо по Вестфальской улице, Мария-Луиза штрассе будет третья налево». Но не существовало ни право, ни лево, никакой Вестфальской улицы; заслоны Volkssturm необъяснимым образом устроились на обрывистых дюнах развалин.

Настоящее настолько неумолимо стирало в памяти прошлое, оно длилось так ужасно и просто, что не оставляло места ожиданию иного будущего. Времена года спутались, календарь потерял всякое значение, все, что обыкновенно поддерживает жизнь, рухнуло. Прошлое осталось в памяти у Бригитты лишь в виде бесплотных, невероятных образов, похожих на навязчивые сны. Реальность началась для нее теплым летним вечером, но не до войны, война уже шла, ибо Он был мертв. После полуночи завыли сирены… Бригитта встала, страха не было. Чего бояться, когда Его больше нет, быть может, Он и существовал лишь в письмах и в прекрасном сне, предшествовавшем реальности? Соседи шумели, спускаясь по лестнице. «Порядок, порядок…» Сирены замолчали, настала абсолютная тишина, убаюкивающая мир. Бригитта взяла чемоданчик с Его письмами, бельем, деньгами, но вместо того, чтобы спуститься, стала подниматься по лестнице… Нужно подняться, думала она, подняться до звезд, несчастные (подняться к Нему); те, к кому она обратилась, грубо толкнули ее с непонимающим Was? Was? что? что? Она вышла на крышу и прислонилась к печной трубе. Все созвездия сияли, была ясно видна Полярная звезда, а вокруг нее, позади, чистый темно-синий небесный свод, еще более прекрасный, ибо скрывал другие созвездия, видимые лишь в телескоп… И темная земля, неожиданно расцветающая подобно звезде, излучая проблески, вспышки, зарева света. Лучи окутали весь город, всю планету белизной: земля в свадебном платье. Над склоненной, очарованной головой Бригитты высился купол света. Ей слышалось пение цикад. Трак-так-так, трактак-так-так, трррак, пение оборвалось, все цикады погибли в миллионную долю секунды, когда невыносимое жужжание крыльев заполнило мир и разорвало паруса огромных безумных кораблей, плывущих по покачнувшемуся небесному своду. «Боже, Боже мой!» – шептала Бригитта, окаменевшая, одна на вершине города, ставшего черным океаном. (Она была неверующей, дочь профессора социал-демократа, но после Его гибели ей казалось, что к ней пришла вера, не слова, нет, а то, что слова напрасно пытаются выразить…) Разразилась симфония стали, раскаленной добела. В холодном светлом небесном пекле рычали тысячи моторов. В неверном свете прожекторов Бригитта видела матовый блеск крыльев и корпусов самолетов; затем он исчезал во тьме… Никакой свет, даже свет смерти, не в силах ничего удержать! Ниже световых лучей ракеты, словно разноцветные птицы, описывали кривые и падали вниз… Раздался гром. Это только начало? А вдруг рухнет все сразу? Или это лишь эхо одного громового раската? Ни звука в черном городе, хотя земля беспрерывно содрогалась, хотя нестерпимый желтый свет поднялся над вокзалом. Шпиль кафедрального собора, словно резкий крик, разрывал мрак. Бригитта ясно увидела, как над рекой поднялись фонтаны зеленой воды. «Господи, лишь бы не мост… Да какой мост, нет больше ни моста, ни набережных, ни реки… Всех ундин постигла сияющая смерть… Почему ты не с ними, Бригитта!» Молния прорезала мрак совсем рядом, за ней последовали громовые раскаты – там находился невидимый парк Белой Королевы, с бронзовыми антилопами и бюстами музыкантов… Там клубились тяжелые, желтовато-черные облака. Бригитта полной грудью вдохнула горячий, тошнотворный воздух… Безумные, беспорядочные зарницы вспыхивали и затухали в черном пространстве. В небе образовались просветы, в них песчинками проглядывали странно неподвижные звезды. Вновь вспыхнула Полярная звезда. «Господи, сделай так, как я прошу! Пусть все мы умрем, вплоть до невинных младенцев в утробе матери!» Так молилась Бригитта, спокойная, прямая, в зрачках ее еще отражался бесчеловечный свет молний, то угасая, то вновь судорожно вспыхивая, словно догорающие угли… Громовая симфония внезапно прекратилась. Отдельные прожекторы еще посылали в небо свои лучи, точно взмахи раненых крыльев, но и они угасли. Каменные волны черного океана города будто воспряли, но над вокзалом и промышленным пригородом стелился рыжеватый дым, распространяя отвратительную вонь… Сирены возвестили об окончании воздушной тревоги…

Бригитта сошла вниз. Из подвала поднималась фрау Хоффбергер. Это была славная женщина, потерявшая мужа на первой войне, любительница поболтать. «Где вы были, Бригитта? Я так за вас волновалась. Но все в порядке, правда? Вы слышали, как наши стреляли? Герр Флатт, который, как и мой муж, воевал еще в ту войну, сказал, что нас атаковали по меньшей мере сто самолетов, они понесли потери и бежали, это великая победа, наш город может ей гордиться, Бригитта, у меня голова разболелась, а госпожа Закс упала в обморок, когда начали палить наши орудия! Она взяла с собой своего пуделя, нужно ка-те-го-ри-че-ски запретить брать животных в убежище, я, конечно, понимаю, что бедные звери рискуют не меньше нас, что для некоторых они как члены семьи, но существуют все-таки правила гигиены и морали… Ну вот, теперь все кончилось, я спокойна, они нескоро вернутся после такого разгрома. Завтра вы увидите, что их петарды наделали больше беды, чем весь этот грохот (фрау Хоффбергер хотела сказать обратное), герр Флатт утверждает, что американцы плохие летчики, они падают сразу, как только их слепит прожектор… Господин Йохль с ним спорил, он был так возбужден, что мне пришлось потянуть его за рукав и сказать: «Не говорите так, господин Йохль, если на вас донесут… Я, конечно, не сомневаюсь в вашем патриотизме, но все-таки…» Он прослезился как женщина, и всё, и это бывший солдат, социал-демократ! Электричество не работает, завтра его починят, я уверена… Ах, скоро уже день, а я потеряла два часа сна…»

– Спокойной ночи, фрау Хоффбергер, – сказала Бригитта. – Идите, ложитесь спать.

Возвратившись в комнату, Бригитта несколько раз провела руками по лицу, будто хотела сорвать невидимое покрывало и стереть следы волнения… В фарфоровом цветке горела свеча. Сколько цветов понадобится для тех, кто погиб этой ночью, сколько цветов! Огромный цветок из света и огня – для города, для нас всех, Господи! Для мира! Бригитта открыла старинную железную шкатулку с Его Письмами, разложенными по датам и перевязанными ленточкой. Некоторые послания, переданные полевой почтой, содержали лишь слова любви, но были и другие, рвущие душу, которые тяжело читать; они пришли после сообщения о Его Смерти На Поле Брани За Народ И Родину: фотокопия официального извещения, выписка из приказа по дивизии и фотография Железного Креста, всё посланное родителями жениха невесте…

Время спуталось, оборвалось, но это произошло потом, то есть после прихода похоронки, но до первой бомбардировки. Пришел солдат в увольнительной, в серо-зеленой форме, застенчивый мальчик с суровым лицом, который представился просто Гюнтером, и положил на стол пакет со словами: «Вот Его письма. Я прочел их, так Он хотел. Вся Германия должна прочитать их… Прощайте, фройлейн.» «Но вы не можете уйти вот так!» – воскликнула Бригитта, охваченная отчаянием. Он снял потрепанную пилотку, которую только что надел.

У него были короткие волосы, жидкие светлые брови, лицо выздоравливающего молодого спортсмена. Казалось, ему стоило труда заговорить. «Простите, фройлейн, я…»

– Вы были его другом?

– Да.

– Вы знаете, как он погиб?

– Да.

– Я хочу знать все. Я должна.

Он, наверно, думал, хватит ли сил у Бригитты, и какая тоска кроется за ее слабыми силами. Frauenkind, женщина-ребенок, есть еще Mannerkinder, мужчины-дети; они идут в атаку, хотя и боятся, больше чем огня и смерти, показать свою слабость; из них получаются хорошие солдаты и героические жертвы (но плохие раненые, плаксивые, и из-за этого с трудом выздоравливающие…). Бригитта поняла, что он причинит ей жестокую боль, без околичностей, из чувства своеобразной безжалостной дружбы. Она взмолилась: «Говорите же, я ничего не боюсь…»

– Он не страдал… Мгновенная смерть. Десяток пуль в грудь, живот… Это были опытные стрелки. Почти в упор…

Грудь, живот, тело – это слова для Бригитты существовали как бы отдельно от своего человеческого содержания. «Что ж, – сказала она, – хорошо, что его лицо не пострадало…» И она поняла, что сейчас он опять причинит ей боль, но какая боль возможна после такого?

– На его лице было лишь выражение удивления.

Бригитта улыбнулась, словно сбросив часть груза. Удивление исчезновению, тайна и конец тайны, ей было нужно только это. Неожиданные слова заставили ее покачнуться. «Что? Что вы сказали? Я не поняла…»

– Я сказал, что его убили наши, его и экипаж его танка.

– Наши? Какие наши?

– …Другие, – с ненавистью сказал солдат. – Убийцы. Ну да.

Есть и такие. Быть может, так надо… Настрой этого экипажа был известен, понимаете? Я сам только потом понял. Ими пожертвовали, они не должны были возвратиться с задания… И все же они вернулись, такое бывает. Тогда элитный взвод расстрелял их на линии огня…

Слова медленно проникали в мозг Бригитты. Такого не забыть. Удивления не было.

«Фройлейн, так и с генералами бывает…» «Да, да, я понимаю, от всего сердца спасибо, что рассказали мне правду…» Правда… Наши, другие, убийцы…

* * *

Время разорвано в клочья, и письма бойца – разрозненные клочки бумаги. Бригитта перечитывала лишь отдельные отрывки.

«…Мы отступаем через сожженные деревни. Земля, словно убитая. В погребах еще живут люди, они боятся нас, прячут изнасилованных женщин и все-таки порой просят у нас есть; а существа, которые когда-то были женщинами, продают себя. З. сказал, что их следовало бы прикончить из жалости, а сам дал им хлеб… Хлеб упал в грязь, они подобрали его. Мы превратили эту страну в пустыню, может, всё и не так, но ничего иного я не видел. М. объяснил стратегию отступления. Он единственный, кто думает и говорит, он утверждает, что теперь нам предстоит сражаться с Америкой, а цели фюрера в России достигнуты… Как сражаться с Америкой? – спросил я. Он считает, что существуют тайные армии, научные разработки. Рассуждает о стратосфере, не зная, что это такое, как об огромном магическом пространстве, где будет действовать самое разрушительное оружие. Он упрямый, храбрый, под благородной формы лбом ум у него какой-то незавершенный. Ничто его не волнует. Фюрер знает, что делает, наши поражения – гениальные ходы. М. известно, что я “усомнился”, и он как-то сказал мне: “Надеюсь, что ты погибнешь за родину, потому что я тебя уважаю”».

«…Однажды мой танк проехал по живым людям. Они прятались под снегом, быть может, подстерегали нас, машина накренилась на ходу, они пищали как раздавленные мыши. На гусеницы налипла окровавленная плоть, по снегу за нами тянулся красный след. Мне пришлось смотреть на все это, потому что был мой черед вести наблюдение. Я видел, как наши приканчивали раненых, так как не было носилок. Главное, чтобы они не могли никому рассказать о передвижении наших частей. Так, по крайней мере, рассудил М., чтобы оправдать суровые, но мудрые приказы. Война, сказал он, поднимает человека выше всего человеческого. “А ты бы хотел такой смерти для себя?” – спросил я. Он ответил: “Почему бы нет? Это лучше, чем попасть в руки евреев и их прихвостней…” И он искренен. Я уважаю его и, наверно, ненавижу. Я видел выстроенных в ряд пленных, которых фельдфебель расстрелял одного за другим за то, что они отказывались выдать расположение противника, которое не могли знать. Некоторые падали на колени и начинали сочинять. М. сказал с усмешкой: “Этих врунов ликвидируют позднее…” И напомнил, что русские не подписали Женевскую конвенцию о военнопленных, значит, тем хуже для них. А наши пленные? У М. на все есть ответ: “Трусов мне не жаль, жалко только неудачников, а к ним следует относиться согласно естественному закону: горе побежденным! Сильные расы могут победить, лишь следуя естественным законам”. Он логичен, М. – как параноик.»

«…Мы стреляли в упор, с сорока метров, по маленькой танкетке, у которой заглох мотор. В этой жалкой жестянке находилось три человека, один из них махал куском грязно-белой ткани. Унтер был вне себя, потому что как раз перед этим мы испытали ужасный страх, один из тех непреодолимых приступов паники, которые время от времени испытывают самые лучшие солдаты и которые бьют по нервам, точно электрический ток. Г. кричал: “Они сдаются, паршивые собаки! Трусливые собаки!” Он не слушал меня, был словно одержимый; а вообще-то это добрый, совестливый парень, садовник-декоратор по профессии. Он скомандовал открыть огонь, и мы смотрели, как горит эта машина, как рвутся припасы, я видел, как горел светловолосый юноша лет двадцати, до пояса высунувшийся из башни. Я говорил себе: смотри, что ты творишь, ты должен глядеть, не моргая, ты не имеешь права закрыть глаза. Я видел, как пламя охватило светлые волосы, как молодое лицо скорчилось, словно бумажная маска, брошенная в огонь. И сказал себе: Когда я буду убит, я хочу, чтобы моя чистая Бригитта встретила этого молодого человека, – который воскреснет, – и любила его, потому что любит меня.»

«…Я думал о том, что для человека не существует естественных законов, его естественные законы – законы человеческие. Тигр и термит следуют своей природе; мы должны следовать своей, божественной, значит думающей, значит милосердной…»

«…На телеграфных столбах покачивались повешенные, несколько их висело на воротах церкви. Слишком многочисленные, они уже никого не ужасали. Страх – результат неожиданности, потрясающей воображение. А когда первое потрясение проходит, повешенный кажется чем-то совершенно простым, даже естественным, причем понимаешь, что это быстрая смерть, бывает и хуже. Мы разговаривали о раввине. Ему повезло, что его повесили очень быстро, сказал М., который сам вовсе не жесток, но допускает, что другие проявляют жестокость, преодолевая инстинктивную трусость и “повязывая себя кровью”. Среднестатистический человек, продолжал он, взращен больной цивилизацией, он нуждается в прививке жестокостью. (Себя М. средним человеком не считает, он пытался объяснить мне, что является нормальным арийцем…) Чтобы позлить его, я спокойно привел пример древних арийцев, которые исповедовали презрение к бренности бытия и ненасилие даже по отношению к животным. М. рассмеялся: “Ах, если этому вас учат в университетах, там необходимо провести хорошую чистку, а некоторым профессорам место в Бухенвальде, на очистке выгребных ям”. Несомненно, он тоже хотел разозлить меня, ибо начал терпеливо объяснять, что основной причиной упадка арийской расы явились исторические бедствия и влияние семитов; и что возрождение ее начинается с партии. Когда я говорю с ним, у меня возникает ощущение, что он сумасшедший, но я испытываю какую-то унизительную тягу к таким разговорам. Из двенадцати человек, образующих мой круг ада, он единственный, кто говорит; мне неведомо, думает ли он так или всего лишь повторяет заученные формулы. Мысль о том, что в нашей душе можно запечатлеть целые системы понятий, чтобы подавить в нас совесть, чтобы удушить мысль ее эрзацем, повергает меня в полную растерянность.»

«…Детей было больше, чем взрослых, несомненно, из-за предшествующих многочисленных депортаций. Девочки прижимали к себе кукол, жалких кукол. Евреев можно было разделить на два противоположных типа: тех, кто хранил выразительное молчание, и тех, кто беспрерывно жаловался. Я был совершенно спокоен и стремился лишь понять жертв. Понять, значит представить себя на их месте. Понять, не думая об их физических страданиях, это означало бы общность плотскую. Я же хотел общности духа. Поначалу мне казалось, что молчать – благороднее, чем жаловаться. Женщины рвали на себе волосы, седобородые мужчины дергали себя за бороды, бормоча молитвы. Я заметил, что многие постукивали посохами в такт причитаниям. И понял, что ритм этот пришел из глуби веков, что в нем и находит выражение та самая общность. Я стоял, спокойный, застывший зритель, повинуясь какой-то безумной дисциплине. Их как стадо гнали к вагонам. М. уверяет, что их уничтожат, причинив как можно меньше страданий, с помощью цианида, и цитирует Евангелие, которое советует отделять зерна от плевел. Говорит о евгенике, отборе среди людей: “Видели, какие они мелкие, бледные, тщедушные, слезливые, – слезливые старики, уродливые женщины?” Тут подошли Ф. и В., они заговорили о красивых сербках и голландках. Никогда не забуду сдавленный вой, раздававшийся из вагонов… Войска были довольны, потому что наливали водку. Многие считали, что нужно полностью эвакуировать население этих местечек, ведь их армии бомбили наши города.»

«…Бригитта, лишь этой ночью могу я написать тебе всю правду моей души. Я знаю, что причиню тебе боль, но только с тобой одной могу я разделить горечь, которую должен испить до дна. И поскольку ты моя суженая, ты должна иметь мужество выпить ее вместе со мной, даже если это глубоко потрясет тебя, как потрясает меня. Единственный непременный долг человека сегодня – испить горькую чашу до последней капли, преодолев содрогание тела и души, чтобы затем с полным правом сказать: все сделано, я готов.»

«…Не хочу говорить тебе всего, высказать все – еще более невозможно, чем видеть и понять. Мы существуем в хаосе, и из него я выхватываю лишь второстепенные вещи и эпизоды, простые и жалкие, и они неожиданно бросают свет на все вокруг. Я – человек смиренный, лишенный величия, не способный осознать события целиком… Не сомневайся во мне, Бригитта, я хороший солдат, я исполняю свой долг ежечасно с полным сознанием, то есть совершенно бессознательно. Меня вот-вот вновь представят к награде, это дало бы мне право на отпуск вне очереди, и я смог бы увидеть тебя. А, кроме того, вернуться на службу уже ефрейтором. Я к этому не стремлюсь, не хочу нести ответственность, но вправе ли перекладывать ее на других? Если мне прикажут, я повинуюсь. Мое тело и воля повинуются, ум же остается свободным и противится. Что я могу сделать? Я бы дал себя расстрелять, если бы не было тебя. Ты – моя связь с живым миром, ради которого надо жить. И те, кто выживет, задумаются о том, чего не следует даже начинать, что нужно вырвать из человека с корнем. Моя жизнь полна угрызений и тревоги, ибо я даже в мыслях боюсь предать дело нашего народа, боюсь предать и некий вселенский принцип, лишь частью которого является наш народ. Подлинная, непростительная война, быть может, – это война между народом и всем миром, его родиной…»

«…Нужно ли было вызывать на землю силы преисподней, делать то, что мы творим? Я не имею права ставить себя выше кого бы то ни было, будь то евреи или М., желающий смерти евреям. Я уверен лишь в том, что за это преступление ответственны все. Мы живем в эпоху великой несправедливости, от нее страдают все народы, и мы же положили ей начало, это замкнутый круг. Не знаю, страдали ли мы от Версальского договора, но уверен, что теперь мир страдает гораздо больше, и первый толчок к бедствиям дали мы: падите на наши головы! Если беспримерная энергия, с которой мы пытаемся в центре Европы повторить завоевания Саргона и Рамзеса, была затрачена на то, чтобы выковать новую страну, справедливую, гордую, служащую всему человечеству, какую бы высшую победу мы одержали? Вся несправедливость была бы отброшена за границы нового мира, и какие границы устояли бы перед новым, лучшим человеком?»

«…Сейчас же мир против нас, и мы одиноки. Я задаюсь вопросом, не был ли Провидец, в которого уверовали столько отчаявшихся в надежде обрести опору, не был ли он безумцем. Сколько бы крови мы ни пролили, нашей, чужой – ибо кровь у людей одна, – мы не дойдем ни до Нью-Йорка, ни до Тобольска, ни до Сан-Франциско, ни до Багдада, а без этого не добьемся ни победы, ни мира, ни гордости (для тех, кого гордость умиротворяет), ни прощения. Наши несчастные армии отступают с боями, наши несчастные мертвецы остаются единственными оккупантами завоеванных земель, деля братскую могилу с мертвыми других народов. Провидец должен был это предвидеть, Провидец был слеп! Смерть и разрушение, которые мы сеем, оборачиваются против нас и поглотят нас. Не следовало идти за Провидцем! Надо было сохранить разум, но могли ли мы не пойти за ним? Я мог бы оказаться в Дахау, я думал об этом. Принес бы я там больше пользы? – вот каким вопросом я задавался. Теперь я понимаю, что так было бы вернее, честнее. Но мог ли я тогда знать то, что знаю теперь? Среди нас немало людей, спящих наяву, но они почти все в глубине души хотя бы смутно начинают ощущать то, о чем я тебе пишу. Мы все осуждены. Мы осуждаем себя сами…»

«…Убийство другого убивает меня. Тот, кто убивает, может не подозревать об этом, но на самом деле он убивает самого себя. Опьянение некоторых бойцов и еще более – палачей, которые в тысячу раз гнуснее их, – опьянение самоубийством…»

«…Но можно ли еще верить в человека? Если бы виновны были мы одни, это утешило бы меня, я вновь обрел бы веру. Но я слишком многое пережил, чтобы верить… Следует ли возложить всю ответственность на систему? Системы – столь тяжкие цепи, что снимают вину с ничтожного существа, мыслящего тростника, сломленного тростника. Что могли бы сделать в Дахау Паскаль или Спиноза? Или на фронте, в униформе? Тростник перестает мыслить, он становится податливым материалом, отождествляет себя с цепью. Система создана людьми, и люди, творящие ее, в свою очередь, созданы ей. И не все они безумцы, безусловно, нет, многие хотят одного: жить спокойно, убивая с расчетливой умеренностью, примеров тому немало. Я бьюсь над этими проблемами, Я есть, и Я не хочу! С тех пор как я произнес эти спасительные слова, я, слабый, бредущий впотьмах, почувствовал, что близок к освобождению. И знай, что если я паду, умирать мне будет легче. Это доказывает: человек может не хотеть того, что он делает. Повиноваться и не повиноваться. Подчиниться земной солидарности – или давящей цепи – и сохранить нечто более важное. Если сейчас разбудить людей, которые спят здесь, в полуразрушенном школьном классе, и спросить каждого, даже солдат элитных частей (редкостных скотов), спросить: Чего вы хотите больше всего? Они бы ответили: чтобы все закончилось! Некоторые под окончанием кошмара подсознательно имели бы в виду собственный конец. Правда, затем каждый третий выдал бы меня, и еще до вечера следующего дня я был бы расстрелян. Горе слепому Провидцу, горе нам!»

«…Мы побеждены. Это не могут отрицать даже самые фанатичные. Один сказал, что необходимо совершить массовое самоубийство и тем самым явить миру пример окончательного отказа от капитуляции. Я сдержался, хотя меня так и подмывало спросить: самоубийство всего народа? Расы? (Впрочем, разве мы уже не совершаем самоубийство? И не только свое, но и Европы?) Каждое слово могло оказаться смертельно опасным. Мне было известно о существовании тайного приказа о немедленном расстреле подозрительных людей. С этого бы и следовало начать! – откликнулся М. Он считает, что уничтожение двух миллионов немцев при установлении нынешнего режима сделало бы его более сильным, более однородным и, возможно, настолько напугало бы международное еврейство, что позволило бы избежать войны… Я заметил, что погибло уже гораздо больше двух миллионов немцев. Но он был настолько поглощен своими мыслями, что не отреагировал, а лишь спокойно взглянул на меня своими голубыми каменными глазами. И он нашел мысль; мне кажется, что несчастья обладают свойством стимулировать работу его мозга. Нужно было, ответил он мне, проводить селекцию самой смерти – в дополнение к евгенике…»

«…Бригитта, чистая моя Бригитта, готовь свое сердце к другой любви, ибо жизнь должна продолжаться, но это, несомненно, произойдет без меня. Видишь, какая вина лежит на нас, как не хватает нам некого высшего принципа, столь великого, что не выразить словами. Я чувствую, что не вернусь. Я давно решил это для себя, как решают уравнение, пробираясь под обстрелом русских по лесу, полному обезумевших зверей. В этих обреченных армиях нас всех не ждет уже больше ничего, впереди не будет ничего, что было нам дорого. Готовься, я – готов. Будь спокойной, сильной и прости меня. Простив меня, ты простишь миллионы других… Наш народ выживет как тяжелораненый, раненый в самую душу, но ему не будет прощения, потому что мы побеждены, а история прощает лишь сильных. Мы, мертвые и выжившие, будем непрощенным народом, явившим самую черную глубину слабости и слепую энергию. Я думаю о таком будущем без горечи, потому что лишь оттуда, со дна бездны, сможет мы подняться к полному сознанию того, чем стал наш век… И если когда-нибудь так произойдет, то я благословляю наше поражение!»

Буквы были ровными, четкими, слегка наклонными. Бригитта знала: чтобы понять, надо почувствовать то, что стоит за словами. И в этот раз, в свете ярких вспышек в небесах, которые еще озаряли ее душу, ей показалось, она действительно поняла. Без слез. Она решила забыть Его имя. «В нем жила душа миллионов, и он был лишь этой душой. Все имена – Его, и почти все лица…» Она сожгла фотографии. Она рыдала, глядя, как их пожирает пламя, и беспрерывно повторяла его имя. Вдруг глаза ее высохли, и имя исчезло из памяти, все стало по ее слову.

– Вы плачете, Бригитта? – спросила из-за двери фрау Хоффбергер.

Бригитта, с растрепанными волосами, открыла ей и рассмеялась.

– Нет. Посмотрите на меня.

– Выпейте немного травяного чая, девочка, так будет лучше.

Бригитта взяла чашку с теплым чаем, желтым как моча, возможно, отравленным, кто знает? Фрау Хоффбергер добрая, но знает ли она, что в ней отрава? Добрые руки источают яд. Бригитта открыла окно и вылила чай в отравленную дымом ночь. Затем отнесла чашку фрау Хоффбергер: «Благодарю вас, вы так любезны… А сами вы его пьете?» «Я пью его каждый вечер перед сном, Бригитта…» Зрачки Бригитты расширились в странной тревоге. «В чем дело, дитя мое?» «Ничего, ничего, спокойной ночи…»

Скрестив руки на затылке, Бригитта ждала зарю. Она была спокойна, но временами по телу ее пробегали судороги. Она не сопротивлялась, то были судороги Вселенной.

* * *

На следующий день улица была такой же, как всегда. Это создавало ощущение некой стабильности, вопреки всем слухам. Люди говорили, что в промышленном пригороде, доступ в который преграждали кордоны полиции, погибло пятнадцать тысяч человек. На город обрушилось столько огня, что в воздухе до сих пор ощущалась едкость. Под низкими облаками полыхали пожары, от них столбами поднимались другие, черные облака… Епископ обошел зону поражения по периметру, эти кварталы пострадали гораздо меньше, но многие их жители лишились рассудка. Партийный функционер герр Блаш важно вышагивал по подведомственным ему улицам (они оказались нетронуты). На нем была боевая форма, Железный Крест и другие награды, посеребренная свастика, рыжеватая кожаная портупея, фуражка, высокая, как у генерала, знак мертвой головы… Так он шествовал, весь в черном и металлическом, прямо держа голову, бдительный и доброжелательный, снисходя до разговоров с женщинами, интересуясь здоровьем детишек, давая убедительные объяснения. Подземные заводы, говорил он, избежали разрушений благодаря предусмотрительности наших инженеров-стратегов… Ущерб скорее видимый, чем реальный, сбито сорок бомбардировщиков-убийц, вражеских летчиков ожидает военно-полевой суд, их участь предрешена заранее, поскольку они нарушили все законы войны… Также герр Блаш говорил, что не произошло ничего серьезного, совсем ничего, заверяю вас! по сравнению с тем, что пережил за последние недели Лондон, который наши ракеты, Тайное Орудие Мщения № 1, разбомбили так, что спасать было некого и разбирать нечего… Ракеты обрушивались на Лондон днем и ночью, как метеоры; один за другим извергались вулканы! И это только начало: готовы Второе, Третье Тайное Оружие, они разорвут в клочки всю Англию, выжгут землю так, что долгие годы не вырастет ни травинки. «И тогда они сдадутся. Фюрер знает, что делает. Позволив им высадиться во Франции, он заманил их в ловушку, вот увидите. Пусть дураки и трусы не верят в это, они дорого заплатят за свое неверие!» Черная с серебристым униформа герра Блаша внушала доверие. Население получило дополнительный продовольственный паек, и это произвело самый большой эффект в опустошенных кварталах.

… Эта ночь, это утро начала времен стали для Бригитты границей между реальностью и мирной жизнью, отныне невообразимой, которая, быть может, никогда не существовала.

* * *

Бомбардировки следовали друг за другом, днем, ночью, в сумерках, на заре, свихнувшаяся сирена оповещала о бомбежке, когда она начиналась, и о её окончании, когда она возобновлялась… Город то исчезал, то вновь возникал, и его новый изменчивый вид со всей силой реальности стирал в памяти прежний; жуткие кривые торчащих балок казались более естественными, чем ярко раскрашенный почтовый ящик, чудом уцелевший в том месте, где столкнулись и нейтрализовали друг друга две ударных волны от взрывов. Если бы жители города имели время и желание философствовать, это была бы философия Конца Света и трудного выживания (временного…), объяснимого совершенно неразумными гениальными действиями, инстинктом самосохранения в придачу к Его Величеству Случаю, черным рынком, невероятными махинациями, спасительными кражами, влиятельной протекцией, всеобщим соучастием и несколькими талисманами. Каждая бомба сводилась к броску в игре в кости, где приспосабливались выигрывать, ибо проигравшие ни с кем не могли поделиться своим горем. У каждого под рукой был чемоданчик с последними ценностями, одеваться ежедневно старались как можно лучше, иначе красивое платье или новое пальто могут украсть во время паники; женщины в очереди за пайком выглядели элегантно, одетыми со вкусом, а некоторые мужчины щеголяли при всем параде. Каждый уже не раз переживал моменты, когда начинал или переставал верить в свою счастливую звезду, но это не избавляло полностью от тревоги. В каждой душе спорили два голоса: Ты будешь убит, как – неизвестно, ты должен погибнуть, как и другие, ведь они рассуждали так же, как и ты; и: Ты будешь жить, потому что ты – это ты, потому что ты живешь до сих пор, тебе суждено выжить, и есть другие мужчины, женщины и дети, которым суждено выжить, которых минует пуля-дура, не затронут ядовитые миазмы зачумленного города…

Профессор Шифф разработал целую теорию, основанную на опыте эпидемий Черной Смерти в XIV веке, когда еще не существовало ни гигиены, ни антисептиков. В Альтштадте чума унесла две трети населения, современные знания приводят нас к мысли о том, что погибнуть должны были все; здесь естественные причины действовали в согласии с непреложной божественной механикой, и тем не менее прав оказался епископ Оттон, посты и молитвы отвели беду, треть населения выжила. Разве опустошительные бомбардировки, спланированные опытными штабистами, надо отдать им должное, не представляются более эффективными, чем средневековая чума? Здесь слушатель профессора выражал сомнение, учитывая бесспорные современные математические расчеты… Погодите! Некоторые атаки были по сути отвлекающими: дерзкие самолетики неожиданно прилетают утром, сбрасывают несколько бомб, по-видимому, зажигательных, и улепетывают с комариным жужжанием… Пронизанный небом и ветрами, удивительно стойкий шпиль кафедрального собора вздымался в бледной лазури, гораздо более четкий, чем минутой раньше, ибо исторический Старый Город только что обрушился и облака пыли рассеялись. Приблизившись, можно было увидеть слабые язычки розового пламени под низко застывшим сероватым облаком. Больше не изменилось ничего.

Убежище Бригитты, казалось, бросало вызов бедствиям. С тех пор, как ураганы войны сожгли календарь, разладили чиновничий склеротический часовой механизм, заполнили мир ужасными, ужасно банальными вещами, уехала госпожа Хоффбергер, от здания, в котором Бригитта занимала квартиру на четвертом этаже с видом на улицу, остался лишь ряд окон, возвышавшихся на углу на пятнадцать метров в высоту, между двумя странными пустырями, на одном из которых лежала неразорвавшаяся бомба. ACHTUNG! ВНИМАНИЕ! Любопытные осторожно подходили к краю зеленоватого выступа, и лишний раз ругали Службу Безопасности, которая получает свою тушенку и плюет на то, что неразорвавшаяся бомба валяется аккурат между школой и единственной колонкой в квартале, по соседству с сотней домов, где живет средний класс! Бригитта поселилась в соседнем доме, сильно поврежденном, но сочтенным годным на 47 % – почему не на 46 или 48 %, никто не знал. Этажи тихо подрагивали при малейшем колебании земли, ночью, если по улице проходил патруль, или днем из-за эрозии стен (любопытно, что стены рушились только днем и чаще всего под лаской солнечных лучей). Бригитта занимала комнату на втором этаже, куда вела лестница, наполовину спаленная огнем и частично разобранная соседями на топливо. «Прекрасная башня феи», – ухмылялся Франц-Без-Двух. «Почему вы смеетесь надо мной?» – спрашивала встревоженная Бригитта. «Но я вас уверяю, что вы фея, барышня, в заколдованной башне, каких уж давным-давно не существует… Но, может, феи бессмертны?» Так он шутил, стараясь казаться деликатным. Бригитта помрачнела. Я бессмертна? Какое ужасное несчастье! Смертна, смертна, и докажу это. Умереть? Она боялась смерти так же, как бессмертия, только страх смерти крылся в ее плоти, подавленный надеждой, а другой страх стал смутным, непереносимым ужасом. «Почему вы всегда говорите мне гадости, Франц?»

– Я говорю гадости?

– Ах, вы не понимаете. Утро было таким прекрасным, а вы мне его испортили. Я ухожу, мне надо отоварить мою продовольственную карточку.

Широким шагом к ним подошла костлявая девушка. Закрученные вокруг ушей косы, маленькие резиновые галоши, сумочка на поясе, пятнадцать-шестнадцать лет, повязка на рукаве… На Без-Двух она взглянула с уважением и одновременно грустно и свысока. Герой, обломок человека, которого невозможно полюбить, неспособный оплодотворить женщину для продолжения Расы. Хотя, кто знает? Угловатое мертвенно-бледное лицо высокой девушки порозовело. Она сказала:

– Хайль Гитлер! Служба Контроля за Эвакуацией и Регистрацией Гражданской Обороны (и т. д.).

Без-Двух радостно откликнулся:

– Хайль! Хайль! Флейты и барабаны! Слава!

– Проверка бумаг у неэвакуированного населения по особому распоряжению в чрезвычайных обстоятельствах…

С карандашом в зубах она просмотрела отпечатанный на машинке список. Обратилась к Бригитте:

– Ваше имя, геноссе?

– Бригитта.

Бригитта помнила теперь лишь это, неотделимое от нее имя, подобное крошечному голубоватому огоньку, зажженному во мраке. Франц что-то тихо сказал. «Хорошо, – сказала девушка, – фройлейн, вы не попали в третью эвакуационную колонну из-за болезни или по неизвестной причине. Вы перестали ходить в мастерскую тружеников тыла с такого-то числа… Это не по правилам».

Без-Двух вмешался. «Что? Юная геноссе! Я знаю лучше, чем вы, что здесь по правилам, а что нет. А Контр-Приказ № 2-бис о Третьей эвакуационной колонне? Мастерская для уродов, калек, беспозвоночных, чокнутых и прочих ущербных сгорела как коробок спичек, нет ее больше. Директриса смоталась, разве не знаете? Сначала проверьте, а потом выполняйте свои чрезвычайные распоряжения… Барышня-фея относится к категории «С» – нервные больные, излечимые, нуждающиеся в заботе и уходе. Бригитта, покажите ваши бумаги. Отметьте это. Все верно. А вы знаете, с кем говорите? Железный крест, три благодарности, инвалид войны – вот кто я такой. Я за все отвечаю».

Он весело подумал: «Потому что я не отвечаю ни за что, тощий гусь, переваливающийся на костылях! Хотел бы я знать, кто еще за что-то отвечает! Одним членом меньше, и получил бы смертельную инъекцию из милости, и лежал бы в земле сырой или горсткой пепла в урне за одну марку, а эти сволочи и кретины еще бы неправильно написали мое имя на урне, и пропал бы я навеки…»

– Ладно, – сказала девушка, немного обеспокоенная, так как герой не носил никакого партийного значка. – Я вам верю. Ваши бумаги, господин унтер-офицер.

Замечательные бумаги, с эмблемами, печатями, подписями важных лиц… Все в ажуре. Доброволец Гражданской обороны, принятый в порядке исключения согласно параграфу «г» приказа о… «Только не эта бумага, – небрежно бросил Без-Двух. – Секретно».

Вид у девушки стал доверительным. В насмешливых голубых глазах появилась рыжина. Францу захотелось спросить у нее, играет ли она еще в куклы или уже познала любовь. Кивком головы она указала на пустое внутри здание, крыша которого, однако, уцелела. «Кажется, там живут опасные люди, может даже, враги народа. Вы что-нибудь замечали, господин унтер-офицер?» «Ага, опасные как белые кролики. Я свой квартал знаю». Западнее, в самом безлюдном районе города по ночам из земли и могил возникали банды… Каждую ночь в тихие часы оттуда слышались сухие звуки выстрелов и отдаленные, слабые разрывы. Особые части службы порядка прочищали развалины квартал за кварталом, расстреливая на месте беглых пленных, русских, поляков, монголов, югославов, дезертиров, неизвестных, которые могли оказаться вражескими парашютистами… Других беглецов, которых не следовало расстреливать сразу, французов, голландцев, чехов, иногда под конвоем проводили по улицам, чтобы, вероятно, расстрелять на следующий день… Подумав об этом, Без-Двух сказал: «Во всяком случае, не ходите туда, геноссе. Или уж я вас провожу».

– Ах, нет, я не пойду. Особые части собираются провести сегодня вечером облаву, но она вряд ли начнется раньше завтрашнего утра, у них слишком много работы возле собора.

– Надо думать, – произнес Без-Двух и поглядел на низкое облако, теперь почерневшее, над которым возвышался бесплотный шпиль.

Слишком хорошо был виден горизонт. Линия горизонта окаймляла город.

