Мари Фредрикссон, Хелена фон Цвейгберг

Любовь к жизни

© Fredriksson, Marie & Zweigbergk, Helena, 2015

© Ю. Антонова, перевод на русский язык, 2022

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2022

Предисловие

ВО ВЗГЛЯДЕ МАРИ Фредрикссон есть что-то особенное.

Я не перестаю думать об этом, когда в 2013 году мы встречаемся ранним осенним утром, чтобы обсудить возможность появления этой книги.

Я приехала на виллу семьи Болиос, расположенную в районе Юрсхольм. Здесь живут Мари и её муж Микке, их двое детей, Юсефин и Оскар, и кошка Сессан.

Мари будто бы излучает мудрость и даже некую загадочность. Кажется, на её жизненном пути встретилось то, что трудно передать словами. Головокружительные события. Километр за километром по Швеции и другим странам, погружение во мрак и путь к свету.

Я ловлю взгляд Мари и понимаю, насколько серьёзны её намерения. Она будет говорить не только ради себя, но и ради других. Одно из последствий обнаруженной у неё опухоли головного мозга – частичная потеря памяти. Теперь память постепенно возвращается, и Мари хочет воссоздать историю собственной жизни.

Но есть и другая причина.

– Я хочу, чтобы люди знали, – решительно произносит она. – Мне нужно поведать о том, каково это – пережить всё, что со мной произошло.

Мы сидим в прекрасном доме на белоснежном диване. В хрустальной вазе стоят белые розы. В интерьере – старинные вещицы и большой чёрный блестящий рояль. На стене – картина Эйнара Юлина[1], от которой трудно оторвать взгляд. Как и многие другие дома этого района, вилла семьи Болиос наполнена красотой и обставлена со вкусом. Заработанные деньги помогают осуществить всё задуманное.

Разумеется, мне очень хочется попробовать рассказать историю Мари.

Мы встречались с осени 2013-го до лета 2015-го, и за это время с ней произошло множество самых разных событий. Конечно, её жизнь и прежде нельзя было назвать спокойной, хотя Мари и пыталась всеми силами сохранять душевное равновесие. У неё состоялось сольное турне – первое с осени 2002 года, когда у неё обнаружили рак. Вместе с Микке она выпустила альбом «Nu!»[2], а также записала несколько треков для группы Roxette и отправилась в мировое турне, которое стартовало в России и продолжилось в Австралии и Европе.

Не нужно долго общаться с Мари, чтобы понять: она – настоящий боец, обладающий железной волей. Порой ей требуется помощь, чтобы дойти от одной комнаты до другой, – но при этом она готова объехать весь мир и предстать перед миллионами зрителей.

– А что ещё остаётся? – удивляется она. – Просто ждать смерти? Я сразу решила: этому не бывать! Ни за что не стану сидеть сложа руки и дожидаться приближения собственного конца.

И добавляет:

– Да и с голосом, чёрт возьми, нет никаких проблем!

На протяжении двух лет мы встречались дома у Мари. Она живёт недалеко от залива Стура-Вэртан, в районе Юрсхольм – самом роскошном предместье Стокгольма, где виллы стоимостью более десяти миллионов крон[3] обнесены высокими заборами и хорошо охраняются. Дом Мари – одновременно и уютный уголок, и её крепость. Сама она редко выходит даже в сад. После неудачной лучевой терапии почти не получается наступать на одну ногу – она слишком слаба. Мари боится упасть, и ей нужно на кого-то опираться.

Чаще всего мы с Мари садились за их семейный кухонный стол, пили кофе и заедали его несметным количеством булочек. Иногда, когда я подходила к окружающей её дом стене и ждала, чтобы меня впустили, я замечала букет цветов, оставленный каким-нибудь поклонником.

– О, от поклонников, – говорит Мари, когда я вхожу к ней с букетом и приложенным к нему письмом. – Они просто потрясающи!

С одной стороны, фанаты упрямы, а с другой – преисполнены любви и доброты. На сольные концерты Мари зимой 2014 года они съезжаются со всех концов света: из Аргентины и Дании, Голландии и Германии. Они проделывают весь этот путь лишь с одной целью: увидеть и услышать Мари.

Мы не торопимся. Ждём, пока слова и воспоминания, порой запрятанные невероятно глубоко, сами всплывут на поверхность.

– Ох уж эта болезнь, – часто вздыхает Мари, когда пытается что-то припомнить и беседа вдруг прекращается.

Как правило, сложнее всего ей даются имена. И места.

Но иногда Мари подбирает слова мгновенно. Как-то я заговорила о том, какой великой звездой она была, и тут же услышала в ответ колкое: «Была?! Я и сейчас звезда!»

Или вот ещё пример. Я подмечаю, какой дружной оказалась её семья и как она сплотилась, когда у Мари появились проблемы. Ответ вновь не заставляет себя ждать: «А мы и сейчас сплочённая семья!»

А однажды, когда она рассказывает о болезненных переживаниях, связанных с периодом химиотерапии и реабилитации, я сочувственно соглашаюсь – мол, «понимаю». И тут же слышу: «Нет, не понимаете. Такое невозможно понять, пока не пройдёшь через всё это».

Пожалуй, так и есть. До конца осознать и прочувствовать подобное не получится. Но Мари рассказывает о трудностях так детально и проникновенно, что получить о них некоторое представление всё же удаётся.

Про себя Мари часто говорит, что она – типичный Близнец. Если хоть немного разбираться в астрологии, как, например, её старшая сестра Улла-Бритт, то Мари можно назвать даже «Близнецом вдвойне», то есть человеком, в котором борются полные противоположности. Это впечатляет! Одна сторона – мудрая, собранная, спокойная, другая – личность, чьё настроение может измениться в мгновение ока, будто погода. В Мари точно есть и свет, и тьма.

На вопросы о тёмном периоде жизни Мари отвечает, не задумываясь:

– Даже не представляете, насколько это ужасно. Это такая печаль. Такая страшная бездонная печаль.

По щекам бегут слёзы, но она смахивает их быстрым движением руки:

– Но всё будет хорошо. Мы постоянно замечаем перемены к лучшему. К тому же надо ещё и посмеяться. О смехе вообще никогда нельзя забывать – он чрезвычайно важен.

Мари тщательно следит за тем, как рождается будущая книга, её история. Я встретилась со множеством людей из её окружения, но мне не хотелось создавать биографию, где просто-напросто перечисляются в хронологическом порядке факты из жизни Мари.

Эта книга – о воспоминаниях, вызывающих эмоции. В ней лишь то, о чём сама Мари считала важным поведать миру.

С первого дня она твёрдо понимала, какой будет книга:

– Нужна честность. Я хочу рассказать всё без прикрас. Без пустой болтовни. Одни лишь факты.

Многие из моих собеседников говорят о Мари примерно одно и то же. Например, упоминают её доброе сердце. «Огромное сердце в крошечном тельце, – подытоживает её подруга Ева Аттлинг. – Она выглядит хрупкой, но это Человек с большой буквы».

– Мне всегда казалось, что в ней куда больше энергии, чем в ком бы то ни было в группе, – вспоминает Лотта Скуг, подруга Мари и гражданская супруга Пелле Альсинга – ударника Roxette и собственной группы Мари. – До болезни она была самой энергичной из всех нас. В общем-то, она и сейчас способна задать жару – ну, если принять во внимание её проблемы. Подумать только, у неё на всё хватает сил, она не сдаётся и продолжает работать. Это просто потрясающе!

– Пожалуй, она самый щедрый и отважный человек, которого я когда-либо встречала, – заявляет Марика Эрландссон – одна из тех подруг, что были рядом с Мари в трудную минуту. Марика – гражданская жена Кларенса Эвермана – продюсера и клавишника Roxette с момента создания группы.

Марика подтверждает и моё собственное наблюдение: «Даже когда ситуация казалась безвыходной, в Мари не было ни зависти, ни горечи. Она всегда радовалась за других. В этом её уникальность».

– Она не просто прекрасный друг: примерно с середины 1980-х я считаю её настоящим образцом для подражания, – говорит Оса Гессле[4]. – Мы общались и путешествовали вместе ещё до создания Roxette. У Пера, Мари и Лассе Линдбома был хобби-проект «Exciting Cheeses», и тогда мы выступали за донаты. Все полученные от публики деньги я складывала в сумку. Нам было так весело! Я лично видела, как Мари благодаря сильному желанию и упорству смогла достичь таких высот. Она из простой семьи и сначала была ужасно застенчива. Но внутренняя сила и удивительный голос превратили её в звезду мирового уровня. Люди во всех уголках Земного шара вряд ли могут остаться к ней равнодушными. Мари всегда верила в себя, и ей удалось добиться чего-то невероятного. Поэтому-то она и служит для меня источником вдохновения.

Об энергии Мари говорят и другие. Режиссёр Юнас Окерлунд – создатель нескольких клипов Roxette и документального фильма «Den ständiga resan»[5], посвящённого Мари, говорит:

– Её всегда отличала потрясающая энергия, причём не только в том, что касалось работы. Вот уж настоящая рокерша: она пила пиво и частенько зависала в баре, когда заканчивался рабочий день. С ней никто не скучал. И при этом она была невероятно креативна и полностью отдавала себя музыке. Я встречал много суперзвёзд, но Мари и Пер выделяются на их фоне. Они не такие, как все: похожи на простых людей, в них даже есть какая-то безропотность. Думаю, всё дело в том, что они оба провинциалы.

Описать музыкальный талант Мари можно примерно так:

– Она наделена невероятной силой, – поясняет Томас Юханссон, председатель совета директоров компании «Live Nation», друг и коллега Мари. – Она поистине способна передать чувства и эмоции. В ней есть что-то особенное. Она такая хрупкая, а в голосе такая мощь. А ещё она принадлежит к той когорте певцов, которым удаётся донести до слушателя истинный смысл песни. Элтон Джон, Брюс Спрингстин, Род Стюарт, Ван Моррисон и Мари – вот эти талантливые артисты. Они убеждают слушателей поверить в историю, которую рассказывают. Я точно не знаю, как это происходит, – может, они просто-напросто правильно расставляют акценты. Если бы можно было начать всё сначала, я бы стал искать только такие голоса.

– У Мари есть потрясающая способность к импровизации, и она умеет чувствовать, когда и как нужно начинать петь. У неё уникальный голос, не похожий ни на какой другой, – говорит Пелле Альсинг.

– Она поёт лучше всех в Швеции, – соглашается Кларенс Эверман. – Она и Моника Сеттерлунд. Мари невероятно искренняя и полностью отдаёт себя творчеству. Неудивительно, что весь мир идёт за ней. У неё есть то, чего нет у остальных.

Об этой искренности и открытости говорят очень многие. Тексты, которые в устах других звучали бы наивно или глупо, у Мари наполняются смыслом и кажутся правдоподобными. «Этот день будет лучшим в моей жизни»[6] – эта строка Мари поистине вселяет надежду. Возможно, речь идёт о мужестве, о смелости проявить себя и открыть своё сердце, не пытаясь при этом умничать или иронизировать.

– Она действует интуитивно и может вдохнуть жизнь в свои песни, – говорит Чель Андерссон, работавший на звукозаписывающей компании «EMI», которая сделала Мари знаменитой. – Ей веришь. Её голос трогает до глубины души каждого, кто его слышит. Не знаю, как это происходит. Похоже, что между ней и слушателем устанавливается какая-то связь. В её манере пения есть невинность и наивность, проникающие прямо в сердце. А ещё Мари испытывает искреннюю радость, когда поёт, – и слушатели это чувствуют.

Работать над этой книгой помогали многие: друзья, близкие и коллеги Мари подолгу беседовали со мной, чтобы помочь воссоздать картину её прошлого. Всем этим людям я хочу выразить глубокую признательность. Это Пер Ларссон, Марика Эрландссон, Кларенс Эверман, Андерс Херлин, Пер Гессле, Оса Гессле, Мари Димберг, Кристофер Лундквист, Лассе Линдбом, Никлас Стрёмстед, Ева Аттлинг, Пелле Альсинг, Лотта Скуг, Оса Эльмгрен, Стефан Дернбрант, Мартин Стернхювуд, Ика Нурд, Томас Юханссон, Чель Андерссон, Юнас Окерлунд, родные Мари Тина Петтерссон, Герти и Свен-Арне Фредрикссон, Улла-Бритт Фредрикссон, Тони Фредрикссон, подруга детства Черстин Юнер, Бите Хенриссон, Буэль Андерссон и, главное, Микаэль Болиос – супруг Мари. Он был рядом во время её болезни и не просто поддерживал Мари, а стал настоящим бесценным свидетелем тех событий.

Хелена фон Цвейгберг

ЛЕТО 2015 ГОДА

«Только сейчас я могу произнести „опухоль мозга“». Рассказ Мари о болезни

ЭТОТ АД НАЧАЛСЯ 11 сентября 2002 года. 12 сентября я собиралась лететь в Антверпен: там у нас с Пером Гессле была назначена пресс-конференция. Roxette запланировали турне в рамках серии концертов Night of the Proms[7]. Организаторами выступали бельгийцы, и на пресс-конференции мы хотели рассказать о нашем участии в этом проекте.

Я должна была лететь утром, а Пер – накануне. Он ненавидит рано вставать и надеялся выспаться. А я, в свою очередь, не хотела лететь в первую годовщину нью-йоркских терактов. Мне казалось, что безопаснее будет подождать и смириться с ранним подъёмом.

В то утро Микке как раз прочитал мне статью об этих терактах.

В ней шла речь о молодом шведе, работавшем в одной из башен-близнецов. Самое ужасное – он просто исчез под завалами. Его родственники так и не узнали, что с ним произошло.

Помню, мы говорили о судьбе этого мужчины. Он, вероятно, думал, что это просто очередной день – самый обыкновенный и ничем не примечательный. Он даже не мог предположить, что случится чуть позже в то страшное утро.

Мы оба решили: как же хорошо, что никому из нас не суждено узнать своё будущее. По сути, это наше незнание о грядущем – настоящая божья милость.

И мы совершенно не представляли, что произойдёт через какие-то пару часов. Мы не знали, что наш мир перевернётся.

Выпив утренний кофе, мы с Микке отправились на пробежку. Он захотел посоревноваться, и я от него убежала. Ха-ха. Как же быстро я могла бегать!

Когда мы вернулись, мне уже было не слишком хорошо. Я чувствовала усталость и тошноту, мне захотелось немного отдохнуть. Вообще-то времени на это не оставалось: надо было собирать вещи.

Но я всё же прилегла – и вдруг поняла, что один глаз перестал видеть. Тошнота усиливалась, и я пошла в ванную. Там я упала. Помню, как сильно испугалась. А потом стало темно.

У меня случился приступ эпилепсии. Всё тело трясло, и я так сильно ударилась головой о каменный пол, что в черепе образовалась трещина. Тогда я, конечно, этого не понимала. Но я помню, как услышала голос Микке. Он говорил как будто откуда-то издалека: «Мари! Что случилось?»

Потом опять темнота. А дальше в памяти всплывает скорая. Перед глазами всё мерцало, я слышала вой сирен. И снова стало темно.

Когда я пришла в сознание, то увидела Микке и его маму Берит. Они сидели у моей кровати.

– Что я здесь делаю? – удивилась я. – Что случилось?

В палате появился врач и осторожно, по-доброму спросил, не хочу ли я изменить мои гастрольные планы.

– Разумеется, нет, – ответила я. И тогда доктор таким же добрым и спокойным голосом сказал, что поездку необходимо отменить.

Постепенно я начала осознавать, что нахожусь в больнице. Я помнила, как упала. Но то, что причиной падения могла быть опухоль мозга, я и представить себе не могла. Мне казалось странным, что перед глазами всё ещё мерцает, но в целом я была уверена: это просто несчастный случай.

Вскоре врач вернулся, держа в руках рентгеновские снимки, и рассказал, что у меня обнаружили опухоль.

Понимаете, какой это был шок?

Мой первый вопрос был: умру ли я? Нет, ответил врач. От этой опухоли я не умру, ведь её можно удалить.

Этот ответ меня полностью удовлетворил: опухоль есть, но от неё можно избавиться. Я буду жить.

Врач продолжал говорить, но я его не слышала или не хотела слышать. Ведь уже тогда было ясно: опухоль появится снова, и ту, новую, возможно, уже не удастся вырезать. Микке понял это. А я нет.

О том, как всё плохо, Микке узнал обходными путями. Собственно говоря, никто из нас не желал слышать, насколько малы мои шансы. Мы хотели бороться и надеяться до последнего.

У нас есть знакомый врач. Он лечил трещину, которая появилась у меня после падения. Этот доктор – наш друг, и уж он-то точно должен был знать, как всё обстоит на самом деле. Он сообщил Микке, что жить мне осталось всего год. Когда Микке побледнел и чуть не потерял сознание, доктор поспешил его успокоить: возможно, я и пару лет протяну.

А если повезёт – то и три года.

Это был самый утешительный прогноз. В лучшем случае мне оставалось жить три года.

Микке пришлось думать, как сообщить детям о том, что мама скоро умрёт. Юсефин тогда было девять, Оскару – пять. В жизни Микке наступил настоящий ад. Ему чудилось, что к нам приближается какое-то чудовище, а он никак не может его остановить. Оставалось лишь сидеть со связанными руками и ждать, когда монстр нападёт. С ужасом ожидать, когда я начну чахнуть и угасать прямо на его глазах. И не иметь возможности как-то изменить это. Вот что казалось ему самым ужасным.

Осознавать своё абсолютное бессилие в сложившихся обстоятельствах.

Микке решил не говорить мне правду, ведь я продолжала надеяться на лучшее. Я верила, что смогу выздороветь, – ведь так сказал врач. Скоро всё вернётся на круги своя.

Бедный, бедный Микке. Как он мог лишить меня надежды? Как мог сказать мне, что я, скорее всего, умру?

Он говорит, что невозможность рассказать всё как есть словно вбила между нами клин. Мы привыкли всегда всё обсуждать открыто и честно. Всегда и всё. Мы не отворачивались друг от друга, не доводили разногласия до конфликтов. И никогда не было чего-то такого, с чем мы не могли бы справиться.

И вдруг мы столкнулись с серьёзнейшей проблемой, которую Микке даже не мог со мной обсудить. А ведь речь шла о жизни и смерти. Ему казалось, будет лучше, если я продолжу жить в счастливом неведении. Он хотел подбодрить меня, хотя и знал правду.

Правду, которой мы не могли касаться.

Я ничего не подозревала, а лишь твёрдо решила, что справлюсь с этим. Но положа руку на сердце, могу сказать: в глубине души я всё-таки понимала, что это может кончиться очень плохо. Первое время именно такие мысли и приходили ко мне по вечерам перед сном. И об этих мыслях я, в свою очередь, тоже не хотела рассказывать Микке. И детям. Дети иногда спрашивали, умру ли я, и я отвечала: нет, мне просто некогда умирать. Но ночами мне порой казалось, что именно это со мной и произойдёт.

Говорить хотелось только о том, что всё будет хорошо. Демонстрировать это всем своим видом. В этом плане мы с Микке оказались в похожих ситуациях – наедине с самими собой.

При падении я получила черепно-мозговую травму, из-за которой нарушились равновесие и координация, поэтому в больнице мне выдали инвалидное кресло. Я могла пользоваться им и дома. Оскару казалось, что это лучшая в мире игрушка. Боже, как он на нём катался! А если не трогал его, то просто носился как ураган – ю-ху!

Когда у меня выпали волосы и я сидела, погрузившись в печаль, он мог ворваться, словно Бэтмен, – и каждый раз я начинала смеяться, видя это. Слава Богу, случались и такие моменты.

Нам домой посылали несметное количество цветов. Это было очень приятно. Например, я очень обрадовалась чудесному букету от Анни-Фрид Лингстад[8]. Микке иногда с ума сходил от всего этого. Ему казалось, что горы цветов – не что иное, как символ горя и трагедии, они буквально душат нас. Он говорил, что наш дом похож на кладбище, но, конечно, не мог не признавать: посылая цветы, люди выражали свою поддержку и переживания – и это очень мило.

Куда хуже вели себя газетчики. Когда всё это случилось, журналисты газеты «Экспрессен» позвонили моим сёстрам в Сконе[9] посреди ночи и попросили прокомментировать произошедшее. Но мы даже не успели им ничего сообщить! Конечно, они ужасно встревожились, испытали настоящий шок. А пресса и дальше продолжала терроризировать их. Узнали ли они что-то новое? Слышали ли они что-нибудь?

Не знаю, как журналисты так быстро пронюхали, что меня увезли в больницу на скорой. Может, отслеживали всю информацию по нашему адресу и, когда поступил сигнал, поняли, что приехала неотложка. А может, им что-то сообщил персонал больницы.

В тот день, когда меня отвезли в клинику, журналисты до трёх ночи трезвонили в домофон. Об этом рассказала наша няня Ингер. И она, и дети, понятное дело, очень испугались. Со временем нам пришлось нанять трёх охранников, дабы те ни на секунду не спускали глаз с нашего дома. И затемнить все окна, чтобы фотографы не смогли снимать нашу семью, пребывавшую в глубоком шоке. Журналисты ни на шаг не отступали от Ингер, когда она отводила детей в сад и школу или забирала их оттуда.

А один раз Микке и вовсе не смог выехать из дома. Ему пришлось выйти из машины и спросить папарацци, обязательно ли стоять так близко к дверям и перегораживать дорогу. Тот ответил, что так распорядился его начальник, хотя ему самому вовсе не хотелось этого делать. Казалось, этот парень чувствовал себя неловко.

Мы не можем знать, было ли неловко и другим журналистам, но наш дом в буквальном смысле осаждали.

Менеджер Roxette Мари Димберг связалась с моими родственниками и объяснила, что они не обязаны отвечать на вопросы и могут просто вешать трубку. Моя родня – добродушные люди, которые не привыкли невежливо обращаться с другими, и потому пытались помочь, чем могли.

Телефон Мари Димберг просто разрывался. Как только она узнавала от нас что-то новое, ей тут же звонили из газет. Очевидно, прессу снабжал информацией кто-то из сотрудников клиники. Журналисты узнавали все новости одновременно с нами, а потом принимались названивать Мари Димберг, чтобы она подтвердила или опровергла всё это. Кто-то в Каролинской больнице решил подзаработать, передавая информацию газетам. Мари Димберг даже поднимала этот вопрос с пресс-службой и отделом безопасности клиники.

Итак, журналисты быстро пронюхали, что у меня опухоль мозга. Они спрашивали у всех наших знакомых, так ли это. Мы поняли, что придётся рассказать правду. Мари Димберг отправила короткое сообщение в несколько изданий. Она сделала это в воскресный вечер, когда проходили выборы. Мари считала, что выборы важнее и новость обо мне не появится, по крайней мере, на первых полосах. Но в одной газете ей всё же выделили половину передовицы.

Опухоль удалили, и в течение следующего года я проходила так называемую лучевую терапию. Каждый раз мне на голову водружали похожий на корону металлический обруч с разметкой. Очень важно, чтобы лучи попали в нужные места головного мозга. Речь идёт о точности до миллиметра, поэтому обруч плотно привинчивали к черепу. Я была в сознании. В качестве анестезии использовали специальную мазь, как у стоматологов, но я всё равно чувствовала, как стекающие капли крови перемешиваются со слезами. Пожалуй, это было самое страшное, с чем мне пришлось столкнуться за время терапии. Было просто ужасно! Словно на меня надели терновый венец!

При виде этой процедуры Микке чуть не стошнило.

А некоторые ситуации были и вовсе абсурдны. Вот я лежу с этой прикрученной к голове «короной», только-только прошла облучение, и тут входит новый врач, которого мы не видели раньше. Он спешит поделиться информацией о своём увлечении: он любит играть на гитаре, и у него даже есть группа. Только представьте: мы ждём результатов ужасно неприятной процедуры. Пока мы их не узнаем, «корону» снимать нельзя. И вот появляется врач, который свято верит в то, что я могу запросто поболтать о его группе.

Вряд ли он работал в отделении неврологии.

И о чём только думают люди?

Если ты публичный человек, попавший в больницу, то многие захотят взглянуть на тебя и поболтать. Например, одна из медсестёр рассказывала нам о своём муже. Всё в нём было не так, он был полным идиотом, и она подумывала развестись с ним, но на собственную квартиру ей не хватало 150 000 крон[10]. Нам с Микке показалось, что она пытается выпросить у нас деньги. Вот такие странности порой случались в больнице.

Это было время страшного ожидания. Тянулись долгие месяцы, а мы всё пребывали в тягостном отчаянии, не понимая, что со мной будет дальше.

Иногда по вечерам дети смотрели телевизор, а мы с Микке сидели на кухне друг напротив друга и ужинали в полной тишине. Из глаз текли слёзы. Но как только появлялся кто-то из детей, мы тут же пытались взять себя в руки.

Мы уже не были прежними родителями. Это оказалось неизбежно. Мы старались не раствориться в переживаниях и горе, но спрятаться от них никак не получалось. Они пожирали нас изнутри. Мы перестали быть чуткими к собственным детям. Я словно отстранилась от всего, а Микке постоянно беспокоился. И это, безусловно, сказалось на детях. Тогда-то мы и завели кошку Сессан, чтобы хоть как-то занять их.

Окутанные болью со всех сторон, мы с Микке порой хотели побаловать себя – сбежать от реальности. Случалось, что в какой-нибудь вечер мы слегка «перебирали» вина: мы жили так, словно каждый день мог стать последним.

Мы были не в состоянии вести себя с детьми как прежде, но наше беспокойство было в основном связано именно с ними. Я только и думала: «Дети, мои дети». А вдруг я умру? Мамы не должны умирать! Я должна заботиться о детях и о Микке! Какой же я испытывала стресс! Когда я умру? Через минуту? Сейчас?

И тут появилась та божественная уверенность: я не могу умереть! Во мне с детства живёт сильная вера. Она всегда со мной, она принадлежит мне, и она внутри меня. В детстве я пела в церковном хоре, и это невероятно много для меня значило. Там я ощущала доверие и находила утешение. Сила, которую придавала мне моя вера, помогала мне справляться со многими трудностями.

Казалось, я нахожусь в лимбе[11]. Наша семья пыталась жить как прежде, хотя раз за разом все убеждались: это невозможно.

Несмотря на частые визиты в больницу, мы старались сохранять хоть какие-то семейные традиции.

Например, по пятницам мы устраивали охоту за сокровищами. Сокровищем всегда был спрятанный пакетик со сладостями. Со временем традиция переросла в нечто большее: иногда мы могли полпятницы придумывать новые задания. Когда я заболела, мы решили продолжить игру в коридорах Каролинской клиники. Правда, сделать это нам удалось всего один раз – а дальше мы и пытаться не стали. Было очевидно, что всё изменилось и как раньше уже не будет. Притворяться, будто скоро снова будет по-прежнему, казалось странным и неестественным.

Я не могу без слёз говорить о том, как мне тогда не хватало возможности быть мамой. До болезни я считала себя сильным человеком, у которого абсолютно всё под контролем. Пожалуй, в моей болезни самым ужасным оказалась именно моя неспособность быть той мамой, которой мне бы хотелось.

Люди часто говорят, что не понимали, насколько хорошо живут, пока на их долю не выпали тяжёлые испытания. Но мы понимали. Мы часто говорили друг другу о том, как же нам повезло. Любовь, успех, здоровье. Я думаю об этом даже сейчас, глядя на фотографии детей, сделанные до моей болезни. Мы были так счастливы вместе. У нас было всё.

И тут такое. Всё переворачивается с ног на голову. Вероятно, многое нельзя понять, если сам через это не проходишь.

Мне казалось: как хорошо, что дети ещё маленькие и пока не совсем осознают происходящее. Хотя Юсефин, пожалуй, что-то понимала, но Оскар – точно нет. Они много времени проводили со своей няней Ингер, а я всё разъезжала по больницам.

Микке молился, чтобы дети успели подрасти, прежде чем я умру. Об этом он рассказал мне гораздо позже. Он молился, чтобы у детей сложился определённый образ мамы, чтобы у них появился шанс как следует запомнить меня. Чтобы Оскару исполнилось, по крайней мере, девять. Но Микке знал, что требует слишком многого.

Из-за облучения у меня стали выпадать волосы. Они лезли клочьями, и особенно сильно перед Рождеством. Микке опасался, что это Рождество станет последним в нашей совместной жизни. И ведь так действительно могло случиться.

Просто мне несказанно повезло.

В январе, через полгода после того, как я узнала о диагнозе, Roxette получили медаль из рук короля.

На днях Микке сказал: наверное, они испугались, что я умру, и потому поторопились вручить эту награду. Пожалуй, он прав. Но мне было приятно, что нашу работу признали достойной. При этом было ужасно тяжело. Присутствовать на церемонии означало показаться на людях. Меня никто не видел с тех самых пор, как я заболела. И ко всему прочему, я стала ещё и лысой.

Мы с Мари Димберг принялись подыскивать мне подходящую шляпку и нашли очень неплохой вариант леопардовой расцветки.

Накануне церемонии журналист «Экспрессен» Никлас Рислунд позвонил в дверь Мари Димберг. Было поздно, и она уже легла. Никлас рассказал о том, что узнал, будто моя опухоль не прошла, а, наоборот, продолжала увеличиваться. Будто у меня метастазы в груди и во всём теле. Мари ответила, что не комментирует слухи о моём здоровье – и вообще-то собирается спать. Но Никлас не сдавался и требовал, чтобы она позвонила мне и узнала, так ли это. Мари Димберг попросила его проявить хоть каплю уважения и оставить меня в покое. Он же ответил, что напишет статью в любом случае, а значит, всем будет лучше, если он добавит ещё и официальное подтверждение.

В итоге Мари Димберг вышла из себя. Они начали кричать. Никлас утверждал, что она, будучи представителем публичной личности, имеет ряд обязательств. Мари парировала: она не должна отчитываться перед ним и «Экспрессен» о состоянии моего здоровья.

А потом просто захлопнула дверь.

На следующий день Мари Димберг позвонила нам и спросила, читали ли мы «Экспрессен».

– Нет.

– И не читайте, – ответила она. – По возможности не обращайте внимания на эту газетёнку.

Но разве можно не заметить «Экспрессен»? По всему городу передовицы кричали о том, что всё моё тело поражено раком. Из статьи следовало лишь одно: мне осталось недолго.

Это было неправдой, и Мари Димберг выступила с опровержением. Тогдашний главный редактор «Экспрессен» Отто Шёберг сослался на «надёжные источники» в Каролинской больнице. Наша семья была в ярости.

Всё это происходило в тот самый день, когда мне должны были вручить медаль.

Не знаю, возможно ли понять чувства человека, читающего о себе нечто подобное. На глазах у всех тебе пророчат смерть, не имея на то никаких оснований. При этом и в клинике тебя тоже не способны защитить. И есть люди, которые пытаются любой ценой заработать на несчастье других. Твоя личная боль во всём мире становится приятным дополнением к кофе.

На церемонии я так разнервничалась, что, позируя перед фотографами, умудрилась взять медаль вверх ногами. Казалось, все пялились на меня, пытаясь понять, насколько тяжело я больна. Люди во все глаза таращились на умирающую женщину, у которой, как они только что прочитали, метастазы во всём теле. Это был ужасный день.

Связываться с «Экспрессен» и обвинять издание в клевете нам совсем не хотелось. Канцлер юстиции лично подал в суд на Каролинскую клинику. Врач, который меня оперировал, позвонил нам и рассказал, как в больницу явились пятеро полицейских, чтобы обыскать его кабинет. Их визит неприятно удивил его, но, разумеется, он, как и мы, тоже хотел узнать, откуда информация просачивалась в прессу. Нарушение врачебной тайны – серьёзное преступление, за которое грозит до трёх лет лишения свободы.

Многих возмутил поступок «Экспрессен» и Отто Шёберга. В «Медиажурнале»[12] это событие назвали одним из худших запрещённых приёмов в современной истории СМИ. Нас это настолько задело, что мы всё же принялись искать возможность привлечь «Экспрессен» к суду. Мы ведь ещё и детям хотели показать, что о нас нельзя писать всякое враньё просто потому, что кому-то это взбрело в голову.

Мы решили обратиться к Лейфу Силберски – известному адвокату, довольно опытному в вопросах СМИ. Оглядываясь назад, могу сказать: лучше бы он нас тогда отговорил. С юридической точки зрения нельзя осудить кого-то за аморальный поступок и непроявление сострадания к другим.

Мы всего лишь считали, что журналист не имеет права писать о смертельном диагнозе, если такового нет. Казалось, это достаточное основание для возбуждения дела, но, как выяснилось, – нет. Правда, Силберски, попытался найти хоть какую-нибудь статью в законе, чтобы помочь нам.

Он откопал старое дело, где кто-то заснял людей, занимавшихся любовью, а затем заменил их лица лицами знаменитостей. В этом прецедентном случае речь шла о выставлении человека в сомнительном свете. По его мнению, это был наш единственный шанс призвать «Экспрессен» к ответу.

В целом общение с Лейфом Силберски мы находили весьма примечательным.

На нашей первой встрече он сразу поведал нам о своей дочери. Ей вот-вот должно было исполниться сорок, и она была большой поклонницей Roxette. Поэтому он попросил какую-то вечернюю газету напечатать афишу, где женщину представляли как третью вокалистку группы. А мы с Пером должны были оставить автографы. Эта забавная выходка адвоката помогла нам пройти через один из самых тяжёлых периодов в нашей жизни.

Как будто всё это было какой-то игрой.

Итак, по мнению Лейфа Силберски, единственным шансом хоть как-то тягаться с «Экспрессен» было обвинить газету в том, что она выставила меня в неприглядном свете. На суде Микке должен был сказать следующее: увидев статью, он посчитал, будто я что-то от него скрываю. Ему предстояло сыграть роль оскорблённого супруга, подозревавшего жену в сокрытии правды о собственной болезни. И это, в свою очередь, показало бы меня человеком, которому не могли доверять работавшие со мной люди.

И вот мы у адвоката: Мари Димберг, Микке и я. И тут Микке сказал, что не сможет заявить то, о чём просит Силберски. Подобная ложь представлялась ему абсурдной, ведь наши отношения вовсе не такие. Да и глупо врать, если хочешь уличить газету именно во лжи.

Мы заплатили несколько сотен тысяч крон за попытку привлечь «Экспрессен» к суду, но в итоге решили не продолжать борьбу. Мы могли потратить не меньше пяти лет, в течение которых к этой ситуации пришлось бы возвращаться снова и снова.

История с «Экспрессен» обернулась крупными расходами и оставила неприятный осадок. Мы и сегодня считаем, что бывший главный редактор Отто Шёберг нанёс нашей семье огромный ущерб – и при этом ни разу даже не попросил у нас за это прощения. Мы были ужасно растеряны, находились в отчаянии и совершенно не нуждались в том, чтобы нашу семью использовали для увеличения продаж.

В ту пору мы не знали, выживу ли я. Я старалась не думать об этом, а Микке изо всех сил пытался сжиться с этой мыслью. Но факт остаётся фактом: чёртов рак не распространился по всему моему телу. Микроскопический лучик надежды – вот всё, благодаря чему мы продолжали жить. Быть может, именно поэтому мы так отреагировали на ложь «Экспрессен». Эта ложь показала меня в куда более удручающем состоянии, чем было на самом деле, и у окружающих пошатнулась вера в благоприятный исход.

От этого становилось очень больно.

Даже во время болезни я не забывала о творчестве. После операции прошло совсем немного времени, а мы с Микке уже выпустили альбом «The Change»[13]. Работа над ним началась ещё до того, как я заболела, и мы даже успели записать кавер-версию на песню «The Good Life»[14].

И теперь речь шла о том, чтобы вернуть свет и позитив в нашу полную трагедии жизнь.

Звукорежиссёр Леннарт Эстлунд, с которым мы сотрудничали, просто потрясающий. Мы вообще не говорили с ним о болезни, хотя Микке приходилось чуть ли не одновременно звонить врачу и следить за аккордами. Работа над альбомом стала для нас своего рода зоной свободы. Я и сегодня считаю, что эта пластинка – один из наших лучших совместных проектов. В текстах песен говорится о радости, которую испытываешь от того, что живёшь, – и это чистая правда. В непроглядной тьме нам удалось сделать светлый альбом. Один из самых депрессивных текстов – вот этот[15], но в нём очень точно описаны мои чувства:

Suddenly the change was here

Cold as ice and full of fear

There was nothing I could do

I saw slow motion pictures of me and you

Far away I heard you cry

My table roses slowly died

Suddenly the change was here

I took your hands, you dried my tears

The night turned into black and blue

Still we wondered why me and you

After all we’re still here

I held your hand, I felt no fear

Memories will fade away

Sun will shine on a new clear day

New red roses in my hand

Maybe some day we will understand

Maybe some day we will understand

Вдруг пришли перемены

Полные страха и ледяного холода

Я ничего не могла изменить

Мы с тобой превратились в кадры замедленной съёмки

Издалека раздавался твой плач

Розы на моём столе постепенно увядали

Вдруг пришли перемены

Я взяла твои руки в свои, а ты вытер мои слёзы

Ночь стала тёмной и печальной

Мы никак не могли понять: почему всё случилось именно с нами?

И всё же мы по-прежнему здесь

Я держала твою руку, я ничего не боялась

Со временем всё потихоньку забудется

Солнце засияет, настанет новый ясный день

В моей руке появятся новые алые розы

Быть может, мы однажды сможем это понять

Быть может, мы однажды сможем это понять

Даже сейчас мне кажется, что эти слова идеально отражают то, что я тогда чувствовала. Отчаяние, любовь, растерянность и вместе с тем огромную жажду надежды и стремление впустить в нашу жизнь хотя бы один лучик света.

Как бы плохо мне ни было, я всегда старалась сохранять своё творческоё «я».