* * *

Бригитта любовалась игрой света и тени. Она покрывала город как фантастическая кружевная скатерть. Солнечные лучи, проникая сквозь высокие оконные проемы, превращали пыльные улицы и пустыри в подобие шахматной доски. Отбрасываемые руинами тени казались порой удивительно странными. Можно было различить профили чудовищ, силуэты восточных храмов, произведения искусства, которые не создал бы ни один художник, возникшие в тихом сражении солнца с нагромождением оголенных балок. Школьники-подростки и люди из гражданской обороны протягивали по улицам телефонные кабели и еще какие-то провода, отмечаемые иногда предупредительными столбиками: «Achtung! Внимание! Смертельная опасность». Черт возьми! Еще одна маленькая смертельная опасность, шутники. Каждый день они словно пауки плели свою паутину. Приладили громкоговоритель на то, что осталось от стен кафе… Будут передавать новости, сдержанные сообщения о проигранных боях на востоке, на западе, на юге, на всех решающих направлениях, сообщения о разрушении Лондона – слабое утешение – и победные марши, поднимающие, как считается, боевой дух, а может, и отрывки из опер: «Сумерки Богов»…

Бригитта поднялась в свою башню, разложила на белом столе землистый хлеб, колбасу, сладковатый джем, несколько черносливин… В комнате, подвешенный между двумя пустотами, царил порядок. Красивые магазины на первом этаже сгорели; затем их помещения заполнили обрушившиеся перекрытия, так что пол вспучился, а в центре, там, где рухнула несущая балка, прогнулся. Трупы в подвале уже почти разложились, через дыры оттуда порой проникал пресный и зловонный запах, скорее болотный, чем человеческий, но трупы – повсюду, и мы так мало от них отличаемся! Они больше никого не смущали, не вызывали неудобной жалости, они там, мы здесь, мы вместе, надо все же по возможности хорошо устраиваться. У Бригитты запах не застаивался, трещины в стенах пропускали свежий воздух, обеспечивали непрерывный контакт с пространством, дождем, ветром, как в выгоревшей палатке посреди зеленой прерии. За светло-желтыми занавесками на окнах открывался причудливый пейзаж разрушений в розовых, белых и черных тонах. Соседний дом, окрашенный в розовый цвет, обрушился в садик, черная копоть покрыла обломки стен и нижнюю половину молодого дубка, верхняя его половина зеленела; на стене сохранился наклеенный четырехугольный плакат, гладиолусы на бирюзовом фоне, «мой висячий сад», думала Бригитта… У нее была хорошая девичья кровать, железный круглый стол, найденный в садике, маленькое зеркало, причудливо расколотое, потускневшее и пожелтевшее, приводящее в полное смущение. В нем Бригитта видела себя совсем иначе, чем была в жизни. И это я, эта бледная, почти позеленевшая девушка, с губами, разбухшими от темной крови, впалыми щеками, слишком большими и запавшими глазами, обведенными тенями, с расширенными зрачками, за которыми – мрак? Черты этого лица кривились, ускользали, улыбка была разорвана, так что левая сторона лица оставалась суровой, когда правая улыбалась. Только волосы, заплетенные в косу и уложенные на затылке, не менялись, не изменили… «Плохое зеркало, лживое…» И все же подарок, от кого? когда подарено? Бригитта наморщила лоб в напрасной попытке вспомнить. Она увидела себя бегущей в облаке пепла с этим зеркалом в руке, боясь споткнуться, ведь зеркало разобьется, если она упадет. У нее была лишь эта мысль: спасти его. Что с ним теперь делать? Разбить? Нельзя разбивать зеркала. Женщины на рынке охотно купили бы его. Франц сказал, что они за него дадут «четыре круга сосисок из дохлых кляч, собаку, крысу и еще какую-нибудь неведомую падаль…» Отдать его, лживое зеркало? Это было бы нехорошо. «Нужно как-нибудь вечером закопать его в землю, так, чтобы ни дети, ни разборщики завалов не смогли его откопать…» Вдруг зеркало посветлело, Бригитта со смехом узнала себя, беспричинная радость поднялась от сердца к горлу, да что же со мною было? Она долго смеялась над собой, достала из ящика вышитую блузу, надела ее, напевая, подкрасила губы, напудрилась; некоторые артисты накладывают на веки золотистые тени, это пошло бы тебе, Бригитта… Она торопливо поела, разговаривая сама с собой, открытая и веселая. Села на кровать, прямо, чуть повернув голову, полузакрыв глаза, разбирая ноты партитуры, и ее беспокойные руки живо заиграли на воображаемых клавишах, в ней тихо трепетало очарование концерта Моцарта, окутанное тишиной; музыка заслонила собой все громы этого мира. Затем глаза Бригитты открылись, руки опустились на колени, усталость склонила спину, что-то слабо затрепетало внутри, подобно полету злобных насекомых в сумерках, подобно приближению одинокого бомбардировщика в небе. Это было лишь приближение ужаса, безымянного, безрассудного, бездонного, беспросветного, без жизни и смерти, необъяснимого, непреодолимого, неуловимого, неопределенного; волна, поднявшаяся из самого сердца мрака… Бригитта рвала что-то на мелкие кусочки, как разорвать то, что крепче всего связано? До синяков стучала кулаками. Что уничтожить, как уснуть, куда исчезнуть? Она безумно металась по тесной комнате.

Настала ночь. В дверь постучали.

– Кто там?

Ужас рассеялся. Мужской голос ответил:

– Я… Гюнтер.

Бригитта отворила. Тьма снаружи и внутри слилась воедино вокруг кого-то в каске, стоявшего на лестничной площадке, высокого, прямого и, казалось, пошатывающегося.

– А, это ты, – сказала Бригитта, не удивившись, – наконец.

Глухие выстрелы раздались и утихли. В небытии повис и оборвался животный предсмертный крик.

– Кто вы? Что вам нужно? – сурово произнесла Бригитта.

Реален ли он, есть ли глаза под каской? Бригитта протянула руку и указательным пальцем дотронулась до его груди. Ей показалось, что она различила в темноте поблескивание его черепа.

– Ах, это ты, – сказала она мечтательно. – Я так долго тебя ждала. Входи.

Он вошел, словно вытолкнутый пустотой; гибкий, массивный и держащийся отстраненно.

– У вас нет света, фройлейн?

– Какого света? Вы же знаете, что света больше нет. Ни солнца, ни электричества. (Она смеялась.) Вы хотите сказать, свечи?

Она зажгла свечу. Узнала его: солдат танковых войск, загорелый, со шрамом, волосы опалены, в беспорядке. Он держал каску в больших смуглых руках.

– Это я принес вам письма от…

– Какие письма? Никто больше не может мне писать…

Он взволнованно повторил:

– Это я, который… Я.

– Ну да, ты. Я ждала тебя. Сядь.

Сесть можно было лишь на девичью кровать. Он колебался.

– Вы же фройлейн Бригитта В…?

– Оставьте меня в покое. Я не знаю. Я Бригитта.

Он кивнул головой. Неподалеку пронзительные свистки прорезали тьму.

– Я был его другом, – произнес он глухо. – Он был моим единственным другом.

– Кто?

Он приоткрыл рот, показав ровные зубы. Вздохнул.

– Простите… Я ухожу. Прошу прощения за…

– Но ты с ума сошел, – сказала Бригитта, крепко взял его за руку. – Останься. Я тебя ждала. Я все та же. Я так боялась, если бы ты знал. Сядь, говорю тебе. Есть хочешь?

Пол прогнулся под шагами гостя. Бригитта, худая, с цветами на вышитой блузе, похожими на пятна крови, спокойно улыбалась ему. «Послушайте, фройлейн. Я был его другом. Я вернулся в этот город, с восточного фронта на западный фронт… Если еще есть фронты… Я искал вас. Дома больше не было, мне указали на этот…»

– Но больше ничего нет, – сказала Бригитта. – Это естественно. Разве я существую? А вы, вы существуете?

Он опустил голову.

– Я не знал, куда идти… Компания наша распалась. Бараки сгорели… Бои идут совсем близко отсюда, вы знаете это? Город скоро падет…

– Падет? Куда?

Преодолев утомление, эти особые слова: «Разве я существую? А вы, вы существуете?» – дошли до сознания мужчины. Он в отчаянии оглядел комнату. Здесь для него нет убежища. Снаружи патрули. Расстреливают для примера. Пример чего? Она безумна. Они позади. Нужно идти. Посплю в яме. Завтра будет видно. Завтра будет хуже, чем вчера. Настоящая агония. Все танки уничтожены. «Постарайтесь понять меня, Бригитта. Мне нужно идти. Спокойной ночи, Бригитта.»

Он взялся за ручку двери, когда тишину прорезал шорох. Шорох, который могла бы издать крыса, обгладывающая кость. Он обернулся. Бригитта стучала зубами. Она дрожала с головы до ног. «Не уходи снова. Я так долго ждала тебя. Я знала, что ты жив. Я выучила твои письма наизусть. Мне страшно». Он привлек ее к себе. Сильной рукой обхватил плечи Бригитты, обдал ее горячим дыханием. «Успокойтесь. Не бойтесь… Вам больше нечего бояться…» Крыса перестала ворочаться в могиле. «Ты согреваешь меня, – шептала Бригитта, – до самой души. Это душа дрожала от холода…» Положив руки на грудь мужчины, который сжимал ее лицо, Бригитта успокоилась. От нее к нему неуловимо перетекала тоска. Гюнтер, не моргая, глядел на трепещущее пламя свечи. Так мало огня? Да огонь ли это? Подлинный огонь – это тот, что вырывает из опустошенной земли слепящие черные снопы. Он уничтожает людей, деревья, превращая машину в содрогающуюся груду металла…

(Так: снаряд летел с ураганным – раздирающим – шумом, заставив людей вжаться в землю; большой зеленовато-серый жук зигзагами двигался по дороге… Снаряд, должно быть, разорвался в нескольких шагах от этой машины; когда люди подбежали, опаленные волной горячего воздуха, вокруг перевернувшегося остова грузовика клубился дым… Ни шины, ни стекла не уцелели; от трех унтеров, подобранных в пути накануне, не осталось ничего. Это было так странно, что отделение стало копаться в земле, превращенной в светлую пыль… Смерть исчезала: нет больше ее пляски! На обочине большой овальной раной зияла воронка; и больше ничего на земле, омытой огнем, ни червячка, ни корешка, ни стебелька травы… Гюнтер пытался вспомнить себя: лицо страдающего запором инженера. Высокий воротничок, знаки отличия, сияющая чистотой фуражка… Ему не доверяли, он был неудобен. Его руки без перчаток казались крючковатыми: руки трупа, который упорно увлекает целую дивизию в контратаки во время отступления, в иной мир трупов армий и народов… Дисциплинированным массам в преддверии рая не хватало лишь останков генерала… – Гюнтер не думал обо всем этом, но вновь пережил в минуту тишины. «Нет больше воинов: только бедные малые один на один с извержениями вулканов… Космос бредит… ЭТО УЖЕ НЕ ОСТАНОВИТЬ…»)

Он с удивлением посмотрел на прижавшуюся к его груди молодую женщину, молчащую, будто уснувшую. И этот остов города, еще более бесплотный, чем Варшава, лежащий мертвым в первых лучах весеннего тепла! А он, Гюнтер, жил в холодной ясности огромной, мрачной и свинцовой звезды: солнца разрушения.

– Поговори со мной, – ласково сказала Бригитта. – Ты жив.

«Несомненно», – мысленно усмехнулся он. Разве спокойствие ночи сейчас не взорвется? Если нет, это будет немыслимо.

– Ты – реальный. Это не галлюцинация, правда? Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

Он отвечал, ложь звучала уверенно: «Это не галлюцинация…», – но ни одна секунда не была для него действительно реальной. Что за двойник его говорит?

– Бригитта, я очень тепло отношусь к вам.

– Знаю. Скажи это еще раз.

Невозможно повторить. Невозможно пошевелиться, иначе очарование рассеется. Эта нерушимая неподвижность, возможно, счастливее, чем тоска. Но НЕТ НИЧЕГО НЕРУШИМОГО, РАЗРУШЕНО БУДЕТ ВСЕ. Гюнтер спросил:

– Вам лучше?

– Мне хорошо.

Он думал: я почти такой же неуравновешенный, как эта молодая женщина, я, разумный и сильный. Сильный – смешно. Хочется стать из бронзы, как изделие Круппа! В конце концов, сам начнешь верить в эту чушь, несмотря на урчащее брюхо и завихрения в мозгах…

– Бригитта, вам нужно отдохнуть.

– …Я твоя, смотри, почему же ты говоришь со мной как с чужой?

Хрупкость этой женщины начала возбуждать в нем животную жажду, хорошо ему знакомую. Всем солдатам она знакома. Праздные и переутомленные, их единственные добродетели – добродетели животных. Когда это было? Красивые женские ноги, застывшие в танце, откинутые в движении, в черных блестящих туфлях на высоких каблуках, выступали из-под груды камней; они едва начали синеть. Приятели начали отпускать сальные шуточки. Я подумал, что фотография этого будет хорошо смотреться рядом с другой, с изображением обожженной головы, еще властной, которую я видел в сгоревшем танке. А композицию озаглавить: «Божественная пара». Было жарко, он жаждал, желал эту женщину, но особенно хотелось спать. Бригитта, мне следовало бы убить тебя из симпатии, единственное достойное прощения убийство, самое трудное. Бригитта, знаешь ли ты, что наше время – чудовищное время насилия? У всех армий пора спаривания, они проходят через женщин – в опустевших городах, на фермах с провалившимися крышами, в лесах, вылизанных огнем. Крестьянки Польши, России, Сербии знают это, знают при приближении человека с оружием, бегут, но недолго, останавливаются, пошатываясь, с настороженно-испуганным взглядом, и сразу сбрасывают платье, под которым – только тело; ищут глазами брачное ложе из опавших листьев, травы, соломы, камней, куда бы лечь, чтобы все быстрее закончилось, чтобы заплатить за жизнь. Они знают, что есть кровавые скоты, которые потом душат или потрошат, об этом говорят по вечерам в девичьем кругу, после чтения писем с фронта от любимых. Но они знают также, что душители и потрошители все-таки являются исключением, и что гораздо чаще бойцы дарят сигареты, плитки шоколада, банки тушенки, деньги, не стоящие почти ничего, украденные с этой целью драгоценности. Большинство не дает ничего, они усмехаются или, отрезвев, испытывают глупый стыд. И, быть может, некоторые убивают лишь для того, чтобы убить этот стыд. Ты думаешь, безумная Бригитта, что я отличаюсь от остальных? Мы все одинаковы, это элементарно. А ты – как все самки, захваченные банальностью разрушения. И победители, которые придут на следующей неделе – или раньше – будут такими же. Они раздвинут тебе ноги и грубо лягут на тебя. В нас выходит на первый план наш предок-примат. Не лучше ли сжать немного, чуть сильнее, вот так, руки вокруг твоей шеи? А потом я смог бы убить себя, ты бы меня освободила. Нет, я хочу видеть мир, я сильный. Обычно ничего не видишь, не знаешь, не чувствуешь… Довольно.

Бригитта сказала:

– Это хорошо, хорошо, твои руки на моей шее… Сожми их. Руки мужчины разжались… Я не люблю больше ничего в мире, только сон, сон в теплой траве под яблоней в цвету, поэзия кино. Что я делаю? Она, наверно, больна, наплевать. Она потеряла рассудок, шок, шизофрения? Континенты лишились разума, цивилизация страдает шизофренией. Небо расколется, ничего не останется от нас, от этой безумной комнаты, подвешенной над лестницей среди дома мертвецов, от этой свечи над нашими трупами. Святые были как ты, Бригитта, святых мучили, это непреложное требование времени. Латинская цивилизация. Цицерон. Мозг надо заставить замолчать. Мы будем счастливы как животные в яме, за десять минут до того, как задохнемся или будем раздавленными… Война – это немыслимое уничтожение невинных тварей… Блаженны нищие духом, ибо их будет царствие небесное… Проклятие! Как заставить мозг замолчать? Мы еще живы, завтра все будет кончено. Ничего не будет кончено…

– Бригитта, я хочу пить.

– У меня есть дезинфицированная вода.

Она подала ему воду, покачивающуюся в хрустальном бокале с монограммой… «Ваша монограмма?» «Да», – сказала она, но это были переплетенные буквы «N» под короной… По привычке он разложил под рукой оружие, заряженный револьвер, кинжал, чтобы успеть схватить их не глядя; поправил эластичный бинт, прикрывающий рану на левой ноге. Его белье было грязным, он полностью разделся, довольный, что может спать нагим впервые за много недель. Нагой человек свободен, он наслаждается покоем безоружности. Освобождаясь от грязной униформы, освобождаешься от силы и принуждения, перестаешь быть опасным автоматом, истерзанным страхом и хитростью, мелким страхом неприятностей, большим страхом… Он рассеянно смотрел на Бригитту в белой ночной сорочке. Прикосновение прохладного шелка показалось ему более волнующим, чем худое, теплое и все же холодное тело, прижавшееся к нему. Плоть вызывает жалость, шелк роскошен. Крысы начали, а может, продолжили шуршать под полом. Среди развалин шныряют миллионы крыс. Их род переживет род человеческий… Гюнтер лег на спину, Бригитта свернулась клубком, положив голову ему на плечо; от нее пахло духами… Шелк, плоть, вербена, крысы, запах погасшей свечи, ночной свет, проникающий через змеевидную трещину, заканчивающуюся треугольной дырой под потолком… Ему хотелось желать эту женщину, но груз инерции отчаяния парализовал его. Не осталось ничего естественного в этом мире, кроме насилия на гумне сожженной фермы. Худая темноволосая словенка пряталась под старой мешковиной, детская хитрость! Она открыла рот, чтобы закричать, но не крикнула, потому что женщины внизу уже кричали… Я не был похож на убийцу, я боялся себя самого, я хотел лишь почувствовать себя живым, утолить жажду, избавиться от неотступных мыслей о смерти, боялся причинить боль этой девочке… Он легко коснулся грудей Бригитты, похудевших, опавших, как груди той словенки, как сосцы бродячих собак… В разрушенных городах одичавшие животные сбиваются в стаи, этих собак убивают идиоты в повязках… Собаки учатся узнавать идиотов в повязках, они бегут при их появлении, как еврейские дети… Те убивают и еврейских детей…

Отдаленная автоматная очередь затихла вдали. Патрули убивали людей-собак, крыс.

И Гюнтер ясно вспомнил ту Бригитту, которой принес письма в цветущий город: аллея каштанов, сад перед домом, окна с мелким переплетом, увитые плющом, фортепьяно, молодая женщина с неясной улыбкой, легкая среди предметов, узнаваемая, знакомая по рассказам друга Бригитта. «Я здесь ради того, кого больше нет, Бригитта…» Так к нему вернулась чистота, мужество, спокойствие…

Свет проникал в комнату. Он уже был одет, когда Бригитта, затрепетав, открыла глаза.

– Мне вдруг стало холодно. Ты уже уходишь?

Он украдкой поцеловал ее в лоб.

– Я вернусь. Спите.

– Да, я буду спать. Закрой хорошенько дверь. Возвращайся.

Несколько часов спустя Бригитта не знала, было ли явью или сном произошедшее ночью. Но она думала: «Может, у меня будет от него ребенок…»

* * *

Франц-Без-Двух занимал комнату на первом этаже, ставшую очень похожей на конюшню. Комод грозил вот-вот рухнуть в подвал. Чтобы попасть к себе, Францу надо было пройти через свинарник семьи Шульце; они лежали кучей и храпели. Франц грубо толкнул свою «балтийскую кобылу» Ильзу. «Помоги мне переодеться, королева…» Темнота не смущала их, к ней привыкаешь как крот… Он надел пальто, пролетарскую кепку, взял карманный фонарь, который берег (батареек больше не достать), пистолет оставил: за его ношение могут убить… «Пойду, подышу воздухом, это полезно для здоровья, поняла, дура?» «Да, Франц, повяжи платок…» Это внимание понравилось ему; он ласково взъерошил короткие растрепанные волосы Ильзы: хороший конский волос. И осторожно вылез через окно. «Шульце не стоит знать о моих ночных прогулках». «Балтийская кобыла» заснула тяжким сном.

«Нам обоим повезло, – думал Франц, – мне в том, что я ее подобрал, ей – что она встретилась на моем пути». Без него Ильза была бы теперь где-нибудь на дороге из Мекленбурга, в водовороте толпы, лишь подстилкой для солдат, охваченных паникой, готовых пуститься в бегство или дезертировать, для истощенных остарбайтеров или самых подозрительных мародеров; если только эсэсовцы, сочтя ее навскидку «венерической больной и безнадежно деморализованной», не покончили бы с ней, чтобы увеличить на одну стомиллиардную шансы спасения растерзанной бомбежками расы! Они такие, эти типы из зондеркоманд в красивой форме, лощеные, как на параде, предписания, мотоцикл, револьвер, винтовка, идеология, решимость, короче, за-ме-ча-тель-ны-е! (Кто из них, имеющие голову, переоделись в гражданское, объявили себя погибшими во время вчерашних беспорядков, обзавелись документами на чужое имя; самые хитрые носили в правом кармане справку об освобождении из концлагеря…) История Ильзы могла бы растрогать душу – в то время, когда о душе часто вспоминают, когда ее можно растрогать, расплавить как песчаник при высокой температуре.

1. Муж, с почестями похороненный в Моздоке, на вершинах Кавказа.

2. Любовник, беглый военнопленный-француз; она старалась хорошо кормить его. Неблагодарный.

3. Родители, последняя лошадь, два малыша, затерявшиеся где-то между Одером и Эльбой, на территории, занятой русскими.

4. Опыт вспомогательной, в нарушение правил, службы в пехоте…

Все слезы иссохли на бивуаках без огня в моторизованной, но полностью лишенной средств передвижения роте; Ильза сохранила бессловесную силу кобылицы, чистоплотность крестьянки, привыкшей к ледяной воде Шпирдингзее, тишину вековых елей, покорность судьбе, навязанную мазурским земледельцам Меченосцами в XIII веке и старательно поддерживаемую выращиванием картофеля на поле барона. Славная девушка, была ли она более сильная, нежели глупая, или более глупая, нежели сильная? «Каменная голова, кобылья задница!» – кричал ей Франц, когда, помогая ему одеться, она допускала неловкость. Тогда на красноватом круглом лице Ильзы появлялось выражение притворной покорности, а может, просто испуга, но она не возмущалась, возможно, видя в грубых манерах мужчины подтверждение своих женских прав. Это было проблемой для Без-Двух: как я смогу залезть на бабу со своими культями и протезами? Кто еще меня захочет, кроме последнего отребья? Ильза, повинуясь ему, была исполнена материнской нежности, и Францу даже казалось, что глаза женщины увлажняются. Он выходил из себя: «Ну, нет, никаких чувств ко мне, или я тебе морду кулаком расквашу так, что будешь помнить!» Ильза, такая молчаливая, отвечала: «Я тебя вовсе не жалею!» (Она сказала – «жалею»… «А почему бы и нет?» – в отчаянии подумал инвалид.)

Франц пошел по улице Найденыша, то есть по тропе среди битых кирпичей. Ночь была безлунной, звезды скрывали облака, чьи очертания походили на карту передвижения войск. Земля фосфоресцировала. Постукивание костыля, палки и протеза сливалось с шумами, которыми полнилась безлюдная ночь. Падали одинокие камни. Шумы в ночном городе звучали как в лесу: они заполняли тишину долгими затухающими колебаниями. Ночные шумы в весеннем лесу складываются из шорохов полета птиц, криков животных, испускаемых во время охоты или просто от полноты жизни, звуков шагов ланей по одним им ведомым тропам, падения высохших ветвей, шелестения листьев на ветру… В это волшебство вносили свою малую лепту и дыхание растений, звездный свет, работа корней под землей, ток растительных соков. – Что ж ты, Без-Двух, вспомнил дикий лес, ковыляя по обломкам? Здесь же воняет, особенно семейство беженцев, спящих внизу, если это только можно назвать сном, лучше сказать – загниванием… Резкий контраст запахов заставил инвалида принюхаться. Он шел вдоль расчищенного пустыря, там, где раньше была аптека барышень Хан-Зиммельхольц «Душистые травы». Одна из барышень, возможно, жива, если только сумела обойтись без своей сестры, сиамских кошек, горшков с цветами в витрине; от другой остались лишь внутренности, почерневшие от кислот, эссенций, настоек и прочего. Все странные товары, которые хранят в своих кладовых аптекари, разлились, воспламенились, с шипением пожирая все, что могли, в частности, девственное и свежее чрево фройлейн Мицци. Омытые останки (ибо это произошло в те далекие дни, когда чистильщики еще были на высоте своего дела и получали необходимые материалы) испускали стойкую, ядовитую вонь. Интересные вещи держали в кладовой эти честные барышни, «чтоб кубышка потолстела, потолстела, потолстела», саркастически пропел Франц. И засмеялся, взобравшись на кучу обломков, на пару метров возвышающуюся над окружающим неземным ландшафтом, рассмеялся, вспомнив собрание, посвященное распределению припасов в военное время на Высших Курсах Трудовой Адаптации Инвалидов Войны, обязательную лекцию по геополитической экономике или экономической геополитике, короче, какой-то очередной обман, где одноруким обещали господство над миром как раз в тот момент, когда непобедимая армия, вместо того, чтобы взять Суэц, терпела удары под Эль-Аламейном… Согласно теории: деды экономили, отцы экономили. «Бережливость – сила наций», – сказал Великий Экономист. Барышни Хан-Зиммельхольц бережливы. Элитная дивизия марширует парадным шагом; барышни Хан-Зиммельхольц, проникнутые патриотизмом и экономией, раздают бутерброды и всякие мелочи дивизионным молодцам; на другой день они на несколько пфеннингов поднимают цены на духи, которые работницы покупают, прежде чем лечь в постель с выздоравливающими отпускниками… Этот молодой военный получил орден как раз за то, что разрушил такую же точно лавочку в Варшаве, принадлежавшую каким-нибудь барышням Ханковским-Зиммельковским. И вот прямое попадание бомбочки из США: никаких больше накоплений, экономных барышень, явных и тайных запасов! Фокусник с ученой мордой достает из цилиндра веселого монстрика с черепом вместо головы и семью мягкими лапками, представляя его публике: Herr Geopolitik! Публика, продолжающая делать накопления, аплодирует…

Франц тихо смеялся и даже хотел хлопнуть в ладоши: но для этого понадобилось бы две руки. Он яростно, но осторожно стукнул палкой по земле. Люди безумны, Франц! Пока не все разрушено, потому что кое-что осталось, профессор-фокусник, вероятно, продолжает читать свою лекцию, потому что люди в подвалах еще живут, потому что я здесь, на этом спектакле. Земля молчит, звуки боя удалились. Проклятие, это еще не конец!

Краем глаза Франц заметил человека, похожего на большую летучую мышь, спрыгнувшего между двумя стенами. Существо на четырех ногах, нечто среднее между медведем, свиньей, собакой и бандитом, пронеслось по земле, остановилось, принюхавшись, странно дернулось всем телом, исчезло… «Ах, ах! Геополитика, мой друг, геополитика! Куда ты идешь, я знаю: навстречу пуле в задницу. Хотел бы я знать, откуда ты идешь, из Боснии, Поволжья, Нормандии, Зеландии или из Нойкельна, как я? Беглец, грабитель, дезертир, парашютист, Черный Фронт, Бледный Фронт, сме-сме-смертная казнь, мой друг. Если я на тебя донесу, твои товарищи со мной рассчитаются. Если через десять минут мы столкнемся нос к носу, то в живых останется кто-то один…» Франц не знал, как поступить. А главное, зачем это знать?

Прежде чем отправиться следом за звериной тенью, он еще немного посидел, прислушиваясь к дыханию Альтштадта. Рушились куски карнизов, вызывая небольшие лавины. Хлопала на ветру дверь в никуда. Слышался звон разбитого стекла, пение петуха. Где-то с металлическим лязгом проехала танковая колонна. От одного созвездия к другому пронеслись два приглушенных свистка, затем их поглотило облако, похожее на огромную рыбину. Заплакал ребенок, где? Франц заглянул в трещину в стене и увидел седую женщину, лежа читавшую книгу в черном переплете, несомненно, Евангелие. Чем она освещала ее, ведьма? Франц приложил губы к трещине и загробным голосом выразительно произнес: «Господь хранит нас!», – а затем снова посмотрел. Старуха улыбалась, кивая головой, их взгляды встретились, но видеть калеку она не могла и, наверно, вообразила, что это Глас Божий с неба в последней ночи! Францу захотелось обматерить ее, но это было лишь слабым, ленивым поползновением.

Перед канализационным люком, в котором исчез четырехлапый человек, он заколебался. Лестница искривилась, спуститься по ней бесшумно не представлялось возможным. Этот люк должен сообщаться со старыми подвалами кафе; некоторые из них, считающиеся недоступными, несомненно, были обитаемы. И Франц нашел дорогу. Он двигался с ловкостью паука. Выбрался в туннель, усеянный острыми камнями, время от времени освещая себе путь фонариком. По дороге лучик света упал на гнездо белых червей, копошащихся в чем-то синюшно-клейком. Он обрадовался, что не задел это рукой, хоть и в перчатке. Больше ничего не увидишь, если захочешь устроить себе одинокую прогулку под кладбищем. В тот момент, когда, опасаясь заблудиться, он думал уже повернуть назад, до него донесся тихий шепот. Ему оставалось только вытянуть шею, чтобы увидеть. Над закутком было открытое небо, через широкий пролом в кровле проникал фантастический свет, отбрасываемый облаками. Там находилось четыре человека, говорили тихо, по очереди, совещались: спокойный женский голос произнес несколько слов на языке, неизвестном Францу, чешском, русском, сербском или польском. Он смотрел сверху, через продолговатую дыру размером с руку. Если бы у него был револьвер, ему бы не составило труда уложить эти четыре смутные тени и получить четыре премии, а также Почетный Знак Гражданской Обороны, так-то, сударь мой. Он по очереди прицелился в них рукой и мысленно выстрелил, клик-клак, ваши проблемы окончились, детки. Это позабавило его. Но он принял решение не носить с собой револьвер – слишком сильным было искушение: привычка убивать, стремление к совершенству, дух братства! Искушение возможной премией: сложное существо человек, да уж. В закутке женщина зажгла спичку, осветив листок бумаги, Франц увидел ее тонкие пальцы, правильный овал лица, рыжие, поседевшие у лба волосы. Спичка погасла, но это строгое, одновременно молодое и стареющее лицо так хорошо запечатлелось в глазах калеки, что он продолжал видеть его и во мраке. Франц подождал, пока люди умолкнут, и загробным голосом произнес:

– Дамы и господа…

Четыре фигуры забились в самые темные углы. Франц догадывался, что они сжимают руками ножи, напряженно вглядываются в стены, в дыру на потолке… Ни звука. Для смеха он стал говорить рублеными фразами.

– Почтенные висельники и негодяи! Неизвестный друг, которому, впрочем, на вас наплевать, советует вам убираться отсюда как можно скорее… Здесь находиться вредно.

Вот вы и успокоились, кладбищенские крысы! Францу почудилось, будто в его груди бьется четыре обезумевших сердца, на которые внезапно пролился бальзам утешения. Набрав в грудь воздуха, он закончил:

– Государственные интересы. Доброй ночи.

Спокойный мужской голос заполнил весь подвал, сказав на хорошем немецком:

– Спасибо. Доброй ночи. Уходи.

Последовала пауза, как будто покрывало тишины медленно опустилось на подземный мир. И женский голос произнес издалека:

– Братство.

Франц рассердился. Днем эта женщина смотрела бы на него с ужасом, на его костыль, палку, резиновый протез, культю руки, озлобленное лицо героя-ничтожества. «А глаз у тебя, случайно, не стеклянный?» – спросила бы она. Он ненавидел ее. Для инвалидов и калек не существует братства, только в официальных речах. Он грубо огрызнулся:

– Ага, дерьмо!

И гнев его прорвался смехом.

Осталось, видите ли, только одно братство: в яме, в яме, одна и та же братская негашеная известь для славян и арийцев, негров и евреев! Все одинаковы, когда бьются в последних судорогах, испускают последние экскременты, одинаково воняющие, гниющие, бессильные, умиротворенные, освобожденные… Все утопленники, в пресной или соленой воде, похожи, все трупы – настоящие братья, это единственное братство, которым следует гордиться: они не убивают и не предают… Братья – стертые с лица земли города, Сталинград, Варшава, Ковентри, Лондон, Любек, этот город: фото одних можно заменять другими. Братство.

Он еще ликовал, разговаривая сам с собой, когда на углу уничтоженной улицы его окликнул патруль. Занималась заря. Капрал узнал его:

– Гуляешь, Франц?

Франц показал кубок черненого серебра, который только что нашел в зарослях железной арматуры.

– Блестит как кошачий глаз.

«Ничего подозрительного не обнаружили?». «Все подозрительно. Танец привидений. Что нового?» Капрал отделился от своих людей, одетых частично в штатское и похожих на побежденных повстанцев, каковыми они никогда не были. «Кажется, сегодня утром разгромили элитную дивизию… Убит генерал…» «Храбрый генерал, – лицемерно проворчал Франц. – Да, но город, получается, окружен?» «Только наполовину», – ответил капрал, полный олух, веривший во все официальные небылицы. «Ударная армия нападет на них с фланга, но лишь через несколько дней…» Только каких дней? Без-Двух сделал вид, что полностью удовлетворен и подмигнул. Его культя начинала побаливать: сырость. Он поднял как на параде уцелевшую руку: «Зиг Хайль!»

Дома, измученный, он разделся самостоятельно. Его ампутированные члены, казалось, кровоточили, их пронизывали холод и острая боль. «Ильза, согрей меня». Померанка легла рядом, прижимаясь к его культям, протезы царапали ее; но от нее исходило спасительное тепло. Он засыпал и вновь видел в свете спички руку и странное лицо, озаренное лучами, игравшими на каштановых с проседью волосах. Три смутных человеческих фигуры обожали или угрожали этой руке, этому лбу… Тогда он спешно прицелился из своего автомата в эту руку, лицо, три сгрудившиеся фигуры, огонь, огонь, огонь! Я убил всех. Это долг. Франц всхрапнул, голова ударилась о перегородку, на лицо посыпался сор. Теплая, Ильза еще лежала на нем, душила его. «Ах, ты хочешь меня задушить, сволочь!» Он сбросил ее. Ильзе были знакомы эти кошмары, когда он вел бой с невидимым врагом и иногда бил или оскорблял ее во сне. Она не отреагировала, будто ее не было, ожидая, когда прекратится гроза в его изогнутом теле.

– Что такое? Тревога? – по-детски спросил он.

…Автомат, огромные удушающие тиски, белые черви в неподвижной плоти, столбняк, дыра в небо; и Шульце, храпевшие в соседней комнате как в хлеву… «Ильза», – жалобно произнес Франц.

– Постарайся уснуть, милый, – грубовато сказала она. – Скоро день.

* * *

Дело медсестры Эрны Лауб, разумеется, стало предметом внимательного изучения в соответствующих службах… Дочь инженера-агронома Оскара-Юлиуса Лауба, члена Национал-Социалистической партии, члена Ассоциации немцев за рубежом, занимался деликатными поручениями, хорошо аттестовался, исчез в 1941 году в лагере перемещенных лиц на Нижней Оби, Восточная Сибирь (никаких других сведений об Оскаре-Юлиусе); Эрна, единственная дочь, не замужем, медсестра, диплом Красного Креста, полученный в Риге; с детства говорит по-русски, немного по-испански, потому что сопровождала своего отца в Перу, где он шесть месяцев работал агрономом; хорошо по-французски, несколько раз ездила в Париж; по-немецки с легким славянским акцентом. Заметки о характере Эрны Лауб сводились к следующему: ярая патриотка, член Национальной Женской ассоциации, трудолюбива, добросовестна, не очень умна (подчеркнуто). Никогда не выступает на собраниях, но активно аплодирует. Охотно жертвует средства. Малообщительна, строгих нравов, детей нет (подчеркнуто – это плохо). Curriculum vitae[10] во время войны: …пересекла линию фронта в Литве вместе с группой бежавших из русского плена, выдержала двадцативосьмичасовой бой с бандой Соколина. Легко ранена в плечо, ее высокий боевой дух положительно влиял на товарищей. Лично знает штандартенфюрера Ф.М.Б., бывшего коммуниста, преданного члена партии, убитого в…, и подполковника Х.В.В., друга детства ее отца. Никаких способностей к политике. Внешность: сорок лет, выглядит моложе, среднего роста, хорошо сложена, одевается неброско, тщательно следит за своими манерами. Шатенка, с проседью, волосы гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке; серо-голубые глаза, суровая складка в уголках губ.

Тайно сопровождаемая этими конфиденциальными бумагами, содержавшими ее довольно похожий портрет, медсестра первого класса Эрна Лауб, обыкновенно не нуждавшаяся в деньгах, искала работу непосредственно за линией фронта, как раз в том месте, которое ее коллеги избегали, пользуясь протекцией (несмотря на драконовские законы) или любовными связями. За ней знали лишь одну связь, в Бреслау, с двадцатишестилетним офицером-летчиком, отличившимся на восточном фронте. После полетов над продовольственными складами Красной Армии этот ас, красивый как Зигфрид, иногда баловавшийся наркотиками, без труда добился от начальства разрешения на суточный отпуск, который провел вместе с Эрной. Они ходили на концерт, а ночь он завершил в ее объятьях любезной статуи. Счастливый после совместно проведенной ночи, он вырвался из этих объятий лишь за тем, чтобы погибнуть загадочным образом от шальной пули прямо в городе во время ночной тревоги. Подозревали польских рабочих, которых незамедлительно расстреляли. Через несколько дней вся элитная эскадрилья покойного была уничтожена в прекрасно замаскированных ангарах, русские бомбардировщики работали с фантастической точностью. Медсестра Эрна Лауб, более преданная родине, нежели дружбе, написала донос на одного несдержанного на язык офицера, который слишком много пил, спал с первыми встречными, хвастался своими подвигами, короче, пренебрегал элементарными предосторожностями; учитывая его заслуги, он был всего лишь понижен в должности и переведен из авиации в дисциплинарную пехотную часть, где бойцы обыкновенно жили не больше полутора месяцев. Мужественный поступок Эрны Лауб только увеличил к ней доверие. Затем ей поручили ухаживать (что она делала «с исключительной преданностью») за генералом армии фон Г., тяжело раненым в голову, который неожиданно умер от заражения крови четыре дня спустя после того, как он пошел на поправку… Это произошло на вилле в Бад-Шандене, в Эрц-Гебирге. Виллу окружал горный пейзаж с белыми облаками, такой мирный и бодрящий, и любуясь им, генерал фон Г. ощущал, что возвращается к жизни. Утром медсестры подавали ему чашку горячего вкусного кофе, посланного самим фельдмаршалом, и он доверительно рассказывал им о своей альпинистской молодости, поездках в Анатолийские горы, двух погибших сыновьях, казни евреев в Тернополе бандитами из карательного отряда, худшими солдатами в мире! Он объяснял также, что само название «славяне» происходит от латинского слова «sсlavus», раб, уже тогда у азиатских степных народов была рабская натура. Эрудит генерал фон Г. с юмором оспаривал две другие версии, выдуманные философами, которые выводят это название от старославянских «слово» или «слава», ибо – и это самое ужасное! – рабы претендуют на слово и славу! Эрна Лауб не раз просила его не волноваться; вечером она даже сделала ему укол успокоительного. «Он спасен, – повторяла она. – Какой великий воин! И какой замечательный рассказчик!» На следующий день началась лихорадка. Медсестра предложила сдать свою кровь, но группа не подошла… Семья покойного скупо пожертвовала сто марок медперсоналу.

…Два американских парашютиста, изолированных в мансарде IV полевого госпиталя, ненавидели Эрну Лауб, несколько раз в день заходившую на их голубятню. Между собой они называли ее Old-Lace, Старые Кружева, из-за пьесы «Мышьяк и старые кружева». Раздираемые страхом и надеждой, прислушивались они к звукам боя, доносившимся из-за горизонта. Внезапно замолчавшие пушки повергли их в такое уныние, что измерявшая им температуру Старые Кружева взглянула на них, как на Страшном Суде. Она стояла у двери, стройная, в белом халате, и ее лицо показалось им прусским черепом. Дверь за черепом закрылась. «Нам конец», – сказал парень из Арканзаса парню из Иллинойса, не зная, идет ли речь о них самих, близкой битве или мировой войне. «Ты видел эту ядовитую рожу?» Старые Кружева вернулась дать им таблетки. Наклонившись к уху парня из Арканзаса, она спросила: «Speak French?»[11] Парашютист хотел выругаться, но ответил: «A bit[12], понимаю». Неожиданно Ядовитые Старые Кружева прошептала: «Мужайтесь. You have won, вы выиграли битву. Элитная дивизия разгромлена, понимаете?» «Ja», – произнес раненый, которому казалось, что он спит, и в тупом восторге смотрел на суровое лицо, утратившее сходство с черепом. Медсестра приложила палец к губам.

«Это невозможно, – сказал парень из Иллинойса, – ты спятил…» Но он видел приложенный к губам палец. «Она удивительная, чудесная, What a woman![13] Какими дураками мы были!» Температура у них снизилась. Однако в столовой капитан Герхард Коппель и врач Хайдерман решили обсудить с Эрной Лауб участь двух пленников. «Мне бы очень хотелось, – сказал доктор Хайдерман, – тихо с ними покончить… Есть циркуляр, который дает нам на это право… Вы же знаете, что если Альтштадт падет, мы не сможем вывезти всех раненых…» Капитан Коппель заметил, что циркуляр противоречит последующему приказу начальника дивизии, вызванному новой поступившей информацией… Эрна Лауб выказала политическое чутье: «Вот именно, если город падет, наличие этих пленных позволит, хоть как-то защитить население…» «И потом, – тактично добавила она, – вы все решите в последний момент. Это дело двух минут.» Если, разумеется, он будет, последний момент, даже две минуты, и хоть кто-то, кто сможет чего-нибудь решать…

Эта мысль о последнем моменте вызвала затаенную тревогу у всех троих. Коппель считал, что местное положение ухудшалось, но общее, вопреки очевидному, улучшалось. С этим образцовым офицером никогда нельзя было знать, верит ли он в то, что говорит, или говорит то, во что нужно верить. «Берлин молчит, время расстроило планы противника; территории, которые мы сдаем, не имеют значения, а разрушенное можно восстановить заново… Между нами, многие исторические строения давно пора снести… Праведное уважение, которое они внушают, вредит современной урбанизации… А то, что мы построим на их месте, тоже когда-нибудь станет исторической ценностью…» И он со смешком надевал перчатки. Гибкий, держащийся прямо, с прекрасными светлыми волосами, высокий, хорошо сложенный, с соответствующим характером, он так и просился на обложку журнала как символ военной доблести. Но верил ли он столь искренне во все официальные глупости? Или напяливал на себя эти глупости после холодного душа по утрам вместе с начищенной по уставу до блеска униформой? Вызывали ли они в нем презрение к окружающим или давали возможность тайком посмеяться над трусами? Коппель продолжал: «Нам теперь нужно лишь несколько недель, чтобы ввести в действие новую военную технику… Англия будет разрушена, когда меньше всего этого ожидает. Подлинную войну завтрашнего дня выиграют научные достижения…»

Доктор Хайдерман, анемичный невротик, согласно кивал, не позволяя себе большего. Он болел от тоски, это было заметно, и Коппель скользил по нему вежливо-презрительным взглядом. «По поводу двух парашютистов обратитесь ко мне, Эрна, как только поступит приказ об эвакуации». «А если вас не будет, капитан?» – спросила медсестра, слегка подчеркнув слова «не будет», давая понять, что речь может идти и о смерти. Бравый военный не знает, когда надевает перчатки в последний раз. А если вас вдруг убьют сегодня вечером, мой капитан? Коппель счел вопрос скорее естественным, нежели неприятным, и продолжал игнорировать доктора. «В этом случае вы примете решение сами, Эрна, поступите, как сочтете нужным…» Усики доктора Хайдермана жалобно дернулись, и Коппель увидел, как начинается хаос. Что общего между звоном колокольчика, подергиванием усиков на физиономии труса и полным замешательством, в которое мы погружаемся? Бесполезно возмущаться и, главное, противиться очевидному. Коппель, ты будешь убит в один из ближайших дней, очень скоро, и это ни к чему не приведет. Твое решение не сдаваться в плен ничего не даст. Потом можно будет что-нибудь придумать, если только будет можно, слишком поздно для тебя, слишком поздно для всех. Уходя, Коппель обернулся, собираясь сказать: «Прикончите тех двоих пленных», – пусть кто-то из тех, кто меня убивает, умрет раньше меня! Но замешательство уже захлестнуло его. Коппель побоялся, что женщина увидит тревогу в его глазах. И не сказал то, что намеревался. Доктор Хайдерман вздохнул. «У вас астма?» – презрительно спросил Коппель, думая при этом: «И ты тоже погибнешь, грязный трус!» Если это разгром, то он похож на кариес, отравляющий дыхание. Поднималась волна замешательства, захватывая шум волны из крана, стук печатей, урчание машин во дворе, стоны раненых и звонкие, как удары боксера, мысли. Коппель медленно снял перчатки и задержал медсестру и врача; он услышал собственный голос:

– Я ожидаю чудес от нашего технического гения. Может, в скором времени мы сумеем взорвать половину планеты. Я слышал, что испытания прошли успешно…

Хлопнула дверь, сердитый голос крикнул: «Эрна! Ради Бога, идите быстрее, вы что, оглохли? Вы тоже, доктор, скорее». Заливался колокольчик. Когда все закончится, абсурдный колокольчик будет звонить в белых склепах, и склянки останутся на столах, когда нас не станет… Надо идти! Получив приказ повести в сумерках особый отряд, лишившийся трети своего состава, на позиции принесенной в жертву элитной дивизии, Коппель отправился вперед шагом энергичного сомнамбулы. У подъезда бывшей гостиницы он поприветствовал возвращавшиеся остатки дивизии. По обочинам дороги лежали раненые. Санитары с кругами под глазами сновали туда-сюда с отвратительными и жалкими носилками. Труженики конца света! Посреди двора, кивая непокрытой головой с пышной седой шевелюрой, словно важная марионетка, главный врач лично руководил распределением раненых: «Немедленно оперировать, я буду через пять минут, этого – в сарай, ничего сделать нельзя – ампутация, это просто, ах, отвяжитесь от меня, дорогуша! Сложный случай, надо посмотреть, поторопитесь, Лошек, да нет, не этого, а вон того, видите! Вы, позвоните во вспомогательный госпиталь и скажите, что я отказываюсь – отказываюсь! – принимать еще шестьдесят человек! Нет! Что вы сказали? Дубина! На кладбище, да. У вас нет наркоза? Что? Анестетиков? Да мне плевать. Скажите герру Брюкмайстеру, что если их не доставят через шесть часов, я отдам его под суд… Осторожно, тихо. Немедленная двойная ампутация, да, доктор… Трижды идиоты! Вы что, не видите, что он мертв? Мертвых я не лечу!» И с сарказмом: «Вы что, не отличаете коллапс от смерти, юноша? Герр Брюкмайстер не отвечает? Дезертировал? Собака, собака вонючая, вот что я вам скажу!»

Главврачу здесь было не место, это не входило в его задачи, и начальство могло бы устроить ему нагоняй. Он мрачно поприветствовал полковника, которого увидел сквозь толпу санитаров с носилками, и огляделся вокруг. Багровая голова полковника, вжатая в плечи, свидетельствовала о гипертоническом кризе. Если вы хотите навести здесь порядок, командир, постарайтесь сначала не грохотать, как бурдюк с пивом и дерьмом, и учтите, что на ваши проклятия, ругательства и приказы я положил… Полковник говорил тихо, главный врач заметил рваную рану на его бедре, покрытую грязью, сквозь которую белела кость… «Нет. Здесь я хозяин. Письменный приказ, найдите мне его, пожалуйста! Эй, вы, тяжелораненых несите ближе! Кретины! Продолжайте отбор, вы, соня… Увидимся в операционной…» Багровый полковник тупо смотрел на другого полковника, с зеленоватым лицом, которого несли на носилках. «Что с ним?» «Полковник ранен в живот, господин полковник…» «А, очень хорошо, дружище…» Скопление людей в вертикальном и горизонтальном положении вращалось под густыми белыми облаками. Главврач побежал к подъезду, окинув взглядом облака, растущие вдоль дороги бледные буки, массу раненых, которые, казалось, хором издают один гармоничный стон. Затем седовласый человек в белом халате преградил путь грузовику: «Идите к черту! Я не разрешаю разгружаться! Мест больше нет!» В воздухе послышался шепот: самолеты, самолеты, поторопитесь.

Медсестра Эрна наблюдала за хаосом из окна офицерской комнаты. Коппель исчез за поворотом, мелкими шагами идя к гибели, сомнений нет! Полковник сел в свой маленький зеленый автомобиль, на котором сероватой охрой был нарисован удав: удав поглотил его. Путь машине преградил грузовик, полковник вылез из брюха удава, размахивая короткими руками: никто его не видел и не слышал. Приглушенный сигнал тревоги настойчиво звенел – из-за леса показался низко летящий самолет. Эрна подошла к внутреннему телефону: «Заткните вашу несчастную трещотку, никто ее не слушает, сборище придурков!» На крыльях чудовища она различила символику противника. Он мрачно пролетел над IV госпиталем, не тронув его, но через мгновение долгий взрыв заставил зазвенеть остатки стекол (чем меньше стекол, тем больше они звенят). По автомобильному парку, предназначенному для эвакуации, били с неба прямой наводкой. Эрна посмотрела на часы. Время заняться мальчиком.

Слепой мальчик довольно быстро примирился с мраком, но у него гноилась рана в паху, утыканная зондами, смена которых причиняла ему жестокую боль. «Это вы, Эрна? – спросил он очень спокойно. – Это не здесь, да? Поговорите со мной. Я слышу все звуки. Знаете, я чувствую себя гораздо лучше. Я о вас думал. Что происходит?» «Ничего нового, Тони… Выпейте…» Раны в его безглазых орбитах не болели. После снятия повязки на его голову было страшно смотреть и одновременно трудно отвести глаза: густые вьющиеся темно-русые волосы падали на выпуклый лоб, у него был прямой нос, серьезный рот, огромные провалы на месте глаз, кое-где бледно-золотистые, опустошали это обреченное на вечный мрак лицо. «Если бы я могла верить в Бога!» – думала Эрна. Она решила сделать слепому последний, успокаивающий укол, как только будет возможно «Пусть спит, пусть спит вечным сном, бедный Тони». Если она еще любила кого-то на земле, то этого большого ребенка, погруженного в вечную ночь между небытием и оставшейся горькой жизнью… Его досье, составленное юмористом, которого следовало бы расстрелять, гласило: «…22 года… Художник… Пострадал при взрыве…»

Однажды у них состоялся такой диалог: «Вы мне доверяете, Тони?» «Да». (Эрна старалась не упоминать о слепоте.) «Как вы думаете, какая я?» Он задумался, его лицо странно озарилось улыбкой – одними губами. «Молодая, очень молодая…» (Эрна почувствовала себя старухой, спасибо, слепой!) «Высокая… Худая… Ухоженные волосы, длинные, собранные в косы… Терпимая… Понятливая. Простая…» (Жесткие волосы Эрны начинали седеть. Терпимая, конечно, до смерти, и все же слово прозвучало как пощечина. Понятливая, да, и знающая, что самая ужасная мука – понимать. Простая, но адски сложная…) «Вы немного ошиблись, Тони. Никаких кос, гладкая прическа…» Пусть думает, что я молода! «Дайте мне вас потрогать», – сказал он, протянув прозрачную руку. Она взяла ее в свои. «И я жесткая…» «Такой и надо быть», – сказал слепой глубоким голосом. «Знайте, Тони, и отвечайте мне серьезно. Я ваш друг. Вы хотите жить? – или (выразительно, вполголоса) нет?» Она заметила почти неуловимое подрагивание ноздрей, губ, преждевременные морщины у рта… «А вы думаете, я смогу жить, Эрна?» (Всегда, всегда нужно предавать и лгать!) «Да». «Тогда хочу». Нужно изменить состраданию, последней форме любви. Медсестра чувствовала, что сейчас она солжет снова. «И хорошо, вы будете жить, Тони, я уверена». Она выдавила из себя смех (и смех может лгать!). «Я никогда не ошибаюсь…» Дежурный врач отдыхал сутки, она могла в этот день освободить Тони. И пожалела, что не сделала этого.

Тони скрипел зубами, когда она делала перевязку в паху, заменяя зонды. Под сжавшимся членом синело яичко. «Я не делаю вам слишком больно, Тони?» Он улыбнулся, на лбу проступили капли пота. «Не слишком. Терпимо… Вы добрая… Я чувствую, вы довольны… Это так?»

Лишь бы он не спросил почему!

– …Это так. Отдыхайте. Я еще приду.

На лестнице слышались торопливые шаги. Кто-то жалобно стонал. «Эрна, идите быстрее в операционную…» Довольна хаосом, агонией мира, довольна! Никогда больше не произносите слово «доброта», Тони, это бессмысленное, слепое слово… В операционной чернели старые балки. Белые силуэты склонялись, двигались вокруг распростертых тел. Лампы окружал душный световой туман, за ним темнели сумерки. Слышалось, как ножницы разрезают драп, кожу, обнажая раны. Три хирурга, принявшие бензедрин, чтобы не упасть от усталости, с масками на лицах работали среди живой плоти, вшей, гангрены, умирающих, галлюцинаций. Поблескивали стальные, очень чистые и злые инструменты – среди мук и разумного беспорядка. Лотки заполнялись покрасневшей ватой, перемешанной с клочьями плоти. В лохани у двери лежало большое человеческое ухо, волосатое, розовое, под ним разноцветные пряди волос и отрезанные пальцы. Резиновые трубки и электропровода мягко изгибались в тумане… По знаку Эрна зафиксировала руками голову мужчины с разорванным горлом и почувствовала его последнее содрогание. Доктор Феликс отложил скальпель, склонился к позеленевшему лицу, словно загипнотизированный, произнес: «Кончено. Уносите…» И устало отвернулся. На соседнем столе колосс со вспоротым животом, весь израненный, бредил, будто в эйфории: «Ха-ха-ха-ха. Дубрава… Четыре тысячи… Три тысячи шестьсот марок… Гортензии! Мама…» После долгой жалобы он прочел стихи из Девятой Симфонии: «…Мы придем, опьяненные радостью… Твой священный свет… Опьяненные радостью…» Эрна аккуратно опустила эфирную маску на лихорадочную голову, похожую на сплетение корней, вырванных из земли.

Работавший днем персонал ночью развлекался, ибо жизнь коротка, умереть легко (в определенном смысле), радость мимолетна.

Парень для девушки,

Девушка для парня!

Разрушенный город засыпал. Патрули шли своими опасными путями, на которых встречали привилегированных с пропусками. Пели во мраке, собираясь в комнатах, похожих на убежища потерпевших крушение, за покрытыми цветастыми скатертями столами, пили редкостный шотландский виски, украденный во время отступления американцев, последнюю бутылку шампанского из ограбленной Франции, нежное рейнское вино под названием «Молоко любимой женщины», доступное лишь начальству кофе, выкраденное из интендантства; и за каждой бутылкой, история которой была известна, стояла кровавая мелодрама, полная апокалиптических эпизодов. «Трофеи, которые победоносные армии берегут пуще зеницы ока, – говорил Конрад, – до самого конца – это бутылки…» Герои, уцелевшие после разгрома своих отрядов, организовывали многочисленные вечеринки, потому что из-за нехватки жилья им приходилось жить вместе, да и потом, так веселее! В танце, где могли кружились пары, рты, тела, чрева, смех, слезы, гнев, радость. Вместе, негромко, allegretto[14]:

Займемся любовью

На могиле,

Общая могила

Ожидает нас!

Это ты моя могила,

Аделина!

Черви съедят нас потом,

Потом, потом, потом, потом, потом!

Эрминия, Аделина!

Или вдруг лирически-жалобно, так задушевно, что глаза Аделин увлажняются, и только впятером можно удержать летчика от желания всех перестрелять:

Нежная девушка со свежим дыханием,

Марлен, желанное тело.

Кого ты ждешь под луною?

Того, кто больше не вернется!

Марле-ен, Марле-ен!

«Уж не знаю, – откровенничал гранатометчик из Батальона Смерти, – смогу ли еще спать с женщиной, если не изобью ее и без групповухи… Я пытался, видите, с очень милой и симпатичной дамой, в чистом белье, и, представьте себе, не смог – это я-то!». Ему весело отвечали: «Скоро тебе не придется об этом беспокоиться, старина!». Действительно:

Да здравствует мировая война!

Мировая Империя,

Конец света,

Огромная всемирная могила!

Эти слова сочинил Конрад на мотив наибодрейшего марша, текст имел огромный успех, а секретные службы искали автора. Под прикрытием пьянок и дружеских стычек (после которых жертву выбрасывали на улицы и приписывали его убийство польским бандитам), Эрна встречалась со слабогрудым Конрадом, добровольцем дружины безопасности, дежурившей по ночам, худым щеголеватым парнем в кепке, на вид застенчивым и одновременно решительным. Про них думали, что они предпочитают получать удовольствие на свежем воздухе, прижавшись к покосившимся стенам, как бродячие псы, и это стало темой для шуток.

– Ну, что? – тревожно спросила Эрна, когда Конрад зашел за ней, и они вышли на улицу, встав под крыльцом банка, которое еще возвышалось среди развалин.

– Комитет нашел новое место, – ответил Конрад.

– Голос опознан?

– Нет. Я думаю, это калека, которого капрал Бем встретил двадцатью минутами позже. Я выясню. Иди сюда. Осторожно. Надо спуститься на шесть пролетов, перепрыгнуть через дыру, там внутри вода. Хорошенько держи меня за руку, свет зажигать нельзя.

Конрад зажег фонарик, лишь когда они поползли по цементной пыли и обгорелым бумагам. Убежище оказалось действительно комфортабельным, чистым, в нем царил могильный холод, горела свеча. Эрна пожала руки: Бартек, польский делегат, Ален, французский делегат, испанец Игнасио. Затем огляделась. Оружие, консервы, одежда – три кучи. Неожиданно она увидела два прекрасно сохранившихся сейфа, слегка наклоненных друг к другу.

«Вот, – сказал Конрад, немецкий делегат, – базис капитализма. Что же касается надстройки…»

Он сразу перешел к техническим деталям:

– Объем воздуха не позволяет разместить здесь больше десяти человек, вентиляция плохая. В случае бомбежки возможно затопление. Теоретически обнаружить это место очень трудно, если только нас не подведет осторожность. Два школьника, которые его нашли, эвакуированы в Тюрингию. Они хранили здесь картошку.

Сапожник Бартек, гордящийся своим опытом штабного офицера, считал, что американцы возьмут город, не пройдет и недели; он любил делать прогнозы, хотя признавал, что они сбываются лишь наполовину, что неплохо для прошедшего армейскую школу, в которой теоретики ничего не понимают… За исключением двух групп рабочих-оружейников, поляки показали себя недисциплинированными. Они сражались каждую ночь: вчера расстреляли семерых! Ален сообщил о создании неплохого Комитета сопротивления во французском ударном отряде, самом привилегированном и самом коррумпированном. Ален не любил гангстеров, стукачей, антисемитизм, радио, махинации. Он спросил, знает ли кто-нибудь пару храбрецов мелкобуржуазного вида, способных выполнить деликатное поручение. «Знаю, – ответил Игнасио. – Один – я. Другой – троцкист из Мадрида, мой хороший знакомый…» Эрна выразительно на него посмотрела. «Ну да, подружка», – сказал Игнасио насмешливым тоном. Ален произнес: «Хорошо».

Конрад резюмировал общую ситуацию. Элитная дивизия – весь город говорит об этом – растаяла под огнем, раздавлена «шерманами», ее остатки из-за отсутствия противовоздушной обороны добила авиация. Состоявшая из ветеранов, доукомплектованная молодежью, наполовину фанатиками, наполовину трусами, шедшими в бой, как на казнь. Ее боевой дух поднимали массовыми расстрелами. Впрочем, численность дивизии ограничена. «Кто струсил?» – спросил Бартек, профессионально интересующийся настроем бойцов в исключительных ситуациях. «Те и другие», – бросил Конрад. Население в прострации. «Мелкая буржуазия, от страха валяющаяся в собственной блевотине…» «Брр! – констатировал Игнасио. – Какой благородный стиль!» «Я точен. Она всегда вела себя так.» Фольксштурм деморализован, за исключением компании пьяных Молодых Волков, детей из семей нацистов. «Тех, кто не дезертировал, порубят в капусту, и это будет прекрасно… Нам же лучше. В семнадцать лет мозги ужасно податливы, терпеть не могу молодежь…» Черный рынок процветает на удивление, Gott sei Dank! Хвала Господу! – и интендантам. Сильно вздорожавшая гражданская одежда, удостоверения личности, продовольственные карточки, официальные справки (дешевеют), крупные сделки облегчает колоссальный спрос, который почти удовлетворяют фальшивки. Партия больна: группа отчаянных подумывает о самоубийстве и сопротивлении в горах («Глупее некуда», – вставил Бартек). Признали идеологические и политические ошибки: военную касту давно следовало обезглавить. Отчаянных очень мало, но они способны на какие угодно выходки. Большинство партии, тупое и деморализованное, куча проходимцев, тайно припрятывающая портреты фюрера, «Майн Кампф» в хорошем переплете, униформу и нарукавные повязки – чем грех не воспользоваться. Эти крысы думают лишь о том, как покинуть тонущий корабль, но поскольку панически боятся холодной воды, все не так-то просто. Старые рабочие, некоторые просто прекрасные люди, большинство озлоблено и сбито с толку. «Надо понять их. Две войны, революция, инфляция, кризисы, избиения, безработица, демагогия, антибольшевизм, соглашение с большевизмом, война с большевизмом, целый водоворот несчастий на одно поколение! Самым худшим для них оказалось их здравомыслие…» «Короче», – сказал Ален. «Хорошо. Коммунисты активнее социал-демократов, социал-демократы надежнее…»

Эрна негромко перебила его:

– Ради сохранения единства не следует вдаваться в политическую психологию… Главное, что думают люди?

– Что они в аду, что завтра будет хуже, чем сегодня, что больше не во что верить, не на что надеяться, и все же им не хочется подыхать…

Игнасио сказал высокопарным тоном:

– И все же они исповедуют здоровую философию природы. Политическую психологию им заменяет зоологический менталитет… И вы глубоко правы, Эрна, если бы нам удалось многое забыть… Я – безусловный сторонник единства, но если бы я был на Востоке и компартия взяла власть, не стану от вас скрывать, что предпринял бы небольшие меры предосторожности: Underground zwei, номер два!

Бартек, нервно скривившись, одобрительно кивнул. Ален хмуро пожал плечами. Напряжение разрядил поляк, прижавшись ухом к одному из стоявших у стены сейфов. «Там что-то происходит, – сказал он. – Вы думаете, я изучаю непреклонное сердце этих финансовых идолов? Оно реагирует на земные потрясения. Кажется, в северо-западном направлении отсюда начался артобстрел…»

Конрад повел Эрну другим путем: хорошее убежище должно иметь два выхода… Пара выбралась на бывшую центральную торговую улицу, странно сохранившуюся, странно оживленную. По сторонам возвышались кварталы разгромленных, опустевших домов со слепыми витринами; они смутно напоминали знакомые из географии пейзажи Колорадо или Афганистана: отвесные горы, похожие на средневековые замки… Вдоль тщательно расчищенной улицы вытянулась гигантской змеей колонна черных, рычащих грузовиков, освещающая себе путь неярким светом фар. Парень в кожаной форме проверил пропуск Эрны, регистрационную карточку Конрада. Внимательно оглядел их лица в свете фонаря. «Откуда?»

– Из постели, – с улыбкой ответила Эрна. – Завидно?

– Нет, фройлейн. Проходите. Не задерживайтесь в зоне.

Приземистые машины до отказа наполняли последние части пехоты, сгрудившиеся вокруг тонкоствольных пушек. Вдруг в ста метрах впереди в чернильном небе вспыхнула огромная белая звезда, озарившая невыносимым белым светом разрушенные здания, перистиль бывшего кинотеатра… Нечеловеческое сияние высветило алую феску, усы, кольца дыма: рекламу папирос «Хедив» над растерянной автоколонной.

– Точный ориентир, – прошептал Конрад. – Поспешим.

Звезда угасла в небесной тишине, внизу отчаянно ревели моторы. Она вновь вспыхнула неожиданным криком, жутким безумным «аааа!» Крик тяжко опустился на колонну, отзываясь в тысячах похолодевших тел. Человеческая масса заглушила его своей тяжестью, как заглушают угрызения совести, как хотят заглушить страх…

Конрад обнял Эрну за талию, для видимости, потому что из темноты за ними наблюдали настороженные глаза.

– Мне захотелось завыть, как тот безумец… Думаю, его уже нет в живых. Меня сдерживает дисциплина, но я задаюсь вопросом, в чем больше безумия, в дисциплине или в крике? Эрна, вы прекрасно изображаете женщину со стальными нервами, вы – как я. И все эти люди, молча едущие на бойню, бесполезную бойню, хотели бы завыть во всю глотку. Это успокоило бы их, колонна остановилась бы, особые части растерялись бы, и колонна опоздала бы на три минуты: Аааа! Бой бы закончился, не начавшись. Победители с трепетом вступили бы в этот безумный мир. И это, быть может, стало бы торжеством разума.

– Замолчи, – сказала Эрна, напрягшись, – замолчи, или я закричу.

Вдали раздались первые звуки канонады. Развалины задрожали, в ночи словно рвались огромные полотнища ткани. Люди молчали.

* * *

Значение оружия для человеческой жизни можно сравнить лишь со значением бумаги. На человека едва смотрят; робот, стоящий на посту, спрашивает «ваши документы», Dokumente; при сопоставлении дат, печатей и параграфов, разложенных по полочкам в его голове, примерно в трех сантиметрах под каской, рождается решение. Робот говорит: «Не все в порядке, пройдемте». Это может оказаться сигналом к вашему концу во всеобщем конце света… Ален, разумеется, попытался спорить с роботом, даже пресмыкаться. «Mein Kamerad! Sehen Sie doch! Да поглядите же!» Я почти в порядке, смотрите, почти совсем, полюбуйтесь на синюю карточку, розовую бумагу, пропуск (испорченный), удостоверение…! Человек-робот последнего часа, ставший неприступным из рвения столь же напрасного, как полет навозной мухи при взрыве шеддита, не желал ничего слушать. Он был воплощением своего дела, с первозданно грубой головой и бесцветными глазами. В его горле словно прокручивалась заезженная пластинка, выдавая соответствующие фразы, одни и те же повсюду, неизменные во всеобщем разрушении: «Будете объясняться с сержантом». Но где этот сержант-робот? Сотня марок утолила бы его чувство ответственности, то есть неисправный механизм в его голове; сто марок – еще одна бумажка, волшебство порой действенно… Ален завел свою пластинку, повторявшую только одно: “Ах, черт, черт, черт, черт!” Самое глупое – оказаться расстрелянным по ошибке или из-за чьего-то излишнего рвения накануне освобождения, стать последней жертвой проигранной войны за миг до прекращения огня. Пока этого не произошло, все-таки шанс остается, не стоит сдаваться. Если подсчитать все случайности, с которыми вас, хрупкого, трепещущего и живого, столкнула мировая война, можно прийти к выводу о полной неопределенности Вселенной, высшем абсурде, о существовании немыслимо безумного Бога.

Свои размышления Ален продолжил в тюрьме, которая не походила ни на какую другую тюрьму и все же по существу не отличалась от всех прочих. Благодетельное солнце, подобно теплой воде, омывающей грязное и усталое тело, согревало двор разрушенной школы, в первом этаже и подвале которой размещались заключенные. По слухам, тюрьма Альтштадта, символическим образом уцелевшая среди горящего неба и земли, была полна врагов народа, предателей, подозрительных, иностранцев; в ней имелась своя привилегированная часть, где в пайках выдавалось мясо и сухофрукты, для недостойных членов Партии, таких ли уж, впрочем, недостойных, кто знает? Они торговали армейскими машинами и провиантом, меняли документы, сбрасывали униформу, отрекались от Расы и Фюрера, но лишь только железная рука робота опускалась им на плечо, их охватывало чистосердечное раскаяние, к ним возвращалась вера, напоминая о сослуженной в прошлом службе, и к ним уже не хотелось применять беспощадные приказы… Заграждения из колючей проволоки создавали застенки, временные, как сама жизнь; мостки из качающихся досок, над которыми виднелась сторожевая вышка, позволяли часовому следить за двором, входами, окнами, сортирами, устроенными среди обломков рухнувших стен.

Ален, лежа ничком на солнце, смотрел на бродящего по воздушным мосткам человека с автоматом в длинной серовато-зеленой шинели, который со спины казался массивным, но когда оборачивался, походил на выздоравливающего после тяжкой болезни страдальца. Напротив француза лежал итальянец. Прислонившись к стене сортира, сидел хорват, закатав штаны до колен и подставив солнцу раздвинутые босые ноги. Восковые, опухшие, почерневшие ноги, которые, казалось, гнили под кожей. Хорват: волосатый, крепкого сложения, но опустошенный, погруженный в тупое оцепенение. Итальянец, маленький, с живыми глазами и подвижными руками, сказал:

– Солдат только четверо, а нас как минимум семьдесят.

Француз скорчил гримасу.

– Ограда слишком мощная. Если в этом чертовом городе с неба посыплются орехи, тогда я еще подумаю.

– На это не стоит рассчитывать, – печально произнес итальянец.

Он указал глазами на волосатого хорвата. «С ним все ясно. Не волнуйся, он понимает только по-своему и еще несколько десятков слов по-тевтонски, начиная со “Schwein”, свинья! Ты видел его подошвы, жилы на икрах. Вчера его били по пяткам, он визжал, как стадо свиней на бойне. Это происходит в клетушке справа, где окна с решетками. Его шлепнут сегодня или завтра, когда у них будет время или желание, я их знаю. Виселицы тут нет, она ему не грозит. Никаких церемоний, только пуля в брюхо, чтобы мучился перед смертью… Это Геншель, палач, толстяк, похожий на Геринга, типичный убийца, с голосом евнуха, заплывшими жиром глазками и явно ворованными орденами… Сегодня утром он отдыхает.

– А ты? – спросил Ален безо всякого любопытства.

– Может, и меня ждет то же самое. Меня взяли, когда я переходил линию фронта, я строил укрепления для артиллерии. Но у меня неплохие шансы.

– Фашист?

– Точно. Да в задницу это все!

Болезненный часовой окинул их печальным взглядом. Француз, усмехнувшись, дружески приветствовал его поднятием руки: Heil! Человек с автоматом дернулся, выставил оружие вперед, откликнулся механическим голосом: Schweigen! Молчать! – и продолжил свое хождение. Заключенные хорошо разглядели мелкие черты его исхудавшего, словно у страдающего глистами, полудетского лица.

– Не знаю, в чем его мариновали, – сказал Ален, – если не в дерьме начальства, то точно в палате для гнойных.

Итальянец засмеялся, обнажив сломанные зубы.

– А мы, кажется, находимся в зоне Т: для приговоренных к смерти, скорее всего. Геншель тут недавно так странно посмотрел на меня из-за заборчика. Не прощу себе, если подохну в последние дни Великого Рейха.

– Я тоже.

Часовой проходил как раз над ними, глядя в сторону и опустив голову. Француз тихо сказал: «Blut und Tod! Кровь и смерть!» Часовой резко остановился, они услышали, как он передернул затвор автомата. «Не шевелись!» – прошептал француз итальянцу. Хорват пошевелил своими подставленными солнцу босыми ногами. И вдруг закричал, жалобно и долго: «Nein! Nein! Nein!» Часовой затрясся от бешенства, казалось, он обезумел. Но ничего не произошло. Хорват снова впал в тупое оцепенение. А затем из пролома в стене выглянул человечек в фуражке. Он походил на филина, ослепленного солнцем. Часовой пошел дальше, филин исчез. Затем он вошел в огороженный участок через светлую деревянную дверь. Подскочил к волосатому хорвату и смотрел на него некоторое время безо всякого выражения. Что-то короткое и твердое с приглушенным шумом несколько раз обрушилось на нечесаную голову узника, который наклонился на бок, испустил вздох и упал, странно сложившись под прямым углом. По лбу его потекли струйки темной крови. Человек в фуражке распрямился, блеснув серебряным орлом, и повернулся к двум другим заключенным. Его ботинки скрипнули, он был тщедушен, элегантен, опоясан черной портупеей. Плечи сгорблены. Итальянец, повернувшись к нему спиной, лежал не шевелясь. Француз, оставаясь лежа, отдал честь. Филин покачивал куском металлической трубы, которую сжимал в руке. На секунду свет, казалось, померк. Филин повернулся на каблуках. Затем узники услышали, как хлопнула дверь.

– Уф! – произнес Ален.

Итальянец приподнял край гимнастерки, показав рукоятку какого-то инструмента.

– У меня было это, но нас бы оно не спасло. Помолчи, тут делать нечего, только воткнуть охраннику между лопаток, когда стемнеет. Только бы выбраться отсюда!

Солнце пригревало. Теперь часовой, когда проходил мимо, всякий раз замедлял шаг. Кровь хорвата, уже натекшая темной лужицей, казалось, гипнотизировала его. Ален кусал губы. Он произносил тихо, как бы про себя, подставив затылок автомату:

– Blut, Blut, Blut, Tod, Tod und Tod! Кровь, кровь, кровь, смерть, смерть и смерть!

– Замолчи же, наконец, – выдохнул итальянец. – Ты нас погубишь…

– Вполне возможно, – ответил Ален.

Его исступленный голос продолжал совсем тихо: «Кровь, кровь, кровь и смерть, смерть, кровь и смерть, кровь…»

Серо-зеленая шинель замерла над ними в небесной синеве, залитой полуденным светом. Тихо, подражая голосу француза, часовой приказал: «Schweigen! Молчать!»

Француз лишь понизил голос, но шептал по-прежнему отчетливо и исступленно: «Кровь, кровь, кровь, смерть, смерть и смерть, кровь, кровь, кровь…»

Это длилось секунды или минуты, время сгустилось, оно свертывалось как кровь. Темная лужица становилась все больше. Часовой пошел неровным шагом, мостки под ним заскрипели. Ален продолжал бормотать свое заклинание. Скрип мостков прекратился, неожиданно раздался звук падения, и залитый солнцем двор застыл в тишине. Часовой упал на колени перед вышкой; каски на голове больше не было, бритая мальчишеская голова уперлась в доски.

– Я его сделал, – сказал Ален, на лбу его выступил пот. – Я так и знал.

На другой вышке засвистели. По мосткам застучали шаги. Несколько силуэтов склонились над часовым, а затем потащили как куль по лестнице. Безусый парень в полицейской фуражке и с гранатами на поясе нервно шагал взад и вперед по мосткам.

– Нам крышка, – сказал итальянец.

– Да, – ответил Ален.

Средь бела дня события развивались как в кошмаре безумца. Новый часовой разглядывал лужицу крови под головой хорвата. Ален снова забормотал свою литанию: кровь, кровь, кровь, смерть. Парень в полицейской фуражке расхохотался. Ответом на его смех был далекий шум машин, он усиливался и превратился в гром урагана, шабаш канонады. Смех парня с гранатами на поясе оборвался, превратившись в икоту. Через пролом в стене Ален заметил, как в главный двор вошли два начальника. Итальянец быстро перевернулся на спину, крестом раскинув руки, и рассмеялся во весь рот, всем телом, жмурясь на солнце. Голова его оказалась рядом с темной лужицей, казалось, он, смеясь, тоже исходит кровью. Продолжалась кровавая литания, продолжался далекий шабаш артиллерии, продолжало спокойно светить солнце, резкие команды разорвали воздух.

…Итальянец и француз вместе предстали перед двумя начальниками в чистом кабинете; на подоконниках цвели герани. Они браво отдали честь. Начальник дивизиона иностранной рабочей силы при Чрезвычайной службе безопасности (и т. д.) самолично допрашивал француза, в то время как, с целью ускорить дело, заместитель начальника Гражданской обороны при Департаменте чрезвычайной мобилизации при службе Контрразведки тайной государственной полиции (или что-то вроде этого) Гутапфель занимался итальянцем. У Фаукеля была прическа ежиком, казалось, он все время жевал, но это был тик. У Гутапфеля были напомаженные волосы, накрахмаленный воротничок, обтягивающая гимнастерка, широкий нос, лицо напоминало рыло. У одного глаза прищуренные, маленькие и влажные, у другого угасшие и выпуклые. Они не доверяли друг другу.

«Слышите, – шептал Фаукель на ухо Гутапфелю, – там жарко приходится… На севере». «Думаете, на севере?» Где проходит единственная хорошая дорога для подвоза продовольствия и эвакуации? Нас что, решили бросить тут или приказ об эвакуации все же придет? Погибнуть в бою было бы прекрасно, но кто тогда спасет нацию? А мы, все-таки, цвет нации. Последняя речь гауляйтера вдохновлялась приказом фельдмаршала, как будто сейчас время для эпической литературы!»

Между ними вклинилась голова красноглазого филина в фуражке, высокая тулья которой походила на гребень петуха; он говорил, а два начальника разглядывали узников.

«Очень хорошо, – сказал филину Гутапфель, – одобряю!» Из соседней комнаты послышались женские рыдания, усталый голос кричал: «Не хочу! Не хочу!» Мужской голос приказал: «Тихо, шлюхи!» – и в ту же секунду грохот артиллерии, казалось, стал ближе. «Это наши тяжелые орудия», – с надеждой сказал Фаукель, на лбу его выступила испарина. Его коллега Гутапфель поковырял в носу жирным пальцем, а затем напустил на себя невозмутимый вид, став похожим на Гинденбурга (хотя был значительно моложе его). Рыдания в соседней комнате прекратились, затем послышались снова. «Я жена члена Партии! Вы не имеете права!» Молодой и напомаженный Гинденбург скорчил рожу бульдога, собирающегося укусить. «Заткните этих истеричек! Ни слова больше!» «Да, господин командующий». Стук каблуков, распрямившиеся плечи филина напомнили, что дисциплина еще существует. Пушки на севере заухали, прогремели и затихли разрывы снарядов, и в ту же секунду рыдания за стеной внезапно оборвались.

«Объяснитесь!» – сказал Фаукель французу. «Пителли, дезертировал на сторону врага, – тихо прочитал Гутапфель. – Вы признаете факты?» Смертоносное обвинение, ставшее банальным, волновало его не больше кражи консервов, грабежа, антипартиотических высказываний, совращения дочери беженцев рабочим-поляком; если бы в разбомбленных городах закон действительно выполнялся, расстрельные команды должны были бы работать непрерывно (когда людей не хватает для более срочных дел), а концлагеря стали бы безразмерными. Фаукель слушал объяснения француза, который, без лишних жестов развивал неопровержимую аргументацию буйнопомешанного. Фаукель изучал этого грязного, решительного и рассудительного молодого человека, ибо французы начинали в его глазах возвращать себе тень былого престижа победителей 1918 года. Он помнил оккупацию Рейнской зоны; и Де Голль, конечно, был личностью. Ален без ошибки перечислял взорванные мосты, перегороженные пути, запрещенные проходы, застрявшие в дороге поезда, приказы контроля, контрприказы Второго контроля, с которым он встретился по пути, не забыв отметить, что обнаружил унтеров Третьего контроля разорванными на куски в комнате, забрызганной кровью до потолка, Blut, Blut, Blut! кровь, кровь, кровь! Это было ужасно, голов он не увидел! «Идите!» – прервал его Фаукель. Он заключил, что город Альштадт не лежал на пути этого военнопленного-добровольного-работника-в-отпуске-по-состоянию-здоровья, однако он не смог пойти другой дорогой, учитывая его лояльную решимость не нарушать никакие приказы.

С некоторых пор Фаукель не выносил вида, самой мысли о крови, «нашей крови». Он возвратил французу его бумаги, добавив к ним еще одну, сиреневую, на которую поставил печать. «Отправляйтесь в распоряжение Рабочей силы на площади…» Сердце Алена забилось. Эта Рабочая сила на площади еще существует? Да ты перетрусил, командир.

А на его месте уже сидела хорошо одетая дама, призывая в свидетели некого оберлейтенанта и показывая документ не на свое имя, а на имя убитой женщины. Фаукель, которого отвлекала канонада, наконец, понял, что по этому документу женщина получала продовольствие за покойницу. «Это моя свояченица, я приютила ее дочь, Грету, ее муж пропал без вести, оберлейтенант заверил меня, что…»

– В чем же вас заверил оберлейтенант? Я, видите ли, не могу воскрешать мертвых своячениц!

И продолжил:

– Ложь есть ложь, не так ли?

Неожиданно его крик перешел в бормотание, поскольку он обнаружил интересный документ.

– Ваш муж член Партии, шофер интендантства?

Ну да, и он на хорошем счету, мой муж, спросите в 12-м отделе… Поскольку приказ об эвакуации может поступить с минуты на минуту, надо обхаживать шоферов, и именно из 12-го отдела… «Хорошо, вы временно освобождаетесь, следствие будет продолжено, пришлите ко мне вашего мужа…» Итальянец Джакомо Пителли доказывал офицеру Гутапфелю, что бомбежка заставила его потерять голову; что начальники работ и их заместители исчезли; что у него был только один путь к бегству, только один, туда, где противник, но он этого не знал и был уверен, что сможет обнаружить остатки своей команды. «Вы что, не видели, откуда стреляют?» «Стреляли с неба, Herr Kommandant, над нами разверзся ад…» «Довольно, – принял решение Гутапфель, энергично почесав ляжку. – Отдать под Военный трибунал…» Филин не посмел сказать, что не знает, куда вести заключенного, и что Военный трибунал больше не заседает…

После полуторачасовых трудов оба командира встали. Перед тем, как усесться на мотоциклы, они посовещались, осторожно и недоверчиво. «Дела идут не блестяще, – произнес Фаукель. – Что, если я возьму на себя инициативу по эвакуации архива?» «За ваш архив вы и отвечаете… Я против эвакуации…» Гутапфель передернул плечами. «Я остаюсь, если только не будет персонального приказа.» Флакон с ядом, висящий на веревочке на его волосатой груди, не дал ему проявить слабость, но заставил сжаться сердце. (Впрочем, он надеялся, что получит персональный приказ…) Какие люди должны погибнуть! Германия без них никогда не возродится. Но он работал в лагере смерти для еврейского сброда в Польше и весьма низко оценивал свои шансы в случае капитуляции. Коллеге, этой трусливой каналье, он не мог сказать о своем нежелании быть повешенным нью-йоркскими евреями, когда все будет безвозвратно потеряно. «А вы? – неприязненно спросил он. – Эвакуация нашего отдела временно отменена ввиду грядущего контрнаступления, если не ошибаюсь». «Ах, вот как?»

Фаукель подумал, что контрнаступление способно лишь привести в раж этого тупого фанатика, из тех, кто, если бы мог, толкнул бы весь народ на самоубийство. «А ваш отдел на линии фронта действительно ни к чему!» – произнес Гутапфель с вызовом, который Фаукель предпочел не заметить и ответил коллеге тихо, приблизившись к нему, поскольку стоявшие рядом мотоциклисты могли бы расслышать в осторожных словах насмешку или пораженчество: «Что бы ни произошло, я храню веру в гений фюрера!» (Если это может утешить тебя, мой друг!) «Разумеется!» – сердито буркнул Гутапфель. А ты, мой хороший, подумал он, если не раздобыл еще документы жителя Эльзаса, значит, я уже перестал разбирать, у кого на морде написано, что он трус и проходимец. На прощание они резко салютовали друг другу.