Микке заботился обо мне круглые сутки – возил меня в больницу, напоминал о рекомендациях врачей.

Новость о моей болезни распространилась по всему миру. Поклонники прислали список, в котором были собраны имена тех, кто молился о моём здоровье. Это письмо – одно из самых ценных для меня, я даже поместила его в рамочку. Оно невероятно много для меня значило.

Находились также те, кто предлагал альтернативные методы лечения. «Отправьте 20 000 долларов на этот счёт и проглотите вот этот порошок». Примерно такие были советы.

С нами даже связался некий египетский врач из китайского университета. Микке позвонил онкологу Стефану Эйнхорну узнать, что он обо всём этом думает. По словам Стефана, тот человек как-то читал лекции в Каролинской больнице, но оказался обыкновенным аферистом.

Помню, Стефан Эйнхорн попытался нас утешить и поведал о своём отце, страдавшем от рака. Ему давали не больше года, но в итоге отец Стефана даже пережил доктора, который поставил ему страшный диагноз. Стефан говорил: никогда не знаешь, сколько у тебя осталось времени. И всё-таки подобное едва ли было утешением. Нам бы хотелось услышать, что можно выпить чудесную таблетку и излечиться. Это единственное, что было нужно.

Но Стефан хотя бы попытался заставить нас взглянуть на жизнь другими глазами. Он лишь хотел как лучше.

Мы обратились в Видарскую клинику – это антропософская больница, в которой лечат онкологию. Однако их методы напомнили нам терапию в хосписах. Пациенты в основном посвящали себя разного рода творчеству.

Тамошний врач оказался ужасным человеком. Он принялся меня отчитывать, будто я сама виновата в своей болезни. Если опухоль выросла в моём теле, то именно я несу за это ответственность. Каким-то образом я будто бы вызвала её сама. Я была сломлена. Я нуждалась в добрых людях, а он был суров и полон осуждения. Он утверждал, что я испортила свою иммунную систему, в том числе употребляя алкоголь. Ни за что не забуду его. Я никогда не испытывала такого отчаяния, как в тот день, когда слушала его монолог.

Так или иначе он выписал какой-то экстракт, который можно было получить только в местечке Йерна. За этим лекарством мы то и дело посылали такси, и каждый раз это обходилось нам в несколько тысяч крон, ведь поездка туда занимала три часа. Но в моём положении было не до капризов: делаешь то, что тебе велят.

Микке делал всё возможное – он буквально рыл носом землю. На его письменном столе лежала куча разных бумажек, которые никому не дозволялось трогать.

Он связался с онкологом из США и выслал ему мои рентгеновские снимки. Нас попросили приехать. Больница находилась в Хьюстоне, в штате Техас. Но тут я сказала твёрдое «нет». У меня просто не было сил – всё это было уже чересчур. Я просто хотела тишины и покоя, а не носиться туда-сюда.

Мы спросили совета у Стефана Эйнхорна. Он сказал: либо мы ищем альтернативное средство – а именно этим и занимается Микке, – либо сидим и ждём. И тот и другой вариант может оказаться правильным. По его мнению, в Швеции лечение онкологии находится на очень высоком уровне, так что мы вполне могли остаться дома.

Именно тогда мы приняли важное решение: мы целиком и полностью доверимся шведским специалистам. Чудесное решение. После него сразу стало как-то спокойнее.

Микке пытался подготовить меня к смерти. Он, например, никак не мог добиться ответа на вопрос, какие я хочу похороны: желая выстроить вокруг себя стену и защититься от внешнего мира, я отрицала саму вероятность подобного исхода.

Микке связался с клиникой Эрстагорден: мы вместе ходили туда на сеансы терапии и слушали, как справиться с потерей члена семьи. Мы долго беседовали, но я отказывалась принимать тот факт, что речь, по сути, идёт обо мне.

Микке также позвонил священнику из Эстра-Юнгбю, который проводил для меня церемонию конфирмации, а затем венчал нас с Микке и крестил наших детей. Священник был добрым и понимающим человеком. Он приехал сюда, к нам домой. В момент встречи с ним я по большей части лишь плакала и не понимала – или же не хотела понимать, – о чём все пытались со мной поговорить. Микке и так и эдак старался выудить информацию о том, как меня похоронить. Например, рассказывал, как он сам хотел бы быть похоронен, а потом будто невзначай спрашивал, что думаю я.

Как же ужасно всё это вспоминать!

С тех пор прошло больше тринадцати лет. А ведь знаете, только сейчас я могу произнести: «опухоль мозга»!

Я долго не могла сказать это. Несколько лет я находилась в состоянии шока и печали. Я не могла принять собственную болезнь, хотя постепенно и начинала её осознавать. Я не хотела это обсуждать. Будто бы ничего такого нет, пока я об этом не заявлю. Осознание возможности собственного конца приходило ко мне лишь на мгновения, ночью, когда я оставалась наедине со своими мыслями.

Но в глазах других мне хотелось выглядеть человеком, которого не касаются ни болезнь, ни смерть. Наверное, со стороны это походило на попытку скрыть очевидное – так сказать, «утаить слона в комнате»[16]. Я притворялась, будто дела идут отлично, но все понимали: на самом деле это далеко не так.

Сейчас я могу говорить о тех днях, и это чрезвычайно важно для меня. Печаль вырвалась наружу. Прежде она неподвижно сидела в нас. Сегодня мы с Микке, к счастью, способны открыто обсуждать мою болезнь. Но на то, чтобы её принять, ушло время. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы просто осознать, что я больна. Поэтому я и хочу рассказать об этом в моей книге. Хочу, чтобы другие узнали, каково это. Быть может, кто-то найдёт здесь надежду или утешение.

Хельсингборг. Среда, 1 февраля 2014 года. Возвращение к истокам

УЖЕ ДОВОЛЬНО ПОЗДНО, и я сижу в ресторане отеля «Марина Плаза» города Хельсингборга и жду Мари и Микке, чтобы отпраздновать с ними первый концерт сольного турне – первого с момента начала болезни Мари.

Наша ночная закуска – бутерброды с креветками и холодное белое вино. Я не одна. Мари дожидаются также Тумас Юханссон и Стаффан Хольм из компании «Live Nation», Мари Димберг и Чель Андерссон – один из бывших руководителей «EMI», работавший там в 1980-х, когда Мари только-только завоевала популярность. А ещё здесь друзья Мари Пер Ларссон и Кристиан Берг.

Все в ожидании. Всем хочется обнять и поздравить Мари. У неё получилось! А сколько было сомнений и тревог перед премьерой. Да и сама Мари изрядно нервничала. Подумать только: одна на сцене! Нога не слушается, трудно держать равновесие. Справится ли она?

Да. Публика приняла её очень тепло. «Мы любим тебя, Мари!» – кричали поклонники, прибывшие из самых разных уголков мира.

«Мы любим тебя!»

Они сидят в другом конце ресторана, надеясь хотя бы мельком увидеть своего кумира. Они приехали из Дании, Голландии, Аргентины, Испании – одним словом, со всего света. Чуть раньше я спросила, почему они проделали весь этот путь лишь ради того, чтобы оказаться на премьере и услышать песни на языке, которого не понимают. Ответы примерно одинаковы. Голос Мари трогает до глубины души. Никто из них не говорит по-шведски, но все как один утверждают, что знают, о чём она поёт. О чувствах. По их словам, ни один человек в мире не способен передать чувства так, как она.

Фанаты знают наизусть почти весь классический репертуар Мари: «Tro», «Ännu doftar kärlek», «Om du såg mig nu», «Sjunde vågen», «Efter stormen» и «Sparvöga»[17].

Но им понравился и новый альбом «Nu!» Сегодня Мари исполнила и некоторые песни из него, включая «Kom vila hos mig» и «Sommarens sista vals», написанную ею самой.

И вот поклонники сидят за столиками, заказав напитки и время от времени бросая взгляд в ту сторону, откуда, по их мнению, должна появиться Мари.

Это турне до последнего оставалось под большим вопросом. Сама Мари говорит, что попросту решила пойти ва-банк. Доказать себе и миру, что сможет вернуться. Она сделала это ради себя. Ради любви к своим старым песням. Ради счастья исполнить новые. Ради встречи со своей шведской аудиторией, которой долгое время жертвовала, отдавая предпочтение Roxette.

Сначала Микке воспринял решение Мари весьма скептически. Он считал, что ей надо поберечь силы для подготовки к большому мировому турне Roxette, запланированному на конец октября. Но, увидев, насколько важным всё это казалось Мари, он поддержал её и выступил в роли клавишника. Остальные музыканты на сцене тоже были из тех, кто заслужил абсолютное доверие Мари. На ударных – Пелле Альсинг из Roxette. Гитарист – Кристофер Лундквист, который также выступал с Roxette и который, кроме того, продюсировал альбом «Nu!» вместе с Микке. Второй гитарист – племянник Мари Юкке Петтерссон. И, наконец, новый знакомый – басист Сурьо Бенич.

Мари постоянно говорит о том, как ей нравятся эти музыканты. Как они поддерживают её, подбадривают, верят в неё и утешают, если это необходимо.

Перед турне возникла и ещё одна непростая задача: выучить старые тексты. Из-за болезни подобное теперь давалось Мари очень нелегко. Она стала свидетельницей безграничного терпения собственного сына Оскара. Строфа за строфой, строчка за строчкой – ей приходилось работать буквально над каждым словом. В памяти крепко сидела только одна песня: «Ännu doftar kärlek».

– Она будет со мной до конца, – утверждает Мари. – Цветы и любовь; такое невозможно забыть!

О приближении Мари говорят гул, который поднялся среди её иностранных поклонников, и аплодисменты. Концерт кончился два часа назад, и вот она наконец появляется. В её глазах читается усталость, но на лице сияет широкая счастливая улыбка. Она идёт очень медленно, опираясь на Микке.

Что она чувствует? Облегчение? Радость?

– О да, несомненно! – отвечает она. – Потрясающе! Какая публика!

Столь позднее появление Мари на собственной вечеринке по случаю премьерного концерта связано с бесконечными объятиями и поцелуями, которыми всё это время одаривали её близкие и друзья, приехавшие из провинции Сконе. Все они были на концерте, а потом отправились за кулисы поздравить Мари. В родных краях она бывает нечасто. Иногда она отправляется в деревушку Эстра-Юнгбю, где провела детство и где сегодня проживает её старший брат Свен-Арне со своей супругой. Они живут рядом с тем домом, где выросла Мари. Время от времени она приезжает и в Рюдебэк к своей сестре Тине и её семье.

Мари присаживается, и на столе тут же оказываются бутерброды с креветками. Мы поднимаем бокалы за удачное начало турне. Впереди два месяца выступлений по всей стране. Мари ворчит о том, что некоторые вещи стоило бы сделать по-другому, немного улучшить.

Да, она чувствует облегчение и радость, но нельзя сказать, что довольна на все сто. И всё-таки это обычное дело для гастролей. Она готова обсуждать все ошибки, сколь несущественными они бы ни казались.

Но главное – она похожа на пылающий камин, зажжённый любовью людей из прошлого, которые сегодня собрались рядом с ней.

В её детстве это были самые близкие ей люди.

О детстве она рассказывает так же, как и обо всём остальном в жизни: оно полно ярких контрастов. Свет, тепло, любовь. Но вместе с тем и темнота, страх и трагедия.

«Я хотела увидеть всё – весь мир!» Рассказ Мари

Я ВЫРОСЛА В ЭСТРА-ЮНГБЮ, в северо-западной части Сконе. Это крошечное местечко рядом с шоссе, соединяющим Осторп и Эркельюнгу, в тридцати километрах от Хельсингборга.

Что в нём было примечательного? Немногое. О, я помню чудесного добродушного парня, который продавал хот-доги. У меня не было денег, но он всё равно меня угощал. Ещё было два продовольственных магазина, цветочный, табачная лавка и три кафе. Церковь. Стадион. Часто дули сильные ветры, и было очень холодно. Ветер буквально завывал над плоскими равнинами.

Вот так можно вкратце описать Эстра-Юнгбю.

Сегодня я понимаю: кирпичный дом, в котором мы жили, на самом деле очень маленький. Но когда мне было четыре года и мы только-только в него переехали, он казался большим и роскошным.

Наш переезд – одно из моих самых первых воспоминаний. Никогда этого не забуду. Какое потрясающее ощущение: въехать в собственный дом. В нём была ванная комната! Там, где мы жили до этого, в туалет приходилось ходить на улицу, а в доме была только холодная вода. Нас с сестрой Тиной так распирало от счастья, что мы тут же принялись скакать по родительской кровати. Всё выглядело новым и красивым.

Но вообще-то дом, как я уже сказала, не был таким уж большим. Родители, моя старшая сестра Тина и я спали в одной комнате. В другой расположились сёстры Анна-Лиса и Улла-Бритт. Брату Свену-Арне досталась отдельная комната. Всего в доме было три спальни.

В нашей большой семье у всех двойные имена. В то время так было принято. Я – Гун-Мари, Тина – Инга-Стина, остальные – Свен-Арне, Улла-Бритт и Анна-Лиса. Мою подружку звали Эва-Карин. Когда мы с Тиной подросли, то избавились от второго имени. Но в детстве ко мне все обращались как к Гун-Мари, даже в школе. Или же называли Гунсан, Майсан или просто Гун. Позже я сама решила, что хочу, чтобы меня звали Мари.

Свен-Арне родился в 1942-м, Анна-Лиса – в 1945-м, Улла-Бритт – в 1947-м. Все они намного старше нас с Тиной: мы появились на свет в 1955-м и 1958-м. Тина была поздним ребёнком и привыкла, что к ней относились как к самой младшей в семье. Когда родилась я, она радовалась: у неё самой появилась младшая сестрёнка. Но позже всё изменилось. Мы много времени проводили вместе и так сдружились, что до сих пор очень близки. Когда я училась в начальной школе, старшие братья и сёстры уехали из дома, так что мы с Тиной остались единственными детьми в доме.

До переезда в Эстра-Юнгбю мы жили в небольшом местечке в Эсшё. Там-то я и родилась в 1958-м. Наш отец Йоста владел хозяйством, но параллельно занимался ещё и фермой деда – немощного вдовца. А потом случились паводки и неурожайные годы. Йосте понадобился кредит. Для этого двое его родственников выступили поручителями. Становилось всё труднее. В итоге родня выплатила залог, и тут начались разногласия. Банкротство сильно ударило по нашей семье. Свен-Арне вспоминает, как забирали коров, а Улла-Бритт – как молоток ударял по столу каждый раз, когда продавалась какая-то часть дома.

Этого я совсем не помню.

Нам пришлось снять тесный домишко, в котором постоянно гуляли сквозняки и не было горячей воды. Там я провела первые годы жизни. Я часто мёрзла. Когда отец увидел, что мои пальцы настолько заледенели, что у меня не получается вырезать бумажных кукол, то твёрдо решил: нам нужно новое жильё.

Так мы оказались в Эстра-Юнгбю. Свен-Арне и Анна-Лиса уже выросли, начали работать и стали помогать семье.

Мы снова обрели надежду на светлое будущее. Отец устроился сельским почтальоном и иногда позволял мне развозить почту вместе с ним. Как же я это обожала! Мы пели в дороге, и я помню, что всегда стояла в машине. Я была такой любопытной, хотела увидеть всё – весь мир. Если я не пела, то болтала без умолку Меня даже прозвали болтушкой. А ещё в детстве я совсем не могла сидеть на месте. Всегда бегала играть на улицу и уже ранней весной коричневела на солнце, как имбирное печенье.

Я просто фонтанировала энергией. «Чем бы заняться? Что бы поделать?» – ныла я. Отец всегда отвечал одинаково:

– Пробегись вокруг дома.

– Сделано! Что теперь?

– Пробегись ещё разок.

Папа Йоста превосходно пел. В точности как Юсси Бьёрлинг[18]. Музыка была смыслом его жизни. Он умел играть на нескольких инструментах. Если бы обстоятельства сложились иначе, он мог бы стать оперным певцом. Но, думаю, он и не мечтал о том, чтобы взлететь так высоко.

Все девочки в нашей семье тоже пели. Пением не интересовались только мама Инес и мой брат Свен-Арне. Но Свен-Арне по большей части просто стеснялся.

Порой мы приставали к маме. Было забавно подтрунивать над ней:

– Давай, мама, спой что-нибудь, а мы послушаем.

– Там-тиридам, – отвечала она. – Вот, спела.

Но все мои сёстры пели. Для нашей семьи музыка значила необычайно много. Отцу всегда хотелось играть и петь, а мы, дети, подпевали. А ещё он нас научил танцевать старинный шведский народный танец хамбу и шотиш.

Мы часто бывали в церкви и пели в хоре. Тамошнего кантора звали Бенгт-Йоран Йоранссон. Он был невероятно талантлив, и мы ходили в его детский хор. Когда моя сестра Улла-Бритт в 1970 году выходила замуж за датчанина Йеспера, Бенгт-Йоран разучил со мной и Тиной оду «К радости» Бетховена. Говорят, у всех присутствовавших на свадьбе глаза были на мокром месте. Неудивительно.

Я была жаворонком и всегда просыпалась спозаранку. Будила сестру Тину, лёжа в постели и громко напевая какую-нибудь песню. Я называла это оперным пением. Громкие арии. Тину это ужасно бесило.

– Заткнись, я хочу спать! – кричала она.

Но я не могла остановиться. Мне всё время хотелось петь. И сейчас тоже хочется. Микке и дети уже привыкли к этому.

Заработки давались моим родителям нелегко. Иногда мы ели «молочный суп». Я и сейчас с трудом произношу эти слова – меня просто тошнит. Вы даже не представляете, как я его ненавидела. В подогретое молоко добавляют немного сахара и корицы и заедают всё это старым хлебом. Фрукты нам давали только на Рождество – в другое время на них просто не хватало средств. А если в доме появлялся банан, то нам доставалась лишь половинка. Сырные корки не выбрасывали, а тёрли и потом в получившуюся крошку макали бутерброд.

Это всё не только потому, что у нас было мало денег. В те времена люди в целом старались экономить – не то что в наши дни.

Дома родители шили детские вещи для одной из компаний, которая торговала одеждой. Мы садились в машину, ехали в Хельсингборг и отдавали всё, что сделали. Помню, отец просто сходил с ума от того, что я не сидела спокойно, а вечно пинала переднее сиденье. По пути он не выпускал изо рта сигарету, а нас с Тиной укачивало. Но было в этих поездках и нечто захватывающее. Иногда мы садились на паром и доезжали до Хельсингёра – там были дешевле продукты. И тогда нам покупали ещё и по рожку мороженого со сливками и джемом – потрясающий вкус!

Пошив детской одежды не приносил большого дохода. Мама устроилась на завод по производству варенья в Бьёрнекулле, где работала посменно. Мы с Тиной немного этого стеснялись – почти у всех друзей мамы были домохозяйками. А наша каждую вторую неделю работала по вечерам и только утром могла уделить нам немного времени. Следующую неделю нам и вовсе приходилось заботиться о себе самим. Иногда у нас не было хлеба, иногда – денег.

Мне было шесть, когда мама устроилась на работу. Помню, как я лежала под столом и тряслась от страха. Я пряталась, потому что мне постоянно мерещились какие-то звуки. Я испытывала стресс. Как это было ужасно: лежать там и бояться. Я не чувствовала себя в безопасности, а просто ждала, когда отец закончит развозить почту и вернётся домой. Но, приходя домой, он хотел только одного: спать.

Я никогда не любила одиночество. Думаю, корни этой нелюбви следует искать в моём детстве, когда я вынужденно сидела дома без взрослых. Такое не проходит бесследно. Сейчас, правда, мне иногда хочется побыть одной – лишь бы знать, что вечером кто-то придёт домой. Этого вполне достаточно. Но если бы из моей жизни исчез Микке, мне бы пришлось нелегко. Я ведь выросла в большой семье. Для нас одиночество казалось чем-то неестественным. В то время рядом постоянно находились люди.

Каждую вторую неделю мама оставалась дома по утрам и готовила завтрак. Она пекла чудесное печенье. Очень важно вспоминать и что-то приятное. Вот, например, день отцовской зарплаты: нам всегда доставалось что-то вкусненькое. Я обожала эти дни.

Мы не голодали, но донашивали одежду друг друга и мечтали о том, как будем «покупать вещи». Как-то мы заказали одежду по каталогу «Эллос», это было так здорово! А ещё на фабрике маме выдавали консервы, если на банке обнаруживали неверную этикетку или ещё какую-нибудь ошибку. И мы всё это съедали. На Рождество покупали половину свиной туши. А каждое воскресенье у нас был хороший ужин с куском мяса и десерт из крошек печенья, взбитых сливок и джема. Настоящий праздник!

11 декабря 1965 года, когда мне было семь, произошла трагедия, навсегда изменившая жизнь нашей семьи.

В те годы мы учились не только в будни, но и по субботам. У меня был маленький велосипед, на котором я поехала в школу. Было скользко и слякотно. Шёл дождь со снегом. Но у нас не было выбора: либо едешь на велосипеде, либо идёшь пешком, а путь был неблизкий. И вот я наконец оказалась на школьном дворе, и ко мне вдруг подошёл парень постарше.

– Слушай, говорят, у тебя сестра умерла!

Я была в шоке.

– Не говори так, это неправда!

– Правда. Все об этом болтают.

Я помчалась домой. Я падала, поднималась, снова крутила педали и опять падала. Было ужасно скользко, а я волновалась, и мне было очень страшно. Это воспоминание крепко засело в памяти: я постоянно падаю.

Я наконец добралась домой и увидела старшего брата Свена-Арне. Он был весь в слезах.

– Ты слышала, что произошло? – поинтересовался он.

Я пошла на кухню. Там все плакали. Только что на поезде приехала Улла-Бритт. Мы собрались вместе.

– Неужели Анна-Лиса умерла? – спросила я.

– Да, – ответила мама. – И она больше не придёт.

Анна-Лиса ехала в Клиппан, чтобы купить платье.

В канун Нового года она должна была обручиться со своим парнем Ингемаром, и ей хотелось быть особенно нарядной. С ней поехала её лучшая подруга Сив. Анна-Лиса сидела за рулём, Сив – рядом. На гололёде машину занесло, и она врезалась в молоковоз. Анна-Лиса погибла мгновенно. Сив выжила, но сильно пострадала. Водитель цистерны знал Анну-Лису. Он был просто раздавлен случившимся. Ужасная трагедия. Эстра-Юнгбю – крошечная деревушка, и это несчастье обсуждали абсолютно все.

За день до катастрофы отец чинил машину Анны-Лисы, чтобы та снова смогла сесть за руль. Потому-то он и начал винить в произошедшем себя и никак не мог оправиться от потрясения. Он был не в себе. Мне было всего семь, но я до сих пор помню, что в те дни только и слышала папин крик и плач. Иногда он кричал ещё и по ночам. Мы даже просыпались от этого. Жуткое время. Я была ещё ребёнком и просто не могла всего этого понять.

Помню похороны. Много внимания уделялось одежде. Нас с Тиной считали слишком маленькими, поэтому нас не одели в чёрное – мы пошли в тёмно-синих пиджаках. Есть фотография, где мы стоим в этих пиджаках и держим цветы. В день похорон шёл снег. Отец был в высокой шляпе, а лица женщин закрывали тёмные вуали. Мне казалось, что эти вуали просто ужасны.

– Зачем они вам? – спрашивала я и плакала. А ещё я помню, как мы смотрели в яму, куда опускали гроб.

Потом при церкви подавали кофе. Священник – чудесный человек по имени Карл Грик – попытался отвлечь нас, детей, и поговорить с нами о чём-то другом. Мы даже смеялись. Это было очень кстати, ведь нам было невообразимо страшно.

Потом всё было как во сне. Жутко холодная зима, это я помню. Мы с друзьями стояли на улице в нашей деревне, и всё вокруг казалось каким-то странным и ужасным. Тишина, холод и пустота.

Смерть Анны-Лисы потрясла всю нашу семью. В мгновение ока мои родители постарели лет на десять. Их волосы седели чуть ли не на глазах. Особенно папины. Он был разбит.

Горе нашего отца стало всепоглощающим. Мать ушла в себя. Со дня похорон я не видела, чтобы она плакала. Мои старшие сёстры и брат рассказывали, как она сокрушалась, что накануне трагедии отругала Анну-Лису. Мы с Тиной мылись, а Анна-Лиса дурачилась с нами и залила всю ванную. Тогда мама разозлилась, а теперь лишь повторяла: «Почему я не разрешила им наиграться? Это ведь была всего лишь вода, такая мелочь!»

Иногда она говорила что-то вроде: «Пусть дети делают, что хотят. Никто не знает, будет ли у них такая возможность завтра». Она считала, что ничего нельзя откладывать: мог настать момент, когда уже слишком поздно.

Ещё до этой трагедии у Йосты, моего отца, появились проблемы с алкоголем, но теперь он начал пить ещё больше. Он не мог спокойно смотреть на фотографии Анны-Лисы. Мама убрала все её изображения, чтобы хоть как-то помочь. Ничто не должно было напоминать ему о дочери.

Мне же, напротив, хотелось смотреть на снимки и не забывать сестру, но это запрещалось. Нельзя было даже произносить её имя. Ни фотографий, ни разговоров. Мы делали вид, будто её вообще никогда не существовало.

Но ведь детям надо всё обсуждать! Умерла моя любимая старшая сестра – и почему-то о ней нельзя было думать. Это же ненормально. Мы впервые смогли открыто говорить о смерти Анны-Лисы лишь спустя несколько лет после трагедии.

Сегодня мне нравится разглядывать фотографии сестры. Я ведь в детстве так мало её видела. Помню, как Улла-Бритт и Анна-Лиса собирались на субботние танцы, как они красились и наряжались. Казалось, это так круто. У них были накрахмаленные юбки из тюля, такие прикольные. Жаль, что у меня осталось так мало воспоминаний.

Отец плакал, пил и курил в подвале. Помню, как я иногда спускалась к нему и спрашивала: «Пап, что ты делаешь?»

Он сразу пытался вытереть слёзы. Мы садились и болтали о том о сём. В основном о музыке. У него всегда была с собой скрипка.

Йоста был полностью раздавлен, и нашей целью стало вернуть его к жизни. Он радовался, когда мы с Тиной пели что-нибудь на два голоса. Это немного утешало его.

Нам с Тиной музыка тоже очень помогала. Мы ходили в воскресную школу и пели там. Помню, в первое Рождество после трагедии именно выступление в хоре несколько успокоило нас. Мы испытали облегчение.

А ещё о смерти Анны-Лисы я могла поговорить с Герти – женой старшего брата Свена-Арне. Мы с ней были очень близки. Она рано вошла в нашу семью: я была совсем крохой, когда они со Свеном-Арне поженились. Она любит рассказывать, как, увидев её впервые, я тут же спросила: «Почему у тебя такой маленький рот?» Вот вам ещё один пример моей детской беззастенчивости. Я была очень прямолинейной.

Тина часто отмечает, что в нашей семье привыкли к объятиям только после смерти Анны-Лисы. Пусть мы и не говорили об этом – но появилась какая-то сплочённость. То, о чём мы раньше спорили, стало казаться пустяками.

Мама теперь старалась всячески заботиться о нас, не обращая внимания на собственную боль. Порой мне кажется, что именно поэтому у неё и развилась болезнь Паркинсона, когда ей было всего сорок восемь.

Мы с Тиной, пытаясь справиться с горем, тоже замкнулись. Мы много мечтали и фантазировали. У меня в детстве было богатое воображение, и я погружалась в мир грёз. Я представляла себя знаменитостью, а Улла-Бритт выступала в роли журналиста, держащего вместо микрофона конец скакалки:

– Как вас зовут?

– Гун-Мари Фредрикссон.

– Где вы живёте?

– В Эстра-Юнгбю, почтовый ящик 57.

В моём воображении до меня никто не мог добраться. В нём я была абсолютно свободна, и всё было просто прекрасно. Я обожала этот мир. Мы с Тиной много чего придумывали и играли во всё, что только можно себе представить. Тот большой мир, о котором в Эстра-Юнгбю совсем ничего не напоминало, мы видели только по телевизору. Но осознание того, что где-то существует другая жизнь, скрашивало наши дни.

Первая настоящая подружка у меня появилась в подростковом возрасте. Её звали Черстин, и мы часто играли в почту, одалживая для этого какие-то вещицы у папы. Иногда мы приглашали Тину и играли в «духа в бутылке». Мы составляли табличку с разными цифрами и буквами, потом нагревали свечкой стакан, клали на него указательный и средний пальцы и задавали вопрос. Спрашивали о парнях или о каких-нибудь магических штуках. Стакан сам передвигался между буквами и цифрами. Ну, или нам просто этого хотелось.

У нас так легко получалось всему верить! Как-то раз стакан упал на пол, и мы даже завизжали от страха.

У Черстин был самый чудесный смех на свете. Стоило ей засмеяться – и мне тут же становилось радостно. Сейчас этого смеха очень не хватает.

Моего отца в общем-то можно назвать добрым человеком, но у него была тяжёлая жизнь. Он разругался с родными после банкротства и всё время испытывал финансовые трудности. К тому же в семье было много детей, и папе с мамой приходилось из кожи вон лезть, чтобы прокормить нас. Денег постоянно не хватало. А тут ещё боль от утраты Анны-Лисы.

В детстве я очень стеснялась пьянства, занудства и сварливости отца. Маме тоже было от всего этого не по себе. Она часто говорила: «Закончили, давай больше не будем, всё уже хорошо», – и делала вид, будто ничего не случилось. Ей было стыдно. В крошечной деревушке все обо всех всё знали. Чёрт, сколько же слухов и сплетен! Соседи вечно говорили гадости друг о друге.

Когда отец пил, его поведение сложно было предсказать. Иногда он превращался в весёлого музыканта, а иногда становился злым, ходил и ворчал. В такие моменты под горячую руку попадала мама – всё-то она делала не так. Нам, детям, было неприятно постоянно слышать о том, какая она недотёпа. Когда мы с Тиной ложились спать, до нас часто доносились пьяные речи отца: Боже мой, как мы тогда хотели, чтобы скорее настало утро! А летними вечерами мы нередко играли в бадминтон до тех пор, пока не темнело настолько, что уже было невозможно различить воланчик. Мы просто-напросто не желали идти домой, когда отец был пьян, ругался и хлопал дверьми.

Я любила отца. Но, выпив, он начинал говорить ужасные вещи. Свою злобу он вымещал на маме. Это было невыносимо, и мы плакали. Мы ведь знали, что он не такой! На самом деле он другой! Мой милый папочка умел шутить и играть!

Инес старалась не обострять отношения. Иногда она могла сказать что-то вроде: «Замолчи!» – но не помню, чтобы она сильно огрызалась. Просто ждала, пока всё закончится. Сводила всё на нет. Отец хлопал дверьми, а потом спускался в подвал и играл на скрипке. Так было по выходным. На неделе он не пил.

Мама у нас была просто необыкновенной. Не понимаю, как она всё это выдерживала. Ей приходилось заботиться о том, чтобы нам хватало денег на еду, – алкоголь ведь тоже не доставался даром. Мне кажется, из-за этого она переживала больше всего: вдруг отец потратит все деньги на выпивку?

Иногда я спрашиваю себя: что с нами тогда случилось? Мы притворялись, будто ничего не происходит, будто бы раз – и всё опять прекрасно. В нас поселилась мысль о том, что именно мы должны сделать так, чтобы всем вокруг было хорошо. Вот, сейчас споём весёлую песенку – и всё вернётся на круги своя. Тина до сих пор считает, что мне бы не помешало хотя бы пару раз выйти из себя.

Когда мы познакомились с Микке, он заметил, что я рассказываю о детстве, словно пытаясь от него дистанцироваться. Например, я говорила о смерти Анны-Лисы так, будто мне до этого не было никакого дела, будто меня это совсем не трогало. Микке убеждал меня не бояться эмоционально вернуться в те годы. За это я ему очень благодарна. Я смогла стать более целостной натурой. Мне больше не надо куда-то бежать, словно меня преследует какая-то темнота или беспокойство.

Но юные годы и впрямь оставили свой отпечаток на моём характере: мне просто жизненно необходимо видеть, что у всех всё хорошо. Никто не должен ругаться или огорчаться. Помню, мы завели кошку Миссан. Я тогда была совсем маленькой, но мне всё равно приспичило вмешаться в её драку с другим котом. Мне так хотелось, чтобы они дружили, но меня только расцарапали до крови.

Сегодня мы чаще говорим о том, что раньше пытались скрыть. И я поняла: многое переживать гораздо легче, если делиться чувствами с другими. В такие моменты одиночество отступает.

Но сделать это бывает непросто. Как будто что-то внутри меня сопротивляется. В этой книге я очень откровенно рассказываю о своём детстве, но каждый раз по-прежнему колеблюсь.

Дело тут вовсе не в стыде. Его я поборола. Бедность, алкоголизм – разве надо стыдиться того, что через это пришлось пройти?

Но мне совсем не хочется, чтобы моё детство кому-то показалось сущим адом. Мы росли как обычные дети, смеялись, пели и играли. И прекрасно себя ощущали, потому что мы были друг у друга. В моей памяти сохранилась картина замечательной семьи. В нашем доме жила любовь. К нам часто приходили друзья, ведь всех принимали очень тепло. Мама всегда была приветлива: «Заходите, добро пожаловать!» – и вот в нашем крошечном домишке уже как-то помещались двадцать человек. Красивых ценных вещей, которые могли разбиться, у нас не было, поэтому в доме никогда не царила эдакая атмосфера чопорности. Гости расслаблялись, чувствовали себя свободными. Мы были рады каждому. Мама пекла булочки или готовила что-нибудь, чтобы никто не ушёл голодным. Да и к нам родители относились с большим трепетом и всегда прислушивались к нашему мнению.

А уж о музыкальной жизни я вообще вспоминаю с невероятной теплотой. Музыка нас объединяла, радовала, была нашим «местом встречи» друг с другом. Во всём том ужасе, который нас окружал, порой удавалось веселиться. Папа Йоста бывал очень классным. Как и мой старший брат Свен-Арне. Отец соорудил на чердаке местечко, где мы с Тиной могли уединяться. Туда можно было приглашать друзей и втайне покуривать сигареты «Prince» в красной пачке – их мы таскали у папы. У нас был особый приём: мы как заправские воришки слегка подминали пачку, чтобы преступление не слишком бросалось в глаза. Чердак располагался прямо над кухней, и если мама считала, что музыка играет слишком громко, то колотила по потолку рукояткой метлы.

Уже в 1966-м папа купил магнитофон «Tandberg», и мы записывали на него песни, звучавшие в программе «Десятка лучших», а ещё – наши собственные песни и театральные представления.

Когда я училась в начальной школе, отец взял напрокат пианино. Оно было совсем маленькое, и в нём даже не было всех октав. По-моему, настоящее пианино «Schimmel» он приобрёл только году в 1968-м – купил в рассрочку. Потом родители много лет выплачивали деньги, и я знаю, как нелегко им порой было вовремя наскрести нужную сумму.

Появление этого пианино в доме стало для нас с Тиной удивительным и необычайно важным событием. С его помощью мы тренировали музыкальный слух. Мы часто играли на нём песни «Битлз» или мелодии, которые мы слышали по радио и которым подпевали. Зачастую наш английский оставлял желать лучшего. Тина всегда придерживалась нот, а я любила импровизировать. Первую песню я сочинила в возрасте пяти или шести лет. Что-то про упавшую серую птичку. К сожалению, из-за болезни я её уже не помню. Но в детстве и юности я часто исполняла песни, которые придумывала сама.

С самого детства я находила утешение не только в музыке, но и в природе. Всегда любила животных, птиц, море и собирать цветы. Почти совсем не помню игрушки, но зато помню, как много времени я проводила на улице и что там делала. Мама обожала сад. Она уделяла ему каждую свободную минуту, и всё цвело пышным цветом. Видимо, любовь к цветам я унаследовала именно от мамы.

А ещё мне в жизни помогала лёгкость в общении. Я всегда без труда находила друзей. Никого не стеснялась, меня даже частенько называли душой компании.

Для меня очень много значил сын Свена-Арне Тони. Он на шесть лет младше, и родители считали, что я вполне могу стать ему кем-то вроде няни. Но по вечерам мы вместе сидели съёжившись и смотрели ужастики. Сами себя пугали. Мы были очень близки. И похожи. Оба такие чувствительные. Мы всегда начинали реветь над печальными сценами в фильмах, да и сегодня нередко плачем при встрече. Когда я заболела, Тони оказал мне невероятную поддержку. Он так переживал. Между нами точно есть какая-то невидимая связь, мы полностью открыты друг для друга, тонко ощущаем чувства и эмоции.

У меня вечно глаза на мокром месте, и Тину это всегда жутко раздражало. Помню, однажды мы были в гостях у сестры Уллы-Бритт, которая на одиннадцать лет старше меня и очень рано переехала в Данию. Мы с Тиной были тогда подростками и прожили у сестры целый месяц. Потом попрощались на перроне, и я рыдала всю дорогу домой. Тина не выдержала: «Неужели стоит столько реветь?» Но я такая. У меня все чувства на поверхности. То смех, то слёзы. Наши друзья тоже замечали разницу между нами. Креативная Мари и уравновешенная Тина. Тина была спокойной, а я вечно во что-то влипала.

Слёзы всегда выручали меня в трудную минуту, помогали понять собственные чувства. Взять, скажем, опухоль. Именно слёзы подарили мне облегчение. Когда я была ребёнком, мне нередко приходилось думать о чём-то другом и демонстрировать радость. А слёзы я научилась использовать как своеобразный клапан.