* * *

Француз брел среди руин. Он подходил к полицейским с сиреневым листком в руках, спрашивая новый адрес бюро Иностранной рабочей силы обороны, это бюро, как ему кажется, переехало. Ему отвечали вежливо и ошеломленно. Паника нарастала. Он поел супа из картофельной шелухи, но голод не утихал. Половина его марок и ручка остались у филина; ничего не поделаешь. Чтобы разорвать воротник куртки и достать записку, надо было где-то укрыться. Куда-нибудь зайти, взять что-нибудь, что можно потом продать на рынке краденого, – было бы самым простым и, главное, самым соблазнительным. За это, разумеется, полагается смертная казнь, но она и так перед вами, через каждые сто метров, Todestraße[15], в виде странных объявлений, коварных провалов на улице, неустойчивых стен, оборванных проводов под напряжением, людей в разнообразной униформе и без нее, сидящих в засаде мародеров, она может обрушиться на вас чисто случайно, как метеорит. Лучше уж что-нибудь натворить, тогда будет не так обидно в случае неприятностей.

Под вечер в каком-то грязном и щербатом квартале Ален заметил носовую часть дома с запертыми ставнями, черным ходом, укрытым от глаз посторонних двумя перекрытиями, которые склонялись друг к другу, словно пародии на Пизанскую башню, почти соприкасались кирпичными вершинами – это выглядело забавно… Никакое воображение безумца или пьяницы не могло бы создать подобную фантастическую архитектуру, которой изобиловал разбомбленный город. Растущие в нем мальчишки, возможно, создадут в будущем, основываясь на воспоминаниях детства, новое искусство, которое не будет ни реалистическим, ни сюрреалистическим, ибо разрушение творит особую реальность, близкую к нереальному. Обман-реальность цивилизации возвратил к первоначальным принципам насильственной смерти, исчезновению живых и неживых созданий и тоскливому постоянству необъяснимой жизненной силы… Живописание психологических кошмаров показалось бы здесь смешным. Выразите Бесконечный Настоящий Кошмар и оставьте меня в покое… Ты еще думаешь, малыш, как будто это зачем-то нужно, как будто еще существуют мечты о будущем…

Однако, войдем! Ален вежливо, но настойчиво постучал в аккуратно закрытую дверь. А если кто-нибудь спит внутри? Тогда я скажу: «Простите, мадам, месье, вы же не хотите, чтобы я вот этими руками пережал вам сонную артерию?» Тишина. Ставни на кухне подались без особых усилий. Ален пробрался между мешками, матрасами, разбитыми бутылками и оказался в комнате с мебелью светлого дерева, вероятно, жилой, полной всякого хлама, словно фургон балаганщика. На этажерке в чистых котелках стояло прокисшее варево и горький травяной чай. «Как мало мне надо, чтобы вернуться к самым лучшим намерениям! Если придет жилец, я вежливо извинюсь. Я очень голоден, мадам или месье, и пора бы понять, что войну вы проиграли… А я ее как раз выигрываю, хотя вид у меня далеко не победный; я предлагаю вам защиту…» Однако он взял кухонный тесак, лучшее средство убеждения. Если войдут двое или трое, тогда уж точно повезет. Смертная казнь, дружок. Орел или решка в стотысячный раз. Всегда выигрывать нельзя, но можно выиграть в стотысячепервый раз. И выиграем!

Он выиграл! Из-под дивана торчали горлышки бутылок, плохо спрятанных под книгами и бельем. Прекрасно, великолепно, невероятно! Расстрел после пьянки – это был бы все же достойный конец. Ален сбил тесаком горлышко и жадно глотнул мозельское вино, превосходное вино, созревшее под нежным мирным солнцем; вино озарило разум, возродило оптимизм, придало небывалый блеск счастливой звезде… Он явно выпил лишнего, потому что его тело начала обволакивать усталость, одновременно тяжелая и легкая. Спать здесь было бы неразумно. На часах лишь пять часов, ночь наступит нескоро. Часы тикали, как все часы в мире, их ничуть не смущало ворчание пушек. И меня оно не смущает, славный механизм, что ты скажешь о течении времени? Глупости, ты отсчитываешь минуты, не зная, что это такое, скупой считает свои деньги, генерал бомбы, бродяга вшей, палач жертвы, никто не ведает…

Еще стаканчик вина,

И нам станет хорошо…

Хорошая песня! Ален отбил горлышко другой бутылки. Глотнул.

Часы! угрюмый бог, ужасный и бесстрастный,

Что шепчет: «Вспомни все!» и нам перстом грозит, —

И вот, как стрелы – цель, рой Горестей пронзит

Дрожащим острием своим тебя, несчастный!

(пер. Эллиса)

Курильщик Бодлер! Не нужно было о нем вспоминать. Memor esto, смертная казнь. Я в порядке, то есть напился, вино хорошее. Вино Одиночки, Вино Убийцы. Мы все одиночки и убийцы, старина. Я пьян, как пьяный осел. Писаю на ковер, не могу же я пойти искать унитаз, которого тут нет. Ковры, Liebe Herr, Liebe Frau, созданы для того, чтобы на них писали в день победы, а если это не день победы, я писаю, как будто это день победы. Если тебе это не нравится, хозяин, я набью тебе морду, а потом выпью еще твоего вина и написаю снова, если захочу.

Поблескивал тесак, последнее оружие последнего бойца последнего часа последней битвы в последнем городе… И глаза пьяного человека вытаращились, окружающее изменилось. Жизнь – это продолжение, смерть – разрыв, между ними – война, вой снарядов, поднимающиеся столбы дыма, грибы облаков, поразительное ощущение того, что я весь, да, я, целый, у себя дома, на улице Флерюс, стоит только руку протянуть, вот так – руки надо бы помыть, а неохота, у меня руки как у мусорщика, о-ля-ля! А если я подойду к книжной полке, вот так, возьму Боттичелли, вот, открою его…

Я уже не думал, что это возможно, Господь или Люцифер. Матильда закричит, увидев меня здесь. «Не вставай в ботинках на диван, Ален!» – скажет она. «Смешно же, Тильда…» Он открыл большую книгу в картонном переплете. Фигуры женщин с длинными шеями и кроткими глазами в окружении листьев и цветов, образы Боттичелли приблизились к нему. Смотри, Тильда! Какая точная линия! Любовный пыл в каждой черточке, высшая ясность чистоты. Реальное видение, идеально превосходящее реальность, как главное, вечное, превосходит несущественное. Книга Лионелло Вентури или Жака Мениля? Эти двое все поняли. Для портрета Жака Мениля понадобился бы твой карандаш печальных времен, Боттичелли… Мениль умер, Сандро. Алессандро ди Мариано Филипепи Боттичелли, имя звучит как стих. Его сила не в том, чтобы выразить мечту, а в удачном синтезе мечты о Золотом веке и облагороженной реальности: своего рода совершенство правды. Лицо близится к архетипу, созданному тысячелетиями, которые отточили человеческий облик. Материальное лицо вбирает в себя ушибы, искривления, изъяны, ожоги, все несчастья оставляют свой след на глине-плоти. Оно скорее плотское, общественное, чем правдивое. Сандро придает ему извечную юношескую округлость, юность без заглушенных сожалений, глаза чуть увеличены для чисто визуального эффекта, потому что он, Сандро, знает слабость наших глаз и лечит их. Научитесь видеть так, любите целителя наших очей! В глазах боттичеллиевских покой очарования цветов. Вытянутые женские фигуры напоминают растущие молодые деревья, обласканные ветром и солнцем. Никаких трюков, он рисует глаза по правилам, гораздо лучше, чем нам видится, извлекает их из плоти и абстракции, геометр-волшебник Сандро! Придает подлинную, но прекрасную свежесть, промывает вам глаза. Выражение их ясно, это настоящие глаза, в них жизненная сила, твердость кристалла, но и кристальная тревога, ибо они видели, как рассеиваются облака лжи. В них серьезная улыбка, за светом тень, они, не мигая, глядят на трагедию, ибо в них весна. Трагедия отражается в них, но не внушает им ужаса. Затихший страх, который еще живет в глубине зрачков, – от знаний и тайн, укрощенных невинностью…

Где мое «Этрусское искусство»? Что с ним, Бога ради, с моим «Этрусским искусством»? Я запретил кому-либо давать эти книги, вы хоть раз встречали кретина, способного вернуть их? – Он рылся в книгах, сердился, пальцы дрожали. Нашел книгу Кандинского, «Абстрактное искусство». Кандинский начинает выделять из реальности цвета, свет, объемы, сущность, это метод абстракции, но еще более сведения явления к конкретному, вовсе не абстрактному символу – и вот упрощенный, но насыщенный пейзаж. Доведя метод до конца, Кандинский пришел к чистому ментальному знаку, условному как алгебраический Х, которым можно, не лишив значения, обозначить треугольник, звездочку или точку, да, точку, совершенное неизвестное, сведенное к минимуму существования. Абстракция, разрушение. Художник, желающий заглянуть за пределы видимого, имеет в своем распоряжении лишь палитру знаков, которые перестают быть образами, символами, приближаясь к числу; остановись, старина, ты упускаешь землю, она, земля, жива и прекрасна, ты растрачиваешь формы, ты готов предать реальность, ты теряешь излеченные глаза Сандро… Абстракция дошла до черно-белых клеток Мондриана; прямые линии, углы, хитроумные вариации на тему тюремных решеток. Бедняга Мондриан помнит, что цвет существует, и в углу застенка чуть растушевывает акварель, конечно, лучше, чем ничего, но после красная блуза, цветастый платок кажутся прекрасными, незабываемыми! От искусства остается лишь тюремная белизна. Вы считаете, что это сильно, – не отрицаю. Слишком сильно и слишком мертво.

Тюрьма, тюрьма, я предпочел бы композицию Рафаэля, мученичество… кого? Ну вот, из-за доброго вина я перепутал мученичество и избавление, но, в конце концов, это, возможно, одно и то же, не следует ли мученичество за избавлением? Это «Избавление святого Петра», оно хранится в Ватикане, если только Ватикан еще не разрушен бомбами избавления… На первом плане решетки, Мондриан только это и перенял! За решетками группа воинов-стражников и ангел, источник света небесного, старый Петр в цепях, ослабевший, не понимающий, что пришло избавление, или знающий, что оно еще мрачнее, чем мученичество в застенках…

Где бутылка? На дне ее источник. Я пью из источника как архангел, ветер колышет кустарник, решеток больше нет, кто-то идет. Женщина, Матильда, нет, Матильда, это невозможно, я слышу, как кто-то спускается из лесов Боттичелли…

Он крикнул:

– Кто здесь?

Ален схватил тесак. Хлопнула дверь кухни… «Я, Бригитта… Гертруда ушла? Кто вы?» Ален положил опустошенную бутылку, заметил раскрытые книги по искусству, в руке поблескивал тесак. В голове покачивались волны. «Кто? Ален, вот кто. Я вас видел на моей выставке, у Фортюне, да?»

Вошедшая была в узком пальто и белом берете, с длинной боттичеллиевской шеей, это правда, но бедное лицо безумно, в глазах двенадцатилетней девочки дыхание адского пламени, ты больна, скажи! Откуда ты взялась? Ты похожа на сумасшедшую, это естественно, это пройдет – или не пройдет, главное, пей, еще осталось. Ален отбил горлышко бутылки, подал ее Бригитте, пролив светлую жидкость на книги, забрызгав руки пеной, у меня грязные руки, вам это, может быть, неприятно, мадемуазель. Пейте не все, оставьте мне. Вошедшая спросила:

– Гертруда ушла?

– Черт! Ушла с любовником… Присядьте, вы очаровательны. Что-то не так? Вы мне тихонько расскажете, что происходит. Знаете, можете мне довериться. У меня волосы шевелятся, но это из-за доброго вина…

Вошедшая повторила: «Кто вы?» – так настойчиво, что сама поняла. «Француз, да? Художник? А это зачем?» Она показала пальцем на тесак. «Не трогай это, или я тебя…», – прикрикнул Ален негромко. Он почти отрезвел. Горе всем, я буду защищаться! Бригитта сказала:

– Вы пьяны. Вам нельзя здесь оставаться. Идите ко мне. Проспитесь. Ну, вставайте же.

Он улыбнулся и подчинился. Молодой, с ясным лицом, шатаясь от усталости. «Я пойду, куда вы пожелаете, императрица. Вы прекрасны. Выпейте еще, чтобы доставить мне удовольствие, и я прикончу бутылку…» Бригитта сделала несколько глотков сухого вина.

– Дайте мне руку. Никто ни о чем вас не спросит. Без-Двух меня знает.

– Без чего?

(Алгебраический Х, точка, сведение к абстракции, к небытию. Меньшее на меньшее равно большему…)

– Франц. Он потерял руку и ногу, и тогда его прозвали Без-Двух. Он славный.

– А если я допью? Это будет безо всего. Ноль. Точка.

Ален подбросил тесак в воздух, поймал его как жонглер, едва не уронив, повеселел.

– Нулевой точки не существует, – печально сказала Бригитта, – и ничто не кончается.

Он спрятал тесак под одежду и взял Бригитту под руку. Под пролетом моста, быть может, занесенным сюда ветром, он поискал глазами воду. Воды не было. Бригитта помогла ему взобраться по лестнице. «Ложитесь. Спите». Ален растянулся на постели, раскрыл книгу по искусству. Книга выпала из рук. Как хорошо уснуть в конце, как хорошо…

* * *

Учитель Шифф каждое утро ухаживал за кустами сирени. Ни огонь пожаров, ни цементная пыль не мешали им цвести. Мощь простой растительной жизни. Теперь, когда соседних домов не существовало, цветам доставалось больше простора и солнца. Шифф срезал несколько слабых веточек: растение здоровее, если сок питает только крепкие ветки. Еще профессор заметил, что стоит тишина. Прекрасная тишина. Тревожная тишина. Что там еще? По гравию зашуршали неровные шаги калеки Франца.

– Здравствуйте, господин учитель. Ваша сирень хорошо растет? Счастливый вы человек, господин учитель, у вас такая красивая сирень… Donnerwetter! Хорошо тут у вас.

Садик был не больше восьми квадратных метров. В решетке кованого железа не хватало прутьев, а оставшиеся были выгнуты словно металлические паруса. Ухоженная дорожка внушала тем больше доверия, что никуда не вела: безысходная уединенность. Дьявольские каменные кружева окрестных руин словно сторонились чистого гравия, напоминающего, что кое-где еще существуют скромный труд, порядок, доверие – даже (пусть как исключение) среди всеобщего разрушения. Вечное восстановление, бесконечное, без устали – ни в этом ли миссия человека? Скорее задача, чем миссия. Сколько раз восстанавливался Рим? Словно провидение сохранило для Шиффа этот крошечный уголок мира, где росли три куста сирени, и один из них чахлый… Сюда вполне могла упасть бомба; пожар опалил кусты; дым мог поглотить все это: Шиффа, гравиевую дорожку, цветы, садовые ножницы, одержав тихую, но удивительную победу.

– Поздравляю вас, Herr Professor, – сказал Франц.

Лицо калеки было бледным и сухим, как будто в кожу его въелась известковая пыль. И насмешливый, слегка с придыханием голос. Крючок, заменяющий ему руку, поблескивал, как странная деталь механизма. Неопределенная тревога охватила Шиффа.

– С чем вы меня поздравляете, господин унтер-офицер?

– С вашей сиренью. А птицы к вам прилетают, господин учитель?

– Да. Посмотрите, появилось новое ласточкино гнездо, наверху, в углу третьего окна квартиры господина Кеттельгрубера.

Конечно, ни господина Кеттельгрубера, ни его квартиры уже не существовало, но действительно, на порыжевшем камне виднелось гнездо. И туда спешили ласточки, пролетая через заполненные небом провалы.

– Поразительно, – сказал Франц.

– Не правда ли? Божественная природа! Что нового, господин унтер-офицер? Они прилетели из Египта, эти ласточки.

– Немало храбрецов из Египта не вернутся, – сказал Франц.

Голова старого Шиффа качнулась, как будто потеряла свое неустойчивое равновесие и готова была отделиться от шеи.

– Конец, Herr Professor, и начало, потому что я слышал от вас, что конец – это всегда начало… Только никогда не знаешь заранее, не будет ли новое начало хуже конца… В городе американцы, англичане, ново-зеландцы, патагонцы и кафры. Через час или два вы покажете им свою сирень, если они любят цветы.

– Как? Как? Ах да, понимаю.

Шифф явно не понимал. Неловкой рукой он поискал свою трость. Не найдя ее, оперся на дрогнувшую решетку.

– Этого следовало ожидать, – произнес он через несколько мгновений. – С Германией покончено лет на пятьдесят… На пятьдесят, говорю вам, господин унтер-офицер.

– Вы оптимист, Herr Professor. А через пятьдесят лет наши внуки снова пустятся в пляс, да?

Франц почти перестал подтрунивать над стариком, иссушенное лицо которого было бессмысленным, как у трупа.

– Вы мирный гражданин, Herr Professor. Советую вам вывесить за окно белое полотнище. И собрать школьников. Путь они не крутятся около танков. Танки – создания грубые, могут раздавить, обстрелять, другого они не умеют.

– Это правда, господин Франц. Я мирный гражданин. Был им всю жизнь. Подлинный человеческий идеал – в согласии и порядке… Нет, заверяю вас, Германия никогда больше не начнет войну… Не нужно никакого реванша… Он не может быть справедливым, реванш… Я говорю: довольно!

Он нес вздор. Он думал. И не мог не нести вздор, этот старый учитель, когда думал.

– Дайте мне сирени, – попросил Франц, – воткну ее в петлицу.

Сирень не носят в петлице, но калека немножко того, это всем известно. Учитель выбрал красивую цветущую ветку. «Вот, мой друг. Нам предстоит ужасный день…»

– Благодарю вас. Да нет, не такой ужасный, как другие… До свидания, господин учитель. Мне многое еще надо сделать… Так хочется убить кого-нибудь, чтобы закончить свою войну… Но кого?

– Главное, господин унтер-офицер, не стреляйте в американцев! За вас придется отвечать невинным заложникам… Заклинаю вас!

Инвалид с цветком на груди уже уходил. Он ответил:

– Primo: ваши невинные, возможно, худшие из виновных, господин учитель. Secundo: речь идет не об американцах, а о законченных мерзавцах…

– Ах, – сказал Шифф, – понимаю…, – он понимал все меньше.

Шифф вернулся к себе, достал из бельевого шкафа истертую наволочку, прикрепил ее к указке, вышел на улицу, чтобы вывесить этот белый флаг за дверью. Там и сям, среди руин уже белели куски ткани. Некоторые весело, как голубки, трепыхались на ветру. Далеко, покуда хватал глаз, весь город покрывали белые птицы, пленницы, которые никогда не взлетят. Эти неживые птицы рождались из шепчущей тишины, в которой можно было различить агонизирующее дыхание. Учитель прислушался, приложив руку к уху: где-то ехали колонны машин, порой издалека доносились приглушенные расстоянием крики, рыдания, песни, сухие выстрелы протыкали пространство… Этот квартал казался совершенно спокойным. Показалась Ильза, жена калеки, с ведром в руках она направлялась к колонке. Шифф свистнул дроздом. Ильза поставила ведро и облокотилась на оконный проем напротив учителя.

– Вы не боитесь, Ильза?

– Нет, господин Шифф. Чего бояться?

– Вы страдаете, Ильза?

– Нет, господин Шифф. Отчего страдать?

Шифф заметил на грубоватом лице молодой женщины, обрамленном жидкими светлыми волосами, перехваченными синей лентой, легкий налет известковой пыли, которая теперь, несомненно, покрывала все лица, даже портреты в рамках. Большие жилистые руки Ильзы. Бледные, слишком коротко остриженные ногти, которые придавали пальцам животную силу.

– Вы знаете, что город взят, Ильза?

– Да, господин Шифф. Наконец-то война для нас закончилась. Не слишком уж рано, господин Шифф.

– Вас не очень огорчает, Ильза, что война проиграна?

– …Все всегда проиграно, господин Шифф.

Столько белых голубок в разбитом, изрешеченном городе… Позади учителя в старом пикейном жилете в белую крапинку Ильза заметила сирень; она обращалась скорее к ней, чем к нему.

– СС еще обороняет подземные заводы… Сегодня ночью они насиловали работниц, потому что завтра будут убиты или взяты в плен, так они говорили… Ленхен совсем обессилила. Бедняги… Поляки этой ночью убили нескольких офицеров… Фрау Хинк сказала, что многие кончают с собой, партийные начальники… Фрау Хинк говорит, что в этом есть величие. Не знаю. Зачем убивать себя? Пусть другие вас убивают, это их дело, но сами себя?… Бригитта умерла… Однажды она провела ночь с французским военнопленным… А сегодня ночью пришел какой-то солдат и задушил ее. Она, должно быть, не мучилась, Бригитта, у нее такая тонкая шея… Вот и настал для нее мир, господин Шифф.

Шифф задрожал. «Что вы говорите, Ильза? Задушил?» Белые крапинки на его жилете образовывали ромбы, сирень трепетала, Ильза глупо улыбнулась ей. Солнце грело ей плечи.

– Бригитта лежит на своей кровати, как счастливое дитя. Дайте мне сирени для нее, господин Шифф, побольше сирени. Это для Бригитты.

Шифф не боялся войны, которая, может быть, является страшным преступлением, но преступление в соседнем доме заставило его задрожать. И полиции больше нет!

– Вы с ума сошли, Ильза, вы даже не знаете, что говорите! Ильза проигнорировала этот суровый тон, посмотрела по сторонам, продолжала настаивать, не повышая голоса, и на ее толстые пальцы было тяжко смотреть, как будто они тоже могли задушить.

– Дайте мне сирень, господин Шифф, или я подойду и сама возьму; быстрее, я принесу воды и поставлю сирень в изголовье Бригитты; я рада за нее… Я спешу, господин Шифф, нужно еще готовить суп, сегодня не будет раздачи еды из-за американцев. (Вдруг в ее голосе прорезалась решительная нотка.) Дайте мне цветы, господин Шифф, это для Бригитты, а вам они уже не нужны!

«И, правда, – подумал профессор, ум которого заработал необычайно ясно, – мне они уже не нужны… И что мне еще нужно?» «Сейчас, Ильза». Он достал из футляра очки для чтения. Несколько раз щелкнул ножницами, и получился великолепный букет. Ильза ушла, как видение, уносящее последние цветы на земле. Если в старом, пораженном склерозом, доведенном до автоматизма, обожженным событиями уме что-то еще может вызвать гордость, то это риторика. Шифф говорил сам с собой перед обрезанными кустами, выросшие на которых цветы он преподнес разоренной родине. «Но как она узнала, эта баба, что они мне уже не нужны, когда я сам в этом сомневаюсь?» Столько самоубийств, столько смертей, все так просто! Фрау Хинк права, величие побежденных. Что такое величие? Да, сегодня вечером, сегодня вечером… Закончить день. Какой стоик это сказал: «Мудрец заканчивает свой день, не жалуясь на богов»? «Каждое зерно падает в свой час», – это Марк Аврелий. Со спокойным сердцем, подобно Марку Аврелию, Шифф уселся в своем рабочем кабинете перед томом «Военной истории» Ганса Дельбрюка, великого немецкого ученого. По правде говоря, через некоторое время он почти перестал понимать смысл прочитанного; но сам процесс чтения, требующий концентрации внимания, подействовал на него успокаивающе. Подперев щеку рукой, он по обязанности перечитывал любимые книги. По обязанности спал, пытался заснуть, думал, что спит. А теперь пренебрегал обязанностью? Он не собрал детей в школе. Прощайте, дети. Смутный водоворот конца света, осознанный через конец жизни, наполнял его существо тягостными грезами, погружал в легкую и даже уютную тоску. Сегодня вечером, тридцать таблеток барбитурата…

Танк быстро ехал по безлюдным улицам. Невидимые глаза наблюдали за ним. Враг. На пути ему встречались белые флаги, трепетавшие на ветру. Танк обогнул нагромождение гранитных плит, оставшихся от банка и, казалось, въехал в колоссальный кустарник обломков стальной арматуры. Пустота сгустилась, наполнилась ожиданием неведомого. Затем медленно приблизился джип. Сначала он виднелся вдалеке, затем исчез за остовами мертвых домов и вновь появился неподалеку от сирени старого Шиффа, покатил к колонке. Неожиданно навстречу ему выбежали дети, размахивающие белыми флагами… Они разглядывали машину с любопытством, ожидая одновременно и хорошего и плохого. Враг выглядел не страшно. Врага можно было отличить лишь по цвету униформы и форме каски, а покрывающая их известковая пыль почти стирала эти различия. У водителя джипа рожа была глазастая, комичная и свирепая, но он смеялся. Машина остановилась возле колонки, из нее вылез толстяк и умыл руки и лицо. Другой толстяк, в слишком маленькой пилотке на белесых волосах, встал, широко расставив ноги, руки в боки и осмотрел окрестности. На нем были новенькие гетры и очки с зелеными стеклами. Усы щеточкой являли собой нечто выдающееся. Вероятно, большой начальник. Водитель занялся машиной.

Ильза вышла из своей комнаты, вновь с ведром в руке. Увидев этих людей, она затаила дыхание, замешкалась на мгновение, а затем направилась к колонке. «Guten Morgen», – сказала она, смерив врагов долгим холодным взглядом. Водитель в каске слегка повел плечами. «Guten Tag», – ответил он насмешливо. В руке он сжимал блестящий металлический ключ. У Ильзы мелькнула мысль, не ударит ли он ее по затылку, когда она наклонится к колонке; она сказала себе, что убить ее он таким образом не убьет, а надо еще готовить и убираться… Совсем рядом покатились камешки под костылем Франца. Калека карабкался по невысокой куче щебня. Он оказался рядом с бородатым офицером, который, увидев его, опустил револьвер. «О’key!» – сердечно произнес Франц. «Hello!» – растерянно ответил бородач. Франц, вместо того, чтобы смотреть на победителей, разглядывал машину. «Well, well», – с его обыкновенно брюзгливых губ срывались тихие одобрительные возгласы, он надеялся с толком использовать всю известную ему дюжину английских слов. Здоровой рукой он даже пощупал шину. Замечательно сделано! Синтетическая? Бородатый офицер предложил ему папиросу. «Thank you». «Speak English?» «No». Лицо калеки потеплело в дружеской улыбке. Осторожно, опираясь на трость с роговым набалдашником, подошел Шифф. Семья Шульце, жена, дети, муж в кепке и фуфайке, вылезли все вместе из своей берлоги. Среди руин показались другие люди, словно духи, поднимающиеся из-под земли, но, в общем, они мало отличались от обитателей чикагских slums[16] или других нищих углов. Довольно элегантная женщина в жакете с повязкой Красного Креста на рукаве спустилась из какого-то курятника, прижавшегося к уцелевшей стене рухнувшего дома. С лестницы спрыгнул худой лохматый парень, с сине-бело-красным бантом в петлице пальто. Широким неверным шагом он направился к джипу. Его зачарованные глаза, болтающиеся длинные руки могли бы испугать, если бы было время бояться. Все смотрели только на него. По пути он повалил малыша Шульце, толкнул Ильзу и загробным голосом произнес: «French war prisoner!»[17] – раскрыв руки… Один из американцев слегка пихнул его кулаком в бок, отчего он пошатнулся, американец подхватил его, и два человека, казалось, слились в борьбе, готовые вместе упасть. «Бога ради! – проворчал Ален. – Это совсем ни к чему!» Кто-то похлопал его по плечу, отчего он закашлялся. Другой вставил папиросу в стучащие зубы. Симпатичные физиономии, озаренные солнцем, отличительные знаки армии США, настоящий джип, белые лоскуты повсюду, куда хватал глаз, бесплотная Бригитта, улыбающаяся вечной улыбкой на своей ученической постели, в ее четко очерченном овале лица что-то неуловимо боттичеллиевское; словно сверкающие камни обрушились на голову, и каждый был мыслью, незыблемой реальностью, невероятной уверенностью, гранатой радости, которая не могла взорваться… Живые, спасенные, освобожденные, слова звучат так фальшиво! Победители, я тоже победитель? Ален, содрогаясь от обжигающего холода, жевал папиросу. «Speak French, кто? Быстрее! Schnell, schnell!» Важный толстяк в зеленых очках произнес: «Я говорю по-французски… Журналист. Париж». Ален распрямился перед ним как марионетка, как угрызение совести, и прошептал, хотя ему казалось, прокричал: «На Париж мне плевать! Эти типы из тюрьмы… Вы подумали о тюрьме?» «Сейчас она, конечно, уже у нас в руках», – ответил журналист, хотя ничего не знал. Порыв Алена угас. Медсестра взяла его за руку. «Мы подумали об этом тоже», – сказала она тихо. «Ну, хорошо…» Ален сжался. Мы бессильные, мы подземные кроты, мы ничто! «Ты оригинальна, Эрна», – ответил он, жуя табак. Зеленые очки с любопытством обернулись к Эрне Лауб. Тщательно напудренная, с накрашенными губами, медсестра, казалось, носила прусскую маску и выглядела почти вызывающе. Это следовало запомнить. «Санитарная служба, фройлейн?» «Underground»[18], – сказала женщина. «Что?» «Надеюсь, вы правильно поняли?»

Кружок людей вокруг джипа увеличился. Как всегда, побежденные выглядели странно заурядно. Дети довольно хорошо одеты, но каким образом? Женщины изнурены… Журналист выбрал Шиффа, пожилого среднестатистического немца, похожего на отставного офицера или чиновника, и жестом подозвал его. Шифф пробормотал проклятие. Он не пошевелился. Журналист сделал несколько шагов по направлению к нему. Дети расступились, заинтересованные. Журналист представился на сносном немецком. Он назвал агентство печати, для Шиффа еще менее реальное, чем марсианские каналы. Старик, в свою очередь, назвал себя: «Учитель Герман-Гельмут Шифф». «Вы позволите?» – и журналист начертил в своем блокноте несколько стенографических знаков.

– Что вы думаете об американцах?

Профессора невозможно было удивить дидактическим вопросом, он часто сам задавал их себе и в ответ мысленно произносил длинные монологи о евгенике, мире как понятии, расовом гении, политических ошибках Юлия Цезаря и Вильгельма II.

– Это великий народ… Сегодня – первая промышленная держава в мире… которая превосходно воюет… Вам, несомненно, не хватает социальной спаянности и духовных традиций…

– Вы думаете?

– Я в этом убежден, – подчеркнул Шифф, как будто объяснял урок. – Не пройдет и пятидесяти лет, как вы это поймете.

– Значит, у нас еще есть время.

Странные слова профессора были сохранены для бессчетных читателей со стенографической поспешностью.

– Вы чувствуете себя виновными?

Единственное чувство, которое Шифф за полвека работы не испытывал ни разу (со времен кризисов веры юности), это вину. Он жил здоровой жизнью, старательно исполняя свой долг. Учитель слегка наклонил голову. «Простите. Я не совсем понял».

– …виновными в войне?

Шифф окинул взглядом руины города с трепещущими тут и там мертвыми белыми голубками унижения. Он умел абстрагироваться от повседневного существования. Вторая мировая война была исторической трагедией – и даже квазимифологической, – для полного понимания которой недостаточно было трудов Моммзена, Ганса Дельбрюка, Гобино, Хьюстона-Стюарта Чемберлена, Освальда Шпенглера, «Майн Кампф»… сыновья уничтожали друг друга на алтаре слепых богов. С разрушением Альтштадта начиналась иная, безбожная война, недостойная человека; и лишь она была реальна.

– Виновными? – резко сказал Шифф, похожий на старого бледного индюка, – виновными в этом? (Он кивнул головой на окружающее опустошение.)

– Нет, – терпеливо продолжил журналист, не совсем понявший ответ, – виновными в войне?

– А вы, – ответил Шифф, – вы чувствуете себя виновными за это?

Франц не мог сдержать радости. Он похлопал себя по ляжке. «Wunderbar! Старый дурак!» Заросшее щетиной лицо Алена исказили гнев и горечь.

– Господин учитель, – снова заговорил журналист с уничижительной вежливостью, – вы начали войну… Вы ответственны за Ковентри…

– Я? – сказал искренне удивленный Шифф. – Я?

Несколько женщин слушали этот диспут, переводя взгляд с зеленых очков и густых усов американца, на державшегося с достоинством Шиффа. Они не осмеливались подойти поближе, чтобы слышать весь разговор, а речь, возможно, шла о вещах значимых для всего квартала. Франц бесцеремонно вмешался:

– Я воевал, сударь. Мне кажется, при взгляде на меня это заметно. Даю вам честное слово полнейшего калеки, что я ее не начинал…

«Господин учитель, – зашептала храбрая старушка в отделанном черными кружевами чепчике, – спросите его, разрешат ли раздачу бесплатной еды? Подумали ли господа американцы о снабжении города?» Произнося последние слова, старушка повысила голос, чтобы американец мог ее услышать. Глаза журналиста под очками округлились от гнева. Никакого, никакого чувства вины! Может, эти люди воображают, что мы пришли сюда, похоронив по пути сотни тысяч парней, чтобы улучшить их питание! Он повернулся к старушке:

– Сударыня! Вы слышали о Дахау?

Старуха, напуганная его тоном, но счастливая от того, что знает ответ, произнесла заискивающим, слегка дрожащим голосом:

– Да, сударь. Это красивый городок в Баварии, где раньше происходили интересные народные праздники…

– Это все?

– Ну да, сударь… (Едва сдерживаемый гнев, с которым был произнесен вопрос, заставил старуху побледнеть.)

– А концлагерь?

– Ах да, сударь, это вполне возможно, сударь, я не знаю, сударь… Я совсем не читаю газет, сударь…

Франц широко, маниакально улыбался. Ален также походил на безумца, опасного безумца. Глаза старухи неожиданно наполнились слезами. Она униженно прошептала: «Если я вас рассердила, сударь, прошу простить меня», – ведь перед ней, очевидно, были важные военные. Шифф почувствовал, что его высокий рост, почтенный возраст, тридцать таблеток барбитурата сегодня вечером дают ему преимущество над собеседником, в котором он угадывал сильное раздражение. «К вашим услугам, господин журналист», – сказал он крайне вежливо, и повернулся к нему спиной.

«Они не такие уж плохие», – рассудила какая-то женщина. Шифф на секунду остановился, смерив взглядом эту домохозяйку. «Американцы не такие уж плохие, – сказала он наставительно. – Не хуже китайцев, сударыня. Но мы побеждены, сударыня, никогда не забывайте об этом». «Конечно, господин учитель».

Плотный офицер со шкиперской бородкой, похожий на моряков со старых картинок, окликнул журналиста. «Едем, old man![19] Довольны интервью?» «Они ничего не понимают, это невероятно», – сказал журналист, усаживаясь в джип. «Ну, если вы ищете понимания в разрушенном краю…»

Ильза подхватила свое ведро с водой. Франц вдыхал аромат заморской папиросы, несомненно, лучшей, чем из запасов, предназначенных для высокопоставленных партийных функционеров и сделанных при этом из болгарского табака. «Они заботятся о себе, победители, победители всегда заботятся о себе», – думал он, возбужденный и одновременно пассивный. Он испытывал странное удовлетворение, распространявшее во всем его существе блаженную усталость, похожее на удовольствие после занятий любовью – когда руки и ноги целы, а женщина сияет чистотой. За час до этого Блаш, грязная собака из отряда особого наблюдения, собиравшийся, хотя и с опозданием, сесть на свой велосипед, с мешком за плечами, увешанный сумками, запасшийся деньгами и фальшивыми документами, неожиданно увидел прямо перед собой дуло револьвера и одновременно со словами калеки: «Счастливого пути, герр Блаш!» – услышал трубы Страшного Суда… Сейчас этим партийным негодяем занимаются муравьи. «Я сделал это! – посмеивался Франц про себя. – Моя война закончена. Хорошо!»

Удивительная лужайка! О густой траве заботились так, как нигде в мире о людях! Подстригали, поливали каждый день, конечно, подкармливали химическими удобрениями… Лужайка полого спускалась к реке, на другом берегу которой виднелись окруженными садами виллы. Черт возьми! До вчерашнего дня люди здесь жили припеваючи. Для них слова «Великий Рейх в опасности» оставались пустыми!

Во всех войнах есть тыл, который держится лучше, чем фронты, тыл, исполненный благородных помыслов, уюта и удачных сделок, – без которого всеобщее безумие не было бы полным… В разгар сезона калифорнийские пляжи выставляют напоказ свой урожай хорошеньких женщин с блестящими ляжками, это в порядке вещей… И потом, следует, наверно искать философского утешения в том, что пока одни подыхают, другие живут, и это явно лучше, чем полный конец света… Но уже невозможно рассуждать разумно, не скатываясь в абсурд! Думая так, Ален испытывал к калифорнийкам снисхождение, смешанное с желанием; какая связь между ними и людьми здесь, этими сливками работорговли? Алена раздирали противоречивые мысли. Соседняя вилла принадлежала какому-то штандартенфюреру (убить без разговоров!), говорили, что две его дочки очаровательны… Вы считаете, они невиновны? Невиновны? Он пожелал им попасть в руки самых отпетых каторжников и тут же смутился этой мысли… Я озверел, я тоже?

Проснувшись в чистой постели, Ален побрился. Новая одежда была ему велика, зато она была тщательно отутюжена, а материал великолепен… Пасторальный пейзаж в трех десятках километров от мертвого города, ковры на полу, возможность расположиться в прекрасном доме цивилизованного человека… Впрочем, этот цивилизованный та еще каналья: герр пастор, лютеранин и к тому же нацист, заплывший жиром христианин, благословлявший палачей, он брел теперь где-то дорогами разрушения… Ален расположился перед распятием; лицо Христа искажала печаль. «И на тебя, Назареянин, наплевал этот пастырь твоего стада скотов!»

…Накануне Ален и его товарищи, похожие на грязных рабочих, вступили в этот, по воскресному опрятный городок, пораженные поначалу видом красивых богатых домов, цветов под увитыми плющом окнами. Зрелище столь странное, что они не сразу решились войти в сад и постучать в дверь. И им тотчас же захотелось выломать ее. Открыла седовласая женщина: «Was wunschen Sie, meine Herren? Что вам угодно, господа? Его преподобия нет…» Вот они уже и «господа», и им может быть что-то «угодно»! В одном из визитеров старая служанка узнала рабочего из Голландии, который истерически крикнул ей: «Ага, нет его, я тебе верю, – и никогда не вернется, старая свинья!» Последовал поток ругательств. Фрау Герменгильда, за сорок лет службы привыкшая к благопристойности, к счастью, ничего не поняла. Смех, похожий на конское ржание, оглушил ее. Как в фильме ужасов, к ней потянулись волосатые лапы. В ее мозгу старого хитрого ребенка возникли образы насилия и убийства. Закрыть дверь! Mein Gott! Она отступила. Несколько бродяг вошли следом за ней. Franzose[20] безапелляционным тоном сказал: “Уходите отсюда, мадам. Забирайте ваши тряпки. Даю вам десять минут, старая карга. Дом реквизируется, понятно?» Слово «реквизируется» она поняла сразу, этот грубый и веселый молодой человек довольно неплохо говорил по-немецки. «Старая карга?» Что бы это могло означать? Не слишком ли это оскорбительно? К фрау Герменгильде, прижавшейся к стене и сжимавшей рукой серебряный крестик на груди, вернулось мужество: ведь реквизиция – это законный акт; даже его преподобие пользовался реквизированной машиной… «У вас есть письменное распоряжение, сударь?» Этот вполне разумный вопрос повлек за собой катастрофу. Шатавшийся по гостиной гориллоподобный оборванец схватил бронзовый канделябр и с размаху швырнул его в семейный портрет. За звоном разбитого стекла последовала ругань и возня: товарищи схватили буйного. Кто-то безумно выдохнул в ухо старой служанки: «Raus! Вон! Катись отсюда, подстилка, старая кобыла, вошь! Ты слишком дряхлая, иначе я бы тебя… Исчезни, или я тебя пинками выгоню… Raus!» Господи, настоящие бандиты! Фрау Герменгильда позвала на помощь, но ее крик был почти беззвучен и походил скорее на жалобное мяуканье. Мощный удар в лицо заставил ее замолчать; когда она опомнилась, ее щека горела, и пока выбивали двери соседних вилл, Franzose отвел ее на кухню и сказал: «Приложите к лицу мокрую салфетку, мадам, вам нечего бояться, старая карга, забирайте свои вещи, и побыстрее катитесь отсюда, больше нам от вас ничего не нужно…» Он толкнул голландца Петерсена: «Займись этой старой крысой… Мы будем там…»

Фрау Герменгильда выказала характер. «Ах, война окончена! И никакой американской полиции! Боже мой!» Она надела лучшее пальто, оставшееся от госпожи, и взяла с собой только шкатулку с драгоценностями, забытую пастором, который обыкновенно ничего не забывал. Он больше не увидит свои драгоценности, сурово подумала фрау Герменгильда – за то, что оставил меня в такой передряге! Она бегом припустила через лужайку, прикрывающая седые волосы черная басонная шляпка съехала набок. Достигнув кустарника на берегу реки, она заметила среди ветвей рыжую шевелюру Паулины, юной служанки доктора права Фридриха Охсена. «Паулина, – крикнула фрау Герменгильда, – идите сюда, деточка, творится что-то ужасное!» Где пряталась эта рыжая девчонка? Старая служанка подумала, что вдвоем они бы укрылись лучше… И вдруг в какой-то момент она увидела то, что уже никогда не смогла забыть: открытый рот, вытаращенные глаза Паулины, ее волосы, рассыпавшиеся по траве. Над ней согнулся мужчина, Паулина тяжко дышала. Фрау Герменгильда побежала по тропике вдоль реки. «Иисус-Мария, Иисус-Мария!»