В детстве я, с одной стороны, была очень отважной, а с другой – постоянно чего-то боялась и о чём-то печалилась. Настроение менялось ежесекундно. Во мне существовали две крайности, и каким-то невероятным образом они обе прекрасно уживались в моей душе.

Кстати, я по-прежнему такая!

Первые три года в школе у меня была замечательная добрая учительница, а вот в четвёртом классе пришла злая и вредная. Я любила школу, особенно уроки математики, но из-за этой женщины всё превратилось в настоящий ад. «Ты лентяйка», – говорила она мне, когда я что-то упускала. Из-за неё я окончательно утратила веру в себя. Казалось, я ни на что не гожусь, и с каждым днём ситуация лишь усугублялась. Я до сих пор помню её слова: «Бестолковая лентяйка». Это прекрасный пример того, насколько важно в детстве получать хоть какое-то одобрение. Как же легко перестать чего-то желать и верить в свои силы!

С уроками, особенно с математикой, которая казалась ужасно трудной, мне помогала Тина. Иногда, если я слишком уставала, Тина просто вписывала в мою тетрадь правильные ответы. Мы даже не задумывались о том, что она писала девятку совсем не так, как я. Но учительница, к сожалению, в конце концов заметила другой почерк и отругала меня. Боже, как было стыдно!

Когда я росла, дух времени был совсем другим. С детьми обращались не так, как сегодня. Например, дома их вполне могли побить. Некоторых моих друзей изрядно поколачивали. В нашей семье особенно строгой была мама. Получать оплеухи нам, конечно, не нравилось, но было не привыкать. Мать могла даже влепить затрещину кулаком, если сильно злилась. Но вместе с тем она проявляла исключительную доброту.

Папа наказал меня лишь однажды. Мне было лет семь-восемь, и я играла с друзьями на улице. Вся измазалась, с головы до ног, и отец вышел из себя. Я страшно перепугалась, забежала в дом и понеслась в свою комнату. Он бросился за мной и ударил – невероятно сильно, как могут только мужчины. Вот уж мне досталось! Но потом он так об этом жалел! Он просил прощения и был просто в отчаянии.

В моей жизни родители исполняли разные роли. Отец был музыкантом: он пел, играл на баяне или скрипке. Мать занималась хозяйством. Она заведовала семейным бюджетом и следила, чтобы денег хватало на еду и одежду. Папа нередко относился к финансам слегка легкомысленно. Он говорил: «Всё уладится». Когда Тине или мне нужны были деньги, мы всегда шли к отцу. Если они у него были, он делился с нами. Из-за этого Инес жутко на него злилась. Думаю, именно на её плечах лежала ответственность за то, чтобы нам не пришлось жить в долг. Деньги на ведение хозяйства она хранила в отдельном шкафчике. Бывало, мы их подворовывали. А когда были подростками, но однажды стащили у отца водку, а в бутылку налили воды.

Мне нравилось быть подростком: это время, когда можно в любой момент оказаться в другом мире, где больше чего-то по-настоящему своего. Мы с Тиной проводили вместе каждую свободную минуту. Мы так веселились! Я общалась с ней и её подружками Битте и Буэль, хотя и была на целых три года младше. Мне хотелось быть с ними, что бы они ни делали. Меня просто распирало любопытство, я всегда старалась оказываться в первых рядах и ничего не упускать. Они считали меня своим талисманом, и я приносила радость и развлекала их. Как, например, на рождественских праздниках, которые они сами устраивали. Меня всегда наряжали Сантой, и я устраивала какое-нибудь шуточное представление. А как-то раз летом мы решили немного подзаработать и отправились собирать клубнику. Я стояла между кустами и кривлялась, а девчонки катались от смеха по земле. Бригадир ужасно разозлился, ведь мы передавили ему все кусты.

Порой они хотели подразнить меня и в такие моменты переставали быть душками. Помню, как однажды пришлось лежать под диваном: они не позволяли мне вылезать, пока я от начала до конца не спою гимн Швеции. Они сидели на этом самом диване и ногами преграждали мне путь. А когда я была совсем маленькая – отрезали мои длинные волосы. И это как раз накануне свадьбы Свена-Арне! Маме потом пришлось долго подравнивать концы волос, чтобы моя причёска выглядела поаккуратней.

Но в целом мы просто классно проводили время.

Я не раз раздумывала над тем, какой я была в подростковом возрасте, а потом нашла вот это. (Показывает «Мой дневник» – тетрадь, в которой записывают о себе разные вещи). Думаю, тогда мне было лет тринадцать.

Читает вслух:

Любимая одежда: подвёрнутые длинные брюки, водолазки, пёстрые штаны, плащ средней длины, жилетка с бахромой, вишнёвые трусики, расклешённые джинсы, свитер со шнуровкой, белые сапоги.

Хорошие книги: «Поиски ребёнка 312».

Друзья: Лотта, Битте, Эва-Карин. Супернадёжные и добрые.

Моими кумирами были Creedence, Pugh, Led Zeppelin, Stones, Джими Хендрикс, Ike и Тина Тёрнер…

Видите, я внимательно следила за тем, что было популярно в те времена.

Мы с сестрой Тиной отыскали «Радио Люксембург». Там крутили потрясающую музыку. О, это был совершенно новый, прекрасный мир! Первый сингл нам подарила Улла-Бритт. Песня Monkees. Мы были на седьмом небе от счастья! Начали покупать пластинки и теперь жили только ради того, чтобы слушать синглы. Если дома что-то не ладилось, мы погружались в мир музыки. От всех невзгод нас спасали песни Beatles и Rolling Stones. Первым синглом, который я приобрела на собственные деньги, был «Valleri»[19] группы Monkees.

Разумеется, мы с Тиной слушали «Вечерний чарт» и «Десятку». Помню, как мы ревели, услышав «Nights in White Satin»[20] группы Moody Blues. Какая красивая композиция! В моей жизни важную роль играли ещё и Deep Purple с Led Zeppelin: в музыке меня всегда тянуло к чему-то более дикому, что ли. Вот, скажем, Джими Хендрикс. Я его боготворила.

Музыкой нашего с Тиной поколения был поп. Для Йосты же всё современное звучало как «тыц-тыц, тыц-тыдыц», он вообще не понимал всего этого. Поп и рок были не для него.

В подростковом возрасте я чувствовала себя относительно свободной, но в то же время это оказался непростой период, особенно когда мне было лет двенадцать-тринадцать. Школьная программа мне не слишком хорошо давалась. Не сказать, чтобы я была полной разгильдяйкой: например, по рисованию, музыке и физкультуре мои оценки всегда были хорошими. По остальным же предметам мне ставили двойки и тройки. По большей части я слыла дворовой девчонкой, иногда хулиганила и даже тайком покуривала.

Ах, это курение. Когда речь заходит о том времени, в памяти всплывают одни сигареты. Я с ними не расставалась. В нашем доме постоянно дымили. Курили все, кроме мамы. На Новый год мы часто пытались вынудить её покурить. Она затягивалась и начинала кашлять, а нам было весело. Мы смеялись над ней: вот салага! Сегодня мне это кажется полным абсурдом. О чём мы только думали?

В раннем подростковом возрасте мне казалось, что от меня слишком много требуют. Но при этом я чётко понимала, в каком направлении хочу двигаться. Я рано осознала, чем хочу заниматься в будущем: буду актрисой или певицей. Других вариантов я не видела. Для меня существовали только эти два мира. Я грезила о высоких каблуках и классных причёсках. Боже, Голливуд! Попасть туда было пределом мечтаний!

Примером для подражания для меня служила Кэтрин Хепбёрн. Мне всегда нравилась её некоторая маскулинность. Когда группа Roxette только появилась, я часто надевала на концерты платья или короткие юбки, но постепенно мне удалось найти собственный стиль. Я всегда чувствовала себя куда комфортнее в костюме или брюках. Так по-рокерски: стильно и немного по-мужски.

Когда пришло время зависать с друзьями, мы с Тиной принялись ездить в Хельсингборг. На поездки в другие крупные города у нас просто не было денег. Порой в наших компаниях попадались странные типы. Иногда мы даже чуть раньше выходили из машины – те, кто были за рулём, вызывали у нас неприязнь. Нам невероятно повезло: слава Богу, с нами ничего не случилось. Однажды мы отправились на пароме в Данию и купили вишнёвую настойку, которую стали распивать вчетвером. Мы тут же опьянели и уронили бутылку. Она разлетелась на тысячу кусочков, и то, что оставалось внутри, растеклось по тротуару. К счастью.

Постоянно общаясь с Тиной, я рано повзрослела. Пила и курила. Тина и Буэль стали курить, когда им было пятнадцать, а мне – только двенадцать. Поначалу они меня принуждали: так я бы точно ничего никому не рассказала. Они твёрдо знали: если приобщить меня к этому, я буду молчать.

А ещё мы ездили в «Basement Club». Мне тогда было всего двенадцать. Там я впервые услышала Джеймса Брауна и его песню «Sex Machine». Какое она произвела впечатление! Я чуть не потеряла сознание от восторга – это был глоток свежего воздуха из большого мира. Помню, тогда меня ещё угостил выпивкой какой-то парень. Он пришёл в клуб прямо со скотного двора, и из его деревянных башмаков торчала солома.

Когда я поняла, что во мне есть что-то особенное?

Я знала, что могу петь громко, у меня хороший голос. Во мне жила настоящая сила. По воскресеньям мы с Тиной пели в церковном хоре, и в те дни я ощущала, что способна на очень многое. Будучи совсем юной, я заметила, что моё пение трогает людей, пробуждает в них что-то.

Сёстры считают, Йоста всегда знал, что я стану певицей. Хотя он и старался не слишком выделять меня среди остальных своих детей. День ото дня пение нравилось мне всё больше и больше. Тина утверждает, что заметила мою непохожесть на других, когда увидела, как я пою в хоре гимназии. Мы пели госпел[21]. Все стояли спокойно, и только я дёргалась как заводная. Публика сразу обратила на меня внимание. Я будто что-то излучала.

Иногда я задумываюсь: какой была бы наша жизнь, если бы не трагедия, случившаяся с Анной-Лисой? Какой была бы наша семья? Как повлияли на меня мои ранние годы?

В моём детстве было немало мрачных эпизодов, но есть множество моментов, о которых тепло вспоминать. Мысли о них согревают душу, и эти мысли, словно крошечные сокровища, всегда со мной. Например, когда мать жаркими летними днями возила нас с Тиной в кемпинг Робокки купаться. Только мы втроём, плед и корзинка для пикника. Мы проводили там весь день. Мягкий песок, синяя вода, голубое небо. Это было здорово! Несколько часов мы просто наслаждались жизнью. Именно о таких минутах я вспоминаю с безграничной нежностью. Их никто не сможет у меня отнять. Или вот ещё: как-то нам подарили палатку – ну чтобы летом мы могли заняться чем-то интересным. Мы с Тиной поставили её в саду и целыми днями торчали в ней с друзьями, секретничали и хихикали.

Наш отец Йоста скончался в возрасте шестидесяти семи лет от третьего инфаркта. Мать Инес умерла в семьдесят пять. Возможно, это потому, что их жизни были полны лишений, плохой пищи, стресса и печали. Отец, например, считал салат кроличьей едой и вместо него намазывал булки с корицей сливочным маслом и обильно солил все блюда.

После выхода на пенсию родители прожили несколько счастливых лет в тишине и спокойствии. Отец нередко шутил о том, как он теперь надевает фартук и проводит время у плиты. Маме наконец стало полегче.

К сожалению, Йоста ушёл из жизни раньше, чем я добилась успеха.

Но вы, вероятно, слышали, как я во время своего шведского турне говорила, что посвятила ему песню «Om du såg mig nu»[22]?

Я всегда думаю о нём, когда исполняю её.

om du såg mej nu

skulle du våga tro på mej

du vet jag saknar dej

om du såg mej nu

när jag kommit en bit på väg

ingen tvekan i mitt steg

om du kom

om du såg

här är jag…

och jag glömmer aldrig det du sa

du finns kvar

och jag minns dej som den vän du var

du hade alltid tid för mej

jag hade alltid tid för dej

om du såg mig nu

skulle du våga tro på mej

du vet jag saknar dig

om du såg mej nu

när jag kommit en bit på väg

ingen tvekan i mitt steg

om du kom

om du såg

du försvann…

som en fågel från en öde strand

i min hand

alla ord jag aldrig nånsin fann

och jag ska aldrig glömma bort

att vår tid kan va’ så kort

Om du såg mej nu…

Если бы ты только видел меня сейчас,

Ты бы осмелился поверить в меня?

Ты знаешь, что я по тебе тоскую.

Если бы ты только видел меня сейчас,

когда я чего-то достигла на своём пути.

Мой шаг твёрд.

Если бы ты только пришёл,

Если бы ты только увидел…

Вот она я…

Никогда не забуду твои слова.

Ты живёшь в моей памяти,

и я помню тебя как чудесного друга.

У тебя всегда было время для меня,

а у меня – для тебя.

Если бы ты только видел меня сейчас,

Ты бы осмелился поверить в меня?

Ты знаешь, что я по тебе тоскую.

Если бы ты только видел меня сейчас,

когда я чего-то достигла на своём пути.

Мой шаг твёрд.

Если бы ты только пришёл,

Если бы ты только увидел…

Ты исчез…

Словно птица с пустынного берега

в моей руке

все слова, которые мне так и не удалось подобрать.

И я никогда не забуду,

Что наше время может быть столь скоротечно.

Если бы ты только видел меня сейчас…

«Внезапно мне начали даваться уравнения». Рассказ Мари

ПОСЛЕ ШКОЛЫ Я ПОСТУПИЛА в гимназию, где выбрала экономическое направление. С первого же дня я осознала свою ошибку. Экономика? О чём я вообще думала? Я ведь даже собственные деньги не могу посчитать! Денег у меня, конечно, было немного, но всё же.

Вероятно, с моими оценками я и не могла претендовать ни на что другое. Больше всего мне хотелось учиться в музыкальной гимназии в Мальмё, но у меня не было ни единого шанса получить в ней место.

Экономику я пыталась изучать около года.

В гимназии мне нравилось только одно: хор. Однажды мы исполняли битловскую «Yesterday»[23], и мне разрешили солировать. После концерта ко мне подошли несколько человек и предложили задуматься о карьере певицы.

Но в то время мне казалось, что я не настолько хорошо пою, чтобы зарабатывать этим на жизнь. С самого детства я отлично усвоила: самое важное – уметь обеспечить себя.

Быть может, я могла стать учителем пения? Тогда денег вполне бы хватило на жизнь.

Я мечтала заниматься музыкой – это было моё единственное желание. И я рассказала об этом школьному консультанту по вопросам учёбы и работы.

Мои слова восприняли всерьёз!

Консультант принялся искать подходящее место. Изучив все учебные заведения Швеции, он обнаружил, что во Фридхемской народной школе в Свалёве появился музыкальный факультет. А Свалёв находится неподалёку от Эстра-Юнгбю. Зачисляли в школу после предварительного прослушивания, и я отправилась туда, чтобы показать, на что я способна. Вообще-то я не подходила по возрасту: они принимали с восемнадцати лет, а мне было лишь семнадцать.

Но мне пошли навстречу – посчитали, что я хорошо пою. На курсе было всего восемь студентов. И вот наконец обучение начало доставлять мне удовольствие. Можно без преувеличения сказать, что два года, проведённых в этой школе, полностью изменили мою жизнь. Я стала воспринимать и себя, и музыку всерьёз. Свалёв подарил мне уверенность в себе. Я ведь приехала из крошечного Эстра-Юнгбю и оказалась рядом со зрелыми музыкантами из разных частей страны – можете себе представить?

К тому же меня считали хорошей певицей. Говорили, что у меня особенный голос. Помню, например, как я перед всей группой исполняла «Dream a Little Dream of Me»[24] группы The Mamas & the Papas. Как мною тогда восхищались! Некоторые сказали, что я пела просто изумительно.

Как-то само собой получилось, что мне в основном давали сольные партии. И я стала этим пользоваться. Нашла в себе силы управлять голосом, искать собственную манеру исполнения. Мы все играли на инструментах: кто-то отлично владел гитарой, кто-то – бас-гитарой. Я умела играть на фортепиано, но всё равно предпочитала петь. Нас было восемь человек: три девочки и пять мальчиков, и мы превратились в небольшой бэнд.

Я открыла для себя и другую музыку. Блюз и джаз, Эллу Фитцджеральд, Арету Франклин и Билли Холидей. Их манера петь вдохновляла меня. В джазе чувствовалась какая-то свобода. Мне всегда нравилось импровизировать. Когда я пою, то опираюсь на собственные ощущения – и тогда может случиться всё что угодно. Я отважилась раскрепоститься.

Я стала более уверенной в себе и теперь могла учиться в полную силу. В Народной школе преподавали английский и математику. Нам очень повезло с учителем: благодаря ему я наконец смогла полюбить этот предмет. Внезапно мне начали даваться уравнения, которые раньше казались тёмным лесом – и всё это лишь потому, что нам достался отличный педагог.

Домой в Эстра-Юнгбю я приезжала только на выходные. Там меня кормили, а перед отъездом мама вручала мне сто крон, которых должно было хватить на неделю. Я чувствовала себя взрослой и, садясь в поезд, каждый раз ужасно гордилась тем, что держу в руке целую сотню.

Мы очень сблизились с одной из одноклассниц, Руби Бернер. Она превосходно играла на фортепиано. Её я отлично помню.

Как-то весь наш класс собрался приехать ко мне домой в Эстра-Юнгбю. Вот так событие! Мама и папа уехали, чтобы не мешать нам. Какой поступок! Но Тина осталась. А ещё пришли мои лучшие подружки: Черстин, Эва-Карин и Кристель. Все были у меня в гостях – просто что-то невероятное! Меня переполняла гордость. Мы пили пиво, играли и пели.

В Народной школе также было театральное направление, и я сблизилась с некоторыми его студентами. Театр представлялся мне, пожалуй, единственной альтернативой музыке.

Время от времени я аккомпанировала ребятам с театрального отделения. У нас было эдакое креативное сотрудничество. Как-то к нам приехали актёр Петер Хабер и режиссёр Петер Оскарсон, чтобы выбрать статистов для Регионального театра Сконе. И я не захотела оставаться в стороне. Поехала в Ландскруну и продемонстрировала импровизацию, чтобы они поняли, на что я способна на сцене. Им так понравилось, что я стала не просто статистом – мне позволили даже произнести реплику: «Тебе нельзя ехать!»

Речь шла о пьесе Мэри Андерссон «Мария из Борстахюсена». Действие происходит на рубеже веков в нищем квартале. И это произведение поставили в Ландскруне. Больше всего мне запомнились красивые костюмы: длинные юбки и корсеты. Мне было очень комфортно на сцене – впрочем, как и всегда. На сцене я чувствую себя как рыба в воде. Я всегда хочу быть на переднем плане, и так было с самого детства. Играла ли я или мечтала – неважно. Музыка или театр – не имело значения. На первый план всегда выходила сцена.

Все те годы, что ушли на борьбу с раком, я пыталась спрятаться ото всех, но это противоречит моему характеру. Шведское турне «Nu!» – вот лучшая терапия для меня. Я должна выйти на сцену! Оказаться впереди! Вы и представить себе не можете, как я счастлива, что ко мне вернулось это желание. Радость, которую я испытываю, стоя на сцене, – моё истинное лицо. Утратить это чувство – всё равно что потерять себя.

С той постановкой театр отправился на гастроли – так я впервые очутилась в Стокгольме. Меня очень пугало метро: раньше я никогда такого не видела. Мне казалось, вагоны движутся так быстро, что в них едва успеваешь заскочить. Двери открывались и закрывались со скоростью света. Помню, я в невероятном возбуждении позвонила маме, чтобы рассказать о метро и эскалаторах. Думаю, именно в те дни я и решила: хочу жить в Стокгольме.

Главным событием той поездки в столицу стало появление на нашем представлении Улофа Пальме. Боже, как же мы волновались! Мама и папа его очень уважали. Дома мы часто говорили о нём и о его идеях. Он зашёл поздороваться с нашей труппой. Разумеется, я просто не могла не позвонить и не рассказать об этом родителям!

Мне было непросто определиться: всё-таки театр или музыка? Но во время поездки я осознала, что не могу жить без пения. Оно – неотъемлемая часть меня. Именно ему я захотела посвятить свою жизнь.

На второй год моего обучения в Народную школу набрали ещё одну группу, и наша тёплая атмосфера крошечного мирка практически исчезла. Но я всё же получила образование. Сегодня эта школа очень популярна, и я невероятно горжусь, что стала одной из первых студенток её музыкального факультета.

На концерте группы Supertramp в Лунде я встретила Стефана Дернбранта. Он был родом из местечка Олед, что под Хальмстадом, работал в магазине Tempo, но, как и я, интересовался музыкой. Ему нравились джаз и экспериментальные направления – например, группа Yes. Это нас объединяло.

По сути мы были очень разными. Он спокойный и уверенный, а я – неопределившаяся и нестабильная. Его семья казалась дружелюбной, но несколько закрытой. Я же вела себя искренне, поддаваясь чувствам, – да и семья моя была куда более шумной и импульсивной. Стефан говорил, что я привнесла в дом новую традицию – научила его родных обниматься. До моего появления они никогда этого не делали.

Стефан – моя первая большая любовь. Он был мягким и любящим человеком. Мы обожали музыку: вместе играли на флейте, пробовали освоить саксофон. Он попал в музыкальную группу, которая образовалась уже в школе, и сразу понравился моим родителям. А ещё мы провели целую неделю в Лондоне – столице поп-музыки. Головокружительное путешествие! До сих пор не понимаю, откуда мы взяли деньги. Помню, я тогда побаивалась такси. Нужно было столько всего знать о том, как за него расплачиваться, что я очень нервничала. Мне был двадцать один год, и я впервые оказалась в самолёте. Да и за границей я не была – разве что только в Дании.

Я не знала, чем хочу заниматься после Народной школы. Слава Богу, я встретила Стефана, у которого всё было разложено по полочкам. Со временем мы съехались и сняли квартиру в Хальмстаде. Стефан играл на ударных в группе Strulpojkarna. Иногда им подыгрывали Пер Гессле и Матс М. П. Перссон – во всяком случае, пока целиком и полностью не погрузились в свой проект Gyllene Tider.

Лидером группы был Мартин Стернхювуд, вокалист и гитарист. Однажды он услышал, как я играла на пианино и пела песню, которую написала сама.

С тех пор у него появилась мечта: взять меня в группу. Да и Стефан пытался меня уговорить на это. Им обоим казалось, что я прекрасно играю и пою.

Трудно сказать, почему тогда меня вдруг охватила такая неуверенность.

Думаю, дело было в моей жизненной ситуации. Чем я собиралась заниматься дальше? Я совершенно себе этого не представляла. И вдруг со мной обращаются как со взрослой – да ещё и в большом городе!

Одним из главных вопросов для меня по-прежнему был вопрос денег. Вся жизнь крутилась вокруг них. Я подрабатывала в разных местах: была садовником, устроилась в лечебницу, пробовала преподавать в вечерней школе, но в итоге отовсюду увольнялась и жила на пособие. Иногда центр занятости посылал меня работать посменно.

Как-то нашлась подработка в хальмстадском кафе «Три сердца». Чудесное место. Официантки носили узкие чёрные юбки, белую блузку и высокие каблуки. Я должна была выглядеть эдакой элегантной дамой, но вообще не представляла, как себя вести. В это кафе приходили в основном обеспеченные люди, нередко нарядно одетые. Начальство относилось к нам снисходительно, и я была счастлива: наконец-то смогу подзаработать! Но однажды, помню, я умудрилась уронить поднос с булочками. Я так разнервничалась, что просто подобрала их и подала как ни в чём не бывало. Слава Богу, никто не разозлился, посетители только засмеялись.

Со временем я стала петь в группе Strulpojkarna, и её переименовали в Strul[25]. Мартин Стернхювуд предложил мне писать собственные песни и исполнять их – сам же он собирался петь свои.

Одно из наших первых выступлений произошло в Каттегатской школе Хальмстада. Нас пришло послушать целых четыреста человек. На следующий день в местных газетах написали: «Своим успехом группа Strul обязана исключительно Мари». Эту статью я даже сохранила на память.

Помнится, в те времена я в основном орала. Я много слушала Heart, Рики Ли Джонс и Пэт Бенатар и старалась подражать им.

Мы с Мартином начали активно сочинять песни. Благодаря Стефану я познакомилась с творческими людьми, которые сыграли не последнюю роль в моей жизни. Ика Норд, с которой я позже отправилась в турне, Уффе Андреассон, ставший моим помощником во времена Roxette, Магган Эк, занимавшаяся театральными постановками. Магган тогда спросила, не могла бы я написать музыку для её пьесы «Притягательные отношения». В этой пьесе мне даже дали небольшую роль. Я придумала инструментальные композиции и несколько песен, которые сама же потом и исполнила.

Среди прочего я спела «As Time Goes By»[26]. Её услышал Бертиль Фриск из джазовой группы Nizzans Jazzband и тут же предложил присоединиться к ним. Они были чуть старше меня и играли традиционный джаз. Мы отправились в турне и выступили даже в Стокгольме. До этого момента за вечер я зарабатывала не так много: обычный гонорар за концерт – триста крон и бесплатное пиво. А в Хальмстадском гольф-клубе мне заплатили целых восемь сотен! Никогда не забуду тот день. Это были для меня огромные деньги.

В те времена популярностью пользовались прогрессивный рок и альтернативная музыка. Прежде я оставалась вне политики, а тут вдруг пришлось высказывать своё мнение по любому вопросу. Я одевалась как хиппи, носила длинные волосы и длинные платья. Я выклянчила у знакомой старую засаленную дублёнку, и мне казалось, что теперь я по-настоящему крутая. Мои близкие умоляли меня выкинуть её: дублёнка ужасно воняла. Но я упиралась.

Мои самые яркие воспоминания того времени – фотографии и фильмы о фестивале «Вудсток». Тогда я по-новому взглянула на музыку. Я поняла, что музыка действительно может что-то изменить – например, объединить людей во имя мира и любви. В воздухе витала свобода, можно было делать всё что душе угодно. И это было чисто политическое явление.

В Хальмстаде тоже проходил фестиваль альтернативной музыки, но нас на него не пригласили. И тогда мы решили устроить нечто подобное сами – так родился Strulfestivalen. Если не ошибаюсь, первый прошёл в 1979 году, и на нём выступали местные исполнители.

Мартин жаждал заполучить контракт на запись пластинки. Мы с ним отправились в Стокгольм, где планировали походить по разным студиям. В отличие от других членов группы мы с ним были безработными. Стефан остался в Хальмстаде.

В те годы меня было не остановить. Я всегда стремилась двигаться дальше, и это приводило к расставаниям – неизбежным, но невероятно болезненным. Я влюбилась в Мартина Стернхювуда, но мысль о том, как сильно наш роман ранит Стефана, заставляла меня страдать. И уж конечно, мы больше не могли играть в одной группе.

Мы собрались распустить Strul, но вдруг нам предложили записать сингл. Потрясающая новость, но мне было ужасно жаль Стефана. По-моему, я даже спросила его, не хочет ли он к нам присоединиться, но он отказался. Мы с Мартином обратились к другим музыкантам. Так возник сингл «Ki-i-ai-oo/Strul igen»[27].

А ещё нас пригласили на телевидение, в программу «Rockcirkus», которую записывали в стокгольмском цирке.

Так и спросили: «Не хотят ли Strul принять участие в записи?»

За несколько недель до нашего появления на телевидении мне позвонил брат Свен-Арне и рассказал о смерти отца. 20 апреля 1981 года дома за кухонным столом у него случился инфаркт. Я приехала в Энгельхольм к Тине, и мы вместе отправились в Эстра-Юнгбю. Как мама будет одна, с её-то Паркинсоном? И, конечно, сердце разрывалось при мысли, что отец так и не увидел, как я стала настоящей певицей.

Мы с Мартином согласились выступать в «Rock-cirkus». Конферансье назначили Бертиля Гольдберга. Я затянула «Ensam, ensam är jag men jag vet min kapacitet»[28]. Песню писала не я, и, слушая её сегодня, я понимаю: это совершенно не моё.

Помню, как на концерт из Эстра-Юнгбю приехала моя семья. Они стояли в первом ряду и держали таблички с надписью «Strul». Они всегда меня поддерживали и были моими главными поклонниками. До сих пор моё сердце начинает биться быстрее, когда я вспоминаю, как они стояли там с этим плакатом.

Strul записали один сингл, но дальше дело не пошло. А вот у хальмстадской группы Gyllene Tider действительно случился прорыв. У них была отличная репетиционная база, чистенькая и аккуратная, там даже был ковёр, края которого заходили на стены. Мы репетировали по соседству, но в нашем помещении не было ничего примечательного – только кучи пивных банок и бычков.

Мы с Мартином создали новую группу: MaMas Barn[29]. Для нас это стало ознаменованием начала чего-то нового. Андерс Херрлин и Микке «Сюд» Андерссон из Gyllene Tider пообещали помочь и подыграть нам.

Мы с Мартином съехались. Жили в местечке Стенинге недалеко от Хальмстада. Знаю, что Пер Гессле тогда находил мой круг общения весьма сомнительным. Он любил поп, я же обожала блюз и рок.

Пер Гессле казался мне эдаким маменькиным сынком. У него всегда были деньги, а вёл он себя как настоящий педант. Свои пластинки он содержал в идеальном порядке и расставлял по определённому принципу. Ну как тут не поиздеваться и не переставить их? Это выводило его из себя. Полная противоположность мне: у меня повсюду один сплошной кавардак.

Несмотря на непохожесть, у нас с Пером всё же было кое-что общее: музыка. Знаете, на какой песне мы сошлись? «Tin Soldier» группы Small Faces.

– Правда, классная?

– Да, лучшая в мире!

Мы по ней с ума сходили. Оба кричали, какая она обалденная. Это я очень хорошо помню. У нас с Пером Гессле получилось понять друг друга благодаря музыке.

Скоро я исполнила вместе с ним рождественскую песню, которая прилагалась к журналу «Шлягер» и называлась «Ingenting av vad du behöver». Мы записали её в декабре 1981 года в Йетинге. Я, разумеется, была в восторге. Группа Gyllene Tider в то время считалась самой популярной в Швеции. Ощущение от совместной работы осталось очень приятное – и в общем-то так было всегда, когда мы что-то делали вместе.

Что, на мой взгляд, можно назвать главным событием в истории группы MaMas Barn? Пожалуй, наше выступление в стокгольмском рок-клубе «Ritz». На ударных тогда был Микке Сюд, на бас-гитаре – Андерс Херрлин, на гитаре – Налле Бундессон. Мартин тоже играл на гитаре, а я в чёрном платье пела и играла на электророяле. Я ощущала себя невероятно крутой и наконец-то чувствовала себя в своей тарелке. Сейчас я знаю, что среди зрителей был Микке. И он был уверен, что я классная девчонка.

MaMas Barn засветились и на экране – в программе «Электросад», представлявшей новую живую музыку прямиком со сцены в Стокгольме.

Мне кажется, группа Gyllene Tider была для Мартина образцом для подражания – причём не столько её звучание, сколько успех. Мы тоже хотели выбиться в люди и видели, что это возможно. Записать альбом – вот о чём мы мечтали. Мы попытали счастья в «EMI», но Чель Андерссон посчитал наш материал сырым. Возможно, ему понравилось, как я пою, но дуэт с Мартином восторга не вызывал. В итоге мы заключили контракт со студией «Metronome».

Какой бы растерянной я себя ни чувствовала, у меня всегда появлялась невероятная сила, как только я начинала петь. Этого у меня не отнять. В те годы моё настроение и мои желания постоянно менялись: я то сияла от счастья, то сидела в уголке и рыдала.

Мартин просто фонтанировал идеями. Каким же он был творческим! Но при этом он стремился доминировать – брал на себя всё больше и больше, а мне с каждым днём становилось всё сложнее услышать собственное «я».

Наш альбом не завоевал популярность. Мартину не понравилось, как его свели, и пришлось переделать абсолютно всё в надежде добиться лучшего звука. Наверное, с нами непросто было иметь дело.

Альбом собрал хорошие отзывы, но продать всё равно удалось меньше тысячи экземпляров. Мартин настаивал на дальнейшей совместной работе. Первая пластинка оказалась настоящим разочарованием, но он считал, что мы сможем показать, на что способны, если запишем новый альбом – это будет наш реванш.

Но в «Metronome» и «EMI» мне предложили сделать ставку на сольную карьеру. Говорили, что пора перестать прятаться в тени группы и выйти на передний план. В глубине души именно этого я и хотела. Правда, не покидало чувство, будто я – настоящий предатель. Помню, я даже позвонила маме, чтобы с ней посоветоваться.

– Так будет правильно. Главное – не окажись в каком-нибудь наркопритоне, – сказала она.

К тому моменту я уже успела несколько раз встретиться с Лассе Линдбомом – продюсером Gyllene Tider. В то время Лассе играл с Никласом Стрёмстедом, который и порекомендовал меня ему.

Я отправилась в Стокгольм: мы с Лассе решили записать дуэт – песню «Så nära nu». Это было в далёком 1983-м. Я так переживала, что то и дело отлучалась в туалет, чтобы немного успокоиться. Старалась дышать поглубже. Лассе и Никлас Стрёмстед (а он тоже приехал) позже вспоминали, как думали, будто я заперлась в туалете, чтобы курнуть. Им и в голову не приходило, что на самом деле я жутко нервничаю. Они просто решили: я накурилась и поэтому так странно себя веду.

А меня терзал страх: вдруг ничего не выйдет?

Ещё во время моей работы с MaMas Barn Лассе Линдбом предложил мне написать несколько совместных песен и изъявил желание стать моим личным продюсером.

Но не только он жаждал сотрудничества. Я выбирала между «Metronome», то есть работой с Андерсом Бурманом и Матсом Ронандером, и «EMI», где находились Рольф Нюгрен, Чель Андерссон и Лассе Линдбом.

Пер Гессле сказал тогда: «EMI» круче! Да и мне самой там было комфортнее.

Я подписала контракт с «EMI» – и так превратилась в сольную артистку. Это положило конец отношениям с Мартином. Нелёгкое время. Я чувствовала себя предательницей. Но пришла пора заговорить собственным голосом.

Дома у Мари, Юрсхольм, сентябрь 2014 года. В студии на чердаке

НА ДВОРЕ ЯСНЫЙ осенний день. Из всех садов доносится жужжание воздуходувок. Газоны, с которых собирают первые пожелтевшие листья, по-прежнему отливают на солнце сочной зеленью.

В своём доме счастливая Мари полна ожиданий. В гости заглянули Пер Гессле, Кларенс Эверман и Кристофер Лундквист. В студии, которую построили Мари и Микке, предстоит записать две новые песни Roxette. Музыка готова; осталось наложить голос Мари.

В её студии на чердаке, Studio Vinden, висит огромный портрет Джони Митчелла. Мари говорит, что любит эту картину по нескольким причинам: она красива, на ней изображён один из её кумиров, и это подарок Пера и Осы Гессле, который она получила после прошлых гастролей. Все заходят в студию. Скоро начнётся новое мировое турне. Премьера состоится во Владивостоке, после чего группа проедет по российским городам, посетив Хабаровск, Красноярск, Новосибирск, Магнитогорск, Екатеринбург, Саратов, Ростов-на-Дону, Краснодар, Санкт-Петербург и Москву.

Roxette не раз выступали в России, и там у них полно поклонников. Группа всегда думала о своих фанатах, и эту любовь никак нельзя назвать безответной. «Народ, – так часто говорила Мари. – Мы играем для народа. Нам он небезразличен».

Правда, во время наших последних встреч Мари всё чаще выражала беспокойство в связи с предстоящим концертом. С каждым днём состояние ноги всё хуже. В конце своего сольного шведского турне Мари выходила на сцену босиком: так было легче стоять, и ногу не сводила судорога.

Всё прошло неплохо, но, по словам Мари, из-за ноги ей стало труднее сохранять равновесие. В надежде на улучшение ей делают инъекции ботокса. Пока неизвестно, чем это закончится. Более того, ни один врач не может точно сказать, что именно происходит. Возможно, причиной послужила травма, которую Мари получила во время лучевой терапии. В её голове образовался отёк, давящий на определённые участки мозга.

Много раз Мари смотрела на меня полными слёз глазами и вновь задавалась вопросом: справится ли она?

А вдруг нет? Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг она упадёт?

Мне кажется, Мари просто проговаривает вслух свои опасения: её голос мгновенно становится решительным. Дрожащей рукой она смахивает слёзы.

– Я справлюсь. Всё будет хорошо.

Она пожимает плечами. В худшем случае турне отменят. Вот тогда она действительно упадёт. Пусть всё идёт своим чередом. По большому счёту, это пустяки, дело житейское.

К тому моменту я уже успела хорошо узнать, как Мари реагирует на каждый новый вызов. Страх, слёзы, стиснутые зубы, а затем чуть ли не легкомысленное пожимание плечами.

Будь что будет.

Однако нельзя не заметить: каждую минуту своей жизни Мари о чём-то беспокоится. Она всё время на грани своих возможностей – делает то, что кажется практически нереальным.

Она просто-напросто Боец с большой буквы.

Выучить новый текст для Мари – теперь настоящее испытание. Песню записывают строфу за строфой. Снова и снова. Иногда она забывает слова, иногда произносит их не в том порядке, а иногда неверно выделяет их интонационно.

Разумеется, с современными технологиями многие песни создаются именно так и никак иначе. Но учитывая неуверенность, которая охватывает Мари каждый раз, когда она собирается приступить к новому тексту, процесс занимает невероятно много времени.

Сидя на диване и уткнувшись в телефон, Пер Гессле общается с фанатами. Он выходит на связь ежедневно. Общение Roxette с поклонниками всегда имело важное значение для группы.

Пер, пусть и с лёгкой ухмылкой, признаёт свою зависимость от лайков. Сколько лайков поставили сегодня? А сколько раз он может заглянуть на страничку, чтобы это проверить?

Об этом он и думать не хочет.

Вместо размышлений он показывает фотографии поклонников, которые сделали татуировки со строчками из песен Roxette. Его собственные тексты отпечатаны на человеческой коже в разных частях света.

В истории Roxette немало подобных историй.

Урчит кофе-машина. На столе булочки с корицей и фрукты. Кларенс сидит за пультом рядом с Кристофером Лундквистом, но всю техническую работу выполняет Кристофер. Кларенс слушает и изредка что-то комментирует. Он был продюсером Roxette с первого дня – и во многом именно благодаря ему группе удалось найти тот самый неповторимый звук.

Новые песни – это «Some Other Summer»[30] и «It Just Happens»[31], их выпуск – как и выход альбома – запланирован на Рождество[32] 2015 года или на начало 2016-го. «It Just Happens» – типичная баллада Roxette, одна из тех, что на протяжении стольких лет приносили группе успех, из серии «It Must Have Been Love»[33], «Vulnerable»[34] и «Spending My Time»[35]. «Some Other Summer» – скорее дискотечный вариант, мне она чем-то напоминает Pet Shop Boys.

Пер Гессле отлично помнит, какой Мари была в те годы в Хальмстаде, когда они репетировали в соседних помещениях. Его воспоминания об их знакомстве – точь-в-точь те же, что и у самой Мари.

– Она была настоящей бунтаркой. Я рос в спокойной семье, принадлежащей к среднему классу. Мама – домохозяйка, папа – водопроводчик. Мы не считались богатыми, но наше финансовое положение было стабильным. Мари и Мартин Стернхювуд въехали в весьма сомнительную квартиру вместе с такими же любителями прога, как и они сами. Я же продолжал жить в собственной комнате и обожал глэм-рок, панк и Патти Смит.

Музыкальную сцену Хальмстада можно назвать исключительно политически ориентированной, но мне никогда не была близка шведская прогрессивная музыка. Сколько на меня за это выливали грязи! Но в Gyllene Tider политикой никто не интересовался. Не знаю, насколько во всё это была погружена Мари, но я понимал, что она тяготеет к подобному обществу. У неё имелись друзья, которые ездили в датскую Христианию[36] за травкой. Я же держался от этого подальше. Вернее, мне тоже хотелось, но я побаивался маму. Но что я до сих пор прекрасно помню – так это великолепный голос Мари. Я всегда его обожал.

Перу особенно запомнилась такая история:

– Я услышал её в студии «Радио Халланда». Она записывала свои песни в акустике, и эта музыка мгновенно сразила меня наповал. Помню песню «Det är svårt att bryta upp»[37], которая потом вошла в альбом «MaMas Barn». Мари и пианино. Волшебно!

Пер с невероятным упоением описывает ту встречу с Мари. Но, как и она, подчёркивает: между ними никогда не было романтических отношений. Скорее они общались как брат и сестра. Когда у него появилась собственная квартира в Хальмстаде, Мари часто заходила в гости, и они смотрели «Даллас» или «Династию», попивая вино.

– Мы не были влюблены друг в друга, но всегда являлись друг для друга опорой. Хотя в какой-то степени наши отношения, наверное, можно сравнить с любовными. Текст песни «It Must Have Been Love» – о том, как найти родственную душу, человека, который делает тебя лучше. Вот именно так всё и было у нас с Мари. В музыкальном плане мы обогащали друг друга.

Их сотрудничество вылилось в нечто большее.

– Я очень удивился, когда Мари согласилась стать участником Roxette. Она была звездой, а я – двадцатипятилетней бывшей звездой. Я из кожи вон лез, чтобы ей угодить, и очень хотел, чтобы она осталась. Мари пела, я писал песни – это было настоящее разделение труда. К каждому альбому она готовила всего одну или две собственные композиции, но в группе главная роль отводилась именно ей. Я стал «машиной по производству хитов», а она – лицом Roxette. Её считали дивой, провожали в вип-зал; я же был обыкновенным «парнем с гитарой», которому указывали на кафетерий. Все думали, что Roxette – это она, а я лишь аккомпанирую ей.

Пер не отрицает: вкусовые предпочтения в музыке у них с Мари совершенно разные. Мари больше по душе сложная, продвинутая музыка. В идеале что-то из блюза или джаза. Её нельзя назвать поклонницей поп-музыки – и до Roxette она, по большому счёту, никогда не исполняла поп и не воспринимала его всерьёз. Её корни – в альтернативной музыке, ей подавай «длинные мелодии и все до единого пальцы на клавиатуре».

– Чем больше Roxette уклонялись в поп, тем сложнее было уговорить Мари исполнить песню. Ей нравится, например, Джими Хендрикс – а для него характерны блюзовые аккорды, которые лично я никогда не понимал. А ещё меня совершенно не трогают сложные напевы, которые сам я называю «взрослой музыкой» – скажем, Стива Уинвуда или Билли Джоэла. Мне нравится что-то попроще: Ramones и классическая поп-школа. У нас с Мари разные музыкальные предпочтения.

И всё-таки я попытался извлечь из этого пользу. Я пишу песню и прошу Мари спеть так, как этого хочет она, а не так, как я сам исполняю всё это в демо-версии. То же и с её мелодиями, к которым я написал текст, – например, «Watercolours in the Rain»[38]. Превосходная песня, сам я никогда бы не смог создать такую музыку.

– Пер, иди послушай.

Кларенс зовёт Пера. Они слушают «It Just Happens». Результатом довольны абсолютно все. Сделав короткий перерыв на кофе, они продолжают записывать – теперь очередь «Some Other Summer». Строфа за строфой. Снова и снова с самого начала. Мари восхищается терпением Кристофера Лундквиста. Кажется, он совсем не устал и всё ещё пребывает в отличном расположении духа.

– Мне так сложно запомнить текст. Какой же Кристофер терпеливый! Последние альбомы Roxette дались мне нелегко, но мы сделали это.

Кристофер же, напротив, завидует терпению Мари.

– Думаю, она даже не осознаёт, какой энергией люди заряжаются после встречи с ней, – говорит он. – Какую силу обретают от того, что находятся рядом с таким сильным бойцом, как она.

Кристофер согласен с Пером: Пер и Мари действительно дополняют друг друга.

– Вместе они превращаются в мастера, способного общаться с миллионами людей по всему миру. Я видел, как люди всех возрастов из разных стран плачут, когда слышат голос Мари и музыку Пера. Они оба невероятно талантливы, однако настоящую силу обретают только вместе.

Наконец песня записана. Мари выходит из студии. Её щёки пылают, она ликует. Широкая улыбка и одно из любимейших выражений членов группы: «Ю-ху!»

– Я так счастлива, когда мы работаем! В такие моменты я – это не только страшный диагноз!

«Я всегда стремилась вперёд». Мари о сольной карьере

И вот я в студии «EMI»: мне предстоит записать первый сольник, продюсировать который будет Лассе Линдбом. Вскоре мы с ним стали парой. Я всё ещё жила в Хальмстаде, в Руторпсхёйден, но частенько оставалась в однушке Лассе в Блосуте. Музыка была нашим всем: о ней мы говорили и её мы создавали сутки напролёт.

Работа и свободное время – всё было едино.

Первый альбом, «Het Vind»[39], можно назвать очень неоднородным. Мы пока не успели найти нужное звучание, и вся пластинка – это непрерывный поиск. Песню «Ännu doftar kärlek» мы вообще поместили в самый конец – ни Лассе, ни я не видели в ней ничего особенного. Но сотрудники звукозаписывающей компании захотели выпустить её как сингл. Мы сомневались. На мой взгляд, этой композиции не хватало силы.

Но «EMI» оказались правы: «Ännu doftar kärlek» стала хитом. Сегодня я горжусь этой песней, потому что знаю: она сыграла важную роль в жизни многих людей.

Во время работы над «Het Vind» нас очень вдохновляла Синди Лопер: мы даже перевели на шведский её «All Through the Night»[40]: в шведской версии она получила название «Natt efter Natt»[41]. А ещё одну песню написал Мартин Стернхювуд – «Jag ska ge allt»[42]. Знаю, что потом он поехал на заработки в США.

После выхода пластинки мне предстояло отправиться в первое собственное турне. Мы выступили в народных парках в тридцати пяти городах. Я никогда раньше не стояла на сцене одна, и ко мне присоединилась Ика Норд. К тому времени она отучилась в парижской школе мимического искусства, и это очень меня впечатляло. Ика – потрясающий человек, она помогала мне с макияжем, хореографией и костюмами. На сцене она была на подпевках и танцевала. Мы классно проводили время.

На гитаре играл Стаффан Астнер – с ним позже работали и я, и Микке. (В тот день, когда мне стало плохо, они с Микке как раз были в нашей домашней студии.) На клавишах играл Леффе Ларссон, на бас-гитаре – Пелле Сюрен, на ударных – Пелле Андерссон, на гитаре – Нане Квильсэтер. Заправлял всем Буссе «Бую» Юханссон – сейчас именно он организовал турне Roxette, с ним я чувствую себя как за каменной стеной.

Мы с Икой делили гримёрку. Она помогала мне краситься и укладывать волосы. Ика была особенной. Её переполняла уверенность в своих силах, на сцене она чувствовала себя как рыба в воде – а мне этого очень не хватало. Я не понимала, как должна выглядеть и что делать. С музыкой проблем не было, а вот со всем остальным… Ведь каждый считал нужным что-то посоветовать или высказать своё мнение.

Ика же всегда слушала меня и поддерживала мои желания. И это несмотря на то, что на самом деле мы очень отличались друг от друга. Нам нравились разные книги, разная музыка и разные фильмы. Но мы обе интересовались религией. О ней мы могли говорить бесконечно. Обсуждали, что каждый из нас – лишь винтик в каком-то огромном механизме. Это нас объединяло.

В 1984-м мы давали концерт в стокгольмском клубе «Glädjehuset». Туда приехало шведское телевидение. На мне было платье, придуманное Икой. Насколько же талантливо оно было сделано! Высокие плечики, орнамент в стиле кубизм, а завершал этот смелый образ рукав – всего один!

Многих подобное озадачило. Мама позвонила тёте поинтересоваться, что та думает о моём выступлении.

– Ужасно! – воскликнула та. – Что на ней было? Платье же не дошито!

Она очень сокрушалась, что мы не успели пришить второй рукав.

В те годы я познакомилась с ещё одним важным для меня человеком – Евой Аттлинг. Это она подарила мне мои первые кожаные штаны! В начале моего пути она много помогала. Например, именно она и Марин Рандольф создали костюмы для турне «Rock runt Riket»[43].

По-моему, мы с Евой подружились ещё в 1981-м. Gyllene Tider как раз давали концерт в стокгольмском клубе «Атлантик», на котором оказались и она, и я. Я была на подпевках, а Ева вроде бы занималась костюмами. Потом она собралась поехать в город и спросила, не хочу ли я присоединиться. Ева отвела меня в «Клипотеку» – самую крутую парикмахерскую в те времена – и сказала: «Это Мари, она великолепно поёт. Давайте что-нибудь сделаем с её волосами!» Ей нравились мои брови. Кстати, именно Ева предложила выстричь чёлку. Благодаря ей я обрела свой стиль. Она умела всё устроить и прекрасно организовать: мне оставалось только вкушать плоды её бурной деятельности. Я жутко тряслась от страха, но, когда надо мной закончили колдовать, осталась очень довольна.

А ещё Ева ввела меня в круг интересных и невероятно крутых стокгольмцев. Но и я ей кое в чём помогала. Как-то она приехала ко мне в гости в Хальмстад. Дело было зимой, и я отыскала в каком-то секонд-хенде огромную ушанку с муфтой из того же материала. Сколько было гордости! Ева говорит, что никогда не забудет, как прелестно я выглядела там, на перроне, когда ждала её. Я напоминала персонажа из фильма «Доктор Живаго».

Потом мы отправились ко мне в Руторпсхёйден – хотели попробовать что-то сочинить. Перед нами лежал диктофон: Еве так хотелось создать нечто выдающееся! Но ничего не выходило, и она была в отчаянии. Бедная Ева совершенно расклеилась: считала, что совсем не умеет петь. Помню, она мыла посуду, а по щекам катились слёзы. И тут я зашипела: мол, хватит уже! Нужно верить в себя! Она собралась, и мы записали песню «Låt dem tro»[44] о столичных пересудах. Правда, песня получилась так себе. Мы исполнили её всего один раз, в Карлстаде.

С Евой мы видимся и сейчас. Обычно заказываем рождественский ужин[45] в универмаге «NK». Этому ритуалу уже лет тридцать. Мы просто «треплемся», плачем и смеёмся. В эмоциональном плане мы очень похожи. В последние годы, правда, было непросто состыковаться: на Рождество мы часто куда-нибудь уезжаем. Но мы всё же стараемся соблюдать традиции.

После выхода альбома «Het Vind» мы с Лассе даже не обсуждали, будем ли продолжать работать вместе: песня «Ännu doftar kärlek» стала таким хитом, что «EMI» возлагали на нас большие надежды.

Так появилась пластинка «Den sjunde vågen»[46], и мне наконец показалось, что мы нашли собственную манеру исполнения. Этот альбом стал для меня настоящим прорывом.

Мы с Лассе сочиняли треки для этого альбома, будучи на Канарских островах. Шесть недель мы жили в бунгало на берегу моря в Сан-Агустине. Абсолютно все песни мы написали вместе. Лассе начинал с основной мелодии, я её дорабатывала, а потом он снова перенимал эстафету. Мы всё делали вместе, это было по-настоящему совместное творчество. Мы трудились каждый божий день, ни на минуту не переставая думать о музыке. Мы сблизились ещё больше. Но возникали и проблемы: нам не хватало воздуха. К тому же Лассе был на девять лет старше и имел куда больше опыта.

Вернувшись домой, мы записали альбом в студии «EMI». Почти всё мы сделали сами, так что эту пластинку и впрямь можно назвать нашим детищем. Но также тогда были записаны и две песни, авторами которых мы не являлись. Первая – это композиция Ульфа Лунделя «För dom som älskar»[47], вторая – песня Ульфа Шагерстрёма «Mot okända hav»[48].

Альбом «Den sjunde vågen» с такими песнями, как «Den bästa dagen», «Den sjunde vågen» и «Ett hus vid havet»[49], оказался настоящей бомбой. Сплошные хиты! Благодаря ему я закрепилась на музыкальной сцене Швеции, и во многом это заслуга именно Лассе Линдбома.

Как раз тогда я познакомилась с Мари Димберг: она отвечала за связи с общественностью в «EMI». Я собиралась пойти к «Лисбет на кассе» (так мы прозвали женщину, к которой обращались за авансом), но всё тянула, потому что слегка побаивалась её. И тут Мари Димберг предложила пойти со мной – поддержать меня морально. Так мы и начали общаться. Я в то время вовсю работала над альбомом «Den sjunde vågen». Помню, Мари Димберг пришла на фотосессию, когда Калле Бенгтссон снимал меня для обложки альбома. Там у меня типичная причёска восьмидесятых. В то время я была не очень-то уверена в себе: не знала, что надеть и как себя подать.

В итоге на фото вышла блондинка в свитере и джинсе с головы до ног.

Мари Димберг невероятно много для меня значит. Когда моя сольная карьера только начиналась, именно она возила меня по разным пресс-конференциям и на встречи с поклонниками.

Записывая альбом, мы с Лассе решили расстаться. Но над следующей пластинкой – «Efter stormen»[50] – всё же работали вместе. Она произвела ещё больший фурор. И примерно тогда же появилась группа Roxette.

Пер Гессле считал, что «Efter stormen» может подождать, а мне очень хотелось выпустить ещё один сольник. Мы с Лассе Линдбомом продолжили наше успешное сотрудничество, хотя влюблённости уже и след простыл. Многие были уверены: песни в этом альбоме исключительно о наших отношениях и расставании – такой вот способ избавиться от тяжкого бремени. На самом же деле многое мы написали, пока ещё были вместе.

Песню «Efter stormen» выбрали на роль сингла. Я ужасно гордилась. Я писала её, можно сказать, в состоянии стресса, чуть ли не под давлением. «Om du såg mig nu» и «Bara för en dag»[51] тоже стали популярны. Я очень люблю «Bara för en dag»: она такая позитивная и лёгкая. А в некоторых композициях ощущается какое-то отчаяние, глубокая печаль. «Jag brände din bild»[52] – ещё один мой фаворит. В ней такой прекрасный текст. «Jag brände din bild med saknad som bränsle och lågan var blå…»[53] Очень драматично и красиво! Слова «Kaffe och tårar»[54] родились, когда я вспоминала об очень близком друге, который покончил с собой. Его бросил любимый человек, и он не захотел дальше жить. Ужасно. Никогда не забуду похороны. В церкви собралась в основном молодёжь.

Следующей вехой в моей сольной карьере стала песня «Sparvöga»[55] – первая композиция, которую я целиком и полностью написала сама, без чьей-либо помощи. Моим продюсером стал Андерс Херрлин – до этого мы с ним не сотрудничали настолько тесно. Мне предложили написать музыку к одноимённому сериалу, и это словно что-то пробудило во мне. Сериал вышел в 1989-м, и песня получила оглушительный успех. Как я узнала позже, она много значила не только для меня самой, но и для других людей.

В те годы я часто выступала на различных благотворительных концертах. Помню один из первых. Он проходил в стокгольмском цирке, и в нём принимали участие многие выдающиеся исполнители. Карола, Лилль-Бабс, Арья Сайонмаа. На нас пришли посмотреть даже король с королевой, а концерт транслировали по телевидению.

Я сильно нервничала и вместо «седьмая волна» всё время пела «шестая»[56]. А потом настал черёд «Mot okända hav». Я очень хотела петь под собственный аккомпанемент. На инструменте закрепили микрофон, но всего через пару секунд он начал съезжать, и пришлось наклоняться, чтобы меня было слышно. Гитарист Лассе Велландер подбежал и подхватил его, а затем всю песню держал передо мной, хотя в кадре этого не видно. Правда, в конце у него затекла рука, и микрофон зашатался. Меня охватило отчаяние! Но этого никто не заметил – или, по крайней мере, зрители, которые смотрели трансляцию. Всё получилось.

Постепенно я начала понимать, как выразить себя через музыку, что мне близко, а что – нет. И всё же надо мной и сегодня продолжают подшучивать. Когда мы что-то записали, я говорю: «Отлично!» – и через секунду добавляю: «Правда ведь?»

На кухне в Юрсхольме, январь 2015 года. Артист иного ранга

– МАРИ, ПОМНИШЬ ДЕНЬ, когда убили Улофа Пальме?

Сегодня в Юрсхольм приехала менеджер Roxette Мари Димберг. У неё в руках – пачка фотографий, которые Мари должна подписать. И вот мы на кухне: Мари, Мари Димберг, Микке и я. Мари Димберг достаёт фотографии. Мари серебристой ручкой медленно ставит на них свой автограф. Микке готовит кофе. Кошка Сессан трётся о ножку стула.

– Да, это был ужасный день, – отвечает Мари, продолжая писать. – Я восхищалась Улофом Пальме, пыталась брать с него пример. Это отголоски детства.

Мари Димберг облокачивается на стул и предаётся воспоминаниям. В тот вечер в Хальмстаде у Мари был премьерный концерт в рамках турне «Den sjunde vågen». Всё прошло на ура, и музыканты как раз собирались отпраздновать это событие, когда услышали последние новости.

– Тогда ведь ещё не было ни мобильных, ни интернета, – продолжает Мари Димберг. – Я попыталась дозвониться до новостного агентства «ТТ» и выяснить, что произошло. Пер и Оса Гессле тоже там были: мы вместе хотели отметить начало турне. И вот приходит подтверждение: Пальме действительно убит. Помню, мы просто сели на пол в коридоре отеля и молча сидели. Даже в бар не спустились. Время как будто остановилось.

Мари кивает: она тоже помнит тот день.

– Да, настоящий шок, – соглашается она. – Я была опустошена, не могла поверить, что это правда. Социал-демократия и Улоф Пальме – вот то, чем восхищались в нашем доме. Отец часто говорил об этом, ликовал, что социал-демократы столь прочно закрепились в Швеции. Это почтение я впитала с молоком матери.

– А помнишь, как ты пела в честь Пальме? – спрашивает Мари Димберг.

– Да разве такое можно забыть?

В день похорон Мари попросили спеть песню Ульфа Шагерстрёма «Mot okända hav» для утреннего выпуска новостей. Программу вёл Фредрик Бельфраге из Гётеборга.

– Накануне у тебя был концерт в Мальмё, – напоминает Мари Димберг. – Ночью я отвезла тебя в Гётеборг. Тебе нужно было немного отдохнуть перед утренним выступлением. Я попросила сестру составить нам компанию, чтобы не заснуть за рулём. Это был единственный раз, когда я сбила животное. Зайца. Когда машина подпрыгнула, ты спросила, что случилось, но я не хотела тебя пугать и сказала: «Просто налетели на камень».

– Да ладно! Ты не рассказывала!

– Вот так вот. Это был первый и единственный раз в моей жизни. Ужасно.

Они успели как раз к началу трансляции. Мари села за рояль и исполнила «Mot okända hav», посвятив её своему кумиру.

– У меня стоял ком в горле, я едва сдерживала слёзы, – рассказывает Мари. – Но я так рада, что мне выпала возможность почтить его память.

Мари Димберг вспоминает, что политика нередко становилась предметом дискуссий Мари и Пера. Мари – из семьи левых взглядов, Пер – правых. В барах атмосфера порой накалялась до предела, а сама Мари Димберг соглашалась то с тем, то с другим.

– У вас с Пером совершенно разные точки зрения, – говорит Мари Димберг. – И так было всегда.

Для Мари исполнение «Mot okända hav» в день похорон Улофа Пальме стало не просто вопросом престижа. По словам Мари Димберг, именно с этого момента Мари попала в когорту наиболее уважаемых представителей шведской эстрады.

– Я бы сказала, в тот день изменился твой статус. Примерно как когда ты в том же году выступила на благотворительном концерте в стокгольмском цирке. Вот тогда-то ты и превратилась в Артиста с большой буквы, завоевала людские сердца. И альбом «Den sjunde vågen» сразу оказался заметнее предыдущих. Твоя музыка теперь значит нечто большее, чем раньше, она как будто стала намного глубже. Речь уже шла не просто о желании оказаться в чартах.

Всё закрутилось в середине 1980-х. Мари Фредрикссон, выпустив альбомы «Den sjunde vågen» и «Efter stormen» с такими песнями, как «För dom som älskar», «Den bästa dagen» и «Om du såg mig nu», стала одной из самых популярных и почитаемых певиц страны, а затем первые несмелые шаги в 1986 году привели её к головокружительной карьере с Roxette.

Всего через два года после выхода песни «It Must Have Been Love», о Мари Фредрикссон и Roxette узнал весь мир.

– Вот ты часто говоришь, что ты Близнец по гороскопу, – продолжает Мари Димберг, – противоречивая натура. Примерно то же самое можно сказать и о твоём голосе. Одновременно сильный и нежный, поющий на шведском и английском, утешающий и бросающий вызов, энергичный и ранимый. Думаю, именно поэтому тебя полюбил весь мир.

Правда, на первых порах на переднем плане оказывалась всё же шведская карьера Мари.

– В Швеции ты ведь пользовалась куда большим успехом, чем Roxette, – вспоминает Мари Димберг. – А сейчас я нередко задаюсь вопросом: как мы всё успевали?

В 1988 году на свет появился двойной альбом «Den flygande holländaren»[57], для которого шведские звёзды перепели песни Корнелиса Вресвика.

– Вы с группой Eldkvarn просто потрясающе спели «Somliga går med trasiga skor»[58]! – восклицает Мари Димберг. – Ты вошла в студию и как будто с первой минуты знала, что делать. Тебе ничего не требовалось объяснять. Это было волшебно. И в тот год тебе дали премию Grammy именно за шведский репертуар, а не за работу в Roxette.

Мари Димберг забирает подписанные фотографии и убирает в сумку.

– У тебя ведь есть суперспособность всегда уверенно делать то, что надо, – продолжает она. – Например, помнишь, как ты принимала участие в концерте «Артисты против нацизма» в 2001-м? Ты тогда пела «För dom som älskar».

– Да, там играл оркестр Бу Каспера. Боже, сколько с ними было хлопот! Я тогда подумала: «Да ну их, лучше сделаю всё сама».

– Точно! Дело было на стадионе «Глубен», и ты исполнила песню без них – просто села и подыграла себе на пианино. И это прозвучало так сильно! У меня до сих пор мурашки по коже.

Мари Димберг продолжает нахваливать Мари Фредрикссон: на неё всегда можно положиться, она в любой момент готова прийти и выполнить свою работу на отлично.

– Ты и сейчас такая. Взять 2010-й, когда в Мальмё открывали городской туннель. На церемонию пригласили нескольких артистов, в том числе и тебя. Я знаю, ты постоянно мёрзнешь, поэтому заранее разузнала всё про погоду: говорили, там не должно быть холодно. И вот мы приезжаем, а там жуть какой холод, а у тебя даже нет тёплой одежды. Но ты всё равно выступила, и твой номер был превосходен!

– Подумать только, за свою жизнь я подписала столько фотографий! – восклицает Мари. – Боже, сколько тысяч их было? А сколько раз мы произносили на радио: «Привет! Я Мари… А я Пер… и мы Roxette!» Мы знали эти слова назубок, они нам даже снились! А сейчас говорим так, только когда происходит что-то по-настоящему особенное.

И добавляет:

– Но это вовсе не потому, что мы зазнались. Просто время-то идёт, и какие-то действия поп-звёзд начинают казаться старомодными и даже смешными. Мы словно выросли из этого. Roxette существует почти тридцать лет. Порой чувствуешь себя ужасно глупо, когда вдруг приходится делать то, с чего когда-то всё начиналось. И всё же мы не отказываемся от подобных действий насовсем. Ну а как иначе?

«Меня не узнавали». Мари о болезни

ДО ИЮЛЯ 2003 ГОДА Микке был уверен: я такая же, как раньше, несмотря на болезнь. Но тем летом всё изменилось.

Мы ехали в Хальмстад из нашего тогдашнего летнего дома в Хавердале. Микке попросил меня закрыть за собой дверь, а я не могла понять, чего он от меня хочет. Что я должна сделать?

Микке, конечно, решил, что происходит нечто странное. А до меня никак не доходило: что ему надо?

Чуть позже мы приготовили детям хот-доги. И тут я взяла сосиску, полила её горчицей и кетчупом и только потом попыталась запихнуть её в булку – как будто забыла, в каком порядке это делается.

В тот вечер я не смогла нормально убрать со стола. Простые вещи, которые каждый из нас делает по тысяче раз, не задумываясь, казались сложнейшей головоломкой. К нам в гости пришли Кларенс и Марика с детьми, а я ходила вокруг них со столовыми приборами, не понимая, куда их положить.

С так называемой операции гамма-ножами прошло полгода.

Поговорив по телефону с онкологом из Каролинской больницы, мы приняли решение отправиться домой. Микке поехал на машине, а мы с детьми – на самолёте. Из аэропорта нас должно было забрать заранее заказанное такси. Но когда мы приземлились, я не смогла назвать адрес. Его словно стёрли из памяти. Каким-то чудом добраться до дома всё же получилось. Помогли дети – да и в компании, где мы бронировали машину, знали наш адрес. Ужасная ситуация. А ведь я даже её не запомнила! Позже мне рассказал об этом Микке – ему звонили из фирмы, чтобы уточнить кое-какие детали.

Микке связался с моим врачом, и тот объяснил, что после облучения у многих в мозгу появляется отёк. В моём случае он начал давить на область мозга, отвечающую за логическое мышление. Если Микке говорил: «Взгляни туда» и указывал куда-то, я смотрела на палец. Если он просил меня спуститься в погреб, принести бутылочку вина и заодно захватить диск, я не могла запомнить всё сразу: информации становилось слишком много. Целых три действия, которые мне не удавалось увязать в единое целое: подвал, вино, диск.

Мне выписали кортизон: он должен был уменьшить отёк. Доза была максимально дозволенной: тридцать две таблетки в день. Берит – мама Микке – следила, чтобы я не забывала выпить их все. Моё лицо сильно опухло, и я перестала быть похожей на себя. Раньше меня узнавали абсолютно все, теперь – никто.

Можете представить, каково это?

Самое ужасное – даже не то, что меня не узнавали. Куда страшнее то, что во мне не узнавали человека, которым я являлась. Ту, кем я была, в жизни, которой я жила. Каждый взгляд в зеркало повергал меня в шок.

Суета вдруг утихла. Мне звонило всё меньше людей, и я чувствовала себя невероятно одиноко. Меня окружала тишина. Раньше я всегда была в гуще событий, теперь же оказалась где-то на периферии.

Я потеряла многих друзей. Они испугались, особенно когда меня так разнесло.

Но были и исключения.

Меня ни на минуту не покидал мой лучший друг Пер Ларссон. Он постоянно интересовался, как я себя чувствую, но при этом вёл себя обычным образом, не обращая внимания на мой внешний вид. За это я ему очень признательна.

Иногда мы ходили в ресторан. Если там были наши общие знакомые, они болтали только с Пером, а меня как будто не узнавали. Было очень тяжело. Появилось чувство, что я перестала существовать.

То же самое произошло в Хальмстаде, когда мы встретились с Пером Гессле. Люди подходили к нему и просили автограф, а меня не замечали. Точнее, они просто не понимали, что я – это я.

В какой-то момент мы с семействами Гессле и Эверманов отправились в Майами-Бич.

Честно говоря, не знаю, о чём я думала. Как я могла на это согласиться?

Я, вся опухшая, сидела у бассейна. Считала себя страшной и омерзительной и не могла спокойно болтать и веселиться с друзьями.

«Чёрт побери, что я тут делаю?» – этот вопрос я задавала себе снова и снова. Меня все жалели, но мне казалось, что у них не хватает сил общаться со мной. Я превратилась в источник бесконечной печали и сплошных бед. Иногда ко мне подходила жена Кларенса Эрландссона Марика – очень добрая женщина. И всё-таки меня не покидало ощущение, будто у меня нет друзей и время со мной проводят не потому, что это весело и интересно, а из вежливости – только потому, что у меня какие-то проблемы.

А что касается Микке… Всегда хочется быть привлекательным для своего партнёра. Не быть страшилищем, каким была я. Я не обсуждала это с ним, но, честно говоря, подумывала о разводе. Жить так было просто невозможно. Меня ничто не радовало, я утратила веру в лучшее. Не то чтобы я много думала о смерти, нет. Просто была сама себе противна и всем сердцем ненавидела кортизон.

Разумеется, в глубине души я вовсе не хотела разводиться. Я лишь очень боялась, что Микке бросит меня из-за внешности. Порой мне казалось, что нам становится сложно найти общий язык. Он погрузился в собственную печаль, и между нами встала боль, которая не позволяла быть рядом друг с другом.

Вскоре, уже по возвращении в Швецию, произошло ещё одно событие, оставившее в моей душе тяжёлый след.

Мои отёкшие от лекарств пальцы и проблемы с ногой в очередной раз привели нас в Дандерюдскую клинику. Мне выписали пятьдесят таблеток, принимать которые надо было по определённой схеме.

Мои пальцы опухли, и я больше не могла носить кольца: они слишком давили. Всё случилось невероятно быстро. Помню, в тот день мы мгновенно выскочили из дома, забрали из школы Оскара и помчались к ювелиру, чтобы он срезал кольца.

Я не могу вспоминать об этом без слёз. Среди них было обручальное кольцо, подаренное Микке. Наше кольцо. Ювелир взял и распилил его. Ещё чуть-чуть – и пришлось бы ампутировать палец.

Я сохранила кусочки, а на праздновании нашего двадцатилетнего юбилея совместной жизни Микке сделал мне невероятный сюрприз: преподнёс новые кольца. И всё-таки та история обернулась для меня настоящей трагедией. Это казалось таким символичным: колец больше нет – а значит, наше время с Микке подошло к концу.

Есть и другое страшное воспоминание.

Друзья пригласили нас на ужин. Собралось много гостей, а после ужина должен был появиться фокусник Джо Лаберо. Для очередного трюка ему потребовалась помощь публики. Он взглянул на меня и спросил: «Дама в белом костюме, вы мне не поможете?»

Я подошла, он попросил зрителей поаплодировать, а потом велел мне подержать какую-то карту и спросил, как меня зовут. Когда я ответила: «Мари», он застыл. Джо Лаберо узнал мой голос. Он стоял как вкопанный, будто его окатили ледяной водой.

Я перестала быть личностью. Я была ходячим диагнозом и больше ничем. Я ненавидела каждую секунду своего жалкого существования.

Меня не покидало чувство беспросветного одиночества, но при этом мне абсолютно не хотелось с кем-то встречаться. Я не видела выхода и бросалась из крайности в крайность.

Иногда я всё же заставляла себя куда-то выходить. Казалось, если я этого не сделаю, то внутри меня всё умрёт. Я не справлюсь чисто психологически. Порой ко мне присоединялись Марика Эрландссон и Оса Гессле – мы вместе ходили куда-нибудь пообедать. Но Бог мой, как же на меня все глазели! Помню, как однажды даже не выдержала и зашипела какой-то женщине: «Пожалуйста, перестаньте таращиться, я ещё жива!»

И тут я вспомнила: истёк срок годности моего удостоверения личности. Меня охватила паника. Мне нужно удостоверение личности!

Это тоже выглядело весьма символично.

Ингер, наша няня, отвезла меня в город сфотографироваться. Странно, но я словно совсем забыла, как теперь выгляжу. Мне представлялось, будто на фотографии я буду смотреться в точности как прежде – снова стану собой.

Однако, взглянув на снимок, я не захотела обновлять документы. Мне не нужна бумага, на которой я – не я.

Вернее, я бы не смогла видеть человека на этой фотографии и осознавать, что где-то за всем этим скрывается некая личность – и это и есть я.

Когда мы закончили работу над альбомом «The Change», нам понадобилась картинка для обложки. Помещать на неё своё опухшее лицо мне вовсе не хотелось. И тогда Микке предложил: а не нарисовать ли мне автопортрет? Так я и поступила. А потом написала портреты нескольких друзей. Меня это вдохновило. Было очень интересно сидеть дома и рисовать. Если в моей ситуации и есть что-то положительное, так это возвращение к искусству. Мне и впрямь нравилось! Я с радостью заказывала такси и ехала в «Декориму» выбирать бумагу и другие материалы для работы.

В результате я организовала две выставки в Стокгольме и одну в Гётеборге. Мои картины удалось продать. Ах, когда я перестану ездить на гастроли, то вернусь к рисованию! Не могу дождаться, когда снова сяду за стол с бумагой и мелками!

Втайне ото всех я перестала принимать кортизон, хотя и не понимала, насколько серьёзными могут быть последствия. Но я так его ненавидела! И таблетки от эпилепсии я тоже пила как Бог на душу положит. Наступил период протеста, я оказалась в другом мире.

Приступы вернулись. О них мне рассказывал Микке – сама я всё это помню довольно смутно.

Как-то мы с семьёй Кларенса Эвермана были в Дюведе и забрались на вершину горы Мульфьеллет. Хотели устроить пикник. Взяли с собой жареную курицу и бутылку вина. На подъёмнике мне вдруг стало страшно, и, возможно, этот самый страх и спровоцировал приступ. Помню, как подумала: зачем нам вообще лезть так высоко? Я жутко боялась, мне становилось плохо от самой мысли – к тому же я не выпила лекарство от эпилепсии.

Незадолго до приступа Микке заметил, что я ни на что не реагирую. Он спросил, могу ли я назвать свой идентификационный номер. «Да, всё хорошо», – ответила я. На все вопросы я давала один и тот же ответ:

– Да, всё хорошо.

– Как тебя зовут?

– Да, всё хорошо.

Микке чуть с ума не сошёл. Он подумал, что у меня новая опухоль, и безуспешно пытался вызвать вертолёт. В итоге за нами приехали два медика на лыжах и повезли меня на санях.

Я пришла в себя только по пути вниз. Подумала: как прекрасно! Слышала, как шуршат лыжи, видела сверкающий снег и ясное синее небо. Как во сне. Несмотря ни на что, для меня это чудесное воспоминание.

Но для Микке с детьми этот день стал поистине кошмарным. Они очень испугались. К тому моменту подобные приступы у меня случались четыре раза. Может, это связано с напряжением и отёком в мозгу.

Микке сразу замечает, если со мной что-то не так. Однажды мы решили устроить ужин для Мари и Томаса Лединов. В ту субботу вечером Микке заметил, что я перестала на что-либо реагировать, и позвонил в скорую.

Когда прибыли врачи, я спокойно сидела в кресле. Они спросили, как я себя чувствую, и я ответила: «Всё хорошо». Водитель скорой повернулся к Микке и спросил, зачем он звонил, ведь я в порядке. Но потом, когда они попросили меня назвать мой личный номер, а я снова сказала: «Всё хорошо», стало понятно, что это не так. На все вопросы я отвечала лишь одно: «Всё хорошо». Меня отвезли в больницу, где я провела двое суток. Это чем-то напоминало судороги.

Разумеется, сегодня я осознаю, насколько безответственно поступила, вдруг отказавшись от кортизона. Это был в высшей степени безрассудный поступок. Но я не была собой: я была какой-то страшной, омерзительной тёткой, потерявшей надежду на лучшее и растратившей все жизненные силы.

Помню тот момент, когда ситуация изменилась к лучшему. Мы как раз вернулись из той жуткой поездки в Майами. Микке сказал мне: «Всё будет хорошо».