…Дом, о котором нельзя и мечтать! Победоносные пленники словно попали в счастливую сказку – и к черту огонь снаружи! Полукруглая гостиная, орган, фотографии, книги за стеклянными створками, беленая кухня, вызывавшая желание заплевать ее, спальни… Петерсен, не разуваясь плюхнулся на двуспальную кровать, довольно загоготав. Но обнаружив на стене портрет молодоженов, красавца-офицера и невесты в белом, он тут же вскочил, чтобы с удовольствием растоптать его.

Ален выбрал для себя девичью комнату на втором этаже. Неожиданно открывшийся из окна вид на широкую зеленую лужайку резко, словно пинком, отрезвил его. Невысокая рыжая девчонка вышла из кустарника, закрыв лицо руками и, пошатываясь, побрела по траве. Кто-то в черном побежал за ней, догнал, поволок в кусты. Рыжая не сопротивлялась… «Самое время для семейных сцен!» – подумал Ален. Затем, поняв, пожал плечами. Сел на кровать, уперев локти в колени, сжав голову руками и уставившись на васильки, намалеванные на кувшине для умывания. На лестнице раздались грузные нетвердые шаги. От удара дверь распахнулась. Товарищи топтались на пороге. Тогда Ален повернул к двери свою голову одержимого и механическим голосом произнес: «Оставьте меня в покое, а!» Он знал лишь одно, даже не думая. Все кончено. Что кончено? Он плакал, но глаза его оставались сухими. Лишь все его тело содрогалось от рыданий.

Это было вчера. Сегодня, умывшись, съев полкурицы, принесенной мародерами, одев хороший костюм, широкий в поясе и со слишком короткими рукавами и брюками (пастор, видно, страдал ожирением), Ален, как и все остальные, пришел в себя. Не тронутый бомбежками буржуазный пригород вызывал горьковатое ощущение благополучия. Черная кровь хорвата лужицей растекалась по бетону. На шее Бригитты цвели следы пальцев душителя. Развалины воняли, развалины усмехались. И все это время лужайка грелась, золотилась на солнце, пастор с супругой обедали в столовой. Слегка обеспокоенные, надо думать! Но вовсе не из-за угрызений совести… Мир агонизировал, мы подыхали, а эти твари, как обычно, надували щеки, официальные, напыщенные, благополучные – соучастники происходящего… Никто никогда не поймет!

Ален начинал возвращаться к жизни: на кровати валялся раскрытый Боттичелли. А вы бы поняли, чистые туманные глаза, написанные Сандро? Даже молчание этих глаз, казалось, говорило: успокойся, успокойся, мы видим иную сторону мира, подумай о том, что видим мы! И постепенно молчание поглощало крики. Ален бродил из комнаты в комнату. Провел пальцами по клавиатуре органа, рассыпавшего невидимое сокровище цветов и слез. Есть религиозная музыка, есть танго, Рахманинов и Дебюсси, они где-то еще существуют! Мысль об этом странным образом кружила голову и пронзала все существо. Ален любовался цветами, вытканными даже на ковре, он наклонился, чтобы потрогать их. Доставал из шкафа мужские рубашки, накрахмаленные манишки, ему хотелось разорвать их в клочья, но на черном рынке на них найдется покупатель, надо вертеться. Кто-то уже позаимствовал столовое серебро, но стаканы стояли на месте, бесполезно прозрачные, бесполезно чистые; когда Ален осторожно подносил их к глазам, вырезанные на стекле листочки отбрасывали радужные лучи… В доме имелись Библии, трактаты по теологии, трактаты по каноническому праву – каноническое право, разве это не замечательно? Сжечь, сжечь! Но жечь их было лень.

В рабочем кабинете Ален уселся в кресло пастора, взял карандаш, открыл отделение для бумаги и достал чистые бланки консистории. И его рука сама собой начала рисовать. Улыбающаяся в экстазе женщина со слишком вытянутым телом, шею которой обвивала толстая петля. Заштрихованный силуэт Триумфальной Арки в конце Елисейских Полей. Развалины и каски. Лицо, сквозь которое проступал череп. В орбите черепа ясный, боттичеллиевский глаз, его взгляд исполнен печального простодушия, исполнен прощения…

Ален поднялся, глаза увлажнились, зубы стучали, он закричал:

– Нет прощения! Никогда не будет прощения! Ни для них, ни для нас, ни для кого!

Он разорвал рисунок на мелкие клочки, швырнул карандаш в окно и бегом бросился в ванную, чтобы подставить голову под кран.

Спокойствие неожиданно вернулось к нему на неровной дорожке, тянущейся вдоль берега реки, так похожей на Сену. Из-за ив и верб вышла женщина, такая неожиданная здесь, словно сошедшая с подножки трамвая прошлых лет. Эрна, не красивая, более, чем красивая. «Я искала тебя. Как дела, Ален?»

– Прекрасно. А у тебя?

Он обнял ее. «Ты знаешь, я только что впервые рисовал. Я уже столько лет не держал в руках карандаш. Рисунок был безумным, конечно… Я даже закричал в бешенстве. Но не такой уж плохой…» Он рассмеялся. «Хорошо здесь… Война окончена».

– Почти, – сказала Эрна. – Начинаются ее последствия.

– Какие последствия? О чем ты?

Их разговор был длинным и бессвязным, порой напоминая дуэль противников в масках, дружелюбных, но совершенно не доверяющих друг другу, обрадованных тем, что вдруг смогли на несколько секунд увидеть открытое лицо. «Ты стоишь многих мужчин, Эрна, – сказал Ален. – Я не сомневаюсь в этом, хотя ты, возможно, так не считаешь. Ты сильная и уверенная». («Не сильная, не уверенная», – подумала Эрна.)

Ален лежал, опираясь на пень, и смотреть на нее снизу, сидевшую, обнажив колени, слишком сосредоточенную, чтобы это было хорошим знаком.

– Не размышляй слишком много, Эрна, а то расстроишься. Так, что жить не захочется. Что хорошо на войне, так это то, что нет времени думать. Заботишься лишь о том, чтобы не погибнуть, чтобы жрать, убить кого-нибудь, разрушить что-нибудь, продержаться до завтра. Это облегчает совесть, потому что подавляет ее. Беда пленных в том, что у них есть время на размышления… У меня было два особенных дня, Эрна, в моей голове открылась куча окон, она стала похожа на развалины, дыры зияли повсюду, и сквозь них проникало небо, ветра, воспоминания, будущее – все в форме мыслей, не имеющих формы. Я не мог ни спать, ни привести мозги в порядок. Я просто жил и говорил себе: или я сейчас повешусь, напевая «Лили-Марлен», – или все уляжется, я стану видеть ясно и смогу принимать решения… Вот доказательство, Эрна, что мне не суждено быть повешенным. Решение принято.

Медсестре это показалось ребячеством.

– И что же ты решил?

– Я меняю жизнь, меняю душу. Я понял, что в этом мире все делается для того, чтобы уничтожить человека, и меня в том числе. Все, даже то, во что я верил. Партия, торжество революции – я верил в это. В глубине души верю до сих пор, но так, как верят в сон после пробуждения… Я один. Я имею право хотеть жить, даже когда Европе приходит конец. Право на защиту и бегство. Отныне я хочу служить лишь жизни, начиная со своей собственной, другой у меня нет.

– Но тогда твоя жизнь ничему не послужит, – заметила Эрна.

– Скажи лучше, что она не послужит даже мне самому? Что я не смогу ничего забыть, что буду эктоплазмой среди развалин или еще одним кретином, пожирающим других в борьбе за существование? Я боюсь этого. – Нет. Я жив. Это уже кое-что! Я беру вещи в руки, я работаю и создаю то, чего раньше не было. Скажут, что я – ничто? Я беру разрушение, самоубийство, безумие, страдание, радость и превращаю их во что-то новое, имеющее смысл, я даю значение трупам людей, городов и идей, пробивающемуся из-под земли чертополоху, звездам, все-таки встающим в небесах, влюбленным, гуляющим по гниющей земле… Из всего этого я извлекаю неведомую субстанцию и дарю всем глазам – или отдельным глазам…

– Искусство?

– Да, искусство, но мне кажется, я ненавижу это слово. Мне известно его бессилие. Выставляющие себя напоказ большие и маленькие плуты, которых называют артистами, махинации торговцев картинами, реклама, дамы и господа где-нибудь в Нью-Йорке, восклицающие при виде кучки дерьма, или настоящего шедевра, или черного квадрата: «Сногсшибательно!» Если искусство заключается в этом, к черту его! Но кто начнет создавать порядок в хаосе, прольет свет во тьму, даст надежду над могилами, исцелит раны, воплотит собой любовь среди уничтоженных жизней, необоримый разум под катарактой абсурда? Кто, если не художник? Ответь! Эрна ответила неуверенно:

– …Революционер.

– Ты думаешь? Покажи мне хоть одного, назови хоть одного, живого, разумеется, ибо список мертвых и так впечатляет… На востоке я бежал, а затем снова попадал в плен, переходил границу вместе с немецкими беженцами. Товарищи ограбили, бросили меня и т. д., им бы я такого не пожелал. Я знаю, что они страдали и продолжают страдать, я знаю теперь человека. Я искал среди них людей верящих, идейных, справедливых. Поначалу у меня были юношеские иллюзии, которые защищал крепкий идеологический панцирь. В конце концов, я нашел тех, кого искал. Это были обреченные. По ним прокатились все машины. Время от времени лейтенантики, грубые скоты, расстреливали их ради примера. «Мне нужно работать в темпе!» – заявлял один из таких убийц. Я видел, как трудились отряды по расчистке дорог, женщины, дети, старики, уже не знаю кто, не говоря уже о военнопленных. Я видел, как они шлепали по литовской грязи, грязи высшего сорта, втянув брюхо. Они легко могли бы бежать, зарывшись в эту грязь, правда, рискуя не выбраться из нее вовсе и погубить товарищей по отряду… Я тоже случайно оказался там. Однажды, на оползающем откосе, я встретил бывшего моряка, говорившего по-французски, бывавшего в Марселе, который с сожалением вспоминал о ловле рыбы в лагерях. «Сколько вас там, за колючей проволокой великой родины?» – спросил я. «Миллионы», – ответил он совершенно обыденным тоном. Я возмутился. «Ты смеешься надо мной, контрреволюционер! Тебе следовало бы пустить пулю в затылок!» «Может, и так, – отвечал он серьезно, – потому что я уже не знаю, зачем продолжаю жить… Нам обещали помилование и премии… Но послушай, старина, прежде чем осуждать меня, подумай, ведь ты не знаешь…» В течение часа, под дождем, мы делали примерный подсчет по социальным категориям и регионам Евразии… Моряк был исключен из партии, в которую вступил в 1920 году, он слушал Ленина на заводах… И несмотря ни на что, патриот и социалист! Скажи мне, если это неправда!

– Это правда, – ответила Эрна. – Мне известно лучше тебя. Ален был печален, казалось, он успокоился.

– Я знал еще одного, настоящего. Человека, который служил. Который, несомненно, выполнял порой грязную работу. Он все понимал и хотел. Сильный. Я верил в него. И верил, что он предатель. Я был бы рад убить его. Теперь я понял. Это я предавал, не сознавая. Есть правда о человеке и для человека, представь себе.

– Ну да, – сухо сказала Эрна. – И что же?

Он рассказал о своих рисунках. Эрне казалось, что в переливах реки, в движении листьев и облаков она видит знакомое лицо. Это было то же самое чувство, которое она испытывала в другой вселенной, заполняя точные и туманные страницы личного дневника, каждую строчку которого окружало белое пространство, молчание, тени, тайные озарения. Она чувствовала вкус песка на губах. Нельзя убежать ни от себя, ни от цифр. Цифры рождают случай и порой означают чудесное озарение: вот что идет в счет.

Нарушив правило секретности, Эрна самостоятельно приняла решение, произнеся лишь один слог, одну букву:

– Д. – сказала она. – Я тоже его знала.

Ален ничуть не удивился. Теперь даже разрыв бомбы заставил бы его вздрогнуть лишь инстинктивно… Но его волновали свежая трава, возможное простое будущее.

– Хорошо, – сказал он просто, – ты знаешь, что это был за человек.

«Нужно объявить миру мир, сказать, наконец всем жертвам, что это закончилось, закончилось навсегда, что впереди восстановление по справедливости после решительной чистки, не забывая о самых несчастных, которые больше всего нуждаются в справедливости… Провозгласить свободу, даже в глубочайшей нищете. Они не очень сочетаются между собой, подлинная свобода и нищета среди обломков, на могилах, не нужен марксизм, чтобы понять это. Однако это то, что нужно, чтобы не добавлять к ней еще и моральную нищету. Как утешить выжившего, как возвратить ему надежду и мужество, не позволив сказать свое слово – и если он выражается невнятно, это его право! – и заорать, если ему захочется? Когда ты в тупике, от крика становится легче. Как вновь смешать все в хаосе, идеи, утопии, мщение и благородство, чтобы из него родилась невиданная и на самом деле такая простая свобода?»

– Да, как? – спросила Эрна.

Ален продолжал медленно, как будто искал что-то в потемках:

– Но где люди? Где великие идеи? Идеи, быть может, лишь промелькнувшие звезды. Они зовут к себе, пока светят, затем угасают, и им на смену должны явиться другие… Эти другие еще не зажглись. Мы слишком старались погасить умы. Старая революция умерла, говорю тебе, нужна другая, совсем другая, и я ее не вижу. Ты недовольна?

Эрна чувствовала, что побледнела больше, чем во время операций в полевом госпитале.

– Нет, – сказала она, – продолжай.

Она сдержалась, не стала умолять его замолчать. Ты должна слушать этот голос, Эрна, должна.

– Это больше, чем победить, но это ничто, если не служит началом… С самого своего возникновения свирепые животные умели побеждать. Что приведет нас к победе? Еще одна капелька справедливости, капелька человечности в океане, полном трупов? Или самая технически оснащенная из тайных и явных полиций?

«И ты, Эрна, что будет с тобой?» Эрна задумалась. Возвратиться в великую страну немых страданий? Уже во время составления своего отчета она оказалась в замешательстве, не зная, какой политической ориентации следовать. Само это незнание могло вызвать подозрение, если ориентация четко определена. Ей хотелось сказать: «Отправьте меня обратно в Ак-Аул, оставьте снова одну среди песков, с моими тетрадями, которые я потом сожгу». Невозможно. Если у неё и оставался шанс на спасение, он заключался в том, чтобы изображать слепое рвение. Добиться встречи с главой службы, произвести на него впечатление не преданностью, а учтивостью, сразу же согласиться отправиться в Париж, Рим или Триест, начать подпольную работу. В военное время требовалось знать правду о противнике, его ресурсах, потерях, надеждах. И никаких сомнений насчет врага, необходимости уничтожить его, никаких сомнений в действиях, которые превосходят преступления и становятся спасительным подвигом. Но именно в этот момент начал неодолимо подниматься туман сомнений и лжи. Х., связной, советовал: «Никогда не забывайте о том, что о нас думают люди; народы, женщины, евреи, американцы, пленные, помните о них… Это самое главное…» Самое главное, черт побери! Но как сказать об этом? Как упомянуть слухи о терроре, распространяющиеся из освобожденных стран, комментарии, которые вызывают эти слухи, отчаяние некоторых товарищей? Скрывать правду было бы преступно. Не скрывать – еще хуже… Х. говорил еще: «Для нас, дорогой товарищ, война не заканчивается… Кто знает, если даже?… Разве могут сосуществовать два столь различных мира? У нас превосходство в плане, реализме, дисциплине, у нас тайные сторонники во всем мире… Они сейчас превосходят нас технически и материально. Но это поправимо… В наше время война и мир не имеют четких границ… Бывают почти невидимые войны. Будьте очень осторожны.» Эрна, сделав вид, что согласна, запаслась долларами; у неё был прекрасный паспорт… Шли годы, войны губили миллионы невинных, исчезали города, агонизировала цивилизация, а проблемы оставались прежними… Журчала река.

– Четыре часа, – сказала Эрна, – мне нужно идти. Ты вернешься в Париж?

– Через заставу Баньоле, самым коротким путем… А ты не собираешься оставаться на кладбище? Спасайся. Когда царствует смерть, мы имеем право думать лишь о жизни.

Эти слова возмутили ее. (Мы живем лишь ради работы на благо общего дела. Какой работы? – спросил бы Ален. Человечна ли она и чиста, несет ли освобождение? Спасаясь, мы пытаемся спасти то немногое, что пока в силах спасти…)

– Уже, – произнесла она.

– Что? – спросил Ален. – Ты говоришь, словно сама с собой. Смотришь, не видя. Что с тобой?

– Ничего особенного. До свидания.

Она подумала: прощай.

IV.

Конец пути

Пусть джунгли разума зальет дождем!

В дымящейся земле столько посмертных масок,

Что не потеряно еще ничто.

Пассажиры первого корабля после катаклизма ничем не напоминали обитателей последнего корабля беглецов… Вчерашние беженцы были отмечены печатью поражения, и радости выживших в буре, некоторых из них, успевших взять с собой лишь рубашки и бумаги, раздирали и опустошали мысли о новом. Две дюжины пассажиров шведского грузового судна «Моргенстерн», «Утренней звезды», были людьми иного сорта. Они явно принадлежали исчезнувшему, исчезающему миру, миру стабильному, без апокалипсиса, где банковские счета, сделки, министерства, доступные женщины, дорогой алкоголь, заполняли все человеческое существование. Деловые люди, командированные, дамы бальзаковского возраста и молодые женщины, в большинстве имеющие военные звания. Можно было догадаться, что любовники этих женщин имеют влияние в канцеляриях и в полулегальной торговле… Господа, зачастую пьяные, вспоминали Каир, Бомбей, Москву, Сан-Паулу, Оттаву, Тунис, Сидней, как будто весь земной шар был в их распоряжении. Они вертелись вокруг шатенки в переливчатом платье, которая в свое время с парашютом высадилась в Ломбардии… Теперь парашютистка с резким смехом и хрипловатым голосом выгуливала на палубе свое мускулистое тело – она не выносила ни одиночества среди моря, ни больше трех минут разговора, полного прямых намеков на ее прелести.

Эти люди так же отличались от тех, кто был на фронте и в тылу, в госпиталях и убежищах, на станциях и дорогах, как породистые собаки отличаются от своих сородичей, брошенных в разоренных городах; или как скаковые лошади от славных длинношерстных лошадок с пронзительными глазами, которые терпеливо волокут телегу с ранеными по украинской грязи под низким серым небом…

«Домашним животным, – подумала Дарья, – тоже есть место в нашей несправедливой социологии; но они ничего не могут…» Она размышляла о том, что сегодня организация мира достигла совершенства, особенно враждебного по отношению к страдающему, лучшему человеку. Ледники Гималаев, джунгли, пустыни, океаны покорены моторами, более реальными в своем волшебстве, чем ковры-самолеты; но, ни бегство, ни осуществление мечты не стали легче. Чтобы, спасаясь от гибели, пересечь границы, необходимы бюрократические заклинания секретных служб, правительственные марки – смешные и порой мрачные талисманы; и вся эта магия действует лишь благодаря иерархии или переводу денежных средств. Обычный человек, просто человек, уже не может переплыть с одного континента на другой, как эмигранты XIX века; ему не дозволены ни бегство, ни открытия, ни предпринимательство, ни миссионерство. Судьба пионеров ему заказана, хотя еще добрая половина планеты ждет освоения… Если бы европейцам разрешили колонизировать земли за полярным кругом, Уганду, Родезию, Убанги, Мату-Гросу, нашлось бы несколько миллионов храбрецов; три четверти из них, возможно, погибли бы, смирившись с судьбой, но через столетие полюса и экватор дали бы больше ученых, философов, артистов, чем Греция золотого века (века рабства…). Над неволей народов и личностей властвует циничный обман. Контроль оборачивается против своей задачи, он кажется игрушкой в руках тех, на кого направлен. Они цепко держат в своих сетях несчастного без бумаг, апатрида, ветерана благородной борьбы (что может быть подозрительнее благородства идеалистов?), гонимого, потерявшего все документы в реках крови и городах-тюрьмах, славного европейца, которого позвали далекие земли, еврея, распятого на невообразимом кресте. После лагеря, где царили пытки и унижения, так хочется увидеть пальмы на берегу синего моря! Это должно быть неотъемлемым правом… Грабители отбросов суверенных государств, поддельные граждане псевдодемократий, торговцы по сходной цене, шпионы и распространители дезинформации, напротив, знают правила игры и пересекают Атлантический, Тихий, Индийский океаны, Желтое море, как будто законы механики и стратегические карты мира полностью им подчиняются (а может, это и так). Возможно, что в ходе пока непостижимых преобразований цивилизации, гибриды, отчаянно цепляющиеся за жизнь, ибо это их последний шанс, со временем возьмут верх…

Корабль, покачиваясь, рассекал зеленые волны. Сколько таких кораблей и превосходных стальных подводных лодок затонуло в этих глубинах? Это никого не смущало… Дарья ехала с последним паспортом, последними деньгами, возможно преследуемая, вне всех законов, свободная, свободная! И растерянная. Последний паспорт, подлинный и поддельный одновременно, купленный на деньги, предназначавшиеся для связи, через несколько недель мог стать (если уже не стал) пропуском в смертельную западню. Последние доллары, которых едва хватило на покрытие расходов сомнительного путешествия, через три месяца закончатся. Если на другой стороне Атлантики она не найдет Д., ей останется лишь одно средство – безболезненная инъекция. Утешительная мысль. Есть, видите ли, философский смысл жизни и смысл жизни конкретный; есть гонимый человек, его неистощимая воля к жизни, его цели, бесконечно превышающие его возможности, тупик на краю пустыря, одиночество в тупике, невозможность достать сотню долларов… Небытия Дарья не боялась, но она отталкивала его, радуясь жизни, в то время как океан наполнял ее легкие йодированным воздухом, а глаза и ум бесконечной, такой понятной поэзией. Самоубийство является зачастую актом человека, полного жизни, и даже, если не вызвано неврозом, человека сильного. Профессора психологии, вероятно, оспорят это; ибо они не познали до конца опыт своих собратьев, покончивших с собой в гетто… Подобные размышления укрепили Дарью, слишком многое держало ее на земле.

В общем, счастливая. Волнения недель бегства; ложь, которую пришлось распространять, маски, которые пришлось надевать, бессонница, муки совести, к которым подлинная совесть не имела никакого отношения, замененная страхом и какой-то детской нерешительностью – все это уносило дыхание морских просторов. Она улыбалась. Господин Винифред, негоциант из Осло, сделал ей комплимент: «Сударыня, ваши глаза, точно такого же цвета, как вода на гребне волны…» «Вы так поэтичны, сударь», – глупо ответила она и рассмеялась без причины, помолодев сразу на пятнадцать лет, как будто не было крушения революции, поездок в ад и вселенской бойни. Винифред говорил, что в делах есть поэзия судьбы; что двадцать лет назад он начинал писать драму; что хотел бы посетить музей современного искусства в Нью-Йорке. «Ваша драма была в духе Шекспира?» «Нет… Скорее, Ибсена…» Он с удовольствием – для путешественницы с ибсеновскими – ну да, именно такими – глазами перечислял имена художников: Бранкузи, Архипенко, Шагал, Генри Мур – великих современных модернистов, а догадайтесь, сколько стоят их картины? Винифред доказывал, что в результате войны искусство обрело новую ценность… «Конечно, – живо откликнулась Дарья, – ценность творения и примирения…» Винифред не придавал значения словам женщин. Он слушал только себя: грабежи породили подпольную торговлю шедеврами; это привело к неожиданному росту производства подделок; а некоторые подделки – сами по себе настоящие шедевры! Латиноамериканские рынки поглощают все это без разбора, ибо недавно возникшие богачи обожают старых мастеров, а также получивших известность современных… Винифред, специализирующийся на торговле полезными ископаемыми, собирал для души коллекцию произведений искусства – восточно-европейского, на религиозную тематику. При нацистской оккупации люди продавали свои семейные реликвии, чиновники Третьего Рейха – конфискованные предметы; ловкие торговцы ездили повсюду, от устья Дуная до Балтики, приобретали иконы, портреты XVII века, пейзажи, батальные сцены, принадлежавшие аристократии. Сокровища Старого Света сегодня уносит поток, этим пользуются ловкачи из Нового Света, что вызвало хитрую улыбку Винифреда, который, несомненно, считал себя принадлежащим к Новому Свету и уж точно ловкачом.

Выйдя из бара, к ним подошел господин Островецкий, и все трое облокотились о железные поручни над мощными, точно лава, потоками. У инженера Островецкого, посланного с правительственным поручением, было полное, бледное и мясистое лицо, бритая голова, молчаливый характер и перламутрово-серые глаза, такие светлые, что порой казались грязновато-белыми. Дарье он не нравился, да и сам он не стремился к ее обществу, предпочитая флиртовать (как может флиртовать медведь в твидовом пиджаке) с одной дамой, служившей в армии и увенчанной славой. При мысли о богатствах Старого и Нового Света, перемешанных беспощадными событиями, этот господин хрюкнул, что означало саркастический смешок. Его перламутровые глазки следили за волнами. С довольным видом, поскольку был выпивши, он сказал: «Хе-хе! Если куча шедевров исчезнет, не вижу в этом ничего особенного. Ведь это лишь старое искусство…» Дарья испытала внутреннее потрясение. «Что вы хотите сказать?» – резко спросила она. Островецкий ответил: «Старое феодальное, религиозное, буржуазное искусство… Я инженер, сударыня, и не знаю ничего красивее турбин…» Дарья бросила на него колкий взгляд, который его обеспокоил. «Начинается бриз, – сказал он. – Не пойти ли нам выпить чего-нибудь горячительного?» Дарья согласилась. Ее заинтересовал высокий голый череп технократа. Ей слишком хорошо была знакома эта обобщенная идеология, теории из полированного камня эпохи эйнштейновской относительности! Островецкий больше не сказал ей ни слова. И правильно сделал: она бы его разгадала. В ресторане они поставили пластинки, а свет заходящего солнца проникал в окна, напоминая о пылающем горизонте.

Как легко ни о чем не думать и не упрекать себя в эгоизме! Вода покрывала половину земного шара; она баюкала мир и душу, давая ей свободу… какая-то дама, отведя Дарью в сторонку, попросила разрешения разгадать тайны по линиям ее руки и обнаружила прерванную судьбу (это не трудно прочесть по рукам в наше время!). «Ах, дорогая! Если бы вы захотели открыть мне свое сердце! Вы сможете, уверяю вас, я пойму все грехи, все преступления…»

– Вы видите преступления на моей ладони? – с любопытством спросила Дарья.

– О нет, дорогая! Я этого не говорила! Ну, разве я могла такое сказать?

Даме было лет пятьдесят, хотя она выглядела моложаво, с томиком Шарлотты Бронте в руках, невысокая, накрашенная, с орденскими лычками на груди; она ехала к своему мужу, чиновнику на Антильских островах. (Антильских островов несколько десятков, дама не сказала, какой именно ей нужен…)

– Нет, вы действительно упомянули преступления…

– Господи, я об этом и не думала… Вы такая милая, и сдержанная, и молчаливая…

– Разве это признаки преступления… или смертных грехов?

– Возможно, – сказала дама. – У каждого свои признаки… Посмотрите на эту черную птицу, вон там, она летит за кораблем… Не правда ли, романтично?

Одинокая птица в океане действительно выглядела «романтично». Второй раз Дарью охватило беспокойство; но очарованная, убаюканная волнами, вызывавшими в ней чувство свободы и смутную потребность любить весь мир, Дарья отогнала заботы. «Посмотрим, когда сойдем на берег…» На самом деле все было просто; это лишь случайные попутчики; Дарья не думала, что за ней следят.

Чтобы сэкономить доллары, ей следовало торопиться. Американские города, через которые она проезжала, могли бы поразить ее, если бы она не пребывала в счастливом оцепенении, и весь ее практический ум был подчинен одному – движению к цели. Эта гигантская цивилизация, эти вертикальные города, где прохожий чувствует себя незначительным, одним из многих, неожиданно осознает, что реальный мир принадлежит ему и, одновременно, что ему не принадлежит ничто, ибо он сам – ничто, лишь атом во вселенной; эти толпы так хорошо одеты, такие озабоченные, улыбчивые и одновременно суровые… Атомы не ведают о себе и о других атомах, даже в стали, где так тесно соприкасаются друг с другом… Дарья шла по улицам. На углу Бродвея ее поприветствовал Винифред; в тот же день в метро в трех метрах от себя она увидела Островецкого, он ее не заметил. Подобные столкновения атомов должны были насторожить. Путешественница предприняла меры маниакальной предосторожности, забегала в лифты, решительным шагом беглеца проходила по коридорам шестидесятого этажа, с высоты небоскреба смотрела на мегаполис чудесных сталагмитов, зияющие врата континента, куда бы бросилась вся несчастная Европа, если бы могла… Небо и море были серые, как слезы. Если бы в этот момент на железобетонных высотах показался голый череп Островецкого, Дарья бы сбежала по балюстраде и нырнула в огромную человеческую пустоту… Одинокую среди немногих зевак в плохую погоду, ее поддерживал энтузиазм, который сильнее отчаяния. Мощь людей подобна океану. Остается лишь излечить людей…

Она видела равнины, царство злаков; умывальники на маленьких станциях сияли чистотой; газеты на сорока страницах обещали самый изысканный комфорт по самым низким ценам, роскошь стандартизированных туалетов, мельтешение маленьких объявлений рядом с подробными рассказами о голоде и мрачных убийствах на других континентах… Пусть это покажется естественным, приемлемым тем, кто путешествует из одного полушария в другое, это огорчительно, но, возможно, не более загадочно, чем физическое состояние людей, выходящих из жилища, где только что, после напрасных мук агонии упокоился кто-то очень дорогой, очень великий, незаменимый… Или это доказательство тотального абсурда? Неизлечимого безумия нашей души, жаждущей справедливости, покоя, милосердия, понятий, чуждых океанам и планетам? Без равновесия, необходимого ритма, музыкальной гармонии существовали ли бы океаны и планеты? Чем был бы наш разум, милосердие, если бы они не были связаны с поисками ослепительного равновесия, присущего звездам, структуре атома, точным пропорциям переброшенных через реки мостов? Не раз Дарья, проезжая по прекрасным дорогам мимо развешанного рядами белья перед бедными домиками, сдерживала смех и слезы, немыслимо счастливая, отгоняя упорную тоску, по-детски отвечая на все вопросы: «Они живут!

Они живут! Это прекрасно, когда миллионы людей живут, в то время как…»

Ее надежда зиждилась на двух адресах в США. Если обе эти нити оборвутся, что будет? Ничего! Она хранила их в памяти долгие годы, и вот память ее подвела: однажды утром она не смогла их вспомнить, играя сама с собой, потому что была уверена, что записала их, зашифровав, в свою записную книжку и, открытым текстом, но переставив буквы, на обратной стороне стельки. Первый адрес, в Бруклине, уже не существовал, рассеялся, как дым среди дымов Нью-Йорка. От этого Дарья почувствовала себя еще более счастливой, если только это состояние трагической и восторженной эйфории можно было назвать счастьем. «Я согласна исчезнуть…» Здесь я никому не нужна, почти не нужна даже самой себе. Исчезнуть в мире, где ничто не исчезает, где выстрел в висок значит столь же мало, что и чирканье спички, исчезнуть на подъеме переполняющей меня энергии, должно быть, горько, на самом деле это не означало бы утрату надежды.

Она не остановилась. Второй адрес привел ее в маленький городок в Вирджинии, к воротам дома с белыми колоннами, похожего на мелкопоместную усадьбу в России прошлого, во времена Чехова. Дарья позвонила беззаботно, как игрок, бросающий кости в последний раз, почти уверенный, что проиграет, потому, что уже проиграл все. Чернокожий слуга ввел посетительницу в пестрый холл, слишком светлый, слишком богатый, подчеркнуто бесполезный. Нить сейчас оборвется, все это явно неразумно. Дарья осведомилась о хозяйке, и негр, вместо того, чтобы ответить ей: «Вам остается только покончить с собой, мадам, через четыре недели, если быть точным…», – сообщил: «Вас ждут, мадам? Что мне сказать?» Вовсе не ждут, и главное, ничего не говорите! «Минутку! – сказала Дарья. И написала на вырванном из записной книжки листке: «От Д.» Затем вложила листок в конверт. «Передайте, пожалуйста, это хозяйке…» Вышколенный слуга, к счастью, ничему не удивился. Дама с волосами, выкрашенными в ярко-рыжий свет, немедленно приняла Дарью в гостиной, загроможденной подушками и цветами. Дама, явно напряженная, слегка помахивала конвертом, а другой теребила колье с мелкими синими камешками. Зрачки ее расширились от ужаса.

– Что вы от меня хотите? Кто вы?

– Прошу вас простить меня… Не волнуйтесь.

– Какой Д.? Не знаю никакого Д.

«Неловкая ложь, – едва не сказала Дарья – Вам, несомненно, известно много имен, начинающихся на “д”.» Это было глупо. «Вы у меня в руках», – злобно подумала Дарья, она ненавидела эти подушки, цветы, красивый абажур… Дама разорвала конверт и листок из записной книжки на мелкие кусочки, которые бросила в пепельницу. «Вам следовало бы их сжечь», – лицемерно подумала Дарья. Дама была пухлой, с розовой кожей и очаровательным профилем любительницы удовольствий.

– Если бы вы не знали Д., вы бы меня не приняли… Вам нечего опасаться, по крайней мере, с моей стороны… Вы получили его указания. Мне нужен только его адрес…

– Но это смешно! Вы ошибаетесь! Кто вы?

Дарья, как будто ища что-то, достала из сумочки и открыла книгу в кожаном переплете – «Листья травы».

– Ах, – сказала хозяйка, вновь овладев собой, – вы читаете Уитмена?

Никогда, нигде, быть может, автор «Salut au monde» не вызывал такого мрачного беспокойства, как в этот момент. Две женщины просто смотрели друг на друга. «Вы знаете, – сказала рыжая дама, – я потеряла с ним связь много лет назад… Учтите. Он в Мексике… Не храните этот адрес у себя, запомните наизусть…»

Благословенная нить выдержала земные и исторические бури. «Мне не нужно записывать, – сказала Дарья, – у меня хорошая память». Она попыталась установить контакт: «У вас тоже, конечно…» Это означало: мы в чем-то похожи, мы знаем то, чего другие не знают и не понимают, поскольку не прошли некими тайными путями…

– Вы поедете к нему? – доверительно спросила рыжая дама.

«Да». «По тем же причинам?» «А разве могут быть другие?…» Обе женщины одновременно подумали: прошло слишком много лет, чтобы вероятной причиной стало убийство. Рыжая дама взяла в свои сухие ладони руки Дарьи, кожа которых была нежной и шелковистой. Их словно связала невидимая нить. Дама заговорила очень быстро и тихо: «Этот мир ужасен… Я верила всей душой… Не говорите ему обо мне, я больше не представляю ничего интересного. Вам нужны деньги? Правда, нет? Правда? Вы уверены, что за вами никто… никто не следит?» «Уверена, мне кажется…» «Во всяком случае, если… Вы могли узнать обо мне только в Париже, в Сорбонне… Я так напугана…»

«Чем напуганы?» – беззаботно сказала Дарья, скорее утвердительно, чем вопросительно. И пожала плечами, внезапно отстранившись, охваченная каким-то отвращением к богатству и комфорту гостиной, занавескам, скай-терьеру, который вошел, навострив уши. И что ужасного случится, если вы потеряете этот уют, мужа или любовника и прочее, если вы отправитесь в тюрьму, мадам? Контакт прервался. Дама проводила Дарью до порога. По влажному шоссе проносились автомобили. Красивые пожелтевшие деревья, росшие вдоль проспекта, описывали элегантную кривую; слегка склоняясь, они, казалось, с естественным конформизмом следовали осенней моде; просторные усадьбы среди листвы походили друг на друга как участники банкета.

За поворотом аллеи молодая женщина облокотилась на дверцу машины. Если бы Дарья пригляделась к ней внимательнее, она увидела бы, что пристальный взгляд маленькой американки был такой же, как у нее в двадцать лет. Но Дарья заметила лишь красивый жакет из серой замши, покрой которого оценила. Меньше всего узнаем мы в других взгляд нашей юности…

Белые облака неожиданно расступились, показались позолоченные холмы, самолет склонился над ожившей картой, вокруг розовых церквей лежал город, одинокий город на бесплодной земле – не походивший ни на какой другой город в мире, уснувший на закате, розовый, словно закат, окруженный пустыней, предоставленный тихому бытию… Тяжело нагруженные ослики мелкими осторожными шагами брели по улицам в акварельных тонах. Металлические скобы на окнах, широкие навесы над узенькими тротуарами… Старинная мостовая; за каждой дверью открывалась другая, деревянная, с резьбой в виде листьев. Очарованный город. Куски мяса цвета темной крови на прилавках в сумраке магазинов притягивали взор. Мясная лавка носила название «Райский цветок». Маленький чернявый мужчина нес на плече чемодан Дарьи, он мог быть черным, грязным ангелом с твердыми мускулами, с очень пылким и чистым сердечком… Униженный и гордый; такими, наверно, должны быть ангелы, когда воплощаются в маленьких индейцев.

Над прямоугольной площадью сияли в прозрачной небесной синеве белые купола, словно на старинном празднике. Высились вековые деревья, над ними старые башни кафедрального собора купались в ясном небе, бесконечном и таком чистом, таком богатом переливами цвета. Раздались крики птиц, которых что-то вспугнуло, легионы крыльев описали кривую воздушной волны от одной кроны деревьев до другой… Маленькие кафе расцвечивались всеми цветами радуги, не рассеивая надвигающиеся сумерки. Покачивались темные головы в светлом ореоле широкополых шляп, черные волосы ниспадали на плечи молодых женщин. Прошли разносчики фруктов и сладостей, они походили на огромные украшения, созданные гением палитры для услады глаз… Перед примитивной жаровней, где поджаривались, истекая жиром, куски мяса, три человека с непокрытыми головами, странно уродливые, один с лицом оливкового цвета, другой лимонно-желтого, третий с головой, походившей на мрачный череп в сиреневом свете сумерек, ловко стучали палочками по клавишам маримбы, рождая хрустальную музыку. Маленький черный ангел бросил на них жадный взгляд. Дарья дала ему знак остановиться. Какое-то время они стояли и слушали, путешественница из иных, жестоких миров и парнишка-индеец, перепачканный до самых глаз – больших темно-агатовых глаз, не более выразительных, чем полированный агат. Музыка баюкала невидимый челнок под спадающими лианами, в темных и теплых водах скользили длинные светлые ящерицы. «Как тебя зовут?» – спросила Дарья у грязного ангела, чтобы отогнать видение. «Хесус Санчес и Оливарес, к вашим услугам…» Дарья запомнила только имя «Хесус…» Послушай, Хесус, эту музыку невинности… Маленький индеец с достоинством добавил: «Вы можете звать меня Чучо, сеньора», – потому что Чучо – уменьшительное от Хесус. Музыка прекратилась, Чучо достал из кармана потертых штанов медный грош и положил в ладонь музыканта.

Дарья не захотела остановиться в гостинице для туристов, возможно, ее отпугнул холодный взгляд светловолосого путешественника, курившего на пороге с «Лейкой» на груди… «Только не эти люди, нет, нет…» «Тогда, – предложил Чучо, – есть постоялый двор дона Сатурнино…» Где лучше спать в первую ночь в Мексике, если не под крышей дона Сатурнино? «Там чисто, и не так дорого», – объяснил Чучо. – Вы не американка?» Нет, ответила она, но откуда она на самом деле, не сказала.