Он произнёс это так уверенно, что я поверила. Всё будет хорошо. Во мне проснулась сила, и я захотела взять реванш: «Погодите, я вам ещё покажу!» Я достигла дна, но настало время взять себя в руки и вернуться к жизни.

Этой книгой, среди прочего, я хочу призвать людей заботиться друг о друге. Беречь друг друга. Я знаю, каково жить, когда от тебя все отвернулись, и как важно дарить надежду тому, кто её утратил. Заставить его поверить, что всё наладится.

«В Roxette почти никто не верил». Рассказ Мари

МЫ С ПЕРОМ ОЧЕНЬ разные, но нас объединяет глубокая любовь к музыке. Например, к такой, как Monkees или Beatles.

Время от времени мы говорили о совместной работе, но зачастую сами же сводили такие разговоры к шутке.

Помню, как в начале 1980-х кумир Пера Том Петти спел дуэтом со Стиви Никс из Fleetwood Mac. Песня называлась «Stop Draggin’ My Heart Around»[59].

И тогда мы наконец впервые всерьёз задумались о дуэте. Мы даже записали две композиции: «Ingen kan som du» и «Innan du går, kom tillbaka»[60]. Всё произошло так стремительно! Обе песни мы написали буквально за один вечер, пока я была в гостях у Пера. За тексты отвечал только Пер, а вот музыку мы сочинили уже вдвоём. Летом 1985-го мы отправились в небольшое турне: только акустические гитары и вокал. Нам помогали Матс М. П. Перссон и Лассе Линдбом, а назвали мы наш коллектив Exciting Cheeses. Название возникло совершенно случайно. Мы обратились за советом к Лассе, а он в тот момент был в магазине и увидел надпись «Восхитительные сыры».

Идея о более серьёзной совместной работе принадлежала Рольфу Нюгрену, исполнительному директору «EMI». Он предложил сделать что-нибудь на английском.

Меня пытались отговорить почти все. Популярность Пера прошла, а я, напротив, находилась на гребне успеха. Вот так. Группа Gyllene Tider распалась, потому что из неё ушёл Андерс Херрлин. Сольная карьера Пера не сложилась, зато мои сольники разлетались как горячие пирожки.

Лассе Линдбом был категорически против. Он сам хотел записать со мной альбом и продавать его за границей. Лассе частенько говорил: «Ты поёшь как Арета Франклин». Мы с ним начали обсуждать создание международного проекта задолго до того, как я решила поработать с Пером.

Чель Андерссон из «EMI» тоже возражал. Ему так нравились мои шведские композиции! Кто знает, может, он рассматривал англоязычный материал с Пером скорее как хобби – основную же ставку, по его мнению, я всё равно должна была сделать на Швецию.

В целом почти все отнеслись к нашей затее скептически. Я была голосом шведской души, восхвалявшей море и небо.

Неужели я соглашусь на какой-то англоязычный поп с бывшей звездой?

Я же не сомневалась ни минуты. Меня переполняла уверенность. Цель – США, где я раньше никогда не бывала. И Пер, и я мечтали там выступить.

У нас в арсенале была многолетняя дружба, и мы готовились завоевать мир.

Само название Roxette навеяно песней британской группы Dr. Feelgood. Сначала Пер хотел взять его для англоязычной пластинки Gyllene Tider.

А теперь это имя закрепилось за нами.

Первой записанной песней Roxette была «Neve-rending Love». Нашим продюсером стал Кларенс Эверман, с которым мы с тех пор не расставались ни на минуту. Ударником пригласили Вернера Мудиггорда, басистом – Томми Кассемара, гитаристом – Матса М. П. Перссона, а клавишником – Кларенса.

Вообще-то Пер написал «Neverending Love» для Перниллы Вальгрен. Первый вариант был на шведском и назывался «Svarta Glas», но ей он пришёлся не по вкусу.

Рольф Нюгрен предложил разложить песню на два голоса и спеть её на английском. Она должна была выстрелить. Откровенно говоря, мне эта песня тоже не нравилась: как по мне, её можно назвать слишком попсовой. Но я хотела рискнуть, и в 1986 году этот сингл стал одним из главных хитов Швеции. Но не за её пределами.

Мы работали день и ночь, чтобы пробиться на мировую эстраду. Соглашались на всё, если кто-то в другой стране проявлял к нам хоть малейший интерес.

Да уж, тогда произошло немало странных историй.

Как-то мы приняли участие в немецкой телепрограмме «Pink». Они планировали пригласить другого артиста, но в последнюю минуту он отказался, и за два дня до записи позвали нас. С нами была группа Status Quo. Идея заключалась в следующем: исполнители ездили по разным организациям и выступали в них. Нам выпало дать концерт в больнице. Нужно было танцевать с пациентами, а это оказалось совсем не просто: кто-то был в гипсе, кто-то – в инвалидной коляске.

Жаль, что не сохранилось записей. Сегодня эта история кажется столь неправдоподобной, что не помешали бы доказательства. Ричард Парфитт и Фрэнсис Росси из Status Quo отплясывали с медсёстрами. Нас с Пером возили туда-сюда на каталке. Мы сидели в концертных костюмах среди пациентов и врачей. Когда нас вывозили, мы спрыгивали с каталки и запевали «Neverending Love».

Безумие. В первые годы была одна сплошная фанера. Трудно сказать, сколько раз мы просто открывали рты и притворялись, что поём.

А костюмы у нас были до ужаса страшные.

В клипе «Neverending Love» на мне чёрное платье из искусственной кожи. Осиная талия и длинный треугольный шлейф, из-за чего я ещё больше походила на насекомое. Волосы я выкрасила в рыжий и подстригла до плеч – так, чтобы по бокам они были слегка короче и как бы подогнуты внутрь. Не могу сказать, что это удачный выбор. Но таковы были мои первые попытки найти новый стиль, избавиться от более богемного и миловидного шведского облика.

Господи, на кого же мы были похожи!

С первого дня мы с Пером распределили роли. Я более спокойная, настроенная на блюз и джаз, а Пер – типичный поп-артист, любящий темп побыстрее. Именно эта смесь и стала нашим фирменным стилем. Думаю, своим успехом Roxette во многом обязаны существующим между нами различиям. Нам с Пером удалось создать нечто особенное, неповторимое, уникальное.

Изначально мы планировали писать песни вместе, но скоро от этой затеи пришлось отказаться. Когда речь идёт о продуктивности и темпе, Перу просто нет равных. Он всегда мог творить невероятно быстро, да ещё и на английском, который мне давался непросто. Поэтому наши роли поменялись: Пер сочинял, а я пела. Эдакая взаимозависимость. Мы выявляли лучшие стороны друг друга и делали акцент на них. В этом была наша сила.

Мне всегда хотелось, чтобы Roxette не слишком напоминал Gyllene Tider. Чтобы не было такой откровенной попсы.

Наш первый альбом называется «Pearls of Passion»[61]. Там есть песня «Soul Deep»[62] – именно с неё всё и началось. Мне показалось, что Пер написал её специально для меня.

Так зародилось нечто новое. Помню, как я радовалась, что теперь могу петь по-другому. В этой песне было что-то моё, и Перу удалось уловить это. С этого момента он принялся писать так, чтобы это лучше подходило моей певческой манере. Он рассматривал меня как инструмент, с которым можно работать, знал, какие ноты будут хорошо звучать в моём исполнении и как мне будет комфортнее.

В клипе «Soul Deep» видно, что я действительно отрываюсь. Боже мой! Вот где были высокие каблуки! И короткое платье. Сумасшедший дом!

Я танцевала на высоченных каблуках и выкладывалась по полной. На подпевках были Анне-Ли Рюде, Ева Аттлинг и Петра Нильсен. В этом видео очень заметно, как мне хотелось вырваться вперёд, завладеть сценой и показать всем, на что я способна. Я устала от шведской монотонности. До этого я вечно должна была стоять где-то у моря и задумчиво глядеть вдаль.

А мне хотелось огня!

Мари Димберг позже рассказала, что, увидев меня в этом клипе, поняла: из этого что-то выйдет. Театральная обезьянка, жившая во мне, наконец-то смогла проявить себя. Тихоня Мари Фредрикссон выпустила коготки. Когда удаётся перевоплотиться в актрису, во мне что-то оживает.

Наверное, не слишком скромно заявлять, что знаешь, будто сможешь стать звездой мировой величины. Но я действительно знала, что во мне была эта сила. Конечно, мне не приходило в голову кричать об этом на каждом углу. Никто всё равно бы не понял. Даже Пер. Хотя он видел мою страсть, энергию и желание выплеснуть всё это.

Что-то во мне рвалось наружу.

Так много чувств старались прорваться через творчество. Мне хотелось всего и сразу. С самого детства я привыкла к тому, что сама называла «подходить». С Roxette же я наконец смогла стать собой, меня буквально распирало от неуёмной энергии. Я занимала всю сцену: бегала, прыгала, танцевала.

В мире альбом «Pearls of Passion» остался незамеченным. Но ведь надо же с чего-то начинать.

Пока я работала над своим третьим сольником, «Efter stormen», Пер писал песни для второго альбома Roxette. Если бы «Neverending Love»[63] не стала хитом в Швеции, то история Roxette могла закончиться, едва начавшись. Возможно, мы с Пером не стали бы больше сотрудничать.

И всё же теперь мне приходилось трудиться на два фронта.

Честно говоря, не знаю, как я всё успевала. Моя сольная карьера была на пике, а я с головой ушла в новый проект – Roxette. Мы продали 250 000 пластинок «Efter stormen». Как я уже упоминала, Чель Андерссон из «EMI» считал, что я не должна разрываться. По его мнению, две мои роли конкурировали друг с другом.

Но внутри меня самой эта конкуренция отсутствовала напрочь. Выйти на мировую арену с Roxette – вот о чём я мечтала больше всего. Мы придумали футболки с надписью «Сегодня Швеция – завтра весь мир!». Над нами смеялись, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

А потом пошло-поехало.

В 1987-м мы с Евой Дальгрен и группами Orup и Ratata отправились в турне «Rock runt riket». Мари Димберг пригласила на наши концерты представителей звукозаписывающих компаний из Германии, Италии и Бельгии. Лёд тронулся.

Нам очень помог Андерс Херрлин: именно благодаря ему появился тот самый знаменитый звук Roxette. После нашего первого сингла Кларенс решил набрать собственную команду музыкантов. Пелле Альсинг на ударных (кстати, он с нами с тех самых пор), а гитариста Стаффана Астнера сменил Юнас Исакссон. На бас-гитаре остался Томми Кассемар.

Услышав «The Look»[64], мы с Кларенсом в один голос заявили: это лучшее, что Пер когда-либо сочинял. Какой классный новый трек! Во время записи Юнас Исакссон шутливо подбирал разные аккорды. Вдруг он заиграл фрагмент из битловской «I Want to Tell You»[65]. Кларенс услышал это и попросил повторить фрагмент ещё раз. И вот эта самая часть и попала в конечный вариант песни – как раз с неё и начинается «The Look».

Мне очень понравилось это несколько грубоватое, сырое вступление. Когда Пер представил мне «Dangerous»[66], я её совсем не оценила. Мне песня показалась слишком ласковой, какой-то детской, что ли. Пер решил исполнять её в турне «Rock runt riket», но я отнеслась к этому скептически. Но сейчас, по прошествии стольких лет, могу сказать: это одна из моих любимых композиций!

После выхода альбома «Look Sharp!»[67] в октябре 1988-го Пер заснял на видео, как мы с Кларенсом торжественно клянёмся побриться налысо, если до Рождества в Швеции не купят 170 000 этих пластинок – ровно столько копий альбома «Pearls of Passion» продалось за два года.

Три недели. Повезло. Мы сохранили волосы.

Наш второй альбом «Look Sharp!» в мгновение ока стал бестселлером.

Я всё больше понимала, какой хочу быть. Перед фотосессией с Маттиасом Эдвалем для обложки сингла «It Must Have Been Love» я коротко подстриглась и перекрасилась в блонд. Я сразу поняла: короткие светлые волосы – это моё.

Что касается одежды, то здесь я всё сильнее склонялась к рокерскому стилю. Например, мне всегда нравились кожаные куртки, кожаные брюки и тяжёлые ботинки.

Однако мечта о прорыве в США пока не сбылась. Представители нашей звукозаписывающей компании в Америке отказались принимать «The Look»: мол, американское радио ни за что не станет крутить песни какой-то шведской группы.

Своим успехом в США мы обязаны истории, которая уже стала легендой. Американец Дин Кушман в рамках программы студенческого обмена приехал в шведский город Бурос, а перед возвращением домой купил альбом «Look Sharp!». Он ему так понравился, что Дин отнёс его на американскую радиостанцию в Миннеаполисе, штат Миннесота. У них была программа, где можно было заказывать песни.

Пластинка провалялась какое-то время, но потом Дин Кушман позвонил на радио и попросил вернуть её. Диджею стало любопытно: чем это Дина так привлёк этот альбом? И он поставил первый трек – «The Look».

Остальное вам известно. Эту песню принялись крутить радиостанция за радиостанцией. Американская публика оказалась во власти безумного текста Пера:

One, two, three, four

Walking like a man

Hitting like a hammer

She’s a juvenile scam

Never was a quitter

Tasty like a raindrop

She’s got the look

Heavenly bound

Cause heaven’s got a number

When she’s spinning me around

Kissing is a color

Her loving is a wild dog

She’s got the look…

Раз, два, три, четыре

С мужской походкой

С тяжёлым ударом

Она – юная обманщица

Никогда ничего не боялась

На вкус как дождевая капля

Она действительно прекрасна

Связанная с небом

Ведь у небес есть номер

Когда она вертит мной

Поцелуй – это цвет

Её любовь – дикая собака

Она действительно прекрасна…

Текст безумный, но всё же такой прекрасный. Когда Пер сочинял его, он просто записывал все слова, которые приходили ему в голову и укладывались в ритм – лишь бы было что спеть для демоверсии. Он хотел потом всё переписать, думал, что эту песню исполню я, а припев будет «He’s Got the Look»[68].

Но позже Пер решил: бессмысленный набор слов так хорош, что его стоит сохранить. А я сочла, что в его исполнении композиция звучит куда лучше, чем в моём.

И песня начала взбираться на вершины хит-парадов.

Никогда не забуду, как «The Look» оказалась сразу на пятидесятом месте одного из американских билбордовских чартов. Важен был сам факт: мы попали в американский хит-парад! Когда сингл занял первое место, Пер сидел дома в Хальмстаде, а я – в Стокгольме. Я отметила это событие в «Кафе Опера» вместе с Бьёрном Скифсом, которому в своё время тоже удалось добраться до верхушки американского хит-парада с песней «Hooked on a Feeling»[69].

Когда мы собрались в Нью-Йорк записывать клип на песню «The Look», у меня даже не было загранпаспорта. Режиссёр Питер Хит хотел, чтобы мы с Пером выглядели на экране как настоящие мировые звёзды. Больше всего внимания уделялось мне, потому что в конце клипа я должна была спеть, сидя на унитазе. Я была полностью одета, крышка унитаза опущена – и всё же подобные кадры шокировали общественность. В английской прессе даже вышла статья с заголовком «She’s Got the Loo»[70].

Для живущей во мне театральной мартышки сама по себе запись видеоролика – уже предел мечтаний. За годы карьеры нам посчастливилось работать с поистине чудесными режиссёрами, благодаря которым появились замечательные клипы.

В общем, вот так всё и закрутилось. Мы четырежды занимали первую строчку в американских хит-парадах. Это было бесподобно. Мы о таком не могли и мечтать!

Второй песней, которая оказалась на вершине американского чарта, стала «Listen to Your Heart»[71], вышедшая в 1989 году. Пер написал её после разговора с другом, который рассказал ему о непростых семейных отношениях. И Пер дал совет: слушай своё сердце. Клип мы записали в развалинах Боргхольмского замка[72] – так захотели американцы. Нас снимали с вертолётов, а мы стояли на сцене перед огромной аудиторией и пели. Зрителям раздали бенгальские огни. Я была в коротком чёрном платье, босиком. Клип получился очень атмосферным.

Третьим хитом, добравшимся до вершины хит-парада, стала песня «It Must Have Been Love». Мы записали её ещё перед Рождеством 1987 года и назвали «It Must Have Been Love (Christmas for the Broken-Hearted)»[73]. В Голливуде начались съёмки фильма, и Пера попросили написать к нему какую-нибудь композицию. Сюжет казался незамысловатым, из серии «парень влюбляется в девушку». В фильме снимались Ричард Гир и пока ещё малоизвестная Джулия Робертс. У Пера не было времени сочинять что-то новое, и он отправил наш рождественский сингл. Режиссёр Гарри Маршалл был сражён наповал. Правда, пришлось немного переделать текст, чтобы он лучше подходил сюжету: мы не могли петь о Рождестве. Кстати, сюжет тоже несколько изменили, подогнав его под песню. Так «It Must Have Been Love» стала главной композицией фильма «Красотка» с Ричардом Гиром и Джулией Робертс в главных ролях.

Разумеется, мы и предположить не могли, что этот фильм станет одним из самых знаменитых в мире.

Наш четвёртый хит номер один в США – «Joyride»[74]. «Hello, you fool, I love you»[75] – эти строки придумал Пер, увидев записку Осы на кухонном столе. Она так и написала, только на шведском: «Hej din tok, jag älskar dig»[76]. Клип снимался в пустыне недалеко от Лос-Анджелеса. Мы с Пером сидели в красном «Феррари» и играли на гитарах. Что я помню о съёмках? Стояла ужасная жара, а американцы, с которыми мы работали, вели себя как настоящие профессионалы.

В Америке знают наши песни. И всё-таки там мы с Пером так и остались малоизвестными артистами: у нас никогда не было такой популярности, как в других странах. Жаль, конечно.

В остальном же успех Roxette в мире можно сравнить с эффектом разорвавшейся бомбы.

Песни «The Look» и «Joyride» одновременно занимали вершины хит-парадов в двадцати шести странах.

Деньги потекли рекой, и я купила квартиру на весь этаж на улице Вестманнагатан. Это была прекрасная трёшка с балконом – моя первая собственная квартира, которую я обставила целиком и полностью сама. Я всегда мечтала о рояле – его мне хотелось купить во что бы то ни стало. В стокгольмском районе Васастан мечта наконец осуществилась: у меня появился рояль фирмы «Bösendorfer». Никогда не забуду, как его вносили. Он был просто гигантский! Его поднимали аж четыре человека.

Меня до сих пор переполняет счастье при мысли о рояле. Часто вспоминаю об этом, сидя за ним здесь, дома, в Юрсхольме. На нём обожает играть вся наша семья.

Как же я гордилась статусом поп-звезды! Мировой звезды! Подумать только, это – моя работа. В детстве о таком я и мечтать не смела. Бывало, на сцене мы с Пером просто встречались взглядами – и от происходящего начинала кружиться голова.

– Вот теперь мы успешны, – порой говорил он. И я не могла не согласиться. Да, теперь мы успешны. Иногда мы смотрели друг на друга и не могли поверить, что это правда.

Как нам это удалось?

Невозможно описать всё, через что прошли Пер, я и группа. Триумфальное шествие, равного которому, пожалуй, не найти. Страна за страной, огромные стадионы, забитые до предела. Германия, Голландия, Австралия, Россия… Мы побывали в более чем сорока странах.

Я обожала придумывать разного рода театральные штучки. Например, во время турне «Look Sharp!» я появлялась на сцене в чёрном парике. После очередной песни я срывала его и снова становилась собой: коротко стриженной блондинкой. Публика приходила в бешеный восторг! Всё это было ещё до распространения интернета, поэтому каждый раз эффект получался колоссальный.

Тур в поддержку альбома «Joyride» оказался ещё масштабнее. Истерия нарастала. Странное ощущение – когда вдруг превращаешься в мировую звезду, но в душе остаёшься прежним человеком.

Я чувствовала себя крутой. Занимала всю сцену. Это было волшебное время. Многие считали, что Roxette – это я, что это мой сценический псевдоним. Мне и впрямь удалось выйти на первый план.

Вот что интересно: я никогда не боялась сцены. Меня пугало многое, но только не пение и не сцена. Я будто бы ждала, когда меня выпустят на огромный стадион, где я смогу показать себя в лучшем виде. Не знаю, где вся эта сила пряталась раньше. Будучи исключительно шведской певицей, я излучала задумчивость и интровертность. Но тут! Боже!

Сцена придавала мне силы и уверенность. Оскар откопал старые записи, о которых я уже и думать забыла. Какая во мне была безумная энергия, как я вела за собой зрителей, когда бежала из одного конца сцены в другой!

Roxette – очень оптимистичная группа. Вокруг нас не происходят скандалы, и мы дарим поклонникам хорошее настроение. Мы всегда стремились заряжать людей положительной энергией. Спросите, что нам хотелось бы дать фанатам, – и мы ответим: позитив. Кто-то, правда, критиковал нас за выступление в Китае[77]. Но мы всегда говорили: мы вне политики и играем для народа. А ещё мы верим, что дарим людям тепло и счастье. Нам показалось, что для китайских зрителей мы сделали что-то важное. И в их ответной реакции не было закрытости, но ощущались любовь и радость.

На стадионе кто-то повесил растяжку с надписью «One World One Unity»[78] – вот в этом был политический подтекст. Из западных артистов в Китае выступали, по-моему, только Wham! а вот Rolling Stones и другим популярным группам играть там не разрешили.

Единственное, что нам пытались запретить, – так это петь «making love»[79]. Но мы не послушались. Думаю, на это даже и внимания никто не обратил.

В нашей группе нет баламутов и буянов, и это ещё один способ нести добро в массы.

Правда, один раз я всё-таки решила поиграть в суперзвезду. Дело было в Цюрихе. Я жила на верхнем этаже роскошного отеля. В гости приехал мой друг Пер Ларссон. Мы не хотели ужинать в ресторане и заказали еду в номер. Тарелки были накрыты большими металлическими крышками – и вдруг в меня будто бес вселился.

– Сейчас всем покажу, что я – рок-звезда, – сказала я Перу и открыла окно. Посмотрела, нет ли кого внизу. И как швырну эти серебристые крышки! Вот звону-то было! А я впала в эйфорию: подумать только, у меня хватило духу! Я смогла!

Пер сказал: «Правильно, Мари, давай, покажи, где раки зимуют». Мы смеялись над этим весь вечер.

Как можно описать певицу Мари Фредрикссон тех лет? Я чувствовала своё превосходство. Никого не боялась. Относилась ко всему примерно так: «Не выводите меня из себя». Наверное, это наследие детства.

Были моменты, когда не перейти черту было непросто. Помню, мы только-только познакомились с Микке и собирались лететь из Парижа в Сан-Паулу. В то время я носила кожаные брюки и солнечные очки и направо и налево раздавала автографы в аэропортах. И вдруг, когда мы пытались распечатать посадочные талоны, что-то случилось с автоматом. Разумеется, мы летели первым классом. Но Микке почему-то досталось место не рядом со мной; в соседнем же кресле оказался абсолютно не знакомый мне человек. Стюардесса попросила меня не менять место во время взлёта, но я отказалась. Я хотела сидеть с Микке – и точка. В итоге из кабины вышел пилот и сказал, что в самолёте главный он. Либо я сажусь на своё место, либо выхожу.

И вот тогда я в первый и, возможно, в последний раз в жизни сказала: «Вы знаете, кто я?»

Он знал, но ответил, что полетит в любом случае – со мной или без меня.

Я была влюблена и продолжала стоять на своём. Отказывалась сдвинуться с места.

Всего за три секунды эту проблему разрешил администратор гастролей Тур «Туссе» Нильсен. Он просто попросил моего соседа поменяться с Микке местами. Тот с радостью согласился.

Ужас. Мне до сих пор стыдно за ту выходку! Хотя время от времени мне всё же нравилось переходить границы дозволенного. Кстати, потом весь полёт бортпроводники стояли в очереди, пытаясь заполучить мой автограф.

Перелёты с Roxette не всегда проходили гладко. Как-то мы летели из Буэнос-Айреса в парагвайский Асунсьон. Боже, мы попали в настоящий тропический шторм! Сверкали молнии, гремел гром, и все как ненормальные глотали рюмку за рюмкой, чтобы хоть чуть-чуть притупить страх. Вдруг в самолёт попала молния, и свет погас. Мы приземлились, а примерно через полминуты шторм добрался и до аэропорта. Вот уж и впрямь разверзлись хляби небесные. Мы прошли в зал прилёта, бледные и пьяные, а там – команда телевизионщиков. Они тут же стали протягивать к нам с Пером микрофоны и спрашивать наше мнение об Улофе Пальме.

Подобрать подходящий ответ на вопрос удаётся далеко не всегда. Не получилось и в тот раз – когда мы вообще с трудом могли говорить. Или вот ещё один случай. Мы летели из Лондона в Токио, ужасно устали, а журналисты хотели любой ценой взять у нас интервью. При этом их интересовало лишь одно: если бы мы были деревьями, то какими? Пер ответил «новогодней ёлкой», а я, по-моему, вообще промолчала.

Жизнь гастролирующих музыкантов необычна.

Во время тура в поддержку альбома «Joyride» мы почти год мотались по миру и дома бывали крайне редко. Можно сказать, мы жили взаперти. Из отеля невозможно было выйти: повсюду поклонники, пытающиеся разорвать тебя на части или чего-то ожидающие. Меня постоянно окружали телохранители. И так было во всех уголках Земного шара.

Но когда турне закончилось, осталась лишь пустота. В Швеции в своей квартире на Вестманнагатан я жила совсем одна. Находясь в других странах, я мечтала скорее вернуться домой, но по возвращении начинала рваться прочь, хотела вновь куда-то уехать. На сцене всё было прекрасно, а вот за её пределами жизнь становилась невыносимой.

Для меня гастрольная жизнь ассоциировалась с одиночеством. После концерта я нередко плакала в гримёрке. От усталости, от одиночества, от непонимания. Пер уже давно познакомился с Осой, и она всегда ездила с нами в турне. Конечно, я общалась с другими членами группы, но мне не хватало кого-то по-настоящему близкого. Любовь и музыка всегда идут рука об руку. У меня случались романы, но эти отношения нельзя было назвать прочными или долговечными.

На сцене и в студии я пела о любви, которой у меня не было. Вот что огорчало меня больше всего. Все в нашей группе покидали сцену и с головой погружались в личную жизнь, но не мы с Пером. Ты не можешь быть собой, ведь куда ты ни пойдёшь, тебя узнают. Необходимо постоянно носить маску.

Иногда я звонила маме, но разговор не клеился. Она просто-напросто не понимала, где я, и не принимала всего этого. Да и мои рассказы не слишком-то впечатляли её. В США, да? И тут же начинала говорить об Эстра-Юнгбю.

Гораздо чаще я созванивалась с Тиной, запираясь в номере отеля с бокалом вина. О, сколько же мы болтали! Только представьте себе все эти счета за телефон. Но для меня это было очень важно.

Возвращение в пустую пыльную квартиру после гастролей вызывало во мне лишь чувство опустошения. Хотелось тут же из неё сбежать. Я была не в состоянии просто успокоиться, остановиться, отдохнуть. При этом бесконечные поездки отбирали немало сил. Постепенно я начала впадать в депрессию. В итоге я поняла: нигде в мире нет места, где мне было бы комфортно. В моей душе нет гармонии. И у меня нет дома.

Казалось, существовало две меня. Одна я – женщина на сцене, полная уверенности и совершенно бесстрашная.

Вторая – женщина вне сцены, вечно сомневающаяся в себе. И да, я знаю, что низкая самооценка и неуверенность в себе – разные вещи. Профессиональная деятельность в то время не вызывала вопросов: я прекрасно понимала, что делаю, и верила в свои силы. Я ведь всегда знала, что хорошо пою, всегда обожала сцену и могла выразить себя на ней. Эта роль давалась мне всё лучше и лучше.

Но человек за пределами сцены – это вовсе не храбрый артист. До встречи с Микке растерянность и неуверенность овладевали мной всё сильнее с каждым днём. Чем больше людей было вокруг меня, тем острее я ощущала одиночество, когда возвращалась в гостиничный номер.

В поездках трудно отказаться от выпивки. «Ну что, пропустим по рюмочке?» – эта фраза звучала регулярно. Я пила слишком много. Стресс, одиночество, вечеринки, нахлынувшие чувства. Напиться было нетрудно. Если бы не моя болезнь, я бы, наверное, спилась окончательно. Во время гастролей спиртное всегда льётся рекой.

У меня была необычная жизнь, но ощущение, что я несчастна, обусловлено вовсе не гастролями. Неуверенность в себе преследовала меня с самого детства – с того дня, когда мы узнали о смерти Анны-Лисы. Тогда-то во мне и поселилась боль, которую я пыталась не подпускать слишком близко к сердцу. Я не хотела изо дня в день, так сказать, «пережёвывать» её, и каждый раз предпочитала воскликнуть: «Ю-ху, давайте-ка выпьем!»

У меня напрочь отсутствовало желание останавливаться. Я просто не находила в себе смелости сделать это. Да и времени особо не было, ведь популярность пришла ко мне в одночасье. Мы так много ездили, что однажды в Японии я даже уснула во время очередного интервью. Вместо меня в тот день на вопросы отвечала Мари Димберг. Да и разница во времени частенько давала о себе знать.

А ещё в турне остаётся много свободных часов. Иногда я приглашала друзей. Дома я ведь вообще ни с кем не общалась, поэтому было здорово, когда кто-то мог вот так просто взять и приехать.

Один раз Пер Ларссон решил навестить меня в Сиднее и остановился в моём люксе. И вот мы сидим и болтаем о том о сём. Вдруг начался ливень, и я не задумываясь сказала: «Боже, надо убрать садовую мебель!»

Пер до сих пор со смехом вспоминает эту историю: я захотела убрать мебель с балкона в Швеции во время дождя в Сиднее. Но такое происходило постоянно. Поездки выматывают, и легко перестать понимать, где на самом деле твой дом.

Пожалуй, лучшее в крупных заработках, которые у меня появились, – это возможность помочь друзьям и близким. Для мамы, страдавшей от болезни Паркинсона, я наняла личную помощницу. Кому-то из родственников я оплачивала зубные протезы, кому-то просто давала деньги. Оказывать помощь семье было неимоверно важно для меня, тем более что всю жизнь мы едва сводили концы с концами. Те, кто вырос в бедности, обычно готовы делиться при первой же возможности.

А однажды я пригласила в Калифорнию Еву Аттлинг. У неё только-только родился ребёнок, и ей хотелось немного развеяться. Эта поездка стала моим подарком ей на сорокалетие.

Как же здорово мы провели время! Но один раз я всё же обиделась на Еву – и на днях она напомнила мне об этом.

В тот день мы заказали завтрак в номер, и Ева начала ныть – мол, бекон пережарен. И тут я не выдержала. Мы были в Сан-Франциско. Привозишь её, понимаешь ли, в фешенебельный отель, заказываешь ей самый дорогой в мире завтрак – а она ещё и недовольна!

Но в целом я, конечно, всегда любила приглашать тех, с кем мне хорошо. Кстати, это в какой-то степени помогало компенсировать личную жизнь, которой я была полностью лишена дома.

Вскоре после нашей встречи с Микке Roxette отправились в турне по Южной Америке. Я была счастлива, влюблена, и гастрольная жизнь больше не тяготила меня. У меня словно открылось второе дыхание. А то, как нас встретила тамошняя публика, просто невозможно описать словами.

Когда мы впервые туда приехали, я была в шоке. То внимание, которое нам оказывали поклонники, необычайно укрепляло веру в себя, но при этом местами пугало. Люди хотели слишком многого, и порой нам становилось не по себе. Нас повсюду сопровождали телохранители, поэтому всё прошло хорошо, но всё же было жутковато. Фанаты колотили по стёклам машины, старались потрогать нас. Но я считаю, мы с Пером всё же выдержали это испытание славой. Мы ведь оба из сельской местности, а значит – близки к народу.

А знаете, какой момент для меня самый счастливый в любом концерте? Та секунда, когда только появляешься на сцене и слышишь реакцию зрителей.

Представьте: я на сцене, скажем, где-нибудь в Сан-Паулу, кричу шестидесяти тысячам зрителей: «Are you ready?»[80]

А в ответ – оглушающий крик шестидесяти тысяч голосов:

YEAAAH![81]

Стоит только подумать об этом, у меня по коже бегут мурашки. Наше южноамериканское турне началось 20 апреля 1992 года в Монтевидео. Пришло двадцать три тысячи человек. Затем мы поехали в Буэнос-Айрес – там нас ждали уже пятьдесят тысяч зрителей – впрочем, как и следующим вечером. Мы отыграли одиннадцать концертов, и результат превзошёл все ожидания.

При этом в успехе Roxette было и нечто пугающее. Например, в Рио-де-Жанейро на концерт пришло сто тысяч человек, и один погиб, пытаясь пробраться поближе к сцене. Мы просто не могли контролировать такую толпу.

Мы с Пером воспринимали успех по-разному. Он хотел двигаться дальше. Достигнув цели, он всегда стремится получить что-то большее, пытается сделать великое ещё более великим. В нём очень силён дух поп-звезды. Он следит за всеми чартами и продажами и считает совершенно естественным, что у его дома или отеля должны дежурить фанаты.

Пер привык жить на сумасшедшей скорости – к примеру, он всегда готов дать интервью. Я же с самого начала их откровенно ненавидела. Для меня все эти расспросы – настоящая мука.

В те годы мне поступало много предложений о сотрудничестве. Например, мне предлагал спеть дуэтом Питер Сетера из группы Chicago, выпустивший хит «Glory of Love»[82]. Несколько раз с подобным предложением звонил и Ричард Маркс, написавший хит «Right Here Waiting»[83]. Но я отказывалась. У меня не было ни сил, ни времени, и мне не хотелось лишний раз куда-то ехать. Это может показаться странным, но в моей жизни хватало стресса. Всех дел всё равно не переделать.

Но есть одно исключение. Когда со мной связался Фрэнк Синатра, я была не просто польщена: меня это заинтересовало. Он собирался записать альбом дуэтов с разными певицами.

Помню, мы были в нашем летнем доме в Хавердале. Почтальон принёс посылку с кассетой: я могла выбрать одну из трёх песен.

Юсефин тогда был всего год. Мы поставили плёнку, и мне невероятно понравилась композиция «My Funny Valentine»[84]. Мы пошли на кухню готовить завтрак, а Юсефин осталась в гостиной. Когда мы вернулись, она уже сидела в море кассетной плёнки. Никогда этого не забуду!

Мне действительно очень хотелось принять участие в этом проекте, но в итоге Синатра записал треки с американскими кантри-певицами.

Вообще я жалею только об одной упущенной возможности. В 1992 году перед Олимпийскими играми в Барселоне мне поступило предложение спеть дуэтом с Пласидо Доминго. Но дел у меня тогда было по горло. Я прекрасно понимала, во что всё это выльется: снова поездки, напряжение. Где взять силы? А сейчас жалею. Я бы хотела выступить с ним.

Вплоть до появления альбома «Joyride» мы с Пером были одинаково вовлечены в процесс работы над песнями. Он, Кларенс, Андерс Херрлин и я всё делали вместе: подкидывали идеи, аранжировали, разыскивали новые приёмы. В студии царила невероятно творческая атмосфера. Энергия била ключом. Но со временем работой над аудиодорожками по большей части стали заниматься только Пер и Кларенс.

Наверное, связано это в основном с тем, что у меня появилась семья. Вначале мне казалось, что Пер не совсем понимает, как можно сбавить темп просто потому, что у тебя родились дети. Он постоянно думал о будущем, хотел открывать всё новые и новые двери. В 1994 году вышла наша пятая пластинка, «Crash! Boom! Bang!»[85] Её мы записали на Капри, когда Юсефин была совсем крошкой. Помню, песню «Sleeping in My Car» мы включили в альбом в самую последнюю минуту.

На тот момент в нашей группе дети были только у Пелле Альсинга и у меня. И вот на меня начали наседать: пора отправляться в очередное турне. Никто не понимал, как можно иметь другие приоритеты. Все считали, что мы снова должны задать жару.

Но когда дети стали появляться и у других членов Roxette, их взгляд на ситуацию изменился.

И всё же я с нетерпением ждала этих гастролей. Я много тренировалась, чтобы снова прийти форму, – плавала и бегала. А потом мы дали восемьдесят один концерт на четырёх континентах.

В 1996 году родился Оскар, и я решила немного отдохнуть от Roxette. Мне была нужна пауза. В те годы я записала новую сольную пластинку, «I en tid som vår»[86] с хитом «Tro»[87]. Перерыв продолжался до 1998 года – а потом мы отправились в Марбелью, чтобы записать очередной альбом «Have a Nice Day»[88].

С января по апрель вся группа жила на хуторе недалеко от Марбельи. Многие взяли с собой детей и свою вторую половинку.

Приехала и Марика Эрландссон с дочерью Эллой. Девочке был всего годик, Оскар был ненамного старше.

Мы начали работать с новым продюсером – Михаэлем Ильбертом. До этого он сотрудничал с Gyllene Tider и группой Brainpool, которая какое-то время выступала на разогреве у Roxette.

Пер уверял, что нашёл отличное гитарное звучание. В то время все балдели от гранжа. Его влияние прослеживается и в нашем альбоме.

Ну а я фактически лишилась права голоса. Михаэль оказался очень авторитарным и морально сильным. Общался он исключительно с Пером и Кларенсом, меня же подавлял и доводил до слёз. Ильберт постоянно заставлял всё перепевать, а Пер с Кларенсом будто и не замечали, что происходит. Они не видели, как меня пытались сломить. Казалось, я всё делала не так. Раньше пение доставляло мне радость, но тут я вновь утратила уверенность в себе.