Главный вход «Каса де Уэспедес» выходил на голубоватую улицу, взбирающуюся в гору, похожую на море в ненастье. Освещенный двор являл собой феерический зеленый сад. Журчал фонтан. Под сенью арок лампа освещала, должно быть, бельевую: там медленно двигались две чернокожих девушки, одна в муарово-зеленом платье с красными отблесками, другая – в девственно-белом. Они казались духами этого места, но были всего лишь служанками, занятыми глажением.

Путешественница приблизилась к изваянию, окруженному широкими зелеными листьями, несомненно, очень древнему, из серой и пористой застывшей лавы. Герой или бог отдыхал сидя, положив руки на колени, сосредоточенный в своей недвижности. Голову венчала разукрашенная тиара. Лицо, крупное, как и верхняя часть тела, было тяжеловесным и строгим, внимательным и отстраненным. «Бог молчания, – подумала Дарья, – единственный из старых богов, которого нам следовало бы почитать…» Бог, казалось, ответил ей: «Добро пожаловать, сеньора», – слегка гортанным голосом – голосом дона Сатурнино, который действительно походил на изваяние, но носил небольшие седые усы и короткую белую куртку, украшенную зеленым орнаментом, у него было землистая морщинистая кожа и два золотых зуба. Дон Сатурнино ни о чем не расспрашивал. Ни фамилия, ни бумаги, ни маршруты постояльцев его не интересовали. Его короткие высказывания сопровождались словами «bueno, bueno»[21], которые ровным счетом ничего не означали; в мыслях он продолжал партию домино с доном Горгоно и с первого взгляда оценил эту путешественницу как нетребовательную, небогатую, незлобивую – одну из печальных женщин, которые иногда отправляются в пуэбло, покупают изделия гончаров, пишут, или не пишут книгу… Он отвел ее в большую, выложенную плиткой комнату, выходящую в патио. «Душ здесь, сеньорита…» Перед образом коронованной Богородицы теплилась лампада. Чувствовалась свежесть близкого пруда.

Дарья заказала бульон, курицу с рисом и устроилась во дворе рядом с чахлым кустом, часть листьев которого была зеленой, часть – ярко-красной… Дон Сатурнино присел рядом с ней и закурил. У него было лицо чудесным образом очеловеченного шимпанзе, любезное, своеобразно умное. Густые седые волосы были коротко острижены. Он посмотрел на путешественницу внимательным, лукавым и равнодушным взглядом, как бы говоря ей: «Мне нечего вам сказать, но я рад, что вы здесь; я вижу в вас многое, но мне это безразлично. Какой прекрасный вечер!» Дарья заговорила первой:

– Ваша страна очень красива.

– Verdad?[22] Наша страна прекрасна, сеньора… Страна изобилия. (Дон Сатурнино не скрывал своей гордости.) И такая отсталая! Страна глубокой нищеты, сеньора… Вы поедете на Лагуну?

– Ну да, – сказала удивленная Дарья.

– Отсюда можно доехать только до Лагуны и не дальше Сан-Бласа…

Дарья сдержала дрожь, ибо Сан-Блас и был ее целью (чуть дальше Сан-Бласа).

– А здесь есть старинные руины? – спросила она (в книгах писали, что есть).

– Мы живем на руинах, сеньора. Но в округе их немного. Пирамиды острова Верде, туда можно доплыть на лодке через Эль Агила… В горах, за Сан-Бласом, – Лас Калаверас, Черепа, бывший жертвенный алтарь… Ему тысячи лет, сеньора…

(В книгах говорилось, что эти ацтекские или тольтекские – или еще какие-то – руины насчитывают не более тысячи лет… Но здесь, в странной банальности патио, верная хронология – которой не существует – ничего не значит; скорее, это можно сравнить с жизнью скал или растений, чем с историческим временем, рассчитанном эрудитами…)

– Тысячи лет, – зачарованно повторила Дарья.

Дону Сатурнино нравилось говорить с женщиной, для которой столетия имеют свою привлекательность. Он вспомнил свою молодость, прищурил глаза. И сказал:

– Я делал революцию в этой стране… Нас разбили на острове Верде, на пирамидах, сеньора…

«Ах, и вы тоже делали революцию», – смутно подумалось Дарье.

– Bueno, bueno, – произнес дон Сатурнино. – В гостинице «Глория» остановился турист, он путешествует на хорошей машине… Мистер Браун. Может быть, вы смогли бы с ним договориться? Наши автобусы такие плохие, сеньора.

– Какой турист? Вы его знаете? Куда он отправляется?

Любезное загорелое лицо потускнело. «Американец. Я видел его на площади. Хорошая машина… Лично я, сеньора, предпочитаю лошадей…» Дарья сказала, что хотела бы путешествовать одна, по своему усмотрению. «Bueno, спокойной ночи, сеньора…» Дон Сатурнино отправился запирать ворота старинным ключом. Часть листьев кустарника была красивого цвета свежей крови, темной крови, розовой крови. Это было Древо Счастливой Ночи.

На хорошей карте Сан-Блас был отмечен лишь маленьким кружочком на пятне охристого цвета, между берегом озера и бергштрихами гор, где не было ни одной дороги, ни одной индейской хижины. Озеро лежало между поросшими лесом склонами, кругом лишь скалы и небо. Край света. Автодорога, огибая Лагуну, пересекала деревню в сьерре, Посовьехо, Старый Колодец, спускалась к Сан-Бласу, а затем удалялась от него под прямым углом. Отмеченная пунктиром дорога проходила несколько километров вдоль берега Лагуны и заканчивалась ничем… Несомненно, в этом месте и жили Бруно и Ноэми Баттисти. От города до Сан-Бласа не менее пяти часов пути. Гид не советовал путешествовать по этим краям: ни первоклассных отелей, ни известных праздников, ни достопримечательностей, ни достойных упоминания народных промыслов, ничего, кроме суровых гор, индейской земли, древней расы без прикрас… Карта вызвала у Дарьи улыбку, исполненную воспоминаний. Вдали от Транссибирской дороги, за озером Байкал рассматривали такие же карты, по пустынным землям пролегали царапины дорог; гид – если бы он там имелся – сказал бы: «на острове Зеленом есть курган, относящийся к Реннской культуре…» Там тоже царили тысячелетия. Под бледным северным солнцем в этом краю одиночества можно было встретить лишь мрачные бригады работающих заключенных… Чтобы поехать туда, следовало иметь особое разрешение… А главное, заковать сердце в броню, чтобы оно не ведало жалости… Там росло не Древо Счастливой Ночи, а высокие упорные ели на склонах гор, которые устремлялись ввысь, точно суровая неподвижная армия, олицетворяющая само жестокое величие жизни… Земля, мать наша, твои пустынные края – братья.

И по дорогам в окрестностях Самарканда ездили автобусы, почти не отличающиеся от этого. Он был синий, но полинял и запылился так, что почти потерял цвет. Тела местных жителей были опалены солнцем, загорелы, золотисто-янтарны, высохши, напоминали оттенки камня, пропитанного солнцем, и свидетельствовали о смешении кровей. Молчаливая настороженность взглядов, мощь мускулов, бедность сближали их с животными, от которых они унаследовали природное благородство. Их древнеазиатские лица были более непроницаемы, нежели приветливы. Серебряные кресты на коралловых бусах выделялись на белых вышитых блузках женщин (и эти свободные блузки походили на те, которые носят коми-пермяки…). Перед шофером в розовой рубашке, мускулистым, курчавым, похожим на негра, лежали образок Богородицы, две таблички с обетами и маленькие револьверы… Вместо сорока пассажиров героический рыдван вместил в себя семьдесят, да еще кур, индюков, кошек и бойцового петуха… На коленях Дарьи спала черноволосая девочка; рядом мать кормила младенца, ее полные груди были матовые, словно обласканная солнцем глина, ей нельзя было дать больше пятнадцати лет. Когда автобус подпрыгивал, она крестилась как старуха. Автобус заполняло столько потных тел, грязно-белой одежды, сдержанного дыхания и смирения, что Дарья почти не видела раскаленного докрасна пейзажа за окном… «Сан-Блас!» Курчавый шофер помог столетней индианке и иностранке выйти из автобуса. Мотор несколько раз икнул, и машина скрылась за поворотом. Старая индианка, придерживая свои корзины, уже взбиралась по невидимой тропинке среди крутых скал, на которые будто ложился легкий отблеск огня; ее босые ноги фавна цеплялись за камни. Согнувшись, она поднималась к голой серой вершине под красноватым небом. Вот она скрылась за скалой, и Дарья оказалась в полном одиночестве.

– Конец пути, – подумала она.

А еще подумала о змеях: изящных змеях, которые, несомненно, жили в этой скалистой пустыне, об огромных стилизованных змеях, созданных здешними древними мастерами, об огненных змеях, ночных змеях.

В этот момент перед ней возникли два чернявых мальчишки в выцветших лохмотьях. Они взяли ее чемодан. Один из них сказал: «К дону Гамелиндо», – как будто лишь к дону Гамелиндо вела эта тропка среди камней, поначалу неразличимая, а затем окаймленная дикими опунциями, ощетинившимися трогательно искривленными колючками… Тропинка изгибалась вдоль обвалившихся стен. Лавочка дона Гамелиндо находилась на углу маленькой сельской площади: аркады, высокие черные деревья на фоне закатного неба, барочная церковь, одинокая на вершине над озером… Дарья не успела полюбоваться видом – так быстро опустилась ночь. Электрическая лампа заливала лавочку иссушающим светом. Прилавок, веревки, свечи, куча сандалий, рулоны ткани, бутылки погружались в темноту и тишину… Выглядывающие из-под растрепанных прядей черных волос глаза ночного ребенка не выражали ничего. Они казались совершенно неподвижными, неживыми. Дарья не поняла, каким образом позади нее возник дон Гамелиндо. Он ступал неслышно. «Buenas noches[23], что вам угодно?» Коренастый, с большим брюшком, поддерживаемым поясом, из-за которого торчала рукоятка револьвера, с заросшим бородой лицом, в рубашке и жилете. Зеленоватые глаза настороженно глядели из-под набрякших бледных век. Дарья объяснила, что разыскивает плантацию дона Бруно Баттисти. При этом она чувствовала, что все это совершенно бесполезно. Здесь для нее ничего не могло существовать: ни прошлого, ни настоящего, ни продолжения, ни будущего, ни вопросов, ни ответов. Само ее существование казалось ирреальным. Она едва не спросила: «А где змеи?» Враждебная земля, обрывистые скалы, агрессивные растения, подавляющая тишина, всепоглощающая ночь. Дон Гамелиндо ответил:

– Да, Ла Уэрта.

Казалось, он выжидал, изучая ее, прежде чем ночная тишина окончательно поглотит все.

– Уже поздно, вы не можете отправиться в Ла Уэрту. Надо переночевать в Сан-Бласе.

– Где?

– У меня.

Он загораживал дверь. Пахло плохо выделанной кожей. Розовая бархатистая рука дона Гамелиндо защищала полуночницу от смертоносного ветра. Они пересекли большой темный двор под низко висевшими звездами. «Заходите…» Дарья подчинилась словно пленница. Она вошла в небольшую беленую комнату, где стояла тюремная кровать, табурет, терракотовый графин, на стене висел образ Богородицы, перед которым хозяин оставил ночник. Дверь из неровных досок закрывалась лишь на крючок, цеплявшийся за гвоздь. От ночника исходило странное свечение.

– У меня совсем не опасно, – сказал дон Гамелиндо. – Спите спокойно. Да хранит вас Бог.

И уходя, добавил елейным тоном:

– Дон Бруно – мой друг. Я вас завтра провожу.

Его друг? Саша, пламенный идеалист – какая странная дружба! «Спасибо, – сказала Дарья. – Спокойной ночи.»

Ей ничего не предложили. Она сделала несколько глотков воды прямо из графина. Прошлась по двору. Холодно сверкал океан созвездий. Падающие звезды скользили меж звезд неподвижных. Млечный путь бледной змеей протянулся по небесному своду. Доносился слабый шум озера, кваканье жаб и над всем этим – прерывистый вой койотов. Жалоба в тишине. Неожиданно Дарья увидела перед собой смутную тень животного, заросшего шерстью и смирного. Крошечная светящаяся точка, словно звездочка обозначала глаз мула. Добрая встреча. Дарья погладила горячий затылок.

«Хорошо, хорошо, – думала она, – вот мы и спасены, вот мы и погибли окончательно…»

Тишина почти такая же, как в Казахстане; и небесный свод почти такой же, но Дарья не узнала ни одного знакомого созвездия.

«Все страницы жизни вырваны…» Полноправно царила ночь.

Выйдя рано утром во двор, Дарья увидела великолепный в своей простоте мир. По обвалившимся стенам струились фиолетовые каскады цветов бугенвиллий. Буйно щетинились грозные, ярко-зеленые опунции с нежно-красными шаровидными цветами. Высилась желтая колокольня в окружении высоких пышных деревьев, с их ветвей спадали лианы. Ясность утра создавала симфонию цвета, она остановилась все насыщеннее, почти невыносимой, но одновременно очень нежной. Огромная радость, не радость жизни, а другая, более изначальная радость существования вообще объединяла в сиянии небо и землю. Голые дети с круглыми животами поначалу пугались иностранки, которая причесывалась на пороге.

Дон Гамелиндо оказался совсем другим, чем предстал перед ней ночью. «Вы умеете ездить верхом?» «Ну да…» Теперь он казался еще ниже из-за коротких ног, поддерживающих непропорционально большой живот, перетянутый широким кушаком. На рукоятке его пистолета высовывал язык круглолицый ацтекский бог солнца. На мужчине была высокая белая коническая шляпа, надвинутая на глаза. Множество небольших шрамов искажало мелкие черты его розового лица. Он смеялся, обнажая неухоженные зубы; дружелюбие оживляло его всегда лицемерно настороженные глаза. Дарья поняла, что нравится ему, как в городе понравилась дону Сатурнино. «Gracias a Dios todopoderoso! Слава Богу Всемогущему!» – сказал он, благодаря Создателя за наступление этого утра.

Один или два раза в год американские туристки, приезжавшие на мощных машинах, заходили в его лавочку и спрашивали кока-колу, отказываясь пить из стаканов, вымытых в чистой воде из скважины, используя забавные бумажные стаканчики. Блондинки, высокомерные, как их ухоженные собачки, недоверчиво обнюхивавшие наших полукойотов, которые так остро чуют опасность! Тогда дон Гамелиндо поднимал цены в четыре раза, они фотографировали церковь, голых детей, вид на озеро… Их зады неприлично обтягивали слаксы, так что деревенские старики задавались вопросом, стоит ли пускать в церковь этих женщин, одетых мужчинами, и какой-нибудь мудрец после спора выносил решение (благоприятное, потому что речь шла о деньгах), заявив, что «если Дьявол заставил этих кобыл надеть штаны, он их поджарит на том свете». (Но им не показывали образ святого Якова-меченосца на коне, который не терпит неуважения и может наслать на красные штаны сухотку или оспу…) Как отличается от них эта женщина в сандалиях, короткой черной юбке, белой блузке, широкополой индейской шляпе с ее мускулистыми руками и прямой посадкой головы, еще молодая и уже постаревшая, с суровыми и спокойными чертами лица! Дон Гамелиндо сказал себе, что она, конечно, не верит в Бога (да простит Он ей!), что у нее немного денег и что она знала многих мужчин, но не испорчена: есть такие женщины, похожие на лошадей, которые в дороге покрываются потом и пеной, но выходят из озера чисто вымытыми, с благородными фигурами, так сверкающими на солнце, что можно гордиться ими, и самим собой.

Вьючные животные взбирались по узкой изумрудно-зеленой дороге. Она, казалось, терялась в лабиринте растений. Высокие, прямые кактусы стеной возвышались по сторонам, пронизанные светом и воздухом, ощетинившиеся во все стороны острыми колючками… Они служили живой изгородью. Каменистая земля была красноватого цвета. Впереди ждал не лабиринт, а сельская местность, то есть пустыня, окруженная вдали голыми вершинами, испещренными золотистыми трещинами. По краю дороги высились покосившиеся кресты. Дон Гамелиндо пояснил:

– Наши мертвые. Все молодые люди. Маленькая пулька – и ты покойник… Нужно, чтобы молодость прошла, verdad?

Могилы занимали мало места в сияющей ясности утра. Слева точно ртуть блестело озеро.

«Разве в вашей стране не так, сеньорита?» – спросил дон Гамелиндо, который, несмотря на тучность, ловко держался в седле и едва помнил свою молодость, когда прятался вечерами за этими камнями, чтобы свести семейные счеты с Менендесами… Он стрелял лучше них, только натощак, а они напивались, прежде чем отправиться на дело, утверждая, что алкоголь обостряет зрение… Это было ошибкой. «Да простит им Бог!» Могилы трех Менендесов, Фелипе, Бласа и Транкилино, давно исчезли, и сама память об этих вероломных схватках воскресными вечерами у остепенившегося победителя обезличилась, стала одной из многих мужских историй об убийствах… Сегодня люди стали трусами, написано слишком много законов, в газетах сообщают о каждой драке, потому что журналисты – сукины дети! – должны зарабатывать на кусок маисовой лепешки с зеленой фасолью… Дон Гамелиндо ехал верхом, бодрый, и не желающий стареть в стареющем мире… В какой-нибудь далекой стране, говорил он себе, ради такой женщины, как эта – только помоложе! – можно оставить на обочине дороги несколько черепов… Такие размышления заставили его любезно повернуться к спутнице.

– В моей стране, – ответила Дарья, – была война. И если бы в моей стране у обочины дорог ставили кресты в память обо всех убитых, они протянулись бы через целый континент, до горизонта, до полюса… Подумав об этом, Дарья улыбнулась, ибо радость от поездки по горам, на солнце пересиливала все, – и очищала.

Дон Гамелиндо тихо щелкнул языком, подгоняя лошадь.

– Да, – сказал он. – Война евреев с нацистами. Война – это святотатство. Господь хранит нас от войн и революций, не так ли, сеньорита?

К счастью, лошадь Дарьи слегка вырвалась вперед, и она не смогла ответить.

Горы раскалялись от зноя, озеро пылало как чан с расплавленным металлом. Они ехали в монотонности огня, не разговаривая, не думая, не мечтая, чувствуя лишь, что небо пылает словно костер. Показался зеленый оазис плантации. Она въехали в тень каменной изгороди. Увидели мужчину в белом, стоящего под большими деревьями с гладкими стволами, почти без листьев, но с белыми цветами. Мужчина, держа руки в карманах, наблюдал за работой двух копавших землю полуголых индейцев. В памяти Дарьи всплыли образы из детских книжек или, возможно, пропагандистских учебников: «Плантатор и его рабы…» Плантатор обернулся к приезжим. Поприветствовал их взмахом руки. Широкополая шляпа из пальмовых волокон затеняла его лицо. Только в трех шагах узнали они друг друга, Саша и Дарья, и первый их взгляд был так исполнен тревогой, что им пришлось скрыть радость от встречи, заставить себя улыбнуться и пожать руки, как если бы они расстались только вчера. Присутствие дона Гамелиндо не только не смутило их, а, напротив, помогло овладеть собой.

Первой мыслью Бруно Баттисти было: «Зачем она приехала? Убить меня? После стольких лет это невероятно. Я дал забыть себя, я молчал. – Тоже бежала? Тогда за ней могут следить. Женщины никогда не принимают разумных предосторожностей. Ее захотят уничтожить, и нас вместе с ней. Здесь это было бы нетрудно». Привыкший к простым ежедневным опасностям, но отвыкший от опасности тайно организованной, он вздрогнул. «Ты! – сказал он Дарье. – Ты все та же! Какой счастливый сюрприз…» «Я бежала, Саша», – прошептала Дарья, зная, что этого он опасался, и все же обрадованная, как если бы опорожненная залпом чаша радости ударила ей в голову. «Не смотри на меня так, Саша, тебе нечего бояться…» (Как если бы слова могли что-то значить!) Серые глаза действительно засияли. Он пожал плечами, постаревший, окрепший, загоревший.

– Это замечательно, дружок. Здесь тебе будет хорошо. Жизнь, пустыня. Смотри, как красиво.

С высоты своего седла, отделанного бархатом и серебром, дон Гамелиндо, окруженный солнцем и огромными зелеными листьями, улыбался им, как улыбаются китайские маски. И Дарье он показался грозным хозяином со старинного эстампа: «Иностранка, Плантатор и Великий Касик…» Зеленели набухшие листья банановых деревьев. По склону взбирались посадки кофе. В глубине аллеи виднелся простой белый дом под тонкими пальмами. Бруно Баттисти сказал:

– Постарайтесь не тревожить Ноэми. Она такая хрупкая. Спешивайтесь же, дон Гамелиндо, посмотрите на мои труды. Я провел сюда воду, делаю резервуар…

Виднелись лишь загорелые, лоснящиеся от пота спины двух работников. Зачерпнутая лопатами ржавая, точно насыщенная кровью земля падала под копыта лошадей. Пребывающей в печальной восторженности Дарье подумалось о могиле. Индеец увел лошадей. Дон Гамелиндо сказал:

– Нужно закончить резервуар. Приближается дождь, земля жаждет. Над Эль Агилой сейчас облака. Хороший признак.

Он с видом знатока размял пальцами молодые побеги кофе и понюхал их.

– Здоровое растение, хороший сорт из Урапана… Знаете, дон Бруно, в Посовьехо в прошлую субботу Басилио Тронко убил маленького Алехо Рейеса… Будет очередной скандал. Семья Тронко снабжает говядиной председателя муниципалитета…

– А, – просто сказал Бруно.

– В Сан-Бласе младшая дочка Альваресов объявила о помолвке с сыном лиценциата Карбахо. Они приглашают вас на торжество.

– Поблагодарите их. Постараюсь приехать.

Дон Гамелиндо поразмыслил минуту над важными новостями, которые надо было сообщить.

– Да… На боях в воскресенье Тигр убил своего противника за семь минут… Я выиграл одиннадцать пиастров, дон Бруно! Поставил на этого старого пройдоху, хотя он почти кривой… Он хитер. Во всей стране не найдется двух таких петухов. Другой, Дорадо, маленький удалец дона Арнульфо, злой, что я говорю, да не расчетлив, сразу кидается в атаку… Нужно понимать, когда у молодого петуха нет мозгов, это точно как у людей, не правда ли?

– Да.

– Фонтан на площади иссяк. Нужно брать воду из озера, в Сан-Бласе есть больные. У меня-то колонка, она мне дорого обошлась.

– Разумеется.

Вне новости были рассказаны, они замолчали. Большие, желтые с черным бабочки, парами порхали в горячем воздухе. Ноэми вышла встречать их на террасу. Почти не изменившаяся, спокойная, с запавшими, может быть, увеличившимися глазами. Белое вышитое платье на индейский манер. Она обняла Дарью.

– Я знала, что ты приедешь. Бруно не хотел мне верить, он никогда не хочет верить мне.

– Как ты могла узнать, дорогая?

– От доньи Лус, она знает тайны. Я верю только ей… Теперь нужно опасаться, потому что донья Лус тоже боится… Я всегда в страхе и всегда счастлива, ты веришь?

Вопрос как будто витал в воздухе, и Бруно Баттисти его задал: «Кем я стал?» Прищурил глаза. Обвел рукой озеро и горы. Сказал:

– Послушай, дружок… Плантация живет сменой времен года, они не такие, как в Европе. Земля одна, но у нее много лиц. Здесь царят два первобытных божества: Огонь и Вода, Солнце и Дождь. Это настоящие богини-матери. Коричневая раса раньше обожествляла их, и она была по-своему права. Индейцы до сих пор приветствуют кукурузу, выходя в поле для сбора урожая. Я знаю, что порой они оплодотворяют землю человеческим семенем. Раньше они кормили богов своей плотью, своей кровью, и это было весьма разумно: пища за пищу, и все существа – земные… В озере топили детей, чтобы боги послали хороший урожай. У пленников вырывали еще трепещущие сердца, чтобы солнце продолжало торжествовать над мраком. Заметь, что нахуа не были столь уверены во всемогуществе солнца, напротив, силу тьмы они даже преувеличивали, в чем-то совсем как мы… Они жили в нестабильном космосе, как мы живем среди нестабильного человечества, вооруженного космическим оружием… Сегодня я получаю метеорологические сводки, которые ни на что не годны, потому что прибывают с опозданием. Мой настоящий метеоролог – Хромой Панфило, который умеет предсказывать движение гроз и наступление дождей… Когда он пьян, я терпеливо жду того, что никому не в силах изменить.

Бывает засушливое время года, когда горы превращаются в желтую пустыню. Тогда растут только кактусы, им достаточно своей упорной энергии и легкой влажности ночей… Они доказывают, что скромность и упорство почти всегда могут одержать победу: даже если победа заключается в том, чтобы выжить… Бывает сезон дождей, когда облака, образовавшиеся над Тихим океаном, неожиданно разражаются грозами над жаждущей землей и оплодотворяют ее с чудесной силой. По горам струятся потоки, озеро выходит из берегов, жизнь на земле замирает – или приостанавливается, – она превращается в скалу, если верить своим глазам. Стихают грозы, проходят ливни, наступает сезон зелени. Весь край, вплоть до самых далеких вершин, становится царством растений. Каждый кусок базальта увенчан листками, на мертвых камнях вырастают цветы. На глазах совершается чудо возрождения, как в нашем холодном краю после таяния снегов… В течение месяцев можно наблюдать выжженную пустыню, и при этом нет сомнений, что в ней хранятся бесчисленные неистребимые семена, готовые прорасти. И понимаешь, что реальное могущество принадлежит не мраку, не камню, а жизни. Все, что живет, кричит или шепчет, или поет, что никогда нельзя отчаиваться, что на самом деле смерти не существует.

Огонь с неба поначалу благословляет посевы, любовь насекомых и птиц, радостное возбуждение стад, беззаботность головастиков в лужах. Затем небесный огонь становится палящим, как будто боги напоминают своим творениям, что радость длится недолго, что не одна она наполняет существование, что требуются также испытания, мужество, слепое упорство, скрытая находчивость. Беспощадность неба оборачивается великим сияющим гневом, бесконечным жестоким наслаждением, чуждым бытию, разрушающим бытие, самодостаточным, лучезарным, бессознательным и прекрасным.

Скот гложет последнюю пожелтевшую траву, которая царапает ему горло… На плантации основной проблемой становится нехватка воды. Я вырыл скважину. Ручьи пересыхают… В самые трудные времена мне приходится брать воду из озера, это изнурительный труд для моих пеонов… Земля умирает от жажды на краю воды, видишь ли. Однако мы совершаем чудо, спасая этот клочок земли.

– После уборки кофе я забираюсь в мой старый «Форд» и еду в город. Всего, что я зарабатываю, едва хватает на жизнь и на заказ нескольких книг из Нью-Йорка… Я мог бы разбогатеть, это правда, как некоторые, ссужая бедняков до следующего урожая, набивая амбары кукурузой и сахарным тростником и т. д., и прибыль обеспечена. Но меня охватил стыд при такой мысли, и я смирился с тем, что меня считают дураком. Если с волками жить, было бы разумно научиться по – волчьи выть и кусать, но я давно выбрал иное, впрочем, более трудное, ибо своего рода рок, здесь и везде, преследует того, что хочет быть более человечным, чем остальные… Не скрою, мне хотелось бы преодолеть свое отвращение и заработать денег, чтобы возвратиться в Европу, когда Европа вновь станет континентом удивительного возрождения. Так и должно произойти после периода пустынь. Мы увидим, как идеи, силы, люди, творения прорастают на кладбищах, из-под гнили… Ну, хорошо, я не вернусь или вернусь старым и без гроша, тем хуже, чтобы окончить свои дни в эпоху начинаний.

Тропики полны стареющих людей, которые следовали за мечтой, хотели стать художниками, учеными, первооткрывателями, революционерами, реформаторами, мудрецами! И которые однажды сказали себе: сначала надо делать деньги, чтобы выбраться из бессилия! Это самое легкое, ибо означает поддаться бессилию. Они стали богачами, разочарованными в себе и, значит, во всем, провели жизнь, все более раззолачивая свою клетку, в то время как в них росла циничная горечь. Лучшие из них до сих пор подписываются на передовые теософские или литературные журналы, напоминающие им об угасшем энтузиазме… Они играют в бридж, по инерции продолжают спекулировать землей и товарами… Я знаю нескольких. В дорогих ресторанах мы вместе печально курили сигары, обсуждая мировую войну с самым минимумом проницательности. Я перестал видеться с ними, потому что многие до сих пор глупо любуются звездой мертвой революции. Им это нужно как укол, продлевающий существование.

Я руковожу пеонами, которым хорошо плачу, которые у меня воруют, понемногу, зная, что я знаю, но не ведая, что, на мой взгляд, они правы. Если бы я платил им больше, они бы быстро разболтались, и влиятельные люди нашего края сочли бы меня врагом общества… Я встаю на заре, зори здесь свежие, как начало мира. Наблюдаю за работой… К вечеру я укладываюсь в гамак с книгами и газетами, опаздывающими на несколько дней, но это неважно, и покрытыми несколькими слоями глупости и лжи… В книгах еще можно встретить живых людей. Я не люблю модные литературные поделки; они зачастую проникнуты низостями и вызывают обманчивое отчаяние. Подлинное отчаяние не имеет авторских прав. Зачем писать, зачем писать, если не для того, чтобы отдавать, обретать широкое видение жизни, образ человека, вскрытый до самых глубинных проблем, которые составляют его величие? Я предпочитаю научные труды, в них больше воображения, они поражают.

Я сожалею, что до сих пор еще существует сознательная неволя, единственная, являющаяся полноправной частью нашей природы. Я – владелец этой плантации, густо заросшей как участок сельвы, бесплодной для меня, вопреки очевидному. Я ухаживаю за ней со своеобразной любовью. Таким образом, я выполняю инстинктивный долг перед землей, мертвыми и поражениями – великими и временными… Благодаря этому, у меня мало времени на сознательные сожаления; хотя избавиться от них полностью невозможно. Порой я чувствую себя околдованным растениями, но животные, на мой взгляд, более красноречивы. Я смотрю на большого янтарного скорпиона и думаю, что он является предком многих живых существ этого мира, выжившим со времен палеозойской эры. Большими стаями прилетают дикие утки, садятся на озеро, я вижу, как за тыквами прячется стрелок-индеец; птицы разлетаются, как только замечают его, между ними и охотником завязывается поединок хитрости; но зная, что я безоружен, они дают мне приблизиться. Я бросаю в них камень, на который им наплевать: знайте, что человек зол! Иногда, когда я читаю, ко мне подползает спокойная гремучая змея, поднимает свою тонкую стилизованную головку, показывает черный язычок, похожий на иглу из живой плоти, вертит изящно позвякивающим хвостом; решает, что я – создание, подобное ей, одинокое, ничем не хуже ее и беззаботно, пританцовывая, уползает. Она очень красивая, гремучая змея… Я часами наблюдаю за порхающими над цветами колибри… Это самая хрупкая из птиц, крошечная, темная и блестящая, она обладает опытом короткой жизни в поисках пыльцы, любви, бегства от ужасных, совершенно непостижимых опасностей, от которых ее защищает маленький рост; эти крошечные проблески разума позволили ей пережить не одну геологическую катастрофу… Я наблюдаю за странным полетом пеликана, который кажется мне уродливым, потому что его эстетика – давно минувших времен… Таковы мои важные ежедневные встречи.

Люди более неприятны. Крессенсиано, кузнец, несколько раз стрелял в меня, правда, с большого расстояния, не желая попасть. У нас хорошие отношения, я думаю, что тогда он был пьян, а может, и не только пьян. Соблазнительно жить на прицеле ружья и играть с ним какое-то время, тогда, должно быть, чувствуешь себя сильным, даже хорошо себя чувствуешь. Крессенсиано добр, потому я до сих пор жив. Это печальный, очень задумчивый работник, если только он думает, когда садится на корточки в свете луны, и часами не шевелится. Тогда он становится похожим на маленького черного ястреба, которых ты видела почти повсюду и которые всегда голодны. Его жена заверила меня, что он не желал мне никакого зла, что сам боялся попасть в меня, только если Богу это не будет угодно (и как узнать, угодно это Богу или не угодно, не нажав на курок?). Он думал, что сыграл со мной хорошую шутку: пробил дыру в шляпе. Однажды вечером в праздник я пошел к Крессенсиано, мы насадили наши шляпы на колы и стреляли по ним, смеясь очень громко, я хотел сказать, очень тихо. Это была моя идея; с тех пор мне стало спокойнее… Я лечу детей. Дети Панчо страдают от амеб, у детей Исидро болят гланды. Я раздают маленькие дозы сульфы, и меня считают немного колдуном; совсем немного, потому, что они сами могут купить сульфу в Сан-Бласе, у дона Гамелиндо… Настоящая колдунья, донья Лус, знает, что я ничего не понимаю в магии, как симпатичная змейка знает, что у меня нет яда, а у нее есть. Я лечу Понсе, когда он валяется мертвецки пьяным. Случаются также приступы эпилепсии, которая донья Лус исцеляет лучше меня, просто не вмешиваясь, правда, поджигая при этом травы и толченые кости… Медицина доньи Лус опережает мою на несколько столетий, потому что она сохранила опыт, восходящий к неолитическим культурам… Донья Лус вылечила меня от лихорадки, которую я не смог диагностировать. Она сделала много добра Ноэми.

…Ты видела пронзительные глаза Ноэми, их призрачное и нерешительное внимание, вспыхивающую в них панику… Ноэми спокойна, она делает вид – особенно перед самой собой, – что все забыла, игнорирует войну, притворяется, что больше не испытывает страха. Она перечитывает одни и те же книги, строчка за строчкой, и я думаю, на самом деле не читает, а отдается мечтам, которые вызывают в ней слова. Она, напевая, работает по дому. Иногда она не узнает меня, или узнает во мне кого-то неизвестного. Смеется как ребенок и говорит: «Вы думаете обмануть меня! Вы хорошо разыгрываете! Но я не хочу, чтобы вы так делали…» И я думаю, что действительно хорошо играю роль, и делать этого не следует. Затем она меняется, узнает меня: «А, вот и ты! Я счастлива…» Но в голосе ее горечь. Наверно, донья Лус сделала мою магическую куклу и как-то с ней манипулирует, чтобы я возвращался из самых таинственных путешествий.

Ноэми предчувствует землетрясения, которые часты и не опасны. Она сообщает мне о них так: «Мои кости холодеют, скоро задрожит земля…» И будит меня по ночам, чтобы сказать: «Послушай…» Я зажигаю свечу, и мы глядим друг на друга с улыбкой, вместе чувствуем дрожь гор, шум озера. У Ноэми в такие моменты удивительно красивые глаза, это для нас драгоценные минуты… Если земля качается все сильнее, мы спускаемся в сад, держась друг за друга, потому что я не доверяю старой кровле, на улице спокойнее. В свете звезд нам кажется, что земля парит под нашими ногами. Листья трепещут, испуганные птицы с криками мечутся в небе, мне вспоминается гремучая змея, наверно, выползшая, как и я, из своей норы, и которая так же уверена, что если небо и покачивается немного, то порядок блестящих точек в нем неизменен. Огромная комета, которую мы ждем в глубине сердец, не появляется. Ноэми кладет голову на мое плечо… Однажды она сказала мне, что в такие минуты наша планета должна замечательно мерцать в космосе. Во всяком случае, это поэтично…

Психиатры считают, что Ноэми страдает от шизофрении или маниакальной депрессии, нарушения контакта с реальностью, распадом личности и все прочее. У меня, скорее, ощущение, что она установила контакт с реальностью, более для нее приемлемой, чем наша, в которой живем мы. Поскольку на тысячу километров в округе нет ни одного психиатра, Ноэми нечего опасаться поверхностных диагнозов…»

Бруно, казалось, был рад говорить. Дарья догадалась, что ему подолгу приходилось молчать. Она ощутила горечь. И сдержалась, чтобы не сказать: «И ты мог так жить в то время… в то время как!.. И ты не сделал ничего ни для кого на свете! И ты не внес свою лепту в…» Бруно Баттисти взглянул на нее проницательно, как раньше:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Согласен, я страдал от этого. Это было несправедливо и напрасно. Идем ужинать.

Он не задавал ей вопросов. Когда она рассказывала ему о войне, он слушал ее, казалось, лишь из чувства дружбы, как будто и так уже все знал. Когда она начала рассказывать о бомбардировке Альтштадта, он, не прерывая, увел ее под сень бананового дерева и показал набухшие фиолетовые, сексуальные зреющие плоды. «Красиво, да?» Ужасные вещи и сопровождающие их тревожные мысли куда-то отступили. За несколько дней Дарья поддалась светлой истоме. «Мы поговорим обо всем, – сказал тогда ей Бруно Баттисти, – когда ты освободишься… Посмотри на горы. Посмотри на птенцов…»

– Нужно освободить мысль, – неожиданно согласилась Дарья.

– Если это возможно.

Одиночество окутывало мир легким, но незыблемым покрывалом. Избыток света слепил, потому что стирал все, кроме полыхания солнца, отражения солнца, жара солнца над платиновым озером, влажного тепла сельвы под пахучей листвой высоких эвкалиптов. Ноэми, белый силуэт, пересекла аллею, поднялась на террасу – присутствующая-отсутствуюшая, реальная-нереальная. Прыгала кошка, охотясь за ящерицей. Донья Лус, черный силуэт, с густыми седыми волосами, спадающими на плечи столетней девочки, с блестящими глазами, бродила под кофейными деревьями… Показались, а затем скрылись из виду большие шляпы на головах цвета обожженной глины; брови, усы, глаза были очень черны; развевались белые лохмотья на коричневых телах… На ровной глади озера перекликались рыбаки в пирогах, и эхо их голосов, казалось, звучало еще долго, когда они умолкали. Плоды манго насыщались солнцем. Зрели и другие плоды, огромные, покрытые густыми шипами. На блестящих паутинах висели красивые черные пауки с красными знаками на брюшках. В тени деревьев орхидеи раскрывали свои хрупкие и мясистые цветы. Никакой завершенности во всем этом, великолепный неподвижный и изменчивый беспорядок, изобилие примитивного сладострастия и невинной жестокости, напор соков и крови захлестывал счастьем плантацию, окруженную пустыней. Ни одно из человеческих понятий не могло сохранить здесь свое обычное значение.

– Нет никого, никого, с кем бы можно было поговорить? – спросила Дарья однажды вечером в низкой столовой, где после трапезы они наблюдали за кошкой, играющей с котятами.

Ноэми подняла свои светлые глаза, зрачки которых всегда были слишком велики:

– Зачем говорить, Дашенька?

– Никого, – умиротворенно ответил Бруно Баттисти. – Мы одни. Как скалы. Надо ждать.

«Чего ждут скалы?» – подумала Дарья.

– Ты скучаешь, – сказал ей Бруно. – Хочешь, сыграем партию в шахматы? Вероятно, завтра приедет Харрис.

Харрис приезжал два или три раза в неделю. Этот молодой американец жил в еще более полном одиночестве, чем они, в добром часе пути от плантации, в самой чаще, в большой лачуге, окруженной суровыми блестящими агавами. «Как можно дальше от двуногих», – говорил он. Философски настроенный, как правило, неразговорчивый, Харрис пояснял: «Чтобы изменить свою судьбу, человеку нужно только одно изобретение – виски». Это давало повод к многочисленным, порой глубокомысленным комментариям, вспоминалось, что древние варварские цивилизации, в этой стране такие близкие к современности, делали алкогольные напитки из забродившего сока агавы. «Виски-скотч, во всяком случае, лучше, – утверждал Харрис, – но если это единственное свидетельство превосходства белого человека, то оно не слишком убедительно»… Харрис был осторожным пьяницей, он никогда не терял самоконтроля; но когда он не «подзаряжался», то являл собой обыкновенного высокого малого с темно-рыжими волосами, поникшего грубияна, зачастую мрачного, позевывающего и покусывающего ногти.