Пер, Кларенс и Михаэль Ильберт: трое мужчин и я. И меня всё чаще игнорировали. Решения принимали мужчины, а моё мнение никого не волновало. Я начала терять терпение и в итоге просто ушла.

Когда в 2001 году мы записывали альбом «Room Service»[89], я не чувствовала особого вдохновения. Просто-напросто потеряла интерес. Помню, как должна была записать вокальную партию для песни «Milk and Toast and Honey»[90]. Я тогда поехала в студию на такси и попросила водителя подождать, чтобы не оставаться с этими людьми ни одной лишней секунды. Вот такая была атмосфера.

Не могу сказать, что с Roxette что-то не складывалось. Просто у нас были разные цели. Мы были близкими друзьями, но случались и разногласия, так что порой нам было необходимо отдохнуть друг от друга.

Помню, как я злилась, когда мы записывали «Dressed for Success»[91]. Пер с Кларенсом бурчали, пытались что-то объяснить – и этим вывели меня из себя. Я никак не могла понять, чего они от меня хотят. Я накричала на них, зашла в студию злая как собака и… спела песню с первого раза.

Всем понравилось.

Мы с Пером создавали Roxette по кирпичикам, при этом чудесно проводя время. Этого я никогда не забуду. Чёрт побери, как же было весело! Юмор Пера – это что-то.

Но в конце концов я устала. Устала от всего. Перечитывая свои дневники 2000 и 2001 годов, я нахожу записи о постоянном недовольстве концертами. В Сиэтле в 2000 году я даже отметила: «Когда же всё это кончится?»

Казалось, мы достигли предела. Быть может, опухоль появилась у меня уже тогда и давала о себе знать таким вот образом. Я не испытывала удовольствия ни от чего, что было хоть как-то связано с Roxette.

Незадолго до моей болезни мы с Пером решили сделать перерыв. Инициатором выступала я. Пер не сопротивлялся, так что мы разошлись без скандалов. Мне даже показалось, будто у него камень с души свалился. Нам нужно было время. Мы договорились выступить на «Night of the Proms», а потом взять тайм-аут. Концерт в рамках этого проекта виделся нам чем-то вроде финала.

Но выступление не состоялось. Вместо него я оказалась в больнице.

Юрсхольм, январь 2015 года. Старые фотографии

НОГА, НОГА.

О ней мы говорим во время каждой нашей встречи. Перед предстоящим турне в Новой Зеландии и Австралии Мари волнуется: как быть с ногой? Накануне российских концертов помогли уколы ботокса. Но помогут ли они и на этот раз?

Мари всё сложнее ходить. С трудностями она пытается справиться по-старому: то впадает в печаль, то кричит: «Чёрт побери!» Сначала – сомнения и слёзы, а затем – гордо поднятая голова, упорство и надежда.

Ох уж эта нога! Если бы ступню не сводило судорогой, а нога постоянно не подворачивалась, от предстоящей поездки Мари испытывала бы только радость. Но сейчас каждый шаг даётся ей с большим трудом. Она идёт очень медленно, держась за стену. При этом дома ей гораздо легче, ведь она отлично знает, что где стоит.

Сегодня мы приготовились рассматривать фотографии. Мари и Микке убираются в комнате, которую называют «офисом». Там два больших стола, а вокруг – книжные полки.

Я разглядываю то, что стоит на этих полках: награды Rockbjörnen, Grammy, MTV Awards и другие статуэтки за всевозможные заслуги.

– Видите, сколько наград? А ещё у меня целый склад золотых пластинок, просто здесь всё это не помещается. Конечно, каждый раз, когда мне вручали золотую пластинку, я безумно радовалась, но потом их стало слишком много. Даже не знаю, сколько в мире есть фотографий, где нам пожимает руку какой-нибудь директор звукозаписывающей компании. Нам пришлось снять отдельное помещение, где всё это хранится.

Мари машет рукой, а затем поворачивается ко мне и улыбается.

– Надеюсь, вы понимаете, что на самом деле я ужасно счастлива и горда. Об этом обязательно надо написать. Как же иначе?

Мы начинаем перебирать фотографии Roxette, и чаще всего нам попадаются как раз те снимки, о которых только что упомянула Мари: довольные Мари и Пер держат золотую пластинку, а рядом – какой-нибудь представитель иностранного звукозаписывающего лейбла. Мари не всегда может с точностью сказать, где сделано фото. Может быть, в Германии. Или в Англии. Порой она отлично помнит место, а порой церемонии сливаются в одно целое.

Её можно понять.

Во всём этом так легко запутаться. А снимков так много! Коробка за коробкой, наполненные фотографиями со сцены, со съёмок клипов или фотосессий для рекламы. Наша цель – отобрать фото для книги. И это очень увлекательное занятие.

– О, Мари, вы здесь так хорошо получились!

– А тут вы выглядите такой крутой!

– Какая классная куртка!

– Вот это прыжок!

Мари улыбается. Её лицо буквально лучится гордостью, но во взгляде всё же проскальзывает тень печали.

Она поясняет: воспоминания о прошлом вызывают очень противоречивые чувства. С одной стороны, это, разумеется, радость и гордость, но с другой – от тяжёлых мыслей никуда не деться. Рядом постоянно бродит грусть. Подумать только, что ей пришлось пережить! Она была артисткой, неугомонно бегавшей по сцене и заводившей десятки тысяч фанатов, а сейчас даже не уверена, сможет ли продержаться на ногах хотя бы один концерт.

– А знаете, что мне всё же придаёт сил? – спрашивает Мари. – Поклонники. Они всегда были на моей стороне. Они и сейчас со мной. Многие уже обзавелись семьями, но по-прежнему приходят слушать меня. Это чудесные люди, очень доброжелательные. Только посмотрите!

Мари подходит к столу и показывает помещённый в рамку список с именами фанатов со всего мира, которые молились за неё в годы её болезни.

Она вытирает слёзы и показывает следующий трофей. Это матрёшка с её портретом. Потом Мари достаёт альбом: в нём фотографии с концертов. Этот альбом тоже собрали и прислали фанаты.

– За эти годы мне подарили столько подарков! А сколько было цветов, открыток и писем!

А ещё поклонники знают все подробности о Мари и Roxette. Я спрашиваю, когда Мари избавилась от щели между передними зубами, а она в ответ смеётся и отвечает, что сама точную дату не помнит, но можно спросить у фанатов. Уж они-то скажут!

Ей кажется, это произошло чуть ли не сто лет назад. Она твёрдо решила: как только появятся деньги и время, она тут же запишется на операцию, чтобы раз и навсегда расстаться с этой щелью. И эта мечта осуществилась в годы работы с Roxette.

– Я всегда считала, что щель между зубами должна исчезнуть. Многие пытались меня отговорить, убеждали в том, что она очаровательна и делает меня мной. Я же её просто ненавидела. В детстве меня дразнили, а в школе даже дали обидное прозвище «Щель». Такое не проходит бесследно. Как же я радовалась, когда наконец от неё избавилась! Ни на секунду не пожалела об этом, кто бы что ни говорил. Пусть это мило, пусть диастема – моя визитная карточка – к чёрту всё! Я безумно счастлива, что её больше нет.

Отобрать фотографии – задача не из простых. Их ведь так много. Некоторые появились во время съёмок клипов. Например, на одном из снимков Мари сидит на кровати, а над ней нависает Юнас Окерлунд с камерой.

– Юнас очень много значил для меня и Roxette. Он стал режиссёром многих наших видео. Эта фотография со съёмок «I Wish I Could Fly». Ему удалось передать то чувство, когда вдруг просыпаешься ночью и никак не можешь отличить сон от реальности. Путаешься в мыслях. Вот какую атмосферу он создал при помощи своих кадров! В этом клипе я лежу на чёрных простынях и пою.

Я рассказываю Мари о поклоннице Пауле, которая недавно написала мне и поделилась переполнявшим её счастьем от того, что Мари наконец захотела поведать о своей жизни, хотя всегда старалась как можно меньше говорить о семье и вообще о чём-то личном.

Мари не привыкла изливать душу. Частично, наверное, потому, что в принципе-то не слишком любила интервью. По её собственным словам, с журналистами она чувствовала себя неуютно. Да и пресса порой слишком много себе позволяла.

– Мне приходилось скрывать некоторые вещи и молчать, – говорит Мари. – На пике славы Roxette внимания к моей персоне порой было чересчур много.

Защитить личные границы представлялось ей особенно важно в самые трудные моменты жизни. Например, во время болезни, когда с Мари, казалось, вообще ни на минуту не спускали глаз. Да и в других случаях – скажем, когда Юсефин ещё не было и двух месяцев, и она подхватила респираторно-синцитиальный вирус. Всё было настолько серьёзно, что Мари и Микке даже ночевали с дочерью в больнице.

– Дверь в нашу палату была стеклянной, и в итоге нам пришлось её заклеить. Люди просто подходили и пялились на нас. А потом в палату стал заглядывать персонал, чтобы узнать, как мы. Конечно, они это делали без задней мысли, но мы чувствовали себя беззащитными и не могли понять, кто есть кто и что им всем нужно.

А ещё от внимания людей всегда приходилось страдать на борту самолёта. В полёте хочется всего-навсего остаться наедине со своими мыслями, чтобы несколько часов тебя просто не трогали. Но интерес проявляли не только пассажиры: среди бортпроводников тоже было немало поклонников Roxette. По словам Мари, они довольно часто просили автограф.

– Сейчас, конечно, стало спокойнее, – рассказывает Мари. – Но было время, когда нам казалось, будто мы у них в заложниках. И всё же я невероятно признательна своим поклонникам. Они очень много для меня значат. Они добры, полны любви и готовы поддержать в любую минуту.

Я помогаю Мари поднять ещё две огромные коробки с фотографиями. В первой – в основном фото эпохи Roxette. Я тут же нахожу весьма любопытный снимок: какой-то человек, одетый как Рональд Макдональд, лежит на полу. Над ним склонились несколько мужчин, с виду напоминающих директоров звукозаписывающих компаний, а также Мари, Пер – и Тина Тёрнер!

Мари поясняет: это рекламная кампания, которую затеял «Макдоналдс» и в которой принимали участие Roxette, Тина Тёрнер и Элтон Джон. В те времена люди только-только научились скачивать музыку, и надо было как-то популяризировать старые добрые диски. И тогда придумали вот что: альбомы этих трёх артистов продавали по сниженной цене, а выручка от продаж шла на благотворительность.

– Когда к Roxette пришла мировая популярность, – продолжает Мари, – мы вдруг начали встречать других звёзд. Мы тоже стали принадлежать к этой когорте. Такое действительно трудно осознать. Иногда приходится даже ущипнуть себя, чтобы убедиться: это не сон. И тогда случаются, казалось бы, совершенно невероятные истории: скажем, во время той рекламной кампании Тина Тёрнер пригласила нас к себе на ужин.

– У неё потрясающий дом, и мы прекрасно провели время. Кстати, Тина тоже думала, что Roxette – это только я. Помахала мне и сказала: «Эй, Роксет, идика сюда, присядь!» До Пера ей вообще не было никакого дела. Мы знали, что ей через многое пришлось пройти. На её долю выпало немало тяжёлых испытаний. Помню, мы заговорили о тренировках и почему-то упомянули Мика Джаггера. Она пробормотала что-то вроде: «Сколько бы он ни бегал, убежать от себя не получится».

Тем временем Мик Джаггер, по мнению Мари, – это человек, встреча с которым стала одним из важнейших событий в её собственной жизни.

– Сидели мы как-то с Микке и одной знакомой парой в ресторане «Шёмагасинет» в Гётеборге и ждали, пока подадут ужин. И вдруг меня кто-то хлопнул по спине. Я обернулась, а передо мной – Мик Джаггер. Сказал, что просто хотел поздороваться. Неподалёку я увидела Томаса Юханссона; он помахал мне и улыбнулся во весь рот. И тут стало ясно: это его рук дело. Не помню, что я тогда говорила, в основном мы с Миком обменялись какими-то общими фразами. Я рассказала, что мы собираемся на их концерт, а он ответил: «Не забудьте зонтик».

В тот вечер Гётеборг буквально залило.

– Я чуть не умерла от восторга, ей-Богу, как малое дитя! Это один из моих кумиров, я ведь выросла на его песнях!

Мик Джаггер – её идол. Но Мари вспоминает и кое-что ещё:

– Боже, какой он был маленький! Похоже, все великие люди небольшого роста!

Когда Мари с семьёй отдыхали в Таиланде, в их отеле жил Ронни Вуд.

– Он просто подошёл и поздоровался! Он узнал меня! Один из «роллингов» счёл меня известной певицей, которая к тому же ему нравилась! Я чуть не лишилась чувств. Такое примечательное, но при этом такое странное событие…

Из фотографий Мари со знаменитостями мы выбираем те, где представлены Тина Тёрнер, Bee Gees и Элтон Джон.

Кстати, последнего Мари встретила в Стокгольме, куда он приезжал за наградой «Polarpriset»[92].

– Журналисты хотели сфотографировать нас вместе. Он оказался очень приятным человеком, но не помню, обсуждали ли мы что-нибудь эдакое.

– На пике популярности Roxette мы часто сталкивались с известными личностями, но порой у нас даже не было сил поздороваться. Это уже чересчур. Работа выпивала из нас все соки, и мы понятия не имели, что сказать.

Всё сводилось к чистым формальностям, говорит Мари. Пожать руку, обменяться для приличия парой фраз. Или предпринять отчаянную попытку подобрать тему для разговора и сказать что-то большее – не только то, что мы восхищаемся музыкой друг друга или что та или иная песня много для нас значит.

Мари припоминает один из первых вечеров после рождения Юсефин, когда они с Микке отправились в ресторан. С дочкой осталась Берит – мать Микке.

– Для нас подобное стало настоящей роскошью: просто побыть наедине друг с другом. Впрочем, как и для всех, у кого появились маленькие дети.

Они сходили в кино, поужинали в «Кафе Опера» и решили заглянуть в бар Гранд-отеля и выпить пива перед тем, как вернуться домой. И тут в окне увидели Томаса Юханссона: он сидел с Элтоном Джоном.

– Мы просто развернулись и ушли, – говорит Мари. – Так тоже бывает. Хочется провести время с близкими, побыть собой. Я отказалась заходить туда и болтать ни о чём просто из вежливости, хотя, конечно, встретиться с таким великим человеком было бы очень здорово.

Мы продолжаем рассматривать фотографии. Решаем для начала отложить самые интересные, а позже выбирать из них.

В конце дня перед нами накопилась огромная стопка.

«Я думала, у меня эмоциональное выгорание». Мари о болезни

ДАВАЛА ЛИ ОПУХОЛЬ знать о себе до того дня, когда я упала в ванной?

Многие задают мне этот вопрос. Я и сама пыталась найти на него ответ.

Могу лишь сказать, что незадолго до того происшествия я погрузилась в депрессию и не узнавала саму себя. Ощущала полное бессилие, и ничто не приносило мне радость. Мы ведь дали столько концертов! Я хотела просто вернуться домой и побыть с детьми. Меня многое тяготило, что-то было не так, но я не могла понять, что именно. Помню, тогда у меня в руках оказалась книга Уве Викстрёма «Роскошь неторопливости» о важности вовремя остановиться, передохнуть, расставить приоритеты, вместо того чтобы загонять себя и постоянно держать в тонусе.

Мне хотелось перевести дух, снизить скорость. Это желание не покидало меня почти год.

Но мы продолжали много работать, и времени рефлексировать не было. Мы просто решили ненадолго отложить Roxette, взять паузу.

Микке обратил внимание на примечательный факт: уже до болезни я делала странные ошибки в речи и порой не помнила, о чём говорят, хотя мы обсуждали это всего пять минут назад.

Это и были первые признаки болезни.

Я же списывала всё на стресс, усталость и выгорание. У меня стала развиваться депрессия. Порой мне кажется, что именно она и явилась своеобразным триггером. К тому моменту я уже два года чувствовала себя не очень хорошо. О чём-то беспокоилась, но не понимала причин своих переживаний.

Мы постоянно куда-то неслись, пока не падали замертво. А что, если именно этот стресс и привёл к увеличению опухоли?

И почему это случилось именно со мной?

Этот вопрос задаёт себе каждый, кто столкнулся с тяжёлой болезнью. Микке на днях рассказал, как однажды утром зашёл на кухню, а там в халате и в слезах стояла я. В тот день у нас гостила его мама. Я рыдала и всё спрашивала: «Ну почему я?»

Но со временем я стала задавать другой вопрос: «А почему нет?»

Опухоль может возникнуть у кого угодно, с какой стати я должна быть исключением? У меня была прекрасная жизнь, чудесная семья, отличная карьера. Я известна по всему миру и зарабатываю кучу денег.

Так почему болезнь должна была обойти стороной именно меня?

Казалось, в глубине души я всегда знала, что со мной произойдёт нечто подобное. Будто бы это расплата за мой успех.

Во время моей болезни нам с Микке было нелегко находиться рядом друг с другом – по многим причинам разговоры не клеились. Но мы всегда могли общаться при помощи музыки. Она помогала найти точки соприкосновения, как бы трудно ни было.

Бывали дни, в которые мы с Микке не обсуждали ничего, кроме болезни. А потом наступал момент, когда эти беседы словно вставали поперёк горла. И тогда мы начинали работать – просто чтобы отвлечься.

Мы и в самом деле изо всех сил старались не терять надежды. Никогда не отказывались от альтернативных методов лечения. Были открыты для всего.

В 2002 году мы решили попробовать рэйки[93]. Одно время к нам домой приходила потрясающая женщина. Она клала мне руки на разные части тела, пытаясь передать универсальную жизненную энергию. После такого сеанса я всегда чувствовала себя, с одной стороны, более расслабленной, а с другой – более сосредоточенной.

Ту женщину звали Анки, и она была знакома с медиумом. Необычный человек. Когда он впервые пришёл к нам, то сразу осушил стакан «Егермейстера»[94] и включил специфическую музыку, чтобы войти в транс.

Потом он сменил мелодию и выпил ещё стакан. А потом вдруг начал говорить совершенно другим голосом – да и язык напоминал какой-то устаревший и высокопарный шведский. Он представился архангелом Иоанном. Мы смотрели, разинув рты. Он говорил о нашей жизни так, словно у нас было будущее.

Всё это происходило в то время, когда мы полностью утратили надежду. Вокруг существовала лишь беспросветная тьма. Мы готовы были ухватиться за любой лучик света.

После того сеанса мы пребывали в эйфории. К нам вернулась надежда. Мы поверили в то, что у меня есть шанс выжить.

В видениях того загадочного человека мы находились где-то в монастыре. Надо сказать, наш дом в Испании с виду очень напоминает типичную монастырскую постройку. А ещё он упомянул сердце, и мы долго думали, на что он намекает, и вскоре догадались: тот дом мы часто называем El Corazón, что в переводе с испанского означает «сердце». Именно это он, наверное, и имел в виду.

Когда он вышел из транса, то был настолько пьян, что упал, покидая чердак, где мы проводили сеанс. Что это был за тип? Мы и сейчас толком не знаем. Быть может, мы стали жертвой мошенника, но встреча с ним подарила надежду. В такие минуты человек готов поверить всему, лишь бы увидеть свет в конце тоннеля. Источник света не имел значения: мы готовы были на всё ради обретения надежды в этой кромешной тьме.

В августе 2003-го мне назначили третью операцию: на сей раз по удалению облучённой части мозга. Заодно врачи решили убедиться, что раковых клеток в моём организме не осталось. Как раз после этой операции и начались те серьёзные последствия, с которыми я вынуждена бороться до сих пор.

Сначала появилось что-то вроде афазии[95]. Я знала, что хочу сказать, но язык словно онемел. К счастью, я по-прежнему могла что-то мурлыкать себе под нос – и в тот момент это послужило для меня большим утешением. Я всё ещё пела, пусть и без слов.

Речь же просто взяла и испарилась. Я ужасно переживала. Только представьте, каково мне было!

Почти два года я не могла произнести ни слова. В это время мы с Микке вообще не разговаривали. Я не могла даже читать и ко всему прочему потеряла кратковременную память. Я забыла абсолютно всё, что когда-то знала и умела. Лишиться дара речи – это сущий ад. У тебя больше нет возможности говорить, писать или как-то иначе выражать свои мысли.

Моя жизнь полностью изменилась. Я просыпалась и принимала душ. Садилась за компьютер, но не могла им пользоваться.

Мной овладела апатия. Я целыми днями только и делала что сидела. Смотрела в окно или перед собой. Потом ела и ложилась спать. И так несколько лет. Депрессия. Пустота. Одиночество.

Я выкарабкалась исключительно благодаря детям. Время от времени мне всё же приходилось брать себя в руки.

Иногда Микке был строг со мной и говорил, что необходимо бороться, чтобы всё вспомнить. Он ничего не подсказывал, не произносил за меня слова, не пытался догадаться, что я хочу сказать. Другие помогали и договаривали за меня, но Микке не делал этого никогда. Он считал, что всё вернётся на круги своя только в том случае, если я сама этого захочу. Думаю, он был прав, хотя в те дни мне так не казалось.

Вы ведь знаете, что порой происходит во время наших бесед? Внезапно я замолкаю. Имена, даты, да что угодно просто выпадает из памяти. Если я перестаю нервничать, то вспоминаю, но разговор всё равно прекращается.

Слава Богу, сейчас я снова могу говорить. С каждым днём мне становится всё лучше и лучше. Я так радуюсь, когда вспоминаю новое слово, которое не слышала и не произносила несколько лет! Потрясающее чувство! Но, боюсь, некоторые слова уже никогда не всплывут в памяти.

Для альбома «Nu!», который мы записали вместе с Микке и который выйдет в этом году, я сочинила песню «Sommarens sista vals»[96]. Кажется, на это ушла целая вечность!

Как я уже сказала, состояние улучшается, но кое с чем у меня по-прежнему большие проблемы. Например, со временем. Я знаю, который сейчас час, но не могу этого сказать. «Без двадцати» и «двадцать минут» – я могу произнести только это. И всё же я ориентируюсь во времени, хотя и не всегда могу назвать его правильно. Чтобы упомянуть нужный месяц, мне приходится перебирать их все с самого начала: «Январь, февраль – сейчас март!»

Я больше не могу читать книги, газеты и субтитры к фильмам. А ещё – не могу пользоваться компьютером. Раньше я обожала читать. У меня под рукой всегда была книга. Я ужасно скучаю по чтению. Иногда смотрю телевизор и особенно люблю погоду. Всегда хочу услышать прогноз. Ну, и другие новости, конечно.

Самое главное: всё должно протекать медленно и спокойно.

Сейчас я уже могу написать несколько слов подряд. У меня есть календарь, в котором я тщательно записываю дела. Но этих дел ни в коем случае не должно быть много. В противном случае я впадаю в ступор.

С детьми особых проблем не было. Они быстро усвоили, что у меня получается, а что – нет. Иногда мне приходится что-то повторять, чтобы лучше запомнить или не забыть. Бывало и так: запишу что-нибудь, а потом не могу прочитать. Если я волнуюсь, то пишу очень быстро и не могу разобрать собственный почерк.

Я научилась писать медленно и чётко, правда, всё ещё делаю довольно много ошибок. С орфографией у меня стало совсем ни к чёрту.

Уже самая первая операция, которую мне сделали, дала осложнение на зрение, и вот это меня по-настоящему бесит. Один глаз видит лишь узкую полоску. Например, чтобы увидеть вас, я должна повернуть направо целиком всю голову. Хотя дома проблем не возникает: я знаю всё как свои пять пальцев.

Но вот аэропорт! Там я абсолютно беспомощна. В состоянии стресса я забываю смотреть направо и ударяюсь головой. Если в зале много народу, рядом со мной обязательно должен быть кто-то знакомый, чтобы помочь и поддержать меня.

В Эрстагордской клинике мне предложили интересный план реабилитации. Оказывается, они тайно помогали Нельсону Манделе, поэтому я решила, что тоже могу на них положиться. Выходные я проводила дома, а вечером в воскресенье Микке снова отвозил меня в клинику, и я находилась там всю неделю. В итоге я даже заставила их повесить занавески, а то нас повсюду встречали сплошные голые стены.

Восстановление деятельности мозга проходило так: на экране всплывали картинки и подписи к ним. Меня просили показать на зелёный мячик, хотя под ним было написано «чёрный». Суть в том, чтобы научиться отличать слово от картинки, но у меня совсем ничего не выходило. Мозг словно отказывался выполнять это задание. Чем больше времени уходило на размышления, тем хуже я себя чувствовала. Моя самооценка окончательно упала. Мне казалось, я безнадёжна – эдакий вечный пациент.

Нога впервые дала о себе знать через девять лет после страшного падения в ванной. Она то и дело подворачивается, и из-за этого мне сложно держать равновесие. Это заботит меня больше всего: я очень боюсь, что станет хуже и я совсем не смогу передвигаться. Я так страдаю от этих мыслей. Вторая нога тоже сильно ослабла. Мне трудно ходить, и я постоянно думаю: а вдруг упаду?

Если бы вы только знали, сколько раз я падала!

На прогулки я выхожу только со своим тренером. Если рядом есть кто-то, на кого я могу опереться, то особых проблем не возникает. Вообще я до сих пор очень люблю гулять. Мне надо тренировать ногу, иначе лучше точно не станет. У нас в погребе есть беговая дорожка: по ней я тоже стараюсь ходить, чтобы мышцы не атрофировались.

Сначала я хотела записаться на курс реабилитации и посещать встречи вместе с другими людьми, получившими подобные травмы. Мы поехали посмотреть, как всё проходит, – и тут у меня отпало всякое желание присоединяться. Там были одни старики. Беседы в такой компании усугубили бы мою депрессию.

До болезни я была очень подвижным человеком. Танцевала, прыгала, носилась по сцене. Занималась боксом и бегом, обожала плавать. Я и сейчас плаваю – правда, только в нашем собственном бассейне в Испании. Здесь на меня бы все стали таращиться, а я этого не вынесу.

Я живчик, которого заперли в больном теле, и это невероятно горько осознавать. К тому же, как только я выхожу на улицу, мне кажется, что все на меня глазеют.

Как она себя чувствует? Как выглядит?

Нога меня действительно беспокоит, и, в отличие от других неприятных последствий операции, ситуация с ней только ухудшается. И тут я бессильна. Падаю, встаю, снова падаю. Ох, зависеть от других – это так ужасно!

В последние годы Микке почти никогда не оставляет меня одну. У меня мало друзей. Пер Ларссон, о котором я уже рассказывала, супруга Кларенса Эвермана Марика Эрландссон и Оса Гессле – вот, пожалуй, те люди, которые много для меня значат. Особенно меня поддерживал Пер Ларссон, даже когда я просто сидела и рыдала. У него медицинское образование, сейчас он – врач скорой помощи в Сёдерской клинике, поэтому прекрасно понимает, что происходит. Он обладает безграничным терпением – и при этом способен рассмешить меня, как бы плохо мне ни было. Он находился рядом, когда я была совершенно лысой и носила кепку.

В годы болезни мне больше всего на свете хотелось скрыться от людей. Но речь шла о выживании. Если бы я не выходила из дома и ни с кем не общалась, внутри меня бы что-то надломилось.

Берит – мама Микке – просто потрясающий человек. Она так помогала нам. Готовила, утешала меня, следила, чтобы я пила все лекарства. Заботилась о детях – они обожают свою бабушку.

Без неё мы бы не справились.

Что действительно раздражает, так это разговоры «сквозь меня». У многих не хватает терпения говорить напрямую, и они начинают обсуждать меня так, будто я не нахожусь рядом. Будто я дитя или слабоумная.

Вот тогда я очень расстраиваюсь. Это сильно ранит, меня словно вычёркивают из жизни, и я ощущаю себя никчёмной и никому не нужной.

Когда все говорят одновременно, я не могу сосредоточиться. Это невыносимо. В таких случаях я прошу людей говорить по очереди.

В последние годы я стала молчалива. Ушла в себя. Было время, когда я не разговаривала даже с семьёй. Микке с детьми смеялись над чем-то, а я не понимала, над чем. У них был свой мирок, с компьютерами и личными заботами. Они говорили о вещах, совершенно мне не понятных.

Я чувствовала себя чужой. При этом я не хотела, чтобы мне уделяли слишком много внимания. Люди должны жить своей жизнью, не испытывая угрызений совести.

Молчание – это необязательно что-то плохое.

Для меня в нём есть нечто очень привлекательное. Тишина и покой – как раз то, что мне сегодня необходимо в первую очередь.

Ну и, конечно, никуда не деться от печали. Она рядом каждую минуту, куда бы я ни пошла.

Но иногда я просто не подпускаю её слишком близко. Или забываю о ней и веселюсь, как раньше.

С нашей семьёй вообще не соскучишься. Я просто не могу не сказать об этом. Мы часто смеёмся, и этот смех даёт нам силу.

У меня всё хорошо. Чудесная семья, прекрасная работа, отличный дом. Думая об этом, я говорю себе: «Нечего ныть!»

Стокгольм, декабрь 2014 года. Рассматривая сценические костюмы

– БОЖЕ, МАРИ!

Я не могу сдержаться. В огромной комнате висят сценические костюмы. Я бы сказала так: их немало, и они очень необычные.

Мы будто очутились в музее истории поп-культуры в эпоху её расцвета. Множество курток, и все кожаные.

– Посмотрите на эти брюки. Видите, в штанины вшиты крошечные зеркала. Они от Gucci и двадцать лет назад стоили пятьдесят тысяч крон[97]. Столь дорогих костюмов у меня больше не было. Такие брюки есть только у меня и у Мадонны. Я была в них в Лондоне, в Гайд-парке. Приходил принц Чарльз, и после концерта мы перекинулись с ним парой словечек. Он был ужасно чопорным!

Мари позволяет мне внимательно рассмотреть брюки. Настоящий шедевр. Кстати, мне довелось видеть фотографии с того самого концерта, где она в них выступала.

– Обожаю блестящую одежду. Люблю, чтобы она бросалась в глаза, выделялась. Мне кажется, только такую и надо носить на концертах. Длинные кожаные куртки. Короткие кожаные куртки. С интересными деталями!

Мари исчезает в чаще одежды и что-то достаёт.

– Вот, например, куртка матадора. Настоящая, как на корриде. В Испании мы имели просто оглушительный успех, и мне очень хотелось выйти на сцену в чём-то подобном. Давняя мечта. Женщина в одежде матадора – разве такое возможно? В итоге я всё-таки раздобыла эту куртку, правда, пришлось её немного ушить. Такая классная!

Я вижу два длинных ряда одежды, расположенных друг над другом. Фотограф пытается запечатлеть всё это для каталога. Мари пока не знает, что делать с таким количеством костюмов. Порой она подумывает о выставке или о продаже с аукциона.

Она надевает серо-синюю кожаную куртку от Гельмута Ланга, но та на ней болтается.

– Очень жаль! Во время болезни я похудела на целый размер. Теперь почти вся одежда мне велика.

На вешалке висит платье светло-оливкового цвета с крупными блёстками. В нём Мари появилась в клипе «Anyone»[98]. Это платье купил для неё режиссёр Юнас Окерлунд, когда перед съёмками заглянул в лондонский магазин «Prada». Юнасу приглянулся цвет, и он сразу подумал, что платье будет отлично смотреться на Мари. Клип снимали в Португалии. Он начинается с того, что Мари, одетую в это платье, увозит скорая. Затем она, погружённая в собственную печаль, куда-то идёт и, наконец, заходит в море. И снова скорая. Кажется, Мари лежит без сознания, но вдруг она открывает глаза и смотрит прямо в камеру.

Эта идея пришла в голову Юнасу Окерлунду, когда он увидел инсталляцию, которая представляла мужчину в лодке. Тот человек уплыл в море и больше не вернулся.

– Юнас Окерлунд хотел, чтобы меня накрыли простынёй, но мне эта затея не понравилась. Я не хотела играть мертвеца. А ещё я помню, какой холодной была вода, когда я в неё заходила.

Пока я щупаю платье, я внезапно замечаю ещё одну до боли знакомую вещицу.

Она тоже сверкает. Сейчас вещь без дела висит здесь, но её невозможно не узнать: это великолепное чёрное трико с нашитыми на него разноцветными блёстками. В нём Мари снималась в одном из ранних клипов Roxette – «The Big L»[99].

В этом видео на ней были тяжёлые ботинки, и она напоминала очень необычную циркачку – вернее, её панк-версию. Она размахивала длинной плёткой, в то время как в клетке сидели испуганные, но восторженные полуобнажённые силачи.

– Это одно из моих любимых видео, – рассказывает Мари. – Его создал шведский режиссёр Андерс Скуг. Ему ассистировали Юнас Окерлунд и Феликс Хернгрен. Снимал Микке Янсон, фотографировал Маттиас Эдваль. Я чувствовала себя такой крутой в этом клипе – во многом благодаря этому трико.

Теперь передо мной мелькают сверхдорогие дизайнерские наряды.

– О, вот она!

Мари показывает длинную серебристую куртку с капюшоном, расшитую блёстками.

– Думаю, эта куртка – одна из лучших. Как всё это сверкало на сцене, вы и представить себе не можете! Ужасно дорогая вещь, но я не могла не купить её. Какое-то безумие. В те годы я и впрямь сорила деньгами. Но в этом нет ничего удивительного: девочка из бедной семьи из крошечной деревушки в Сконе. Я просто должна была отыграться!

– Пока я взрослела, у меня не было возможности что-то покупать. Конечно, это наложило определённый отпечаток, – продолжает Мари. – Сформировало меня как личность. Появился какой-то неутолимый голод. Меня ни на минуту не покидало это чувство: я должна иметь возможность приобрести абсолютно всё, что хочу. Я, например, отказывалась брать одежду напрокат, всегда желая владеть тем, что на мне надето. Моя мечта осуществилась: у меня появились средства.

Мы смотрим на гору курток и констатируем: реванш удался на славу.

– Мне это очень нравилось. Сначала всё казалось неправдоподобным. Помню, как мы с Микке поехали в Милан и зашли в магазин «Армани». Думаю, с тех пор прошла уже четверть века. Я померила два плаща, один за двадцать пять тысяч крон, другой – за двадцать семь[100]. Сделать выбор оказалось невероятно сложно, оба были просто потрясающи! Я спросила совета продавца, и он предложил взять тот, что подороже.

Мари смеётся.

– А, возьму оба, решила я. Видели бы вы глаза людей! Наш визит в магазин продолжался всего три минуты. Великолепно! Меня будто кто-то побуждал покупать безумно дорогие шмотки, тратить целое состояние на одежду. А ведь надевала я всё это буквально раз-другой на съёмках какого-нибудь клипа или записи интервью, а потом просто оставляла здесь.

Не сожалела ли Мари о столь дорогих покупках?

– Нет. Было ощущение, что это поможет мне залечить старые раны. Я испытывала только положительные эмоции.

Покупка одежды стала чем-то вроде хобби.

– В Швеции я часто ходила в универмаг «NK» и в магазины на улице Биргер-Ярлсгатан. Я просто не вылезала оттуда. Ну, и пару раз в год мы с Микке обязательно ездили на шопинг в Лондон.

Многие бренды из гардеробной Мари я видела только на фотографиях. Обычно они продаются в магазинах, куда я никогда не хожу: заглядывать в них просто нет смысла.

– У меня есть любимые бренды. Dolce & Gabbana, Prada и Gucci. Хотя Prada в последнее время портится: продают какую-то скукотищу. И ещё мне совсем не нравятся пёстрые наряды – лучше подобрать что-то белое, серое или чёрное и добавить к этому какое-то яркое украшение.

Взять, скажем, клип «A Thing About You»[101]. Мари и Пер одеты довольно строго. Мари – в белой рубашке, белом галстуке и чёрном жилете. Она и сейчас находит этот свой образ удачным – правда, ей больно смотреть это видео: оно было снято незадолго до болезни.

Я упоминаю о недавнем разговоре с Юнасом Окерлундом.

Он отлично помнит те съёмки. Говорит, было здорово: долгие обеды, шутки, интересные беседы. Никто и подумать не мог, что произойдёт всего через пару дней.

– Я знаю, – отвечает Мари. – Так всё и было. Именно по этой причине я не могу спокойно смотреть фотографии с тех съёмок.

Вуллонгонг, Австралия, 23 февраля 2015 года. Важное решение

В КОНЦЕ ЯНВАРЯ 2015 года Мари и Микке отправились в Сингапур, чтобы немного отдохнуть и свыкнуться с разницей во времени перед началом турне по Новой Зеландии и Австралии. Первый концерт должен состояться на стадионе «Vector Arena» в Окленде. Затем они поедут в Брисбен, Перт, Аделаиду, Мельбурн и Долину Ярра, а завершится тур несколькими концертами в Сиднее и его окрестностях. Оборудование общим весом семь с половиной тонн будут перевозить на четырёх грузовиках. В команде – девять шведов и семь австралийцев.

Я прилетела в Сидней, чтобы увидеть Мари в той самой роли, о которой мы так много беседовали у неё на кухне в Юрсхольме. Той, в которой она на огромных стадионах встречается с публикой. Шведские гастроли были совсем не такие: там концерты скорее напоминали тихие ностальгические вечера. А тут будет шоу, «движуха». Хотя, возможно, атмосфера окажется даже более ностальгической. Roxette сыграют старые хиты и пока воздержатся от исполнения композиций из альбома, над которым корпели всю осень и зиму.

Сегодня мы едем в Вуллонгонг. Это девятый по величине город Австралии с населением триста тысяч человек. Как и большинство австралийских городов, он расположен на побережье. Почти вся центральная часть континента едва ли пригодна для жизни; при этом в стране проживает примерно столько же людей, сколько в половине Италии.