В прошлом моряк, он относился к океану с горечью давней преданной любви. «Большая жидкая пустыня. Самое, что есть бесчеловечного в мире, кроме заводов. Все корабли – плавучие тюрьмы или бордели. Или плавучие крепости со стадом бедолаг… А плавать нелегко!» Последнее, казалось, вызывало у него злое сожаление. Войну он провел на островах Тихого океана, «достойно», но почему оказался здесь, награжденный, или разыскиваемый полицией, он никогда не рассказывал. «Море и война, две большие гадости…» Легко было представить его, с суровым мясистым лицом, круглыми сильными плечами, циничной гримасой, безразличным взглядом, в бандитских барах, решительного, как самые плохие ребята, по-особому, в их стиле, элегантного, одетого, как и они, в полосатый костюм, – а затем дробящего щебень на каторге. Впрочем, все это было лишь игрой воображения, единственный способ узнать о заурядности или приключениях его прошлой жизни – сыграть в орел или решку… Он читал только самые жестокие полицейские романы, там, где много убивают, где в конце повесят соблазнительную героиню, которая на протяжении трех сотен страниц представлялась самой загадочной, самой желанной, самой многообещающей жертвой… На 287 странице ее злодейство не вызывает уже ни малейших сомнений, детектив соглашается поцеловать ее в губы, нежно берет за руки и надевает наручники…

Она пропала, плутовка! И вы тоже, дорогой читатель, ибо только в этот момент вы понимаете, куда уходят корни преступления – в этот очарованный взгляд, в эту нежную плоть… Харрис ликовал при мысли об удовольствии, которое доставит хороший удар каблуком в физиономию детектива или автора, ах, какой он сукин сын, son of a bitch! Закончив чтение, Харрис бросал книгу в кучку иллюстрированных брошюр, каждая из которых предлагала разгадать криминальный ребус в среднем за двадцать пять центов. Его библиотека громоздилась в темном углу; порой туда заглядывали курицы, в поисках чего? Что эти птахи могут найти в куче стольких грязных историй? Харрис наливал себе полный стакан текилы. И звал: «Моника! Моника-а!»

В дверном проеме, между сияющим миром и сумраком жилища, появлялась Моника, красивая порывистая девушка, в длинной сборчатой юбке, закрывающей ноги, с косами, собранными на затылке, полинезийским лицом с широко открытыми горизонтально посаженными карими глазами. Она чистила песком глиняный сосуд. «Que quieres? Чего ты хочешь?» – спрашивала она. Кастильский глагол querer означает одновременно «хотеть» и «любить», двусмысленная семантика, так что мужчина мог ответить: «Te qiero» или «Принеси мне стакан воды», но чаще всего он ничего не отвечал, лишь довольно смотрел на нее и без слов думал нечто вроде: «Ты прекрасное создание, Моника, но, черт возьми! Какая на самом деле разница между тобой и цветами сельвы, похожими на красные половые органы?»

Моника считала его некрасивым, каким и должен быть мужчина, сильным, серьезным, никогда не выпивающим слишком много, никогда не бьющим ее, глядящим не дольше секунды на других девушек из редких лачуг, рассеянных в джунглях… И богатым, потому что маиса всегда было вдосталь. Чтобы он не перестал любить ее, Моника подсыпала в его текилу щепотки белого порошка, приготовленного доньей Лус. Эффективное средство! Когда спадала жара, Харрис раздевал ее (это было недолго, она носила лишь легкую юбку и блузку), чтобы сделать набросок углем, который он быстро ломал, сердился и бросал в «библиотеку сволочных историй». И делал два шага к обнаженной девушке с янтарным телом, стоящей перед амбразурой окна, выходящего на еще раскаленные горы. Еще более уродливый в эти мгновения, этот белый мужчина, смеющийся и грозный, с мордой печального хищника. Девушки из Сан-Бласа рассказывали, что все мужчины таковы, но местные не умеют рисовать, что должно иметь тайное значение. Было ли это призывом к силе или к нежности? К радости? Моника спросила донью Лус, и та, с высоты своего шестидесятилетнего опыта, вынесла непонятное, но благожелательное суждение: «Твой мужчина – artista, доченька». «Что такое artista, донья Лус, madrecita, матушка?» «Я знаю много тайн, доченька, но этой не знаю. Artistas безбожники, но они не плохие, не такие плохие, как прочие гринго, да простит им Господь!»

Харрис обнимал и ласкал Монику, как не умеют местные мужчины: должно быть, это тоже обычай их страны, приятный обычай, и следовать ему не грех, потому что, Пресвятая Дева, Царица Небесная, Озерная Богородица, ты видишь, что я люблю его, и он – мой мужчина! Он медленно и страстно укладывал ее на жесткую циновку. Когда они любили друг друга, в комнату порой забредала курица или горделивый индюк Начо, круглые коралловые глаза которого смущали Монику. Моника, превозмогая охвативший ее благословенный огонь, вскрикивала: «Начо! Начо! Бесстыдник! Уходи!» Старый пройдоха Начо с фиолетовым жабо удалялся с презрительным достоинством, как будто ничего не понимая; но затем тайком возвращался… И когда Моника снова выходила во двор, Начо крутился перед ней, изображая что-то вроде танцевальных па… «Ах, ты красивый, Начо, ты красивый…», – шептала Моника, все еще улыбаясь… Харрис заплатил родителям Моники цену хорошей лошади; он устроил памятную фиесту, которую освещали две сотни петард и десяток бутылок виски; пришел сам кюре Сан-Бласа, дон Макловио.

…На самом деле Харрис не был художником; даже учитывая то, что художники склонны к мистификации. Он рисовал, как школьник, ради удовольствия запечатлеть женские формы, линии пейзажа, чувствовал себя униженным, обнаруживая несходство, с удовольствием уничтожал свои рисунки и рисовал, чтобы уничтожить их: так и земля, она создает растения, животных, уничтожает их и начинает заново, не правда ли? Он рисовал слегка пьяным, уничтожал трезвым, в отчаянии сознавая свою бесталанность. Он охотился на зайцев, перепелов, диких уток; если выпадала удача, он убивал игуану, большую курносую ярко-зеленую ящерицу; приготовленная Моникой с огненными приправами, она служила праздничным обедом. «В моей стране, – объяснял Харрис Монике, – есть люди, которые никогда не видели, как заяц прячется под камень, понимаешь?» «Бедняги!» – говорила Моника с глазами, сияющими от удовольствия, оттого, что он говорил с ней. «Они покупают потрошенных зайцев в больших магазинах, где их продают сотнями…» «Сотнями! – недоверчиво повторяла Моника. – Такие большие магазины!» «А люди там почти все сволочи!» – заключал Харрис с непонятной усмешкой.

Харрис подобно индейцу вооружался мачете и, надев сандалии с прочными подошвами из старых шин, горными тропками отправлялся на плантацию. Он шел мимо золотого рудника, округлой лысой возвышенности, на которой высился одинокий кактус-канделябр, столетний или еще более старый, его шестиметровый фаллический ствол отливал серебристым и темно-зеленым. Тебя питают золотые жилы, candelero! Но на это жить нелегко, ты, как и все, хочешь воды, несчастный! Бродячие золотоискатели пытались свалить дерево, чтобы покопаться в его корнях, но отказались от этой затеи, оставив его искривленным в основании ствола. Золотой рудник! Рудник мечтаний! Подорвав скалу, промыв песок, землю, что еще, можно, пожалуй, найти достаточно золотых зерен, чтобы купить двадцать ящиков скотча, да, кабальеро! Или напасть на золотую жилу, которая смеется над нами где-нибудь в двадцати сантиметрах над тропинкой! Точно с тем же успехом можно заказать в Мехико лотерейные билеты, предварительно посоветовавшись с доньей Лус, какие номера предпочесть, и в итоге выбрать их самому, потому что у выигравших не всегда оказываются нужные номера, тут дело в судьбе, а не в деньгах, в этом донья Лус, несомненно, права – и это позволяет проигравшим быть одновременно везунчиками.

Размышляя таким образом, Харрис поднимался на вершину Лас Калаверас, Черепа. Привлеченный развалинами, он сворачивал с прямой дороги, чтобы взглянуть на них. Очеловечит ли время или сделает окончательно бесчеловечными эти тоскливые камни? Сначала надо было пройти через сухой кустарник, ощетинившийся мертвыми колючками. Скалистое плато сбегало к голубоватой или золотистой, в зависимости от времени суток, стене. На обратном пути открывался вид на озеро, спокойное, божественной зеркало воды на земле. От алтаря осталось лишь основание из красноватого, цвета старой крови, андезита. Черепа были ровно разложены по обеим сторонам обвалившихся камней, которые могли быть некогда ступенями лестницы. Схематические черепа со сжатыми зубами, их пустые глазницы, казалось, пристально глядели на безоблачное небо. Харрис чувствовал, что ритм его жизни замедляется, он прислушивался в ожидании, что где-то вдали, из джунглей, глухо зазвучат барабаны. Чтобы прийти в себя, он громко произносил всегда одну и ту же фразу: «Ах, хорошее место выбрали эти людоеды!» В двадцати шагах среди сухих растений обломок колонны обращал к небу огромное человеческое лицо, геометрические правильные глаза которого вечно созерцали зенит. Бог неведомой расы, считающейся монголоидной, при этом обладал тонкими европейскими или малайскими, какими-то неопределенными чертами лица. Его тиара была разбита. Харрис опускал голову, поглощенный проблемами человеческого бытия… чего еще, старина? Ты никогда не сможешь высказать эту проблему, но она существует. Появление серой ящерицы, усеянной изумрудными крапинками, выводило его из оцепенения. «Well, well»[24], – шептал он. И насвистывая, продолжал свой путь.

Баттисти и Харрисы порой приходили сюда на закате дня. Бруно, оживленный глотком рома или присутствием неведомого бога, рассказывал о руинах Центральной Азии, Крыши Мира, Памира… Харрис громко смеялся: «Над Крышей Мира нет никакой другой крыши, это точно!» Не должно быть даже неба, если это настоящая Крыша Мира! И смеялся еще громче: «Загадочное атмосферное явление!» Моника и Ноэми изучали вышивку из Лос Альтоса или края Тараска. Они хорошо понимали друг друга.

В тот день на Калаверас у Харриса произошла забавная встреча. Два индейца сидели на корточках и курили. Лысый господин, в скрывавших лицо солнечных очках, которые делали его самого похожим на череп, в бежевом с коричневым спортивном костюме, измерял при помощи компаса нос неведомого бога. «Хэлло! – крикнул ему Харрис. – Спорю, вы ошиблись на миллиметр, джентльмен!» Господин подпрыгнул: «How do you do?» И оскалился, изображая улыбку. Харрис подошел широким шагом, поигрывая поблескивающим на солнце мачете. «Над кем вы смеетесь, сударь, с этим маленьким компасом? Над богом, самим собой, всем миром или над математикой?» Ученый турист оценил шутку. Харрис, тут же рассмеявшийся, был настроен дружелюбно. «Это очень сложные измерения, – сказал ученый, – но не расстраивайтесь, они точны…»

– Точны? – спросил Харрис, преисполненный ироничного удовлетворения, – Археолог?

– Любитель, – скромно сказал ученый. – А вы – художник?

– Любитель, старина, как и вы.

– Drink? – предложил археолог-любитель.

Харрис заинтересовался. «Что у вас на самом деле в бутылках?» Среди провизии обнаружился перворазрядный бренди. Харрис развеселился, стал сердечным и беспечным. «Итак, вы путешествуете, чтобы измерять носы идолов, и их задницы, наверно, в самых глухих углах света! Funny! Забавно! И откуда вы приехали, джентльмен?» «Из Висконсина, сударь…» Презабавный археолог, любитель или профессионал: коричневая лента на панаме, шелковый шейный платок кофейного цвета, рубашка-хаки, розовая кожа, тщательно подстриженные светлые усы, за черными очками скрывались умные кроличьи глаза… «Вот уже восемь лет, – сказал он, – я работаю над книгой о доколумбовой скульптуре…» Харрис снова отхлебнул бренди.

– За то, что вы возите с собой такой хороший бренди, на небесах вам простят… За эти восемь лет вы могли переспать с тысячью женщин разных цветов, совершить целую серию преступлений, удачных или нет, потерять или приобрести состояние и даже провести несколько лет в Синг-Синге или Сен-Кантене, или еще где-нибудь, хороших мест много! Вы могли бы объехать мир на велосипеде! Пересечь океан на лодке! Вас могли бы восемь тысяч раз убить на войне!

– Ну конечно, – ответил археолог. – Кроме гибели на войне, вы, наверно, сами совершили немало…

– Прошу прощения! Я едва не погиб в Новой Гвинее…

– Мои поздравления, – сказал археолог. – Но лучше, все же остаться в живых, не так ли? По крайней мере, в порядке исключения.

– Разумеется.

Мистер Браун, археолог, ночевал в машине в семи километрах отсюда. Он предложил Харрису разделить с ним холодную курицу, виски, вино. «У меня слабость к хорошим винам, мистер Харрис…» Харрис заметил, что хорошие вина облегчают изучение старинных скульптур. «Я, – сказал он, хотя не прочел на эту тему ни одной книги, ну да Бог с ними, – когда хорошенько подзаправлюсь, расскажу вам подлинную историю этого бога и какие танцы девушки-ольмеки, если только они существовали, танцевали вокруг него над кучами цветов и обезглавленных птиц…»

– Вы не правы, – ответил ошеломленный Браун. – Эти монументы не принадлежат к ольмекской культуре.

– Да неужели? Вот на это мне совершенно наплевать.

Мистер Браун не знал, что в этих краях есть гостеприимная плантация, принадлежащая одному итальянцу, Бруно Баттисти, «симпатичному старику, который много путешествовал и прекрасно знает историю ольмеков, тарамбиру и других, жена у него очаровательная, но тронутая…» Харрис предложил археологу пойти с ним. Браун заинтересовался, но боялся показаться невежливым… При слове “невежливый”, поигрывающий мачете Харрис прыснул со смеху. Браун принял приглашение.

Два или три раза в год Баттисти посещали туристы, которые отправлялись фотографироваться на Калаверас и на фоне живописного кактуса-канделябра на Серро де Оро, Золотом Холме. Девушки в шортах сидели, улыбаясь, среди черепов, а молодой спортсмен, похожий на киногероя, даже прислал фотографию Баттисти. «Вы мудрый человек», – написала самая хорошенькая из них Бруно, сообщая о своей помолвке… Тем не менее, приезд запыленной машины Брауна ему не понравился. Но из нее вышел Харрис. Затем показался археолог, он снял черные очки и стал похож на подслеповатого кролика.

– Где ты подобрал это животное? – спросил Бруно Харриса.

– Это феномен. Он поселился возле идола и измерял ему ноздри. Привез с собой множество бутылок… Полный идиот.

В этом не было ничего необычного.

Браун сделал Баттисти комплимент: «Вы живете в раю, уверяю вас…»

Свои бесцветные серые глаза Браун прикрыл слегка синеватыми очками. Он осмотрел кофейные и манговые деревья, молочай, тыквы, эвкалипты, высокие королевские пальмы… Он обладал даром молчаливого восхищения. Достал полевой бинокль, чтобы полюбоваться Зеленым островом, где находились пирамиды, одна из них имела полукруглую форму, очень редкую, вероятно, она совсем древняя, полторы сотни или две тысячи лет: пирамида в Кукуилько, возможно, еще более древняя…

– Десять тысяч лет! – жизнерадостно заявил Харрис.

– Вы так думаете? Это кажется мне невозможным…

Харрис дружески хлопнул археолога между лопаток, так сильно, что тот покачнулся.

– Нам самим не больше пяти тысяч лет, шутник!

Браун издал жалкий смешок застенчивого человека, пленника эрудиции, который не сразу замечает неуважение. Дарье он не понравился. «Как будто нарочно создан для измерения черепов и заполнения своими расчетами ненужных карточек…» Привезенные им журналы заинтересовали Ноэми из-за американских мод. Во время разговора, ловко направляемого Бруно Баттисти, Браун сообщил, что держит торговлю в Висконсине, атеист, хотя из пресвитерианской семьи, «сциентист», по его собственному выражению, но почтительно относящийся к религии, скорее консерватор, нежели либерал; когда он закончит свою книгу о мексиканской археологии, он планирует долгое время провести в Перу, поскольку, на его взгляд, руины в Тиуанако заслуживают подробного изучения, это будет первая фаза исследований на совершенно новых основах, учитывая… Браун провел на плантации несколько дней, довольный, что спит на мягкой кровати, что может играть с Дарьей и Бруно партии в шахматы, которые он начинал всегда удачно, но заканчивал плохо, как будто какой-то запрет мешал ему выигрывать. По этому поводу он сказал: «Я решил заняться научными исследованиями, потому что успех в коммерции приводил меня в смущение… Мой отец был очень богат… Вы никогда не слышали о фирме “Браун и Колдмен”?» «Никто в этих горах никогда о ней не слышал», – язвительно ответила Дарья.

– Правда? – произнес Браун с видом марионетки, как порой с ним бывало.

Пред ужином он обязательно переодевался в городскую рубашку и повязывал галстук цвета опавшей листвы.

Это был насыщенный электричеством вечер, пришедший на смену душному дню. Облака тяжко нависали над землей. Животные нервничали, наполняя шорохами плантацию. Два работника подрались, не будучи пьяными. Сумерки оживляли низко летавшие птицы и летучие мыши, но на деревьях, не шевелился ни один лист. В какой-то момент, в пурпурном свете заката, одинокие пальмы стали похожи на черных, странно печальных пауков… Дарья и Ноэми накрывали на стол вместе со служанкой Мелитой, которая, еще более неловкая, чем всегда, разбила глиняные блюда из Халиско. Харрис ушел. Браун и Бруно Баттисти, растянувшись в шезлонгах, вяло беседовали… Вспыхивали зарницы. Они беспорядочно прорезали облака, одни мелькали, другие сияли, озаряя неживой белизной пейзаж, где не существовало ни цвета, ни движения. «Пейзаж, – сказал Бруно, – кажется тенью самого себя…» Браун попросил его повторить. «Ну, да», – сказал он равнодушно. В эти мгновения внезапной ясности два человека казались белыми, окаменевшими. «Грозы начнутся только через два или три дня, вот увидите», – сказал Бруно. «Вы так думаете?»

– Вам, мистер Браун, лучше отправиться к пирамидам завтра на рассвете и возвратиться до вечера, чтобы ветер не застал вас у озера… Индейские лодки устойчивы, но все же, риск велик…

– Завтра на рассвете, – без выражения повторил Браун.

– На веслах туда не более трех часов, – сказал Бруно, чувствуя, что начинает сердиться без причины, – и час пешком…

«Я хочу пить, – сказал Браун. – Попросите стакан воды, please. Этот избыток электричества меня утомляет…» Вспыхнула великолепная мертвенно-бледная зарница, словно гигантский рот глотнул воздух. Дон Бруно позвонил в колокольчик из застывшей лавы, который издал легкий звон. По плиткам пола застучали босые ноги, вспышка на секунду осветила темноволосую девушку, грациозную, как танцовщица. «Принеси стакан воды, Селия, для сеньора…» «Thank you, – сказал Браун ожившим голосом. – Этот тропический климат…»

– Этот климат исполнен космической мощи, – сказал Бруно. – Когда к нему привыкаешь, начинаешь любить. Разрушительный и плодотворный климат…

Археолог попытался пошутить:

– Думаю, мы скорее разрушаемся, чем оплодотворяем…

«Мнение импотента», – подумал Бруно Баттисти, который еще чувствовал в себе мужскую силу и порой возбуждался при прикосновении к какому-нибудь молодому смуглому телу, пахнущему диким потом. «Я так не считаю», – с вызовом ответил он, ибо начал испытывать к своему гостю необъяснимую неприязнь.

Зарницы бесшумно вспыхивали в звездной ночи, но вдали уже гремел гром. «Ах, – сказал дон Бруно, – это я люблю. Грозы здесь грандиозные…» Браун зажег сигару; желтый отблеск зажигалки осветил его суровый профиль.

Ноэми обрадовала их, сообщил, что стол накрыт. Она прихорошилась, надев длинное местное платье, темное, с крупными узорами. При ходьбе ткань струилась вокруг бедер, подчеркивая ее гармоничные формы. Ее глаза, озаренные зарницами, фосфорически синели. Браун взял ее под руку. «Обожаю грозы, – сказала она. – Они меня пугают…» «У вас лирическая натура», – сказал Браун, и она засмеялась. «Вы не могли придумать ничего глупее, мистер Браун?» «Да, нет», – ответил Браун, смутившись, но улыбаясь.

Это был торжественный ужин. Дарья разрезала индейку. Шесть свечей освещали стол темного дерева, лежащие на нем яркие салфетки походили на квадратные цветы. В янтарного цвета вазочках из Гвадалахары стояли орхидеи. Зарницы здесь не были видны, и хорошее настроение возвратилось к мистеру Брауну. «Позвольте, – сказал он, – я принесу последние бутылки…» Бруно предложил проводить его. Из машины они принесли калифорнийское красное вино, действительно, превосходное, оно походило на самые насыщенные, терпкие и сладкие вина Андалузии. Ноэми извинилась, отказываясь от вина, потому что донья Лус ей не велела. Ее магнетические глаза встретили доброжелательный взгляд Брауна. «Вы много теряете», – сказал он.

Первая порция напитка почти развеселила Брауна. Его голос стал громче; он восторженно жестикулировал слишком большими, но тонкими руками, делая дамам всевозможные комплименты, расхваливал вышивку салфеток, купленных на рынке в пуэбло, изысканную кухню, которой могут позавидовать лучшие отели, коралловое ожерелье с маленькими серебряными рыбками, которые носила Дарья, варварские бусы из больших кружков глины с подвеской в виде фигурки из жадеита на шее Ноэми; говорил о том, как молодо они выглядят, об интимном, рембрандтовском освещении комнаты. «Ладно, – подумал Бруно, – марионетка освободилась от ниточек…» Бруно предпочитал молчание пустым словам, которые не производят ничего, кроме тщеславного шума. Что-то настолько не понравилось ему, что в конце ужина, чтобы не показаться надменным, он выпил подряд два больших стакана вина и сразу почувствовал себя лучше. Браун объяснял, как трудно выращивать нежные европейские сорта винограда в Новом свете.

– Лаборатории еще не раскрыли тайну химии, лучше даже сказать, алхимии превосходного вина, основные составляющие которого следующие: качество саженца, его здоровье, способность к омоложению; качество земли; солнце, виноградники следует располагать под определенным углом к нему; нужно уметь анализировать природу солнечных лучей и даже света ночного неба; природу микроскопической фауны и флоры, участвующей в брожении; наконец, вулканическую деятельность, ибо Браун считал, что вулканическая почва испускает какое-то излучение, в то время как в Бургундии, Шампани, на Рейне, в Андалузии, геологически спокойных, несомненно, теллурический климат, очень отличающийся от климата Калифорнии, близкой к вулканическим зонам Мексики… Дурное настроение явно возвратилось к дону Бруно. Он протянул руку к бутылке. «Нет, не эта, дорогой друг, – сказал Браун. – Теперь попробуйте другую, она лучше…» Она была, конечно, не лучше – даже напротив, – но Бруно Баттисти сказал: «Превосходно!» – сказал в насмешку.

Ноэми ушла первой, около десяти часов. Через минуту Браун извинился и также удалился. Дарья и Бруно вышли на террасу. Зарницы продолжали свой танец на небесном своде. У Дарьи кружилась голова. «Я слишком много выпила, Саша. Какое эрудированное животное, какая допотопная эрудиция! Мир штампует марионеток и ископаемых целыми партиями… Так делают автоматы, вкладывая в их механизмы инстинкты мучений и разрушения… И одни и те же звезды повсюду. Саша! Но, где же надежда?» «Повсюду же», – уклончиво ответил Бруно. «Ты помнишь пляж Феодосии?»

Вокруг лампы, всю ночь горевшей снаружи, роились мириады насекомых, привлеченных, плененных светом, и падали на камни. «Они все умрут за то, что рвались к непонятному свету?» – спросила Дарья. «Нет. Большинство выживет, спасется, когда настанет день… Обычный свет. Жизнь насекомых нелегка». «Феодосия, – вновь заговорила Дарья. – Я совсем забыла… Знаешь, тогда я думала, что люблю тебя. Вот почему я отталкивала тебя. Ты ничего не понял, я не хотела больше любить после стольких нужных и ненужных убийств… Я ведь тоже ничего не поняла. Что мы поняли с тех пор?»

– То, что остается главным, как мне кажется, – ответил Бруно.

И в тот момент они вместе могли бы осознать некую простую истину, но зарницы отвлекали их, прорезая их умы, возбужденные и одновременно цепенеющие. «Ах, как я хочу спать!» – произнесла Дарья. На пороге комнаты он братски обнял ее.

…Бруно спал в почти пустой комнате, по соседству с комнатой Ноэми, от которой его отделяла лишь занавеска из бус. Сон одолел его, когда он надевал пижаму. Молодой, он входил во дворец. На мраморных лестницах спали безбородые и бородатые солдаты. Их нужно было всех разбудить этой ночью, чтобы идти вдоль замерзших каналов, ибо на заре придет опасность. Завтра многие из них будут спать, спать вечным сном… «Мы завоевали справедливость, – говорил им Саша. – Мы изменили один из обликов мира, ради этого стоит жить и умереть. Согласимся на все!» Слышали ли они его? Они ругались, ворчали. «Пошли, товарищ!» Что было потом? Никогда не следует соглашаться на все, всегда должно существовать несогласие… Непонимание этого было нашей ошибкой, одной из наших ошибок… Что было потом? Рыжая лиса катилась по залитому солнцем снегу – дрожь, дрожь, я весь продрог, – бурая лиса скачет по пескам к развалинам. Дрожь! Я ранен… «Н’га! Ты спишь?» Вошел молодой узбек, красивый как девушка. «Вода чистая, хозяин, выпейте…» Где секретные бумаги? Самые секретные в портфеле, портфель в сейфе, кошмар в сейфе, приговоры в сейфе, смерть… Смерть, они все мертвы, все, самые великие, самые чистые, самые лучшие, творцы, заблудшие, фанатики, мудрецы, неизвестные, самые обездоленные, тысячи, миллионы, бессмысленно, несправедливо, почему они мертвы? Почему, поднявшиеся в едином вдохновенном порыве, одержавшие победу, мы сотворили обратное тому, что хотели сделать? Перечитаем тексты… Но чего стоят старые тексты в свете катаклизмов?… Молодая женщина – она походила на Н’га – подошла к последнему посетителю кафе на площади Ваграм, показала ему свои красивые руки, он дотронулся до них с каким-то испуганным желанием… Спросил, волнуясь: «Вы разлили яд – в тексты?» Желтел осенний Булонский лес, конец жизни, все потеряно, все испоганено… Нет! Нет! Остается моя совесть, самостоятельная, бесполезная, немая, верная совесть… Это слова или истина? Ноэми, Ноэми, океан…

Спал ли он? В лихорадочном состоянии, с внутренностями, скручивающимися от приступа тошноты, чувствуя, как начинает щемить сердце, Бруно тихо позвал: «Ноэми!.. Н’га!..» В соседней комнате Ноэми ответила: «Саша, у меня все в порядке, а у тебя?» «У меня тоже, не волнуйся…» На ощупь он нашел нужные вещи, карманный фонарь, револьвер. На ощупь ворочались в его голове мысли – мохнатые звери с хищными мордами… «Что же, черт возьми, происходит?» И однако, он не был пьян! Пошатываясь, он вышел. Зарницы прорезали ночь. Привет, кометы! Падайте, кометы! Бруно приложил такие силы, чтобы прийти в себя, что мышцы его лица свело болью. Зарница высветила бугенвиллии, покрытые беловатой массой, и он понял, что его только что стошнило. Он волочил ноги по прохладному каменному полу. «В чем ошибка?» Сердце надрывно билось в груди, дыхание перехватывало, это причиняло ему страдания до самой глубины зрачков, до того места, где находится подлинный глаз, видящий в черноте зрачка, как он видит, не ошибаясь? «Шах королеве, шах и мат! Быть суровым, никогда не отрекаться, верить, верить-знать! Хотеть! Все изменится… Этот больной и безумный мир…» Ему стало легче. Это оттого, что меня стошнило, возможно, я спасен. Эти вечные зарницы… Мне нужно какое-нибудь средство для очистки организма, но его нет… Внезапно он понял: это необратимо, как появление мерцающего озера на месте неба, когда перевернется мир. Вены на руках вздулись.

Он толчком плеча открыл дверь комнаты Дарьи. Хорошо, что двери трухлявые! Вошел, светя фонариком. «Ты помнишь Феодосию?» Темно-русые с проседью волосы рассыпались вокруг изможденного лица, в круге электрического света Дарья улыбалась судорожной улыбкой. Насчет этой улыбки ошибиться было невозможно! «Дарья, ты умерла?» «Да, Саша, я умерла…» Она была холодна. Бруно взял ее за руку, рука выскользнула, уже скованная смертным окоченением. Неверными пальцами Бруно поднял веко, увидел неподвижный глаз, пожелтевший белок прорезали темные жилки. Веко медленно опустилось само. Голубоватый отблеск скользнул по лбу Дарьи… Обессилевший Бруно на какое-то время присел, свесив голову, опустив руки, продолжавшие сжимать револьвер и фонарик, который отбрасывал круг света на его ноги. В центре этого круга ползла какая-то козявка. – Возможно, он задремал или потерял сознание. Возвратившись из небытия, Бруно вновь осветил застывшее лицо Дарьи. Никакой надежды… Он сплюнул в круг света зеленоватой слюной, поднялся, вышел. Зарницы удалялись, их едва можно было различить на горизонте. Иллюзия! Они были повсюду, играли друг с другом, заставляли трепетать золотые зерна звезд – песнь вечности. Остается лишь эта песнь. Ни ошибки, ни сомнения, только одно трепещущее сознание, которое скоро угаснет, растворится среди вспышек, звезд, мрака… – Бруно охватило отчаяние. Ах, хорошее вино, марионетка-убийца, не такая уж марионетка, не такой уж допотопный эрудит этот лже-Браун, горе тебе, гаденыш, если у меня есть хотя бы десять минут жизни… А они у меня есть, меня стошнило, возможно, я спасен! Гулкие удары сердца ответили: нет.

Из-под двери комнаты Брауна просачивался свет. Славные трухлявые двери! Эта поддалась при первом же толчке… Браун в элегантном домашнем халате приподнялся и сел, сунув руку в карман, несомненно, за оружием. «Вы напугали меня, дон Бруно! У вас больной вид… Что с вами?»

– С вами-то конечно, все в порядке! – бросил Бруно, на губах выступила пена, зубы оскалились. – Но меня стошнило, я спасен.

Несмотря на ярость и, как ему казалось, ясность мысли, Бруно слабел. Перед глазами кружились черные пятна. Зачем я пришел? Зачем взял револьвер? Кто это? Что происходит?

– Дарья умерла, – сказал он.

– Вы уверены? Это невозможно.

Браун сделал вид, что встает. «Успокойтесь, дорогой друг, это пройдет, выпейте стакан воды…» Браун протянул к графину руку с выступавшими зеленоватыми жилами; его нижняя челюсть дрожала, бесцветные губы шевелились. «Чертов Череп!» – твердо сказал Бруно, несмотря на пляску черных пятен, пылающие виски и тянущую боль в мозжечке, в том месте, куда вонзается пуля при расстреле. «Не двигайся, или…» Он поднял револьвер. «Потому что я спасся. Меня стошнило. Стошнило на тебя, сволочь… Стошнило на всех вас…»

Под направленным на него черным стальным дулом револьвера, которое, колеблясь, следовало за движениями его головы, Браун поудобнее уселся на подушках.

– Очень хорошо, – сказал он, – что произошла органическая реакция… А сколько стаканов вы выпили, дон Бруно?

– Три…

Браун печально покачал головой.

– Тогда, мой друг, очень жаль, но ничего не поделать… Стреляйте быстрее и наберитесь терпения, уже недолго…

Марионетка поникла, лицо ее окаменело, бледное, костлявое, печальное и напряженное. «Стреляйте быстрее, – повторил Браун, – через несколько секунд вы уже не сможете выстрелить…» Бруно узнал в нем другие лица. Он опустил револьвер и сел на край кровати, нахмурив брови, тяжело дыша. Каждое слово долго зрело в нем, прежде чем непослушный рот мог произнести его. Он чувствовал себя огромным, бесплотным, вечным, уничтоженным, ничтожным… Звезды падали в океан. Его сознание проваливалось в небытие. Так странно. Чтобы окончательно почувствовать себя мертвым, он закрыл глаза; и неожиданно услышал свой голос, голос из иного мира. Затем решительно открыл глаза. Браун вынул револьвер из его пальцев. Это неважно, я не палач. Последняя гордость – не быть палачом в наше жестокое время! Бруно спросил:

– Вы… из Партии?

– Разумеется, – ответил Браун. – Я действовал согласно приказу, поверьте.

Бруно пожал плечами. Плечи отяжелели, не в силах держать голову. Огонь внутри становился невыносимым, Сердце билось все медленнее, гулко, но редко; между его ударами – последними – разверзалась бездна… Ноэми спала, океан, океан… Он медленно оседал, приоткрыв рот, из которого стекала слюна.

…Действительно тяжелое тело, созданное для долгой, достойной сожаления жизни. Браун слегка подтолкнул его, уложил, разведя в стороны руки, словно уснувшего с открытыми глазами. Браун трясся всем телом. Он взял таблетки и вышел наружу, в наэлектризованную ночь. Затем, тяжело отдуваясь, перенес тяжелое, еще теплое тело на террасу и положил его в свете затухающих зарниц… Затем Браун протер руки одеколоном.

Хотя и раньше, до того, как, подчинившись приказу, стать на короткое время мистером Брауном, он участвовал во многих событиях, способствовал уничтожению многих людей, выполнял немало тягостных поручений, он не был создан для такого рода дел, безумно опасных, как бы совершенны ни были используемые средства. Самая реальная опасность – вызванный перенапряжением нервный срыв; его, так же как и неудачное стечение обстоятельств, не следовало недооценивать. Хотя у Брауна имелся подобный опыт – на других широтах, в частности, в Испании и на Балканах, где условия благоприятствовали, – он с некоторых пор предпочитал не вспоминать об этом, поскольку его деятельность стала соответствовать его естественным склонностям. Слишком поздно раскрыв их в буржуазном мире, он начал ценить комфорт, устоявшиеся привычки, вращение у университетских и литературных кругах, поездки в самые передовые страны мира… Являясь, по легенде гражданином Соединенным Штатов, он постепенно ассимилировался; еще несколько лет тайной работы, и он стал бы настоящим гражданином США, пусть с камнем в душе. Его способности позволяли ему плодотворно трудиться на ниве добычи серьезной, даже научной информации и оказывать глубокое политическое влияние на интеллектуалов-протестантов.

То, что его избрали для выполнения этой миссии, могло привести в случае непредвиденных обстоятельств к серьезной ошибке; он указал на это Островецкому, но добился лишь того, что вышестоящее начальство окончательно и бесповоротно укрепилось в своем решении. Островецкий ответил, что незаменимых людей нет, и продолжил, демонстрируя глубокое знание биографии своего собеседника: «В свое время, уважаемый товарищ, в Софии…» Затем он сразу же перешел к техническим деталям. «Согласно нашей информации, местные условия благоприятствуют вашей миссии… С вами ничего не может и не должно произойти, если вы точно исполните наши предписания… Есть различные варианты… В настоящий момент число людей в нашем распоряжении ограничено…» Это могло быть правдой; а возможно, мистера Брауна (который во время этого разговора еще не являлся таковым) хотели подвергнуть испытанию, чтобы он не слишком американизировался… Островецкий подсчитал путевые расходы. «Мы рассчитываем на вашу преданность, это делает вам честь». Брауну следовало выразить признательность.

Все прошло очень хорошо. Бутылки, спрятанные в озере, были отнесены на кухню и заменили собой другие, вполне невинные. Новые малоизвестные яды, созданные в еще менее известных лабораториях, вызвали бы сомнения у рядовых токсикологов (даже в случае немедленного вскрытия). На установление личности мистера Брауна потребовалось бы месяца два; и если бы в результате расследование привело в настоящему Брауну, находившемуся в тот момент на Гонолулу, тем хуже для него; он был совершенно не в курсе… Следовало ли немедленно завести мотор и скрыться до зари? Браун размышлял лишь мгновение. Это было бы большой оплошностью; да и Островецкий настаивал на том, чтобы сделать (для досье) посмертные фотографии, пусть даже, в случае использования вариантов «А» и «Б», это будут фото из газет. Наконец старик, хотя в душе Браун чувствовал себя помолодевшим, склонился к «решительной» и наиболее благоразумной линии поведения. Это оказалось легче, чем он ожидал, благодаря тому, что нервное напряжение Брауна сменилось расслабленностью, не притупив при этом остроты ума.

Он метался по комнате как зверь в клетке, как некоторые приговоренные к смерти в ожидании конца. Он вспотел, затем кожа его высохла, он чувствовал себя опустошенным. Его начало тошнить, ужин был слишком обильным. Его охватило дьявольское сомнение: не пил ли он сам из особой бутылки? Побледнев, он перебирал в памяти события прошедшего вечера. Невозможно. Впрочем, если… Не было бы проблем, если… Проклятая Америка, сверхцивилизованная, несмотря на свою грубость, каким неприспособленным она делает человека к суровой жизни нашей эпохи! Это ужасное недомогание могло быть лишь следствием унизительного, но все же, полезного нервного потрясения. Браун с наслаждением разорвал ворот своей ночной рубашки. Он принял две таблетки хорошего снотворного и оглядел окружающий беспорядок, поняв, что не лишился воли и самодисциплины. Лекарство уже начало действовать, наступал блаженный покой, когда Браун вспомнил о револьвере Бруно Баттисти. (Но кем на самом деле был этот «Бруно Баттисти»? Впрочем, меня это не касается…) Он нашел в себе силы тщательно протереть оружие и забросить его в заросли кофе. Но закрыть дверь уже не сумел и уснул в ногах кровати на свежем накрахмаленном покрывале.

…Уже наступил день, когда Браун пришел в себя. Комната была прибрана. Молодая служанка-индианка меняла ему ледяной компресс на лбу. «Gracias![25] – сказал он. – Where am I? Где я?» Ему не удалось скрыть удивления, ибо погружаясь в глубины сна, он действительно думал, что умирает, умирает счастливым, это фантастически хорошо – умереть во сне… Рыжеватая физиономия Харриса возникла словно луна, похожая на лицо гангстера с киноафиши. Грозное и суровое лицо беспощадного судьи, лицо палача! «Мне, – сказал Харрис, – известно только одно лекарство: выпейте, old chap!»[26] Такой ласковый голос. Браун подчинился, сделал глоток виски, лекарства, которое действительно пришлось кстати. «Thank you!» – произнес он. И потянулся, изображая самое живое удивление. «Что происходит? Почему вы здесь, мистер Харрис? Который час?»

– Поздравляю! – сказал Харрис. – Вы возвратились издалека, старина.

Он приказал служанке: «Принесите ему горячего бульона, быстро. Скажите дону Гамелиндо, что он спасен…»

– Самый гнусный час в этом гнусном мире, мой друг. Но для вас это час второго рождения. Все будет в порядке.

Харрис повернулся на месте, потирая руки. Его лицо довольно сияло.

В освещенном дверном проеме показались очертания большой шляпы дона Гамелиндо. Браун подумал о полиции, он позеленел, пальцы, сложенные на груди, дернулись от страха. Харрис проворчал: «Оставьте нас в покое, дон Гамелиндо… Он спасен… Не входите… Займитесь священником…»

«Все к лучшему в этом лучшем из миров», – звучало на мотив джиги в голове Брауна, в самый потайных извилинах серого вещества. Присутствие священника означает немедленные похороны. Принесенный служанкой бульон показался превосходным, особенно по сравнению с последним глотком воды в груди утопленника. «Дайте, я проверю вам пульс, – сказал Харрис. – Знаете, я изучал медицину в Новой Гвинее…»

– Как? – глупо спросил Браун.

– Слишком долго рассказывать. Ваше сердце в полном порядке, археолог. Жаль. Можете продолжать измерять задницы идолов.

– Но, в конце концов, – сказал Браун, резко сев на кровати, – что все это означает? Я слишком долго спал, а дальше?

Он сделал вид, что хочет подняться. Но сильная рука Харриса вынудила его лечь.

– Эй, не так быстро… Отдыхайте… Здесь я распоряжаюсь… Ваша болезнь могла оказаться очень серьезной, для некоторых она стала слишком серьезной… Понимаете?

– Нет.

– Ладно, со временем поймете. А сейчас спокойствие, фруктовый компот, кружка пива… Вы слышите, Рамона? Pronto!

Лишь одно омрачало быстрое выздоровление Брауна. Он не отрывал глаз от широкого лица Харриса, искаженного горечью, глотавшего слезы, которые выступали на глазах, не скатываясь по щекам, жевавшего что-то с мрачной ожесточенностью, и все же жизнерадостного, ласкового, дружелюбного. «С какой радостью он убил бы меня, – спокойно думал Браун. – И разве он не был бы прав?»

Все просто на этой прокаленной солнцем земле. Только что была засуха, страдание жаждущего мира. Плотные облака угрожающего цвета проплыли над лагуной, заволокли горы. Удар грома прорвал тоску. Большие теплые капли тихо обрушились на озеро, подняли пыль в полях. И вот посыпались бесчисленные водяные стрелы. Так неожиданно все и происходит. Когда-то на дороге в Посовьехо двое влюбленных укрылись под одиноким деревом, старым кипарисом, насчитывающим добрых шесть столетий. Хлестал ливень. Влюбленные в свадебных нарядах прижались друг к другу. Их влекло друг к другу, но они должны были повенчаться только в Сан-Педро. «Так хорошо», – думалось им. Белый огненный шар упал в старую листву, оставил черный змеящийся след на стволе дерева, и обрушился на пару. Когда молодых людей нашли, они держались за руки и были обожжены с одной стороны, он слева, она справа. На старое дерево прибили два креста. Написали имена: Понсиано (остальное стерлось), Кристина (остальное отломилось), «молитесь за них». Это были красивые, славные молодые люди. Такова жизнь. Asi es la vida.

Так размышлял в полудреме дон Гамелиндо, усталый после тяжелого дня. Глубоко опечаленный, одетый в подобающий случаю гротескный черный костюм, довольный, что сумел оказаться полезным – бесплатно, – потому что был необходим организатор. Телеги тряслись по плохой дороге; полуголые мальчишки на лошадях (довольные, что им дали важные поручения) скакали по жаре. Смотрите: разбуженный в семь утра, в восемь дон Гамелиндо отправился на своем рыжем коне в Посовьехо за доктором Ригоберто Мерино, отправившемся в путь в серой габардиновой куртке, городском котелке на горделивой гнедой кобыле Арабии, купленной за три тысячи пиастров, сеньор!.. Доктор Ригоберто Мерино охотнее выслушивал служанок, чем осматривал останки покойных. Рамона объяснила, что на вчерашний ужин открыли прошлогоднюю консервную банку оливок; и что три года назад в ее родной деревне несколько человек умерло, отведав рыбных консервов, si, сеньор! Мелита, в слишком короткой юбке, открывающей мускулистые ноги, с влажными руками, широкой распухшей шеей, мелкими крепкими зубами, торчащими вперед, рассказала о нескольких аналогичных случаях. Доктор Мерино прервал ее, чтобы осмотреть ее десны и при этом не упустил случая потрепать ее по заднице. Он пригласил ее в воскресенье, к концу приема, ибо ей явно не хватало витаминов. Мелита пообещала обязательно прийти, не сводя с него глаз с поволокой. Она шмыгала носом, моргала, шептала: «Virgen santisima, Virgen purisima…»[27] Прежде чем подписать разрешение на захоронение, врач получил свои сто пиастров от дона Гамелиндо. «Острое пищевое отравление» и т. д., этот краткий, написанный каллиграфическим почерком текст был украшен размашистым росчерком. Дон Тибурсио, председатель муниципалитета Сан-Бласа, прибывший в синем комбинезоне прямо из своей мастерской, подписал разрешение не читая, потому что не умел читать… «Никаких подозрений, товарищ?» – все же спросил он у врача. Замешательство маленького человечка с благородным профилем нахуа, выводившего буква за буквой свою подпись, позабавило доктора Мерино. «О чем вы, companero?» – снисходительно бросил он.

Дон Гамелиндо сам отправился в Сан-Блас, чтобы выбрать гробы, подобающие верным друзьям. В лавочке дона Куаухтемока «Ключи от Царства» среди дешевых домовин всегда имелась в запасе пара дорогих гробов, больших, потому, что для маленького роста они годятся, а наоборот, не правда ли? – совершенно невозможно. Здесь у каждого свой рост, но надо, чтобы там для человека было достаточно места. Можно отказать ему в месте под солнцем, сударь! Но только не в могиле! Торговец знал, что безносая прибирает чаще сразу двоих, чем одного, и если не в один день, то за две недели, уж поверьте. Два ящика для трупов были сделаны из хорошей сосны, привезенной с другого берега озера, изнутри обиты серым шелком, с красивыми медными ручками. Дон Куаухтемок и дон Гамелиндо торговались добрых четверть часа, попивая при этом текилу, чтобы согреться, и кока-колу, чтобы охладиться, за счет продавца, как положено. Торговались они серьезно, хотя и дружески. «Настоящий шелк, дон Гамелиндо! Вы знаете, сколько сейчас стоит шелк в городе? Нет, вы не знаете! А медные ручки – больше таких не делают! Это последние, кум, они остались у меня еще с довоенных времен!» За третьим стаканчиком дон Гамелиндо все же добился снижения цены на 42 %; продержавшись до пятого стаканчика, он получил бы 50 % скидки; но если дон Бруно был его другом, то дон Куаухтемок уже девятнадцать лет как являлся его compadre, кумом. Выгодная сделка для обоих, причем дон Гамелиндо согласился на нее из чувства дружбы, ничего не получив для себя лично.

Камешки рикошетом летели в озеро из-под колес телеги, запряженной мулами, которая везла два красивых гроба под ярким праздничным солнцем, под управлением посвистывающих и напевающих мальчишек.

Священник, отец Макловио, пообещал быть к четырем часам и теперь тоже трясся на своем муле с притороченным к седлу чемоданчиком, где лежало культовое облачение. Он похвалил донью Лус, соорудившую импровизированный алтарь в столовой, где, окруженные свечами и цветами, стояли два гроба; цветов было так много, что их дикий аромат заглушал трупный запах. Роскошные похороны, нечастые в его приходе, где умирало немало бедняков, слишком много детей, но мало людей обеспеченных. По правде говоря, Баттисти не были богачами, они довольствовались необходимым; но более делового владельца плантация бы легко обогатила.

Во всяком случае, люди весьма уважаемые: натурализованные итальянцы, живущие (жившие…) без скандалов, не причинявшие никому зла. Отец Макловио знал, что они были атеистами, потому что читали слишком много книг – греховная вера в науку; но, в конце концов, Святая Церковь все равно торжествует, и священник просит небеса смилостивиться над душами закоренелых грешников, которым предстоит держать ответ перед Господом.

Браун, пользовавшийся всеобщей симпатией из-за своего, возможно, чудесного выздоровления, держался в этот тягостный день с подлинным мужеством благодаря алкогольным напиткам и изысканным кушаньям, которыми время от времени потчевал его Харрис. Браун сделал много снимков покойных, пообещав прислать фотографии, если только пленка не засветится, чего, увы, можно было опасаться… «Тот, кто при жизни был доном Бруно Баттисти» (как говорили в этом краю), великий путешественник, великий труженик, образованный человек, culto[28], любезный сосед, лежал на смертном одре с лицом серьезным и спокойным. Выступал выпуклый лоб, в не полностью закрытых глазах крылось нечто загадочное; на сжатых губах застыло презрительное выражение. По крайней мере, так думалось Харрису, который часами, скрестив руки, нахмурив брови, смотрел на лица усопших. Дарья была красива. Как уже немолодая женщина могла обрести эту девичью красоту, снежную белизну, точеную чистоту? Она чуть улыбалась. Многие мертвые улыбаются, возможно, это лишь результат окоченения мышц, но почему последняя улыбка вызывает мысль об освобождении? Харрис заметил, что подобное выражение порой возникало на лице Ноэми, стоящей рядом с ним, обхватив рукой подбородок, с застывшими расширенными глазами.

Ресницы ее не дрогнули. Ничто не удивило ее в этой неожиданной развязке – как будто сбылся ночной кошмар. Известие, осторожно сообщенное ей доньей Лус, она восприняла с детской простотой. Только будто вся иссохла, как лишившееся сока растение. «Это должно было случиться, донья Лус, я так долго этого ждала! Но почему я осталась?» Старая индианка считала подобное предвидение естественным для простой души. «Благодарите Бога, доченька», – сказала она. «Ох, нет», – сурово ответила Ноэми и странно усмехнулась.

Похороны состоялись вечером на пустынном кладбище, где покоились члены трех десятков семей, живших поблизости, и несколько детей работников плантации. Это Харрис воспротивился перевозке останков в Сан-Блас. «Если бы я помер здесь, то хотел бы, чтобы здесь меня и похоронили… Они думали так же, и не спорьте!» Священник не возразил. Наши бренные останки лежат повсюду, это о душе следует заботиться. Незаметное кладбище располагалась на полпути к Лас Калаверас. Склон спускался к сьерре. Землю на откосе нельзя было обрабатывать, на нем беспорядочно выступали голые скалы. Слишком большое кладбище для немногих мертвецов. Кресты были почти незаметны; безжалостное солнце выжгло растительность. Лишь отдельные кактусы росли тут и там. После дождей могилы покрывал ковер великолепных диких цветов. Переменчивое кладбище! В день Всех Святых семьи, собиравшиеся на поминки в полночь, оказывались в удивительном уединении; их дрожащие на ветру свечки казались столь же далекими, что и иные звездные миры.

Работники дона Бруно вырыли только одну могилу. Дон Макловио в белом облачении прочел молитву. Женщины и дети стояли молча. Моника и донья Лус поддерживали Ноэми, которая в этом не нуждалась и удивленно шептала: «Саша, Саша…» (и думала порой, что это не на самом деле, что Саша сейчас придет, как было всегда в ее жизни… Но, почему?). Три десятка печальных сосредоточенных человек со смуглыми лицами толпились позади важных людей: дона Гамелиндо, Брауна, дона Харриса, элегантного врача в серой габардиновой куртке. После окончания церемонии Ноэми, как ей подсказали, бросила первую горсть земли, неудачно, между двумя гробами. Донья Лус, похожая на старую волшебницу с мрачными заострившимися чертами лица и серебристыми волосами, сказала ей: «На гроб вашего мужа, доченька», – и направила ее руку со второй горстью земли. Старейший друг, дон Гамелиндо, показал себя хорошим могильщиком – и кто, кроме самого верного друга, мог быть лучшим могильщиком? Он отдувался, его затылок побагровел, когда он наклонялся, глубоко вонзая лопату в сухую светлую землю. «Adios, дон Бруно!» Всем присутствующим был слышен его властный голос, земля падала на крышку гроба с грохотом канонады, как положено. Не зная имени Дарьи, дон Гамелиндо остановился и вытер лоб красным платком, чтобы очень тихо спросить у Харриса. Затем громко произнес: «Adios, донья Мария!» – и снова полетели комья земли. Горсть земли, брошенная дрожащей рукой Брауна, упала почти бесшумно. У Харриса она издала глухой звук. Пеоны энергично довершили дело. Ястребы низко летали в розовом небе.

Дон Гамелиндо, передохнув, смиренно обратился Ноэми:

– Если сеньора захочет продать землю, никто не предложит цену лучше, чем я.

– Что вы говорите? – спросила Ноэми с каким-то испугом.

– Сеньора ничего не продает, – сказала донья Лус, распрямив худые плечи.

Дон Гамелиндо поцеловал руки обеим женщинам: странную белую и старую коричневую. Затем вскочил в седло, помахал всем сомбреро и поскакал прочь широким наметом… Землю, в конце концов, выставят на продажу! У меня есть время. Жизнь – это терпение, деньги – терпение, земля – терпение! Adios…

Браун уезжал в сумерках, час спустя. Харрис и Моника проводили его до дороги. Над прозрачным озером висел серп растущей луны. Харрис, проявляя сердечность, спросил:

– Вы вернетесь в Калаверас, мистер Браун? Вы сможете остановиться у нас… Это не так комфортабельно, как здесь, но…

– Нет, – вяло ответил Браун. – Впрочем, моя работа окончена.

– Восстанавливайте силы, сеньор… Adios, сеньор, – смущенно сказала Моника.

Браун завел мотор. Фары автомобиля без прикрас высвечивали адские нагромождения камней.

Харрис обнял нежную и сопротивляющуюся Монику. Серп луны дважды дрогнул, на небе и в воде. «Моника, – сказал Харрис глубоким, незнакомым голосом, – Моника!» Молодая женщина почувствовала, как никогда прежде, что он любит ее. Радость разлилась во всем ее существе. Она увидела его искаженные страданием черты. Приблизила к нему свое лицо, смутно различимое в сумерках, спокойное и страстное. «Если тебе хочется плакать, Харрис, поплачь… Тебе будет легче». Она почувствовала, как он посуровел. И усмехнулся: «Мне плакать? Что ты удумала?»

Перевод с французского Ю. В. Гусевой

Послесловие

Неумолимость

I.

Вы часто испытываете страх? Где его место в вашей повседневности? Откуда он приходит? Легко ли с ним справляться? Удается ли?

На что вы надеетесь? Откуда надежда является? Куда девается? Часто ли сбывается? Как уживается со страхом?

Приходилось ли вам ощущать свое тело – члены, органы, кожу, лицо, мозг – системой множества деталей, связанных тысячами уз, омытой лимфой, оживленной кровью? И (как, возможно, порой вспоминается) – одаренной душой? Вы ощущаете себя? Свое я? Такое уязвимое. Так бесконечно любящее себя. И жаждущее жить.

А случалось ли видеть себя частью иной системы? Вот этого любимого – зависимой деталью агрегата, послушной действию других его узлов? И – движущей детали, вверенные ей. Подчиняясь импульсам, повинуясь приказам. Исходящим от силы, знающей, что вы живы и разумны. Но безразличной к этому. И решающей через вас свои – неведомые вам – задачи.

Доводилось ли вам служить? Служить радостно! Не благополучия ради, но общего великого дела для. С готовностью к жертве – до полного износа и сброса в утиль. Порой – под скорбный гул других деталей, сполохи искр и стон заклепок. Порой – под скрежет и вой их проклятий. А то и в молчании.

Чего боится деталь? К чему стремится? Каково это, осознать себя – ею? А ею – себя? И к чему ведет понимание, что великое дело – ложь? А система – служит вовсе не светлой цели, ради которой, а только самой себе.

Деталь подчинится? Восстанет? Или – отвалится, скроется, затаится вне системы, в дальнем углу, где есть только ее цель и ее дело?

Простите мне эти вопросы. Они здесь только потому, что я знаю: задают их себе и друг другу не все и нечасто. В том числе – в этой книге. Но те, кто задает и отвечает – ее главные герои. И среди них – автор. Виктор Серж – человек удивительной и суровой жизни. Ответивший на них. Своими книгами. И всей судьбой.

II.

Он был из тех, о ком революционеры-государственники устами Коссидьера говорят (как тот – о Бакунине): «на первый день революции – это сокровище, на второй его следовало бы без лишних слов расстрелять».

А революционеры-либертарии (не путаем с либертарианцами!) считают их сокровищем, пока целы.

Его настоящая фамилия – Кибальчич. Он – родня Николаю Кибальчичу, что ваял бомбы «Народной воли». Отец его, Лев – кавалергард и участник той же организации – избежав печальной судьбы соратников, бежит в Европу. И кочует по ней «в поисках хлеба насущного и хороших библиотек – между Лондоном, Парижем, Швейцарией и Бельгией».

Там-то в 1890 году и является на свет младенец Виктор.

Его мать – учительница Вера Подревская прививает ему любовь к литературе в «дешевых изданиях Шекспира и Толстого».

Повзрослев, юноша включается в политику, примыкая к Рабочей партии. Пишут и о его связях с эсерами. Оно и не странно. Ведь они наследуют идеям народников и методам «Народной воли», в которой состоял его отец.

Но вдохновляет Виктора великая мечта о воле и мире без власти. Ее прагматичный практицизм и высокий романтизм. Тогда «поэзия нам заменяла молитву, – напишет он в книге «От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера», – она вдохновляла нас, будучи созвучна нашей постоянной жажде возвышенного». Идеи анархии он воспевает под ником Le Rétif – Строптивый – в газете «Le Révolté» («Бунтарь»). Пишет и для французского издательства «L’Anarchie» («Анархия»), редактором которого становится.

Здесь, в редакции «L’Anarchie» знаменитый Жюль Бонно, прорвавшись сквозь кольцо полицейских после громкой операции в Лионе, встречает группу готовых на всё бойцов и формирует из них свой отряд.

А после – на квартире Сержа и его подруги Риретты Мэтржан – скрывается после атаки на банк «Сосьете Женераль». Виктор отрицает его методы, он пускает из солидарности. Вскоре тот исчезает. А полиция находит забытый им револьвер.

Виктор в тюрьме. Его объявляют «мозгом банды Бонно». Это не так, но приговор суров: пять лет. Отсидев, он едет в Испанию, где служит в типографии и участвует в забастовках и неудачных восстаниях.

Тут он и берет псевдоним Виктор Серж. Подписывает им, то ли статью «Свержение царя» в издании «Terra y Libertad» («Земля и воля»), то ли – текст в защиту Фридриха Адлера, который крича «Долой абсолютизм, мы хотим мира!» убил премьера Австро-Венгрии Карла фон Штюргка и приговорен к смерти.

В феврале 1917-го Виктор едет во Францию, надеясь пробраться в революционную Россию. Но попадается. И 18 месяцев сидит под арестом. Но в 1919 году его обменивают на французского офицера, взятого ЧК. И он приедет в Россию, умытую кровью и истерзанную террором и хаосом.

Вообразите сюжет. Вот – он. Сходит с поезда на Финляндском вокзале. А вот – большевики. Держат курс на диктатуру одной – собственной – партии.

Меж тем, на Северную Коммуну идет генерал Николай Юденич. Город в ужасе и голоде. Он ощетинен штыками. События и дух тех дней Серж блестяще передаст в книге «Завоеванный город». Ему чужда красная бюрократия и власть большевиков. Но он влюблен в революцию. И, считает, что спасти ее могут только они. Поэтому и вступает в РКП(б). Впечатления о первых месяцах Республики Советов более или менее внятно передают Поль Вайян-Кутюрье, Жорж Дюамель, Леон Муссинак и Жак Садуль в его «Записках о большевистской революции». Но роман Сержа мощнее. Ведь в стане борцов за новый мир он не гость. А боец. Но, считая лютость гражданской войны страшной неизбежностью, он отвергает террор в мирное время, как «безмерную развращающую ошибку».

Он работает в Коминтерне, ведомом Григорием Зиновьевым и Анжеликой Балабановой, не оставляя литературную жизнь. Публикуется в европейской печати. Общается с Маяковским, Мандельштамом, Есениным, чей труп в «Англетере» видит одним из первых. В решающих для страны 1920-х годах Серж участвует в идейной борьбе на стороне противников Сталина – Левой оппозиции, созданной Львом Троцким, Карлом Радеком, Христианом Раковским и другими видными деятелями, куда хоть и недолго, входят Григорий Зиновьев, Лев Каменев и Надежда Крупская.

За участие в оппозиции в 1928-м его исключат из РКП(б). В 1933-м арестуют. И после восьми месяцев в тюрьме вышлют на Урал. А в журнале «Урал» – о, гротеск! – в 1989-м выйдет его роман о репрессиях – «Дело Тулаева». Первая публикация Сержа в России. А в 30-х он неустанно пишет прозу и стихи, но – «в стол». Остальное его время, пишет его биограф и переводчик Ричард Гриман «проходят в добывании хлеба и дров». Серж и его семья без средств. И без возможности их найти. Его жена Люба, героически деля с ним победы и беды, сходит с ума. А Виктор пишет романы «Завоеванный город», «Обреченные», «Буря» и книгу стихов «Сопротивление», посвятив ее товарищам по ссылке.

…ты сражался за свое спасение сам,

вместе с Чапаевым, Фурмановым,

с моим дружком Митей, ссыльным пьяницей,

на Урале, высвеченном рассветами, —

но и это вам не удалось.

И ваша горящая кровь гражданских войн,

и ярость ваших сердец, партизаны,

всё оказалось бы забыто, бедняги,

если бы не нашлись бойкие авторы,

услужливые охотники за славой и деньгами,

и не превратили бы это в незабвенные сценарии и романы…

Но Серж – не из этих последних. В стихотворении «Задыхающийся» поэт горюет о крахе надежд русской революции, расстрелянных у сталинской стенки, но расписанных по трафарету дешевыми чернилами советской пропаганды.

…«Гражданин! Куда они дели весь воздух, а?»… – вопрошает Серж. Ответа нет. Как и воздуха свободы. А значит, больше нечем дышать. Ни ему, ни соседям. Их образы войдут в книгу «Полночь века», написанную в 1939-м.

После убийства Кирова и начала Большого террора, Виктору грозит смерть. Его спасает ходатайство французских социалистов и «писателей-друзей СССР» Андре Жида и Ромена Роллана. В 1936 году ему разрешают уехать.

Но рукописи изымают. Сохраняются лишь стихи, которые он знает наизусть. И «Завоеванный город», переданный за рубеж тайно – частями – что во многом определяет структуру романа, сложенного из новелл, связь которых между собой видна не сразу.

Во Францию Сержа не пускают. И он селится в Бельгии с помощью видного политика и гуманиста Эмиля Вандервельде. Он вновь в борьбе. Его главный враг – тоталитаризм, что торжествует в Италии, Германии и СССР. О нем он «громко говорит правду, продолжая традиции русской революционной интеллигенции в момент, когда голоса русских коллег заглушены…»

Эта возможность есть. И он использует ее до конца – до падения Бельгии и Франции в 1940-м, когда Серж и его сын Владимир в «скорбном потоке слез» беженцев, спешат в Марсель и дальше – прочь от Гестапо, лагерей, смерти.

Победа нацистов – в том числе следствие политики сталинского Коминтерна, погубившей демократию в Германии, а после едва не приведшей к гибели международное левое движение. И это новое личное горе Сержа.

«Вот аллея нищих, – пишет он, – собравшая остатки революций, демократий и раздавленных умов». Ожидая отъезда на Вилле Бель-Эйр, он толкует с Андре Мальро и играет в сюрреалистические карты с Андре Бретоном. Первый останется во Франции и станет видным деятелем сопротивления. Второй укроется в Штатах. А Сержа с сыном примет Мексика.

Здесь он напишет важные тексты. В их числе – уже упомянутый роман «Дело Тулаева», который после назовут «уникальным детективом, где описан механизм работы сталинского аппарата» – системы подавления и контроля.

Исследователи считают, что «в этой книге нет другого героя, кроме страдающих масс», а «их запуганные вожди-бюрократы блестяще списаны с самой жизни». Роман навеян смертями Кирова и Троцкого, вскоре после убийства которого и написан. К этому времени их пути расходятся. Троцкий считает, что Серж «мирится с центризмом». Да, он отчасти пересматривает свои радикальные взгляды. Но остается убежденным противником эксплуатации и тоталитаризма.

Иные биографы включают роман «Дело Тулаева» в число книг, сформировавших жанр «агенты Коминтерна, в ужасе рвущие со Сталиным», который «используют чтобы убедить американских читателей в опасных последствиях русской революции». Но разве новость, что пропаганда легко «кооптирует», выворачивает и использует в интересах хозяев фактически любой текст?

Что же до разрыва со Сталиным и бегства, то «Дело Тулаева» отчасти перекликается с романом «Когда нет прощения», написанным в 1946 году и ждавшим издания до 1971-го, когда он впервые вышел во Франции.

III.

Эта книга пронизана отчаянием. Его истоки – в биографии автора.

Он живет и пишет в эпоху прекрасных обещаний и страшных поражений революционного движения: в 1921-м – разгром Кронштадтского восстания; в 1923-м – крах попытки начать мировую революцию в Болгарии и Германии; в конце 1920-х – триумф Сталина над оппозицией, потом – «великий перелом» – репрессии против крестьян и интеллектуалов, колхозы. В 1933-м – победа Гитлера. Дальше – суды над «антисоветчиками-троцкистами» и тотальное подавление в СССР и намека на инакомыслие. В 1939-м гибель Республики и анархического эксперимента в Испании. В 1939-м – советско-германский пакт. В 1940-м – убийство Троцкого. И, конечно, Вторая мировая – гибель тысяч соратников Сержа. Это – исток первый.

Второй – свой, подкожный опыт утраты иллюзий и надежд – преследования, тюрьмы, ссылки, лишения и изгнания. Виктор, как и многие подобные ему, не читая и споря, а лично проживает ситуацию, когда дело всей его жизни – Революция – желанное живое свершение – гибнет под катком революции-структуры, революции-бюрократии, революции-формальности. Леденеющей, звереющей и истребляющей своих, не желающих вписаться в ее лживый формат. Он, наверное, мог. Но не стал. Не пошел через крушение мира насилья, в мир насилья новый, иной. Где, кто был ничем, стал всем. И повел свой последний, решительный бой. Пугая род людской таким избавленьем.

Третий исток – послевоенное торжество тоталитарной версии социализма по ту сторону железного занавеса, и традиционного капитализма – по эту. С их эксплуатацией, машинами тайного сыска, войны и пропаганды. При отсутствии в мире масштабных либертарных проектов, способных быть ориентиром для такого человека как Серж.

Утрата исторической перспективы на фоне могущества чуждых сил – это ли не повод для отчаяния? При серьезном отношении к ней, как к ценности.

Таковы три источника и три составные части отчаяния Виктора Сержа, сквозящего в романе «Когда нет прощения».

IV.

Автор не преувеличивает. Прощения правда нет.

– И не может быть! – воскликнет кто-то, – В мире, где нет Бога! Ибо – откуда взяться-то? Коли кругом одни звери, машины и люди. Но и те, и другие, и третьи – все не по этой части.

Да, искать в этой книге христианскую ноту, пожалуй, не стоит. Лишь порой слышен ее дальний отзвук в рассуждениях о свободной воле, природе добра, о том, что «когда царствует смерть, мы имеем право думать лишь о жизни» и «реальное могущество принадлежит не мраку, не камню, а жизни». А известно: и путь, и истина, и жизнь – Христос. Но, во-первых, Он здесь не назван. А, во-вторых, всё это – умозрения героев.

А реальный их опыт (как и там, где читатель сейчас) – безжалостность провокаторов и шпионских сетей вчера, сейчас и завтра. Будни осажденных крепостей. Когда-то – Ленинграда, а вчера – Кобани. Кровавое столкновение тоталитарной бюрократии и сопротивления ей в XX и в нашем веке.

Безжалостность описана в романе достоверно. Она знакома автору. Как и чувства детали, чудом обретшей волю к побегу и совершившей его.

Как и страх. Читатель легко его ощутит. Стоит лишь включить воображение, и представить себя на месте героев. Здесь он – антипод не радости и смелости; но тоски. Изнуряющей, как тяжкое бремя, тоски о желанных, но недостигнутых целях и несбывшихся великих прорицаниях. Потопленных в рутине убийств и готовности идти на убой. Страх, присущий рискующему головой. И – с трезвейшей ясностью сознающему опасность личного действия. Напряжение. Сосредоточенность. Готовность. Необходимость переиграть смерть. И – несущего ее врага. Это – не азарт удалого любителя, а расчет одаренного профессионала. Но не солдата Армагеддона, а «труженика конца света», как назовет его Серж.

Стать им несложно. Всего-то дел – «заставить мозг замолчать». И увидеть, что бывает, когда «тростник перестает мыслить». А еще – море «людей, спящих наяву». И, конечно, фокусника, что «с ученой мордой достает из цилиндра веселого монстрика с черепом вместо головы и семью мягкими лапками, представляя его публике: Herr Geopolitik!» – господин Геополитик! Почтенная и образованная публика в восторге. Все кричат: «Ах, ах! Геополитика, мой друг, геополитика! Куда ты идешь, я знаю: навстречу пуле в задницу…»

Так не наплевать ли на знак: «”Внимание! Смертельная опасность”? Еще одна маленькая смертельная опасность… Вот шутники».

Впрочем, чаще слышна не шутка, а ложь. Она описана чудно. Вписана. Прописана. Люди лгут легко. Как и говорят крайнюю правду. Кто – спасая свою жизнь. А кто – еще и того, кто невесть как стал дорог. Или – ради должности или награды. А то – чтоб убить и обокрасть. Пристроить нужного человека. Добыть денег. Спастись… Спастись…

При чтении прекрасной конституции – кто смеет думать об амуниции? В мире беспредельной проституции – разве мудро доверять полиции?

В этом романе тонко рассказаны инстинкты. Что главнее их? Борись за жизнь! Откуси врагу руку с пистолетом! Вырви глаз, кадык, сердце. Убей его. И его любовь. Он ее и сам бы убил, если б дали приказ. Жалея ли? Поняв ли, что-нибудь? Неведомо.

Но приказа нет. Так что можно поговорить. О разуме и истории. О том, что космос бредит, и это уже не остановить. О силе земли, душе, красоте. О слабом, но неизменном свете, проникающем порой сквозь стены камер и склепов. О том, что нас озаряет.

Но и герои, и автор помнят: оружие должно быть под рукой. Если повезет, оно пригодиться. «Значение оружия для жизни человека можно сравнить лишь со значением бумаги», – учит Серж. Но и в эпоху, когда мандат наделен мощью многотонной бомбы, его почти безмерная власть может уступить власти пулемета.

Ни мига релакса. Ни грана покоя. Никакого доверия никому. Иначе – смерть. Разговор о ней и о цели – один из главных диалогов книги Сержа.

И о том, что когда всё так, могут ли люди любить? Как? Если знают, что штабы уже изучают театры военных кампаний, просчитывают жертвы первого удара; ресурсы второго и третьего года: сколько – руин, сколько – детей, сколько – солдат. Ведь, как и прежде, «человек – атом силы армий»…

Тайные службы сочиняют меры охраны себя и владык. И дьявольскую феерию ложных заговоров. Столько-то арестов; столько мест заключения; столько клещей и палачей; такие-то меры дознания; столько-то – признаний и оговоров; приговоров и казней показательных и тайных. И – надзор: электронная слежка; контроль коммуникаций; доносы, доносы, доносы.

Вопрос: «ничего подозрительного не обнаружили?»

Ответ: «всё подозрительно».

Обычный пароль на КПП страны, где если б у обочин ставили кресты в память обо всех убитых, они протянулись бы через весь континент, до горизонта, до полюса.

Система должна работать. Значит – изоляции и ликвидации… А вы (ведь до вас очередь пока не дошла?), может, и знать не знаете, как это бывает? А оно может случиться. В любой момент. Хоть сей секунд. И понять не успеешь – кто предал или убил. Жена, милый друг, умный гость. Может, еще услышишь: «…ничего не поделать… наберитесь терпения, уже недолго… Я действовал согласно приказу, поверьте…»

Ну, и, конечно – декорации. И непременно – манипуляции.

Службы управления массовым выбором. Мастера анализа общественного мнения. Еще большие мастера его формирования. Гении медиа-кампаний. Виртуозы фильтрации информации, редактирования и цензуры реальности. Методы создания и внедрения клише добра и зла; мифов о героях и злодеях, образов отважных борцов и продажных подлецов, великих вождей и людей-гвоздей, счастливых, когда молотком – по шляпе. Забытые дружбы, разбитые семьи, за и против, отец на сына, брат на брата, стороны баррикад, линии фронтов, оскал зубов, вопли и рукоплескания. Вот – их работа.

А вот и мудрец, что на мещанский вопрос «а скоро победа?» скажет прямо: «Наша победа не на земле и не во времени, она в бессмертном Расовом принципе». Или – «в великом Учении Ленина-Сталина». Или – в священной Частной Собственности. Ну а госпожа или товарищ оправит слова эти в рамку и повесит над колыбелью сына…

Зловещ и опасен системе тот, кто это понимает.

Повстанец ей лишь досаден. Он отвлекает. Его надо одолеть. Сделать нужным. Использовать труп и имя: изверг, шпион, враг народа.

Куда опасней понявший и – скрывшийся. Система не может позволить бежать от себя. Ее девиз – найти и обезвредить. Будь ты хоть герой, хоть автор.

Замыслил побег? Откажись от всего. Бежишь? Будь готов ко всему.

А это трудно, если с тобой – женщина. Ты не в силах контролировать каждый ее шаг, слово, поступок. Она звонит по телефону, когда нельзя. Встречает другого любовника и говорит с ним, когда смертельно опасно. А рядом еще и маячит странный автомобиль. Ошибки и угрозы сцепляются в цепь, на нее нанизаны подозрения: «его убьют… меня убьют… он меня бросит… она меня сдала… как спастись… деньги, деньги, деньги… врут, что шпионы не ограничены в средствах». Она в панике. И унять ее – особый тяжелый труд. А сил, как и денег, у тебя в обрез.

Ну – да: фокусник верит в свои трюки, в тайны, коды, уловки, молчание, монстров, маски, игру. Но трюки копируют, тайны продают, коды вскрывают, уловки не работают, молчание нарушено, монстры в плену, маски срывают легче, чем лица, копирку, через которую печатали тайные депеши, бросают в мусорные корзины, игра не стоит свеч.

Ресурсы Системы, в отличие от твоих, безмерны. Ее мощь – в дисциплине верных ей деталей, умеющих многое и готовых на всё.

Она чувствует попытку самоопределения. И если ты не успеешь, успеет она. Так погибли тысячи. И сам Старик, стратег, трибун, герой истории и книги. Кто он – Старик? Троцкий? Видимо. Но если в истории он – глыба, то в книге – эпизод большой войны.

Мир этой войны – предвоенный Париж, блокадный Ленинград, крах Рейха, салоны пароходов, равнодушная сытость Америки, спасительная мексиканская глушь… Везде и полуграмотный солдат, и страстный пилот, и генерал контрразведки, и вообще – почти все – думают либо об атаке, либо о бегстве. И мы уже знаем, почему в их скудно обставленных приютах на ящике из-под консервов – кривой нож и наган. Оружие должно быть под рукой. А дальше? Твоя любовь гибнет от тифа голодной зимой, а соседи крадут подстилку с кровати, где она умерла, саму кровать, пару книг, зубную щетку…

Дальше – только могилы. Порой говорящие с нами о бренности сущего.

Принцип: поражение – маневр; отступление – подготовка к атаке. Стратегия – схватка воль. Где враг жесток технически, мы – дики. Прежде всего – с собой. Что нам стоит сказать: «товарищи, расстреляйте меня, как и остальных!» О’кей? Вот уже и она – грань, за которой таится безумие.

Длинные описания пейзажей, построек, нравов, море деталей, свет, тени, лица убийц, боль жертв, плеск воды, иллюзия защиты, утрата осторожности, афоризм за афоризмом, танец привидений. Но Партия всё равно вас найдет.

Зачем люди делают это друг с другом? Что ими движет? Что ведет? Не помешательство. А суровая, непоправимая нормальность. Бездонный, как подвалы Альтштадта и влажный, как заросли Мексики родник ужаса.

Зачем всё это было? Тайные сговоры. Обрывки идей. Измена и святотатство. «Высшее управление Образования, Психиатрическая служба Здравоохранения, Политическое руководство Армии, Политбюро, Институт Долголетия», хранящий кадры власти, истребляющей свои кадры.

Герой Сержа говорит прямо: «если бы у меня был справочник по археологии, я бы с удовольствием вырывал из него страницу за страницей и развеивал клочки по ветру над этими руинами». Само-собой! И вот – оно: «все страницы жизни вырваны…»

Допустим. Но как быть со списками убитых и убийц? Как не встать на путь, ведущий туда, куда точно не надо идти, плыть, ехать, лететь, бежать?..

Ответа нет. Как нет прощения. Но, возможно, еще есть силы. Тогда «на ветру хлопает дверь в никуда», и ты, как герой Сержа, кричишь: «НИЧЕГО!» И понимаешь величие этого слова.

V.

Не случайно он вкладывает в уста одного из героев, очевидно, собственную мысль: «Мы слишком старались погасить умы. Старая революция умерла, говорю тебе, нужна другая, совсем другая, и я ее не вижу».

Но, это «не вижу», не значит, что ее нет.

А только лишь, что и Серж открывает нам душу. Спрашивает: как жить, если вера в революцию – это вера в великое созидание, но строить нечего?

Что теперь делать писателю? И что есть писатель? – вопрошает он.

Мерзко думать, что твой дар паразитирует на жалком, пустом, ни на что не годном создании… Противно подчинять в себе писателя такому существу. Кропать заказные тексты на злобу дня? Что ж, хорошо, коль они дурны. А если – блестящи? Вот где драма. Вообразите: автор, живущий в жалком человеке – умней, честней и одаренней его. Порой, он взлетает до мастера – дерзновенного, проникновенного, парадоксального. В его книгах, сработанных на заказ, истинно бьется жизнь, дающая им блеск и силу.

Он может стать гением хоть красного реализма, хоть буржуазного авангардизма. И наоборот. Превратиться в грозу цензоров и аналитиков спецслужб. Или – в кладезь успеха издателей и хозяев журналов. В его текстах всегда будет то, что они упустят.

Чтоб не трусить этого, он будет пить. И нести такое, за что добропорядочная публика проклянет его по обе стороны железного занавеса. А прочая – прославит.

А проспавшись он напишет такое… И в героях этого его друзья узнают себя прошлых и нынешних. Таких, что кто-то усомнится: а подавать ли ему теперь руку?

Но при этом он будет коммерческим автором блистательных заказных поделок. Что ж, в своем последнем романе Серж обсуждает и такой вариант. И не осуждает его. А просто к нему не готов. Не только потому, что тогда пришлось бы отказаться от титула, присвоенного ему другом – именитым испанским мятежником Хулианом Горкиным: вечный скиталец в поисках идеала. Но и потому, что нельзя было бы сохранить беспристрастность – остаться тем, кого Серж больше всего ценит в прозаике – свидетелем эпохи.

Но конец 1940-х оставляет ему горький выбор: либо – так; либо, следом за героем своего романа, спросить: «чью бы жизнь с удовольствием отдать за окурок»? И не увидеть вокруг никого, кроме себя. И тех, кто еще дороже.

Так что пусть он приходит – тайный посланец Партии. С ледорубом, удавкой и ядом. Автор готов. Ему бы только дописать до конца. И он – дописывает.

И этим – доказывает, вовсе к тому не стремясь, что верность идеалам и участие в политике не исключают ни талант, ни труд художника, но дополняют друг друга.

Как бы это ни печалило сторонников политически неангажированной литературы, часто ангажированные авторы создают образцы высокой прозы и поэзии.

Без сомнения, в их числе Виктор Серж. Как и всю жизнь с ранней бельгийской юности, и в Мексике он – поэт. До последних минут. В самом прямом смысле слова.

14 ноября 1947 года он несет сыну-художнику новые стихи. Не застает дома и послылает по почте. А через пару часов умирает в такси.

Владимир узнает об этом ночью. Спешит в полицию и видит: вот он – на столе. Его поражают башмаки отца: чистые, но – с худыми подошвами.

На лице писателя посмертная маска. Художнику доступны лишь руки. Их он и рисует.

А вскоре по почте приходят стихи. С названием «Руки».

И с ними – новое свидетельство неумолимости.

Не боясь, что это собьет ритм моего текста, скажу: цитирую их фрагмент (как и фрагмент «Задыхающегося») по сборнику «Сопротивление» (СМИ, 2015). И завершаю.

…вены на висках казненных на электрическом стуле

вскипают как сгустки бунтующей крови

под кожей, блестящей от пота,

который страшнее пота распятого Христа.

<…>

Я, изведавший пытки, ты, изведавший пытки,

мы всё же должны суметь, друг ради друга,

с одного конца времени в другой

бросить в неумолимое равновесие вселенной

хотя бы хрупкую мысль, знак, строку,

возможно, она не имела бы сути, свечения,

но она была бы!

Дмитрий Петров

Примечания

1

Да, сэр… В три сорок я получил для вас телеграмму… Да, сэр… (англ.)

2

Писем нет? – Нет, сэр. Не желаете ли, как вчера, ужин в номер? (англ.)

3

Нет… Я отправляюсь в Табарен. – Желаю удачи. (англ.)

4

Анахронизм автора – действие происходит в 1942 году. Советский поэт И. Уткин, чье стихотворение «Слово Есенину» цитируют герои, погиб в 1944 году, возвращаясь с фронта. – Прим. перев.

5

Свинины с фасолью (англ.)

6

Очень хорошо (нем.)

7

Принятие желаемого за действительное (англ.)

8

Дальние края (нем.)

9

Строки из стихотворения Ф. И. Тютчева (1803–1873) «Silentium!». – Прим. перев.

10

Жизненный путь (лат.)

11

Говорите по-французски? (англ.)

12

Немного (англ.)

13

Что за женщина! (англ.)

14

В легком темпе (итал.)

15

Смертный путь (нем.)

16

Трущоб (англ.)

17

Французский военнопленный (англ.)

18

Здесь: Подполье (англ.)

19

Здесь: старина (англ.)

20

Француз (нем.)

21

Хорошо, хорошо (исп.)

22

Правда? (исп.)

23

Добрый вечер (исп.)

24

Хорошо, хорошо (англ.)

25

Спасибо (исп.)

26

Старина (англ.)

27

Пресвятая Дева, пречистая Дева (исп.)

28

Культурный (исп.)

Content

Серж Виктор
Когда нет прощения

I. Тайный агент

II. Пламя под снегом

III. Бригитта, молния и сирень

IV. Конец пути

Послесловие Неумолимость

Примечания