В Сиднее Мари, Микке и недавно приехавший Оскар остановились в фешенебельном отеле «The Langham». Там же – Пер, Оса и Габриель Гессле. Остальные члены группы и команда живут в отеле «Four Seasons» в пятнадцати минутах ходьбы – равно как и я.

Из «The Langham» открывается потрясающий вид на сиднейскую гавань. У входа уже стоит чёрный микроавтобус, готовый отвезти Мари, Микке, Оскара, организатора гастролей Буссе Юханссона и меня в Вуллонгонг.

Недавно было принято важное решение, которое буквально витало в воздухе несколько последних недель, но не озвучивалось. Отныне Мари будет сидеть на сцене.

Организатор турне Буссе «Бую» Юханссон выведет её на тёмную сцену и поможет сесть. Встанет она лишь после окончания концерта.

Пока мы едем, Мари рассказывает, какое облегчение принесло ей это решение. Она больше не боится упасть. Ей не надо думать о равновесии или о возможной судороге, избежать которой можно, лишь постоянно шевеля ногами. Мари сильно беспокоилась о своей ноге, теперь же она может расслабиться и сосредоточиться на том, что у неё получается лучше всего, – пении. Мари восприняла это решение куда лучше, чем многие ожидали.

– Ничего страшного, – говорит она. – Все стареют, даже артисты. Нечего впадать в отчаяние из-за каких-то болячек. Далеко не все в моём возрасте готовы прыгать по сцене. Я буду сидеть – и точка.

Я припоминаю Мари слова Пера Гессле: он как-то рассказал, что у Боно из U2 тоже проблемы с ногой, и теперь на сцене он куда спокойнее, чем раньше.

Дорога до Вуллонгонга занимает два часа. Мы проезжаем аккуратные домики с ухоженными палисадниками. Газоны напоминают поля для гольфа – они подстрижены просто идеально. Кажется, что пригороды Сиднея – это исключительно зажиточные районы.

Порадовавшись принятому решению, Мари вздыхает: кое-чего ей всё же будет не хватать. А именно – красивой обуви. Сейчас она почти всегда носит кроссовки: в них легко и удобно передвигаться. Но по возможности Мари и вовсе отказывается от обуви.

– На шведских гастролях я была босиком. Но на сцене часто ужасная грязь, и стоять на ней очень противно, так что хоть какая-то обувь да не помешала бы.

Раньше, по её словам, обувь была её страстью.

– Обожаю высокие каблуки. С детства о них мечтала. Когда благодаря Roxette у меня наконец появились деньги, я начала скупать обувь. Вы и представить себе не можете: я словно с цепи сорвалась. Хватала всё, чего не могла позволить себе раньше. Дома у меня есть просто невероятные экземпляры. Правда, не понимаю, как я могла в них ходить? Но пройти мимо симпатичных ботинок у меня не получалось. На концерты я обычно надевала высокую обувь, в которой носилась по сцене как угорелая. Да уж, хорошие были времена!

Кажется, сегодня Мари, Микке и Оскар в приподнятом настроении. Накануне они ездили на потрясающий концерт в Долину Ярра. Это была удивительная тропическая ночь, когда всё складывается идеально.

Roxette вернулись к гастрольной жизни в 2010 году. Для Мари это послужило сигналом: в конце туннеля забрезжил свет. Да и другим членам семьи старый уклад был куда привычнее. Мари снова оказалась на сцене, а значит, всё стало как раньше. Непрерывные турне – это часть жизни. Куда более радостной жизни.

Для Мари новое турне было поворотной точкой. Пер поверил в неё. Лучшей реабилитации и придумать нельзя. Она вновь может делать то, что у неё выходит безупречно и является смыслом её существования.

Для Микке же поворотным пунктом оказалась совсем другая история. Во время болезни Мари так сильно страдала, что была исключительно покорна. Её способность самоутверждаться исчезла вместе с уверенностью в собственных силах.

– Но я хорошо помню тот момент, когда понял: грядут перемены. Произошло это несколько лет назад. То ли я отругал Мари за что-то, то ли сморозил какую-то глупость – так или иначе, ей это не понравилось. Уже не помню, что тогда случилось. Но вдруг она огрызнулась и назвала меня идиотом. Как же я обрадовался! Боже, теперь это и правда была моя жена!

За окном показался Тихий океан: огромные пенящиеся волны и играющие на них солнечные зайчики.

– Вот мы и на месте!

Чёрный микроавтобус затормозил у городского стадиона. У въезда – два молодых парня. Завидев нас, они начинают что-то кричать и размахивать руками. Буссе помогает Мари выйти из машины.

– Помаши им, – говорит он, и она машет фанатам, которые в ответ кричат: «Мы любим тебя, Мари!»

За кулисами уже ждёт Оса Эльмгрен. С 2011 года она помогает Мари и Перу с концертным гримом и следит за тем, чтобы всё шло как по маслу. Она здесь с девяти утра и уже распределила гримёрки: одну – Мари, вторую – Перу, третью – остальным членам группы. Проследила, чтобы привезли костюмы. Рассказала повару о предпочтениях в еде.

По словам Осы, организаторы концерта считают, что с Roxette легко иметь дело. Они не выдвигают странных требований. Не выпендриваются. «Неужели это всё?» – нередко удивляются организаторы. Мари хочет, чтобы в гримёрке было чисто и тепло. Там должны стоять цветы, но не должен работать кондиционер. А ещё ей нужна возможность приготовить себе имбирный напиток.

Оса позаботилась и о том, чтобы Мари уже ждал мягкий мишка Фредрикссон – её бело-голубой талисман. Его подарил Лассе Бергхаген[102].

В гримёрке витает лёгкий аромат ванили – Оса всегда зажигает ароматизированные свечи. Свои действия она объясняет просто: стадионы бывают разные, и иногда за кулисами ужасно воняет потом – скажем, после какого-нибудь хоккейного матча.

Приезжая на очередную площадку, Мари обычно идёт ужинать. На концерт всегда заказывают кейтеринг. «Качество еды очень разное», – комментирует Мари: иногда очень вкусно, но бывает, нам привозят еду из местного «Макдоналдса».

Здесь, в Вуллонгонге, ужин весьма приличный: Мари с удовольствием съедает курицу с картошкой фри.

В гримёрке висят костюмы, отобранные специально для этого турне. С выбором помогал стилист Лалле Йонссон – правда, есть одно исключение – белоснежный пиджак, который Микке купил в сингапурском магазине Zara.

Микке успел заехать в Prada и сфотографировать для Мари несколько нарядов. Рассматривая их, она мгновенно понимает, что выбрать.

– Вот этот лучше взять, а этот и вон тот не надо. Я теряю способность чётко мыслить, когда одновременно происходит несколько вещей, но к одежде это почему-то не относится. Тут я всегда точно знаю, чего хочу.

Когда мы вернёмся в Сидней, Микке заедет в магазин и купит две рубашки, которые понравились Мари: чёрную и белую с блёстками на воротнике.

Мари смотрит на костюмы. Сегодня она хочет быть в чёрных джинсах и в отливающем золотом пиджаке тигровой расцветки.

– Я руководствуюсь своими чувствами. Иногда мне хочется надеть чёрный пиджак, а иногда – белый.

Мари выглядит собранной. По ней и не скажешь, что она нервничает.

– С чего мне переживать? Я всю жизнь этим занималась. Это мой дом.

Сосредотачиваться на предстоящем концерте Мари начинает, только когда дело доходит до макияжа. Она пытается сконцентрироваться. Она обожает гримироваться и говорит, что это точно заслуга Осы. Не столько потому, что благодаря ей Мари лучше выглядит, сколько из-за их старой дружбы. Оса действует на Мари успокаивающе.

– Я расслабляюсь.

– Случалось, ты даже засыпала, пока я наносила макияж, – добавляет Оса и смеётся.

– Да, но главное – у меня поднимается настроение, – отвечает Мари. – Бывает, приходишь в гримёрку уставшая или не в духе, но выходишь из неё всегда в отличной форме.

Оса добавляет: между нанесением макияжа и выходом на сцену проходит совсем мало времени. Энергию, которая рождается в процессе втирания кремов и помады, нужно использовать сразу же, а не сидеть и не ждать, когда придёт пора выступить.

– По-моему, у Мари вообще не бывает плохого настроения, – говорит чуть позже Оса. – Она всегда на позитиве, в ней горит искорка борьбы. Она невероятно сильная. Для меня Мари – образец для подражания. Человек, прошедший через такое огромное количество трудностей, не сдаётся – и этому определённо стоит поучиться. Уж если она держится – так почему тогда другие не могут?

– Правда, иногда, как мне кажется, она слишком самокритична. Смывая грим, она начинает говорить о том, что было не так, хотя публика ликовала и осталась в полном восторге.

Макияж готов. Мари проходит по коридору, опираясь на Буссе Юханссона: ей необходимо немного размяться.

Мы с Осой наблюдаем за ними. Рядом с Мари Буссе выглядит таким крупным и уверенным. Из всех, кто сегодня здесь, он работал с Мари дольше всего – с самого начала её сольной карьеры. Чуть ранее Мари рассказала, что порой вела себя с ним слегка высокомерно. Было время, когда она вообще отказывалась прислушиваться к чужому мнению и упрямо стояла на своём. Теперь она очень жалеет об этом, ведь Буссе – добрейшей души человек, который ни разу не сказал, что её просьбы или указания невыполнимы. Он во всём помогает ей. Даже массирует ей ноги, чтобы улучшилась циркуляция крови.

– Он всегда говорит: «Всё будет хорошо».

Относительно недавно в группе появилась Деа Нурберг. Она подпевает, танцует и помогает создать нужную атмосферу на сцене.

– Я знаю её совсем недолго, но мы быстро подружились, – отмечает Мари. – Она очень мила и удивительно талантлива.

От Деа Мари узнала кое-что новое и о технике пения. Раньше она вообще не задумывалась об этом: покричит чуть-чуть – и распевка закончена.

– Деа – настоящий профессионал в этом. Сейчас распевка для нас – целая церемония. Кристофер подыгрывает, и мы поём пару строк из «The Look» или, скажем, «Spending My Time» – песен, в которых используются разные тональности.

– Очень важно прочувствовать собственный голос: он должен зазвучать в полную силу. С возрастом в этом возникает всё большая необходимость. Мне становится не по себе, когда я вспоминаю, как раньше просто орала пару минут перед концертом. Полное безумие. До распевки дело не доходило никогда – у меня не было ни сил, ни времени.

По словам Мари, во многом потребность в разогреве связок обусловлена возрастом. Теперь уже нельзя наплевательски относиться к голосу. Со временем все органы изнашиваются – и, например, связки теряют эластичность.

– Вероятно, мне уже физически сложно брать очень высокие ноты. Куда комфортнее петь более низким голосом. Но я считаю, что в какой-то степени сегодня пою даже лучше, чем прежде. Голос стал более утончённым, в нём появилось что-то новое и красивое. Члены группы собираются в коридоре, готовясь выйти на сцену. Состав группы не менялся уже много лет. Ударник Пелле Альсинг и клавишник Кларенс Эверман были с Roxette с первого дня. Басист Магнус Бёрьесон присоединился к ним в 2010 году, а гитарист Кристофер Лундквист – ещё в конце 1990-х. Именно в его студии «Aerosol Grey Machine» в Сконе Пер Гессле записывал свои сольники. Там же был записан и последний альбом Roxette.

Говоря о группе, Мари в общем и целом использует одни и те же эпитеты. «Нам весело вместе. Отличное чувство юмора. Могут меня рассмешить. Оказывают невероятную поддержку». Складывается ощущение, будто члены группы – эдакая мягкая стена, на которую приятно опереться.

Участники проходят за сценой и исчезают в темноте. За ними идёт Оса, чтобы ещё раз всех припудрить. Мне же интересно узнать: что они обычно говорят в этот момент?

– В основном подбадривают друг друга, – отвечает Оса. Пелле Альсинг, правда, уходит в себя, стараясь сосредоточиться.

Мари появляется на сцене первой: её ведёт Буссе.

Я выглядываю из-за кулис и смотрю на зрителей. На площадке тепло и душно. Среди публики много «старичков» – вернее, людей нашего с Мари возраста (хоть и не очень приятно признавать, что мы уже немолоды). Мы иногда говорим об этом, ведь мы ровесники. Как же бежит время! Годы летят незаметно. Но в душе мы остаёмся такими же, как были.

И вот, разглядывая публику, я снова задумываюсь. Седовласые женщины в футболках и майках принимаются аплодировать и пританцовывать под первые аккорды «Sleeping in My Car». Лысеющие мужчины с пивными животиками стоят скрестив руки.

Но есть в зале и молодёжь. Roxette тридцать лет, так что уже успело подрасти новое поколение фанатов. Детство этих ребят прошло под песни Roxette, которые ставили их родители. Быть может, они пришли сюда вместе – два поколения.

Мы с Микке стоим у микшера и наблюдаем, как Мари перевоплощается в образ мировой звезды. Здесь она и впрямь выглядит куда увереннее, чем в Хельсингборге и Стокгольме во время сольного турне. Босоногая, она сидит перед публикой, выражая весь спектр чувств величественными жестами.

– Ближе к концу все на стадионе встанут, – говорит Микке. Я не верю и начинаю наблюдать за мужчиной, который неподвижно сидит в кресле и скептически наблюдает за происходящим. Его явно привела сюда воодушевлённая женщина в летнем платьице, танцующая рядом. Её лицо озарено счастьем от нахлынувших воспоминаний, которые пробуждает музыка.

Ну давай же, вставай!

Я смотрю на мужчину и думаю: уж его-то Roxette точно не сдвинет с места. Я вижу, что многие пришли сюда целыми компаниями. Рядом со мной под заводную «Dressed for Success», от души смеясь, прыгают подружки. Им улыбается Оса Гессле: она по возможности фотографирует зрителей. Некоторые кадры потом выложат в блоге или на Facebook-странице Roxette.

Всё больше и больше людей встают со своих мест.

Публика в Вуллонгонге явно расслабилась. И без того тёплый воздух раскаляется всё сильнее и сильнее. Когда Кристофер Лундквист исполняет австралийскую песню «Waltzing Matilda»[103] в характерном для него стиле Джими Хендрикса, зрители взрываются аплодисментами.

Отыграв «The Big L.», «Crash! Boom! Bang!», «Fading Like a Flower»[104] и, наконец, «Joyride», группа покидает сцену. Аплодисменты не смолкают: публика жаждет продолжения.

– Вон тот мужик ни за что не встанет, – говорю я Микке и показываю на сурового мужчину с широкой спиной.

– Да встанет, точно говорю.

И вот, когда Roxette начинают играть последнюю песню, «The Look», я понимаю: Микке был прав. Мужчина вдруг подскакивает и принимается размахивать руками. Похоже, он даже приплясывает.

Теперь в зрительном зале не осталось ни одного сидящего человека.

«Я жива – и это чудо». Мари о болезни

Я ЧАСТО ДУМАЮ: я жива – и это чудо. Я выжила, хотя многие в это не верили.

С тех пор, как я заболела, мне раз в квартал делали МРТ головного мозга, чтобы выяснить, не появились ли новые метастазы. Спустя три года на МРТ я ходила уже раз в полгода. Врачи посчитали, что самое страшное позади. Меня ещё нельзя было назвать полностью здоровой, но каждый день, который мне удавалось пережить, увеличивал мои шансы.

На снимках врачи обнаружили небольшое тёмное пятнышко, объяснение которому никак не могли найти. Одни утверждали, что это новая опухоль, другие – что побочный эффект облучения. Никто не мог дать однозначный ответ. Тем временем затемнение не исчезало и проявлялось на каждом снимке.

Позже наблюдавший меня онколог сказал: можно попробовать провести новое обследование на более современном оборудовании, а можно оставить всё как есть и констатировать: это отёк, вызванный лучевой терапией. Всё зависит от моего общего состояния. Ну, а я себя чувствовала довольно неплохо: кортизон отменили, да и пятнышко не увеличивалось.

В июне 2006 года меня официально признали здоровой. Да, я всё ещё страдала от последствий облучения, но уже не была больна. Затемнение на снимках – лишь небольшой отёк, а не опухоль.

Какое же это было облегчение! Обследования так сильно меня выматывали. Если бы врачи ошиблись с диагнозом, то какие-то симптомы уже должны были бы проявиться.

Момент был поистине великим: теперь меня можно было считать здоровой.

В то лето Микке наконец решился рассказать мне о том, что на самом деле я всё это время находилась на пороге смерти. Теперь мы могли открыто и честно обсуждать все подробности и много говорили о наших мыслях. Микке признался, что планировал мои похороны. А я поделилась своими переживаниями, о которых не могла поведать раньше. Мы снова сблизились и ничего не скрывали друг от друга. Конечно, не всю правду было приятно слышать – но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Отныне мы вместе могли погрузиться в печальные воспоминания о прошлом.

И оставить всё позади.

Только недавно я перестала плакать, заходя в Каролинскую клинику. Ненавижу больницы. Эта ненависть сидит очень глубоко. Раньше я начинала рыдать, как только попадала в здание клиники. Один лишь больничный запах пробуждал во мне воспоминания о шоке, печали и боли. Сейчас я реагирую на него уже не настолько остро.

А знаете, что очень помогло процессу реабилитации? Предложение Пера Гессле отправиться на гастроли. Это однозначно оказалось лучшим лекарством.

Как же я была счастлива, думая о турне. Но при этом, конечно, переживала. Выдержу ли я? Выучу ли тексты песен?

У Пера на сцене всегда лежит телесуфлёр, но я-то не могу читать! Весь репертуар я должна знать наизусть, а учитывая проблемы с памятью, это не так-то просто. Пер тут принялся шутить: мол, я и раньше-то частенько путала слова. А ещё он сказал: «В чём проблема? Просто протяни микрофон зрителям – уж они точно знают всё назубок!» Помимо Пера мне очень помог Оскар. Его терпение просто безгранично. «Давай, мама, ты справишься!» Он так поддерживал меня! Именно он сидел и проверял все тексты Roxette перед нашим турне.

Мы с Пером решили начать с концерта в рамках мероприятия «Night of the Proms». Мы ведь так и не успели выступить из-за моей болезни. Пять песен – как раз то, что надо! Премьера состоялась в Антверпене перед пятнадцатью тысячами человек. В общей сложности мы должны были появиться на пятидесяти трёх концертах в Бельгии, Германии и Голландии.

Премьера прошла ужасно. Я подхватила грипп и потеряла голос. Думаю, не обошлось и без психосоматики. Так или иначе, петь я не могла.

Мы уже собирались отказаться от участия и уехать домой, но организатор не сдавался и предложил спеть под фонограмму. Правда, мы воспользовались записями, сделанными во время репетиций, – там я пела просто отлично. Это, кстати, навело меня на мысль о том, что мои проблемы были вызваны стрессом. А ещё я забыла слова и открывала рот совсем невпопад.

Одним словом, ужасное начало.

И тут Пер предложил исполнить акустическую версию «It Must Have Been Love». Только он и я. Мне было страшно, но он настаивал.

За полчаса до концерта я согласилась – правда, при условии, что об этом никто не будет знать. Я хотела подстраховаться.

Позже Пер рассказал, что предупредил всю группу, поскольку был уверен: я смогу. Так я постепенно начала расслабляться – и перестала нервничать после пяти концертов.

Я вернулась.

Как же здорово было снова увидеть фанатов, которые держали растяжки с надписью «Мари, мы любим тебя!», и почувствовать их любовь.

После серии концертов «Night of the Proms» мы отважились на мировое турне, ставшее для Roxette невероятным триумфальным шествием по всему миру. В общей сложности мы дали сто пятьдесят один концерт в сорока девяти странах.

И сейчас нас ждёт продолжение.

В годы болезни я постоянно ощущала себя пациентом. Во мне не было ничего другого. Но вот стоять на сцене… Когда гаснет свет, и раздаются радостные голоса поклонников… Боже, как же это прекрасно!

Пожалуй, это лучшее, что есть на свете.

Меня переполняют те же чувства, что и раньше, но кое-что всё-таки изменилось. Появилось ликование: я жива, я всё ещё могу выступать!

Сейчас от пребывания на сцене я получаю даже больше удовольствия, чем прежде.

Наверное, нельзя передать словами, насколько важной оказалась поддержка Пера. Он всегда на позитиве и постоянно подбадривает меня. Он знает, как поднять мне настроение, а это, в свою очередь, делает меня сильнее.

Пер Гессле меня просто поражает. Сколько в нём энергии! Он сочиняет песню за песней, верит в будущее Roxette, в какое-то продолжение. Его композиции становятся только лучше. Мы вернулись во многом благодаря его силе.

Осенью 2011 года в моей жизни появился новый повод для беспокойства. На очередном обследовании врачи обнаружили что-то странное: в головном мозге они зафиксировали активность, которая могла свидетельствовать о появлении новой опухоли. Правда, в тот день использовалось оборудование, работавшее по несколько другой технологии, – может, в этом и была причина?

Надо было всё перепроверить – теперь уже при помощи ПЭТ[105]. В кровь ввели радиоактивные изотопы. Это очень дорогостоящая и сложная процедура, в которой принимает участие множество разных специалистов.

Обследование проходило в день концерта в Москве. Сразу из больницы мы отправились в аэропорт. Когда по прилёту я проходила через пункт досмотра, сработала сигнализация. Что тут началось! Завыли сирены, к нам кинулись полицейские.

Они решили, что мы пытаемся ввезти что-то радиоактивное и в нашем багаже – уран. Микке пояснил: всё это в моей крови. Радиоактивной была я сама.

На концерт мы примчались в последнюю секунду.

А новое обследование никаких патологий не выявило. Рака больше не было.

Смотровая площадка «Sydney Tower Eye», 25 февраля 2015 года. Важная встреча

УТРО. МАРИ ОТДЫХАЕТ в номере перед вечерним концертом на площади возле Сиднейской оперы. Микке решает показать Оскару место, где его родители когда-то обручились. Я еду с ними. Мы направляемся к небоскрёбу «Sydney Tower». На улице серо и дождливо, но всё же по-летнему тепло. Вокруг многое кажется знакомым. Те же магазины, что и в Стокгольме, Гамбурге или в Нью-Йорке: Hugo Boss, Footlocker, Gant, Prada…

Повсюду мелькают логотипы, типичные для культуры потребления всего западного мира: кроссовки от Nike, свитера от Lacoste, сумки от Burberry и Mulberry… И всё это вперемешку с сувенирными лавками, изобилующими местной продукцией: шкурами кенгуру украшениями с опалами, меховыми уггами и вязаными вещицами из шерсти опоссумов и мериносов.

А в центре – башня со смотровой площадкой.

Мы поднимаемся на верхний этаж. Микке растерянно оглядывается.

– За двадцать три года многое изменилось, – отмечает он.

В те времена здесь было куда меньше сувенирных магазинов и охранников, которые настойчиво указывают на кассу, где можно приобрести билет на 3D-фильм об Австралии. Сейчас этот фильм предлагается посмотреть перед самым выходом на смотровую площадку.

Мы покупаем билеты и, хихикая, надеваем очки. Мы полны ожиданий и при этом несколько смущены – так бывает, когда предстоит что-то захватывающее, но вместе с тем довольно глупое. Во время просмотра мы держимся за перила, и нас погружают в невероятный мир великолепных пейзажей Австралии. Когда на экране поднимаются волны, в наши лица летят брызги.

От фильма слегка кружится голова, но мы проходим на круглую площадку, с которой весь Сидней открывается как на ладони. Город можно рассмотреть в огромные окна с высоты триста девять метров над уровнем моря.

Здесь и прошла помолвка. А раскинувшийся перед нами город – это место, где в декабре 1991 года началась история любви Мари и Микке. Мы внимательно смотрим вниз. Видим оперный театр и стадион для крикета. Микке вспоминает барно-ресторанный Сидней начала девяностых. Тогда все так боялись СПИДа, что это не могло не отразиться на жизни города, известного своим чёрным юмором. Например, здесь работал бар «Test Tube Factory», где весь обслуживающий персонал носил белые халаты, изображая медсестёр, а напитки подавали в пробирках.

В то время у Микке только-только закончились серьёзные отношения в Швеции, и он решил отправиться в длительное путешествие, чтобы немного развеяться. Целью была Новая Зеландия, но его друг Пелле Альсинг уговорил Микке остановиться на пару дней в Сиднее. Там должно было завершиться очередное мировое турне Roxette. Последний концерт перед одиннадцатитысячной аудиторией проходил на стадионе «Quantas Arena» – том самом, где Roxette будут снова выступать уже через пару дней.

Зрителей будет примерно столько же.

И вот 15 декабря 1991 года на пляже Бонди-Бич неподалёку от Сиднея Микке и Мари завели осторожный разговор, который моментально вылился в головокружительный роман.

В тот вечер на ужин собралось около двадцати человек. Тут были и часть команды Roxette (те, кто ещё не успел улететь домой), и американская съёмочная группа. Мари пригласила Микке присоединиться, и за ужином обоим стало очевидно: они без ума друг от друга. Бросая на голубков удивлённые взгляды, заметили это и остальные.

Как объяснить влюблённость, которая вдруг возникает между двумя людьми?

– В её глазах я увидел отражение себя. Увидел такую же тоску и одиночество, знакомое нам обоим. Мари – мировая знаменитость, и, конечно, благодаря массмедиа у меня успел сложиться некий образ этой дивы. Но влюбился я вовсе не в того человека с обложек журналов, хоть всегда и восхищался её талантом. Мне показалось, что я вдруг понял, кто на самом деле скрывается за всей этой мишурой. Ей кого-то не хватало. Ей не хватало меня. А мне – её. Наверное, это звучит странно, но именно так всё и было.

Всё завертелось очень быстро. Спустя всего сутки с начала путешествия в поисках себя Микке встретил Мари и без памяти влюбился. А проведя с ней ещё столько же времени, сделал предложение.

– Я был готов к тому, что ей потребуется время. Она ведь звезда. Откуда Мари могла знать, что я не мошенник, решивший обмануть её и завладеть её имуществом? С её стороны было бы вполне нормальным проявить сдержанность. Но с первой минуты я чувствовал, что она доверяет мне на все сто.

Значительная часть денег, отложенных на поездку, ушла на покупку кольца. Пропутешествовав всего два дня, Микке потратил добрую половину средств, которых должно было хватить на целый год. Билет в Новую Зеландию был невозвратным, и Микке пришлось обращаться в турагентство и объяснять, какие особые обстоятельства не позволяли ему продолжить путь в запланированный срок.

– Я просто сказал, что встретил женщину своей мечты и должен остаться ещё на день, чтобы сделать ей предложение. Сотрудникам турагентства моя история показалась романтичной, и мне пошли навстречу. Пока они вносили изменения, мы заговорили о моей избраннице. Кто эта женщина? Вы не поверите, – ответил я.

Насколько хорошо можно узнать друг друга за двадцать четыре часа?

Вообще невозможно узнать, – говорит Микке. – Но мы знали, что созданы друг для друга.

Они встретились в воскресенье, а уже в среду отправились на башню, где сейчас оказались мы с Микке и Оскаром. Там и отпраздновали помолвку.

На следующий день Микке поехал в Новую Зеландию, а Мари – в Стокгольм. Там она планировала записать свой новый альбом «Den ständiga resan» с продюсером Андерсом Херрлином. Узнать друг друга обручённые смогли только через телефонные разговоры.

– Думаю, во многом благодаря этому у нас получилось стать ещё и близкими друзьями, – продолжает Микке. – С самого начала мы научились говорить и слушать. Мы беседовали о жизни и уже тогда твёрдо решили: между нами не должно быть никаких тайн. Мы всегда будем честны. Вот он, идеальный способ завязать отношения. Те беседы невероятно сблизили нас.

На небе появились тучки. Мы с Микке и Оскаром очень надеемся, что к вечеру от них не останется и следа.

Молча поглядев на город, мы начинаем обсуждать то совершенно особенное чувство, которое возникает вдали от дома. Возможно, отмечает Микке, именно благодаря ему он и влюбился в Мари.

– Встреться мы в Стокгольме или в наши дни, мы бы, наверное, не смогли вот так просто поддаться чувствам. В те времена, на другом конце Земли, без интернета, благодаря которому всегда можно быть наполовину дома, мы были открыты ко всему. Для нас не существовало никаких преград, мы оказались вырваны из привычной обстановки. Пожалуй, это был единственный раз в жизни, когда я решил послушать собственное сердце. Вообще-то спонтанность для меня совсем не характерна.

Отправляясь в Австралию, Микке летел эконом-классом с двумя пересадками: в Хельсинки и Сингапуре – такой билет обошёлся ему куда дешевле. После встречи с Мари его жизнь полностью изменилась.

– Второй раз мы встретились в Лос-Анджелесе. Мари очень хотела, чтобы я остался с ней до конца гастролей. Сначала я отказывался: что я, довесок какой-то? Но в то же время я не мог без неё, так что обстоятельства просто вынудили меня поехать в Америку.

Жизнь Микке стала совсем другой. Теперь он летал первым классом, чего не делали даже музыканты Roxette, статус которых, по мнению Микке, должен быть примерно такой же, как у него.

С Мари было уютно и комфортно, но общение с музыкантами всё же давалось ему гораздо легче. Гастрольную жизнь с Мари он описывает так: великолепная, роскошная, весёлая, но порой полная растерянности и одиночества.

– Главное в турне – это выход на сцену. Перед публикой ты становишься единым целым с группой, перестаёшь воспринимать каждого члена группы как отдельную личность. Но после концерта эта общность куда-то исчезает. С музыкантами я всегда мог расслабиться. Даже сейчас я порой чувствую себя не в своей тарелке, если еду в турне с Roxette.

Но плюсы всегда перевешивают.

– Я бы сказал, что по большей части наши совместные поездки были превосходны. Мари осуществила мою мечту. Быть рядом с ней, с Roxette, с фанатами – это настоящее чудо. Какая это удивительная жизнь! Я получил шанс увидеть её огромный успех… Она подарила мне множество невероятно захватывающих моментов. Благодаря ей моя жизнь стала такой, о какой я мечтал – в том числе и в финансовом плане. Я хотел сидеть в студии и писать песни – и теперь у меня появилась такая возможность.

Помимо всего прочего, Микке придавало сил безграничное чувство любви к Мари.

– Мари подарила мне уверенность в себе. После встречи с ней в моей душе поселились мужество и сила, я перестал притворяться – а всё потому, что и она не играла, а была собой. Я обязан ей абослютно всем. Когда Мари заболела, моя жизнь свелась к тому, чтобы заботиться о ней и помогать ей. Вполне вероятно, кто-то посчитает это некой вселенской справедливостью: теперь я наконец смог по-настоящему отблагодарить Мари за то, что она для меня сделала.

Пора спускаться. По пути в отель нам ещё нужно заскочить в магазин Prada и купить те две рубашки, что понравились Мари.

– Подумать только, мне хватило духу, – говорит Микке и бросает последний взгляд на город. – Предложение руки и сердца вышло как-то само собой, я ведь ничего не планировал. И до сих пор у меня перед глазами стоит эта картинка: Мари сидит в халате, а потом встаёт, поднимает руки и произносит: «ДААА!»

«Вместе мы обрели силу». Рассказ Мари

РАЗМЫШЛЯЛА ЛИ Я О ТОМ, какой ответ дать Микке, когда он сделал предложение?

Ни единой секунды! Это мужчина всей моей жизни, и я это чувствовала. Всю жизнь я ждала именно его. Я мгновенно прониклась к нему невероятной любовью. Микке смог разглядеть меня, он понял, кто я в душе.

Прекрасно помню его предложение. Всё произошло накануне Рождества в Сиднее. С нами ещё был мой друг Пер Ларссон. У нас только что закончились длинные гастроли по Азии и Австралии. Пер захватил с собой имбирное печенье и глинтвейн, который мы разогрели в чайнике в моём номере.

До этого я уже пару раз встречала Микке. Мы даже как-то ужинали вместе с нашими тогдашними партнёрами. Микке ведь тоже музыкант, поэтому у нас есть общие знакомые – скажем, ударник Roxette Пелле Альсинг. А ещё мы пересеклись на вечеринке по случаю дня рождения Лотты – супруги Пелле.

Мы знали друг друга, но не общались. Мне Микке казался весьма симпатичным и привлекательным, но кто-то из нас двоих всегда был несвободен.

В тот день мы вместе с Пером и Микке уезжали на такси с пляжа. Между нами уже пробежала искра, но мы ещё осторожничали. Пока мы ехали, Пер начал ныть, что проголодался и хочет купить какой-нибудь сендвич. Мы с Микке остались ждать в машине, но почему-то жутко смущались и не знали, о чём говорить. Потом я рассказывала Перу, как мне казалось, что его не было целую вечность!

Вечером вся команда Roxette собиралась поужинать, чтобы отпраздновать завершение гастролей. Я предложила Микке пойти с нами. Именно тогда вспыхнул настоящий костёр. Мгновенно! Я нашла родственную душу.

Как это объяснить? Вдруг меня охватило чувство: вот он. Я поняла, что встретила любовь всей своей жизни, и теперь оставалось лишь слушать своё сердце. Вместе мы обрели силу.

Мы обручились, и я отправилась домой работать над сольным альбомом, которым во время гастролей занималась каждую свободную минуту. Микке продолжил своё путешествие и поехал в Новую Зеландию. Позже мне пришли счета за телефон – наверное, таких огромных я не оплачивала больше никогда в жизни. Янне Бейме, мой бухгалтер, даже позвонил узнать, что случилось. Он так и сказал: либо это какая-то ошибка и в счета случайно приписали лишний ноль, либо речь о большой любви.

Он был прав.

Наши с Микке отношения начались по телефону – в точности как он рассказал. Я горячо обсуждала с ним каждую мелочь. Так было и потом, когда мы уже начали жить вместе.

Альбом, над которым я принялась работать по возвращении из Австралии, назывался «Den ständiga resan»[106]. Песни я написала во время гастролей. Эта пластинка действительно мрачная и проникнута отчаянием, я пою об одиночестве, тоске и растерянности, которые преследовали меня все последние годы. Меня продюсировал Андерс Херрлин, и наше сотрудничество получилось очень творческим. Я не встречала лучшего продюсера. С ним легко иметь дело, и он невероятно чуткий. У нас было много денег, и мы смогли выбрать именно тех музыкантов, с которыми действительно хотели работать. В то время Андерс увлекался атмосферной музыкой, насыщенной эмоциональной электроникой. Думаю, она оказала влияние и на меня. В целом можно сказать, что решения впервые в жизни принимала я и только я, и это было чрезвычайно важно. После стольких лет с Roxette мне захотелось выразить свои чувства на шведском – и сделать это получилось ещё и на моих условиях.

Я очень горжусь альбомом «Den ständiga resan», где практически всё создано именно мной. Эта пластинка и песня «Sparvöga», пожалуй, значат для меня больше всего: они очень личные, и они мои собственные.

Откуда взялось название альбома? Вся моя жизнь в то время была похожа на бесконечное путешествие. И дело не только в том, что я почти не бывала дома. Речь, скорее, о состоянии души. Я никак не могла обрести покой, остановиться – и это чувство засело во мне с самого детства.

Не стоять на месте, двигаться дальше. Когда я писала эти композиции – а было это до встречи с Микке, – мне было очень плохо и я никак не могла найти себя.

С появлением Микке всё изменилось. После стольких лет поиска я наконец нашла свою гавань. Это ощущение я попыталась передать в последней песне альбома, «Till sist»[107]:

Så var du bara där

Jag såg ditt ljus i mörkret

Plötsligt lyste solen i mitt hjärtas mörker

Till sist

äntligen du kom till sist till sist

Jag älskar dej min vän

Mer än du nånsin tror

Jag trodde aldrig att kärlek var en känsla så stor

Ты просто стоял там

Я увидела твоё сияние во тьме

Вдруг засияло солнце во мгле моего сердца

Наконец

Наконец ты пришёл

Наконец, наконец

Я люблю тебя, мой друг,

Больше, чем ты мог бы себе представить

Никогда не думала, что любовь

Может быть настолько огромным чувством

Не знаю, стала бы я продолжать карьеру в Roxette, если бы не наша встреча с Микке. Гастрольная жизнь за пределами сцены сводилась к постоянным посиделкам в барах, и я слишком много пила. Я часто грустила, и мне трудно было общаться с прессой, потому что надо было подбирать слова и говорить что-то хорошее. Ко мне могли обратиться в любую секунду, я должна была всегда улыбаться и казаться позитивной. Мари Фредрикссон стала великой певицей, но расплата за это такова, что настоящей Мари пришлось уйти в тень. Я больше не могла быть собой. А когда всё-таки пыталась это сделать, то чувствовала себя неуверенной, крошечной и растерянной.

Но внезапно я снова поверила в Roxette и загорелась желанием продолжать такую жизнь. Я посмотрела на всё это совершенно другими глазами.

Мне снова захотелось жить.

Сначала совместная жизнь, понятное дело, была не такой уж лёгкой, ведь для меня просто не существовало такого понятия, как «обычный день». Но именно о таких «обычных днях» я всегда и мечтала. Мне хотелось спуститься в прачечную и погладить бельё. Сделать какие-то повседневные дела. Это было совершенно не похоже на гастрольную жизнь. Домой возвращалась не артистка Мари Фредрикссон, а обычная женщина Мари, которой наконец-то можно было перестать притворяться.

Конечно, почти вся моя жизнь была связана с Roxette. Группа требовала моего времени, и мне приходилось отбирать его у нашей семьи. Микке относился к этому довольно спокойно и редко обижался на то, что он не на первом месте – ведь вокруг меня и Roxette в те дни была настоящая истерия. Это даже казалось ему прикольным: напоминало какой-нибудь старый фильм о «битлах», где группу постоянно преследуют фанаты. Только тут всё было по-настоящему.

И он очень гордился мной.

Дома мы бывали нечасто. Когда мы возвращались из очередного турне, весь пол был завален факсами. Звукозаписывающие компании из Индонезии или Тайваня сообщали, что в их стране мы поднялись на вершину очередного хит-парада. Успех избаловал меня; мне казалось, так будет всегда.

Я очень расстраивалась, если мы занимали лишь второе место. Что не так? Дело не в высокомерии: мы, безусловно, очень радовались успеху. Но почему-то к нему быстро привыкаешь, и это нельзя отрицать.

Тогда, в начале 1990-х, быть столь знаменитыми, как мы с Пером, было непросто. Куда бы я ни пошла обедать, меня тут же окружали люди.

Я постоянно оказывалась в центре внимания.

Порой это раздражало Микке. Бывало, он бронировал столик в ресторане, а, когда мы приходили, шеф-повар суетился только вокруг меня. Или вот ещё случай. Дело было в магазине. Микке захотел взглянуть на какой-то ковёр, а продавец обхаживал лишь меня, не замечая Микке.

Когда наши отношения только начинались, мы были на гастролях, а Roxette – на пике славы, и Микке порой сокрушался, что не может сходить поужинать с собственной женой!

Мы не могли просто побыть вместе, как обычные люди.

В турне нередко расписана каждая минута, особенно это было заметно в старые времена. Мы постоянно встречались с журналистами и промоутерами, и наше время нам не принадлежало. Куда бы мы ни пошли, меня везде узнавали.

Как-то в Буэнос-Айресе Микке всё же заказал столик в ресторане неподалёку от отеля, где мы остановились. Единственным, кого мы посвятили в свои планы, был менеджер тура Дэйв Эдвардс.

«Мы хотим побыть наедине друг с другом», – сказали мы ему. И что же? Когда мы пришли в ресторан, то увидели там пять охранников. Узнать их оказалось нетрудно. Они, конечно, были в тренчах и шляпах с полями – да и сидели на террасе – но всё же.

Мы послали им бутылку шампанского от нашего столика.

Поужинав в тишине и спокойствии, мы обнаружили, что у ресторана собралось человек триста. И вот тут-то нам и понадобилась помощь этих самых охранников: они помогли нам добраться до отеля.

Во время тура в поддержку альбома «Joyride» в 1992 году мы выступали в Буэнос-Айресе перед пятьюдесятью пятью тысячами слушателей. Концерт транслировал крупнейший телеканал Аргентины, но в тот же вечер конкуренты этого канала решили показать другой наш концерт – из Цюриха.

Мы были везде.

Как наивно было полагать, что нам удастся поужинать вдвоём как самой обычной паре. И всё же мы так хотели уделить время именно друг другу.

Чем больше мы получали внимания, тем сильнее нам хотелось создать собственный мир, в котором можно побыть вдвоём.

Именно поэтому, когда мы решили пожениться, то предпочли провести тихую церемонию и пригласили только родственников и друзей детства. Roxette занимали центральное место в нашей жизни, а выйти замуж я хотела в тишине и спокойствии. Этот праздник должен был стать семейным. Мы всегда чувствовали себя комфортно в семье. Моя родня приняла Микке с большой теплотой и любовью, а мама Микке стала одним из самых важных людей в моей жизни.

Мы хотели как можно дольше сохранять наш брак в тайне, ведь речь шла о чём-то очень личном.

Но вскоре об этом узнали все. Кто-то увидел, как я примеряю подвенечное платье. С нами связался бухгалтер Roxette, рассказал о появившихся слухах и предостерёг от необдуманных поступков в тайне от менеджеров группы. Предупредил, что у церкви может быть столпотворение, а потому будет неплохо, если кто-нибудь позаботится о безопасности. Если мы собираемся пожениться, то должны сообщить об этом администрации. Эдакое предупреждение из лучших побуждений: якобы ради нашей же безопасности.

Для нас вопрос организации свадьбы был делом принципа. Это ведь не какое-то деловое мероприятие. Многие лезли с советами и рекомендациями. Я же ужасно устала от всего, что было связано с Roxette, а Микке вообще не понимал, почему нашу личную жизнь вдруг должны контролировать какие-то менеджеры. Будто бы это не мы с ним решили пожениться, а Roxette!

Мы обвенчались в мае 1994 года в знакомой мне с детства церкви в Эстра-Юнгбю. Никаких странных происшествий, никаких беспорядков. Было много фанатов, но они стояли в стороне и не мешали, а лишь радовались за нас. Мы обошлись без всяких заграждений. Получился чудесный праздник, который продолжался целых два дня.

Наша свадьба наделала много шума. После церемонии нам позвонил человек, который хотел предпринять дополнительные меры безопасности. Но звонил он вовсе не для того, чтобы нас поздравить, а чтобы сообщить, насколько в администрации разочарованы нашим отношением к делу. Мы ужасно расстроились: они даже не порадовались за нас.

В международной прессе появились статьи о возможном распаде Roxette. На нас обиделись и некоторые друзья. Сегодня я понимаю, что мы поступили крайне несправедливо, например, по отношению к Перу с Осой. Но тогда я видела это всё в ином свете. Мне лишь хотелось побыть простой девчонкой Мари, которая наконец выходит замуж. Всё остальное не имело значения.

Через полгода после нашей встречи мы уже ждали Юсефин. Нам было за тридцать, мы любили друг друга – так чего тянуть? Наша дочь родилась в апреле 1993-го.

Когда я только забеременела, нас пригласили на ужин Пер и Оса, чтобы поговорить о будущем. Где мы будем записывать альбом, как его продвигать, когда ехать в очередной тур. Подобные вещи можно планировать на годы вперёд. Когда я сообщила, что стану мамой, в комнате повисла гробовая тишина. А потом посыпались поздравления – Пер и Оса так обрадовались за нас! Хотя нам всё же показалось, что они не до конца понимали, что происходит и что это в действительности означает.

Когда Юсефин исполнилось несколько месяцев, мы отправились на Капри работать над альбомом «Crash! Boom! Bang!» А потом поехали в мировое турне, где меня сопровождали Микке, Юсефин и няня.

Мне хотелось проводить с семьёй каждую минуту, но нельзя было забывать и о работе.

В те годы мы жили в моей квартире на Вестманнагатан. Няня въехала в квартиру Микке на Сёдермальме. Но нам очень хотелось иметь дом, который был бы нашим с самого начала.

На Капри нам приходили факсы с предложениями о продаже недвижимости. Среди них оказался и дом, в котором мы сейчас живём. Мы сразу поняли: это как раз то, что мы искали. Здесь можно было бы обустроить студию… Домашняя студия – наша мечта.

Многие спрашивали: повлияют ли дети на активность Roxette? Что будет с группой? Сначала родилась Юсефин, потом Оскар, а вскоре и у Пера с Осой появился сын Габриель. Всё шло отлично. Нам без труда удавалось совмещать гастроли с семейной жизнью: мы просто брали с собой свои семьи.

Незадолго до встречи с Микке я купила летний дом в Хавердале. Это недалеко от Хальмстада, на западном побережье. Там чудесная природа и четырёхкилометровый песчаный пляж. Дом в Хавердале стал первым гнёздышком, которое мы обустроили вместе с Микке.

Но в этом доме мы бывали редко, а приехав туда, не могли расслабиться ни на минуту. За нами крались поклонники со всего света. Помню, как однажды на праздник середины лета[108] мы обедали на террасе, а потом в буквальном смысле слова поползли в дом с тарелками, чтобы нас никто не заметил.

И всё же нас засекли. «Извините, я приехал сюда из Антверпена…»

И что будешь делать в такой ситуации? Конечно, ничего не оставалось, как дать автографы.

В итоге мы продали тот дом.

А ещё нам очень хотелось тепла. Мы давно подумывали приобрести дом в Испании, но сделали это, только когда я заболела. Именно тогда мы и занялись поисками всерьёз. Позже Микке рассказал, почему он настоял на этом. Он знал, как я обожаю тепло, и хотел, чтобы я успела осуществить ещё одну свою мечту, прежде чем умру.

Наверное, с точки зрения инвестиций покупка жилья в Испании была не лучшей затеей, особенно учитывая состояние рынка недвижимости после последнего финансового кризиса. Но мы нашли именно то, что искали.

В Испании мы изо всех сил старались не думать о болезни. Там в нашей жизни не было ни врачей, ни больниц, ни всех этих забот. Мы даже стали подыскивать школу для детей и подумывали о переезде. Но потом поняли: нельзя выдёргивать детей из уже сложившейся жизни, разлучать их с друзьями. Тогда ещё никто не знал, что с нами будет. К тому же в Швеции до Каролинской больницы и наблюдавших меня докторов было всего десять минут езды, а у них была моя история болезни.

Жить в Швеции казалось надёжнее.

У нас с Микке никогда не было девчачьих или мальчишеских компаний: в основном мы общались исключительно друг с другом. Лучшее времяпрепровождение – выбраться вместе в городской ресторанчик и сходить на какой-нибудь концерт.

Нам очень нравился джаз-клуб «Fasching», да и другие клубы тоже. Мы любили заведения такого рода. А когда дети оставались у бабушки, можно было устроить вечеринку дома.

На днях моя подруга Марика напомнила, как мы с Микке говаривали в старые добрые времена: хотим остаться в памяти друзей исключительно благодаря нашим вечеринкам!

Мы обожали устраивать пиршества для гостей. Не меньшее удовольствие мы получали и от процесса планирования. Сделать что-нибудь эдакое, что самим хотелось бы посетить, – вот что действительно радовало нас. Мы тратили кучу сил, времени и денег на еду, напитки и развлечения. Выбирали подходящего повара, составляли список гостей и приглашали лучшие группы. Мы придерживались одного-единственного правила: гости не должны сидеть, если им этого не хочется. Нам самим нередко приходилось бывать на торжествах, где тебя сажают рядом с каким-нибудь занудой, и потом весь вечер приходится с ним болтать. Разумеется, мы считали, что приглашаем исключительно классных и весёлых людей, и всегда заказывали лучшую еду и самые вкусные напитки, которые только можно было найти. А гости сами выбирали, где сидеть или стоять и с кем общаться.

Лучшей наградой служили телефонные звонки от друзей, которые благодарили нас и сообщали: они потрясающе провели время – не хуже, чем мы сами.

Наша совместная жизнь изменилась. Мы не сразу смогли вернуться к прежним традициям и повседневным делам. Даже не знаю, как это описать. Но лишь столкнувшись с болезнью, я научилась признаваться себе, что мне нехорошо. Раньше у нас постоянно что-то происходило. Теперь в этом плане я чаще прислушиваюсь к себе и, можно сказать, в большей степени стала собой. Мы очутились в новых обстоятельствах, и в этом были как минусы, так и плюсы.

Микке постоянно был рядом, хотя вполне мог подать на развод. Я бы поняла. Я полностью от него зависела. Он и представить себе не мог жизнь без меня, но я прекрасно понимаю, как тяжело ему пришлось, когда я заболела. Микке часто говорит, что не простил бы себе предательства, ведь однажды он пообещал быть со мной и в радости, и в горе. Десять лет мы прожили в радости. Вот так: вроде бы всё просто, но в то же время очень сложно.

Мы всегда помогали друг другу. Когда ослабевает один, другой должен собраться с силами и поддержать.

Мы старались продолжать веселиться, несмотря на мою болезнь. Хотели показать детям: нельзя вешать нос. Мы отказывались превращаться в родителей, которые уходят в себя и не замечают ничего, кроме горя и печали.

И всё-таки печаль никуда не могла деться. Взять, скажем, наши отношения с детьми. Почти всё их детство я болела и только и делала, что грустила. Микке тоже находился не в лучшей форме и сегодня ужасно жалеет, что так и не стал для них хорошим отцом.

Время лечит далеко не все раны. С некоторыми нам приходится учиться жить. Болезнь и процесс реабилитации заняли восемь или девять лет – именно столько времени понадобилось нам с Микке, чтобы вновь обрести силу. Быть сильнее нам помогает осознание простого факта: мы справились.

Сиднейская опера, 25 февраля 2015 года. Важный вечер

В ВОЗДУХЕ БУКВАЛЬНО витает торжественность.

В этом нет ничего странного. Roxette выступают перед лестницей, которая ведёт в здание Сиднейской оперы. Знаменитейшее здание! Дать здесь концерт равноценно завоеванию гран-при в истории мировых турне.

– Это огромная честь – и, безусловно, один из лучших моментов гастролей, – такими словами Пер подытоживает выступление в блоге Roxette.

Пока Мари гримируют, я решаю пройтись.

Весь вечер над городом собирались плотные мраморные облака. Сидней погружается в сумерки, но на улице по-прежнему тепло. Облака окутывают небо непроницаемым чёрным полотном, скрывая Луну, которая в этих краях выглядит немного иначе, чем в Швеции.

Ещё одна достопримечательность Сиднея, мост Харбор-Бридж, подсвечивается и отражается в воде. Из-за высокой арки народ подарил ему прозвище «вешалка», хотя, на мой взгляд, этот мост скорее похож на какой-то аттракцион. Днём по всей его пятисотметровой длине снуют люди. Они идут так высоко, что со стороны напоминают муравьёв.

Мгла опускается и на расположенный поблизости ботанический сад. То и дело оттуда доносятся крики попугаев и другие загадочные звуки. Я знаю, что там живут крыланы, и в моём воображении это вполне могут быть их голоса. Интересно, какие звуки они издают на самом деле?

Многое в Австралии напоминает Англию, но только не флора и фауна.

Так, например, в одном из гастрольных автобусов как-то нашли паука размером с кулак. Как же все паниковали, пока коренной австралиец не объяснил, что этот вид не представляет опасности!

Да, кусается, но не ядовит. Скорее даже не кусается, а может сильно ущипнуть.

Рядом с Оперой, у самой воды, стоит табличка с надписью «Seal Resting Area»[109] и правилами поведения при возможной встрече с тюленями или морскими львами. Всё сводится к одному: следует проявлять уважение и не подходить к животным слишком близко. Морские львы кажутся неуклюжими, но на самом деле они весьма быстрые и ловкие – и, подобно паукам, могут укусить, почуяв опасность.

Здесь публика куда моложе, чем в Вуллонгонге, да и одеты все на городской манер. Сцена сделана в том же стиле, что и здание Оперы.

Мари восседает на высоком стуле и, игриво прищурившись, смотрит на зрителей. В её улыбке читается ликование.

«А вот и я. Не ожидали?»

На ней чёрный пиджак, чёрный платок с белыми черепами и рваные на коленях чёрные джинсы. Мари сидит босиком; ногти на ногах покрашены чёрным лаком. Одной рукой она опирается на микрофонную стойку. Сегодня она выглядит как королева. Деа – на таких высоченных каблуках, что их, пожалуй, точно хватит на двоих. На Кристофере – отливающая золотом рубашка и чёрная шляпа, из-под которой время от времени показываются длинные волосы, когда с ними начинает играть морской ветер. На Пелле – американская рубашка, на Кларенсе – строгий серо-синий костюм и серая шляпа. Магнус весь в чёрном, включая жилет и широкие брюки, а у Пера – пиджак с золотой вышивкой.

Сегодня группа выглядит просто шикарно. Когда Roxette выходят на сцену, на экранах появляются чёрно-белые проекции. Оформление невероятно стильное и искусно сделанное.

– Возможно, это лучшая сцена в нашей истории! – говорит Пер. Басист Магнус Бёрьесон, желая запечатлеть момент, прямо посреди концерта делает селфи с Пером на фоне зрителей и Оперы.

Этот кадр хочется сохранить и показать дома. Правда, на фото видны только два темечка – и темнота.

Здесь публику куда легче завести, чем на предыдущем концерте. Когда все в один голос подпевают акустической версии «It Must Have Been Love», людское море превращается в огромный океан любви.

Американец лет сорока, разглядев у меня на шее пропуск в закулисье, начинает уговаривать: «Я приехал сюда из Нью-Йорка лишь для того, чтобы увидеть Мари. Пожалуйста, помогите мне сделать с ней селфи. Умоляю! Я проделал такой путь – и всё ради неё!»

Его умоляющий взгляд не оставляет меня равнодушной. Я рассказываю эту душещипательную историю Микке, но и его не так просто пронять.

Ничего не выходит.

Глядя на Мари после концерта, я начинаю понимать беспокойство Микке. Взяв пиво, она обессиленно падает на стул. Она так устала, что у неё слипаются глаза.

По её губам пробегает едва заметная улыбка, когда я говорю, как прекрасно она сегодня выглядела и пела. Но у неё нет сил. Ни на что. Ни на разговоры с фанатами, ни на фотографии.

Вскоре мы уже сидим в чёрном микроавтобусе, который должен отвезти нас в отель. У заграждения Пер выходит, чтобы раздать несколько автографов.

– Я не выдержу, – комментирует Мари. – Просто не смогу этого сделать, как бы мне ни хотелось. Сегодняшний концерт высосал все мои силы.

Оскар машет нескольким фанатам, и они радостно отвечают ему тем же. Спустя пару дней в блоге Roxette появляется комментарий: «Спасибо, что помахала мне, Мари! Я навсегда запомню этот день!»

Тем вечером австралийский представитель организатора концертов «Live Nation» устраивает вечеринку в отеле «The Langham», где остановились Мари и Пер с семьями. Еда и напитки за счёт приглашающей стороны. Но Мари хочет прилечь, и её никому не переубедить. Она отказывается выпить даже бокал шампанского.

– Нет, пойду в номер. После такого вечера самое лучшее – это отдых. Хочу побыть одна. Во всём виновата та травма – из-за неё я совсем не переношу шум. Вот так. Конечно, печально, что я не могу провести время с группой, как прежде. Мы ведь так веселились! Ходили ужинать в рестораны или отправлялись в бары. Я бы с удовольствием присоединилась к вечеринке, но мне надо прилечь.

Группа уже привыкла к тому, что каждую свободную минуту Мари хочет провести в номере. Праздновать приходится без неё. За отдельным столом собираются дети, которые отправились в турне с членами группы: Габриель Гессле, Ники Эверман, Эмма Альсинг-Скуг, Ингрид Лундквист и Оскар Болиос.

При виде их всех у Микке становится тепло на душе. Это напоминает встречу родственников.

– Раньше мне казалось, что Roxette – эдакий конкурент нашей личной жизни. Группа отнимала слишком много времени, будто и семей у нас не было. Но сейчас моё мнение изменилось: Roxette – одна большая семья. Наши дети любят Roxette, гастрольную жизнь, песни, людей. Они выросли с детьми других членов группы, у них сложились прекрасные отношения. В целом благодаря Roxette в нашей жизни произошло столько хорошего, что я не могу говорить о группе без дрожи в голосе. Когда в 2009-м мы снова вернулись к гастрольной жизни, у меня появилось ощущение, что группа подзаряжает нас, будто какой-то источник электроэнергии. Мощь публики просто невероятна. А ещё мы с Мари встретились благодаря Roxette, так что без группы не было бы и нашей семьи. Я несказанно благодарен Roxette за всё, что они сделали.

На вечеринке я сажусь за столик рядом с Пером и Осой Гессле и двумя австралийскими представителями «Live Nation». Пер радуется, что выступление прошло прекрасно. Осталось два концерта. Потом до середины мая будет перерыв, а затем они отправятся в Европу: премьера европейской части тура пройдёт в Милане и уже назначена на 10 мая.

– Мари вернулась – и это потрясающе, – говорит Пер. – Хотя я не удивлён. Она настоящий боец, всегда стремится к победе. Не так много людей, которые чисто психологически смогли бы выдержать всё то, через что ей пришлось пройти.

Он вспоминает, как они с Кларенсом Эверманом ходили посмотреть на Мари, когда та впервые появилась на сцене после болезни.

– Это было на мероприятии «Stjärnklart». Там выступали разные артисты. Несколько песен исполнила и Мари. У меня всегда была развита интуиция, и для меня стало очевидно: в ней ещё живёт сила амазонки. Та сила, которой она обладала до болезни, никуда не исчезла. Было достаточно просто взглянуть на Мари и услышать её голос, чтобы понять: она вернётся. И я уверен: в этом и есть смысл её жизни. Иногда я спрашиваю её, что бы она делала, если бы не концерты. Сидела бы в Юрсхольме и попивала дорогущие вина? Думаю, единственное её желание – петь и играть, и именно за это публика её и обожает.

На следующий день я иду к отелю, где живёт Мари. Накануне я поздно легла – к тому же спиртное лилось рекой, и у меня слегка побаливает голова. В «Daily Mail» вышла отличная рецензия: концерт превзошёл все ожидания, а коротко стриженную Мари по-прежнему считают неподражаемой иконой стиля. «She’s STILL Got the Look»[110]. В остальном же концерт пробудил в журналистах ностальгические воспоминания. И пусть Мари больше не может брать такие высокие ноты, как прежде, зато она захватила публику собственными эмоциями и покорила своей искренностью.

Я стучу, и мне открывает сама Мари. Она бодра и в хорошем расположении духа. Она не накрашена, и с ногтей смыт чёрный лак. На ней свободная спортивная кофта. Нога, правда, снова не в лучшей форме, но с этим ничего не поделать. По крайней мере, Мари выспалась и насладилась тишиной и спокойствием.

– Раньше я терпеть не могла одиночество, а сейчас люблю побыть одна. Как вчера, например. Я расслабляюсь, и мне всё равно, споткнусь ли я. Если упаду – не беда, поднимусь и пойду дальше. Никто этого не видит. Я чищу зубы и записываю свои мысли. Мне спокойно и хорошо. Я думаю о будущем, строю планы. Допустим, сейчас я хочу вернуться домой и снова начать рисовать.

Я интересуюсь, не расстраивается ли она, что команда празднует без неё?

– Нет, к этому я уже привыкла. Но я переживаю из-за ноги. Хотя знаете, сейчас у меня появилась какая-то уверенность. Я – это я. Мне наконец удалось научиться находить во всём светлую сторону. Я столько лет загоняла себя во тьму, а теперь решила не сдаваться. И каждое удачное турне лишь придаёт мне сил. Я буду бороться до конца!

Я отмечаю, как часто Мари употребляет слова «борьба», «бороться» и «не сдаваться». Что толкает её вперёд? Откуда берутся силы?

– Думаю, из детства. У нас ведь было немало трудностей, и я научилась их преодолевать. Я всегда стремилась только вперёд – прежде всего, чтобы самоутвердиться. Как с пением. Хотела чего-то достичь: попасть на музыкальный факультет, заключить контракт на запись альбома. Мне всё время что-то не давало остановиться. А теперь я обрела покой. Однако железная воля никуда не делась.

Сидней, стадион «Quantas Arena», 27 февраля 2015 года. О разном

ПЕРЕД КОНЦЕРТОМ МЫ с Мари ужинаем за кулисами. Сегодня она выбрала лосось. Вообще-то она его любит, но ей не нравится, как рыбу приготовили именно здесь. Зато она в восторге от яблочного пирога, который я помогаю ей есть. Рука – как и нога – плохо слушается её. Мари так ослабла, что не в состоянии держать ложку.

Мари всегда просит о помощи напрямую. Никаких извинений или попыток скрыть свои проблемы.

– Ох уж эта травма, – жалуется она. – Только посмотрите! Видите?

Она поднимает руку.

– Как же она мне надоела! Моя рука совершенно потеряла силу!

К нам заходит Микке. Он держит ноутбук, на экране которого несколько фотографий, и Мари буквально начинает светиться. Мы видим их дочку Юсефин, кошку Сессан и подснежники, что расцвели дома в саду. Пришла весна – а вместе с ней появились первые цветы.

– Боже, скоро домой! Как же хочется увидеть Юсси и цветочки!

Похоже, это желание заряжает энергией и Осу в гримёрке. По полу бежит огромный таракан, но его успевает накрыть стаканом австралиец из нашей команды – в отличие от шведов он с ними не церемонится.

Концерт на стадионе «Quantas Arena» – это истинное чудо. Зрители знают каждую песню: «Sleeping in My Car», «Joyride», «Dangerous»… Они танцуют и подпевают. Все счастливы.

Но когда Деа садится за клавиши и начинает играть написанную Мари «Watercolours in the Rain», зал замолкает. Слышны только музыка и голос Мари.

Seems I’ve been running

All my life

All my life

Like watercolours in the rain

Кажется, будто я бежала

Всю свою жизнь

Всю свою жизнь

Словно акварель, размытая дождём

Припев напоминает мне о нашем разговоре накануне. Я знаю, что Мари особенно любит исполнять эту песню, ведь музыку сочинила она сама. Слова Пера попали в самую точку, описали Мари как нельзя лучше. Когда я слышу, как она поёт о сумасшедшей гонке, которая не прекращалась всю её жизнь, на глаза наворачиваются слёзы.

Я смотрю на неё, сидящую в белом блестящем пиджаке, и понимаю: Мари – не просто великолепная певица. Она – сама история. История не только о выживании, но также о хрупкости и ранимости. Посмотрите, что с ней произошло. Такое может случиться с кем угодно. Зачем прятаться? Вместо этого можно рассказать о своей судьбе и поделиться болью с другими.

И зрители действительно хотят услышать её историю. Для меня это очевидно.

Мари поддерживает весь стадион. Она протягивает руки, и кажется, будто она принимает всю любовь, которую ей дарят. А мне в голову приходит ещё одна мысль. Щедрость не только в том, чтобы дарить, но и в том, чтобы принимать. Мари искренне показывает своим поклонникам, что они для неё значат.

Думаю, они тоже это чувствуют.

Микке наблюдает за Мари из-за кулис. Он тоже тронут до глубины души. Вечер удался.

– Я испытываю невероятную гордость, глядя на неё. Но горжусь ею не просто как своей женой и талантливой артисткой. Эта гордость иного характера. Мари дарит надежду тем, кто попал в непростую ситуацию и, быть может, проходит через столь невыносимые тяготы, что и представить себе невозможно.

Турне подходит к концу. Через два дня мы вернёмся в Швецию.

– Я рад, что мы едем домой, – говорит Микке. – Гастрольная жизнь прекрасна, но я очень переживаю за Мари. Боюсь, что её покинут силы, что с ней что-то произойдёт. У меня каждый раз как будто камень падает с души, когда завершается очередное турне и я понимаю: всё прошло хорошо. Правда, оказавшись дома, мы обычно тут же хотим вернуться на гастроли. Беспокойство-то всё равно никуда не исчезает, оно повсюду.

Жизнь Микке насквозь пронизана переживаниями – а ещё печалью, которую он всячески пытается скрыть. По его мнению, очень непросто поддерживать высокий эмоциональный тонус, когда в основе основ всё-таки лежит горе. Порой от него удаётся отгородиться, но подобное не проходит бесследно: рано или поздно человек может уйти в себя.

– Я каждый день пытаюсь примириться с нашей судьбой, но это невероятно трудно. Жизнь не похожа на математику, где плюс на минус даёт плюс. Радость не убивает печаль: эти два чувства просто-напросто сосуществуют друг с другом.

Стараясь справиться с трудностями, Микке прибегал к разным стратегиям. Одна из них – погружение в рутину. Повседневная жизнь, забота о детях – всё это остаётся и служит некоторым утешением в дни, наполненные страхом и растерянностью.

Второй способ – попытка жить сегодняшним днём:

– Поняв, что беспокойство съедает меня изнутри, я решил не думать о будущем. Беспокойство всегда связано с будущим. Я учился жить одним днём, чтобы перестать переживать, и в настоящем уже нет места и времени для беспокойства.

Настоящее такое, какое есть.

– Радость от того, что я встретил большую любовь, побеждает страдания, связанные с болезнью Мари. Как жаль, что это произошло, когда мы были ещё так молоды. Мари было сорок четыре, мне – сорок пять. Но счастье, которым мы к тому моменту успели насладиться, никто не сможет отобрать. А как я рад, что у нас такие дети и такие отношения! Сегодня мы вынуждены жить с травмой, которую Мари получила при облучении. Сейчас уже трудно припомнить, какой наша жизнь была раньше. С диагнозом мы прожили больше лет, чем без него.

После концерта все, как обычно, собираются вместе. Оскар разливает шампанское – такова его особая миссия на этих гастролях. Мари пока с нами, и тут начинается «разбор полётов»: что удалось, а что не получилось. И всё же главное – атмосфера праздника. Все возбуждены, и всем хочется высказаться, даже если что-то пошло не так.

– Кристофер и Пер, возможно, порезались. Иногда они с такой силой бьют по струнам, что пальцы начинают кровоточить. Бывает, им обоим достаётся, – рассказывает Мари.

Уже не в первый раз я поражаюсь: в общем-то Мари – центральная фигура в этом туре, и ей достаётся всё внимание. Но при этом нередко именно она оказывается в стороне, будто наедине с собой. На сцене весь свет направлен на неё, а за кулисами она остаётся в тени.

– Думаю, все, у кого есть хоть какой-то изъян, понимают, о чём я говорю, – отмечает Мари.

– Буть то проблемы с ходьбой, чтением или чем-то ещё – и вы уже чувствуете себя изгоем. Это неизбежно, – добавляет она.

– Однако дело не только в травме, – продолжает Мари. – В музыкальной индустрии доминируют мужчины. Голос женщины порой совсем не слышен. Меня ужасно раздражает, когда мужчины общаются исключительно между собой, будто меня нет рядом.

«Мари – это сердце Roxette, – говорит Кристофер Лундквист. – Она окрыляет группу. Он тоже считает, что в мужской, связанной с техническим оборудованием и ориентированной исключительно на заработок музыкальной сфере ей, к сожалению, никогда не удастся занять должное место».

– У неё все чувства на поверхности. Она открытая и ранимая. На этом строится её творчество. Публика это чувствует и принимает. Зрителей трогает её манера. Но с её ранимостью сложно вписаться в нашу индустрию: такого человека могут тут же счесть слабаком и забыть о нём на следующий же день. Мне кажется, она достойна большего уважения. При этом успех Roxette во многом обусловлен именно её чувственностью. Мари нужно слушать и поддерживать, и это самое главное, – объясняет Кристофер.

По его мнению, Мари не воспринимают всерьёз как раз потому, что она – женщина. Он не раз замечал, что мужчины её просто игнорируют – и это случалось ещё до болезни.

Она лишь одна из многих тысяч женщин в музыкальной индустрии.

– Я спродюсировал добрую сотню пластинок по всему миру, – продолжает Кристофер, – и везде из года в год я видел одно и то же: на женщин не обращают внимания.

– У меня сложилось впечатление, что к началу творческого процесса в студии у музыкантов уже есть некий план, который остаётся только реализовать. Это нормально. Но ведь что-то действительно прекрасное зачастую рождается случайно, когда происходит нечто непредвиденное. А большинство мужчин в таких случаях просто пугаются. Им кажется, что они теряют контроль над ситуацией, они хотят продолжать работать согласно намеченному плану. Их плану. В отличие от них женщины, как правило, обладают способностью поймать момент и не пытаются подстроиться под жанр или мнение других.

Именно поэтому Кристофер предпочитает работать с женщинами.

– В начале карьеры меня обучали мужчины, а потом мне пришлось переучиваться – и среди моих педагогов теперь в основном женщины. И знаете, музыка стала получаться лучше и интереснее. Я видел множество разочарованных женщин, не понимавших, откуда в них это недовольство. Мне же кажется, всё дело в мужчинах, обладающих властью. Любой властью: они просто-напросто уверены, что лучше разбираются в компьютерах, магнитофонах, инструментах, процессе записи песни, деньгах, времени, выпуске пластинок. Сколько людей – столько и способов перетянуть на себя одеяло, но всё сводится к одному: стремлению любой ценой заполучить власть и контролировать ситуацию. В Roxette, пожалуй, всё это доведено до крайности. Быть может, из-за невероятного успеха, благодаря которому вокруг группы крутятся огромные деньги. Мне кажется, некоторые мужчины могут испытывать раздражение или зависть, поскольку целиком и полностью зависят от Мари. Возможно, они даже не отдают себе в этом отчёт. Порой Мари даже считают чуть ли не главной проблемой группы. Так было и раньше, ещё до её болезни. Безумная культура, если хотите знать моё мнение. И масштаб этого безумия просто невероятен.

Но Кристофер добавляет: его слова относятся не только к миру музыки.

– Я вообще считаю, что мужчины зачастую боятся того, что нельзя измерить, проконтролировать или запланировать. Они боятся собственных чувств. И если уж говорить откровенно, то опасаются они и женщин. Вам может показаться, что я преувеличиваю, но именно к таким выводам я пришёл за долгие годы работы.

– Без комментариев. Кристофер прекрасно всё описал. Это в точности мои ощущения от происходящего в музыкальной индустрии, – соглашается Мари.

Юрсхольм, май 2015 года. Время помолчать. Рассказ Мари

А ЗНАЕТЕ, ХЕЛЕНА, мне кажется, пришло время поставить точку. На дворе весна, а я её просто обожаю, к тому же я счастлива, что снова дома. В моём саду цветёт черёмуха. Скоро распустится сирень. Поют дрозды. Их я всегда узнаю, хотя голоса многих других птиц забыла напрочь. А вот пение дроздов навечно останется в моей памяти.

Но больше всего я, наверное, люблю соловьёв. Они прилетают в середине мая – для меня это главный признак наступившей весны. Я их так жду. Помню, когда во время болезни мне было невероятно тяжело, на моё окно сел соловей. Он прилетел не к кому-то, а ко мне, будто хотел поприветствовать меня! Как раз то, что мне было нужно.

Птицы – моя страсть. Обожаю слушать их и пытаться угадать: кто поёт?

Когда мне было семнадцать, мы с моим тогдашним парнем Стефаном отправились с компанией орнитологов наблюдать за птицами. Сколько же видов я тогда для себя открыла! До болезни я знала почти всех птиц. Невероятно больно терять такие навыки. Порой память возвращается, у меня возникает что-то вроде «ага-эффекта»[111], но иногда в голове полная пустота.

С самого детства я искала утешения в природе, ведь она великолепна. Цветы. Какое же наслаждение наблюдать за ними: как они распускаются, как пахнут, как радуют нас своей красотой. Я часами могу любоваться каким-нибудь букетом. Сижу как зачарованная. Белые розы. Разве может быть что-то прекраснее? До болезни я различала многие сорта роз, но сейчас не помню ни одного.

В нашем саду цвели чудесные розы, и у всех были такие благозвучные названия. Но как-то ночью ударили заморозки, и многие кусты погибли. А ещё у нас росла огромная черёмуха, но на ней завелись какие-то паразиты, так что все листья и цветы опали. Такие события меня печалят. Но неожиданно следующей весной черёмуха вдруг ожила. Как же я была счастлива!

Смерть и жизнь. Жизнь и смерть. Любоваться природой – значит постоянно испытывать боль и радость. Природа – это история о жизни.

В нашем саду растёт огромная мощная липа. Думаю, ей лет сто, не меньше. Я люблю сидеть рядом с ней, она заряжает меня энергией. Деревья тянутся вверх медленно и терпеливо, и они готовы делиться с нами своей силой. Бог подарил нам возможность наблюдать смену времён года, глядя на деревья. Это настоящее чудо. Истинная награда.

В этом вся моя жизнь. Лучше липа, чем Фейсбук, чёрт бы его побрал!

В каком же стрессе живут сегодня люди. И во всём виноваты мобильники и компьютеры. Думаю, этот стресс влияет на наш мозг. В наши дни люди разучились общаться.

«Сядьте, поговорите, пусть между вами возникнет контакт», – часто говорю я людям. Неужели это пережиток прошлого? Неужели люди больше не в состоянии так поступить? Выслушать и поговорить по-настоящему. Пер Гессле ушёл в цифровую Вселенную, и нам теперь всё сложнее поддерживать отношения. У него свой мир. Раньше мы понимали друг друга с полуслова, смеялись, и между нами было куда больше искренности. Такие отношения рождаются не сразу. Сегодня же к ним никто даже не стремится. Все замкнулись в своих компьютерах.

Все, кроме меня, – по крайней мере, мне так кажется.

Раньше, когда Оскар, Юсефин и Микке зависали в интернете, я сидела в уголке и плакала, потому что совершенно в этом не разбиралась. Я их не осуждаю, они просто идут в ногу со временем. Но при этом сама я чувствовала, что безнадёжно отстала от жизни, стала совсем чуждой этому миру. Такие ощущения появляются у каждого, кто не пользуется гаджетами. Сейчас я уже немного привыкла, я уже не изгой.

Хотя бывают исключения.

Уф, ну вот, опять я плачу.

Мари, перестань реветь!

Я должна резко пресекать любые свои попытки расклеиться. Я часто плачу, но вообще-то очень всем благодарна. Благодарна за жизнь, за чудесный дом, за прекрасную атмосферу в нём. Мой дом – моя крепость, здесь я могу дышать и играть на пианино. Дома я в основном занимаюсь всякими мелочами. Мне нравится заботиться о себе, и, кроме того, здесь я не боюсь упасть. Я точно знаю, где что стоит, и мне не стыдно растянуться на полу.

Это, кстати, один из моих главных страхов: упасть на глазах у всех.

К сожалению, моя нога уже не позволяет использовать педаль рояля. И всё же для меня невероятно важно продолжать сочинять музыку. Я всегда запоминаю свои мелодии и давно бросила записывать ноты.

Сидеть с листом бумаги и ручкой и видеть рождение чего-то нового – разве это не прекрасно? Рисовать и писать. Как сейчас, когда мне в голову пришло название этой книги. Оно мне очень нравится, а ещё оно моё и только моё. Моё собственное.

Иногда я пишу на клочке бумаги всего одно слово, которое много для меня значит. Как, например, «покой». Его я записала буквально на днях. Оно кажется мне очень красивым. Мир и покой. Ими теперь должна быть наполнена вся моя жизнь. Раньше я ни минуты не сидела на месте. Бешеная скорость. Стареть прекрасно. С возрастом на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. И тебя окружает покой.

Покой – отличное слово, это ведь спокойствие во всём.

Погодите, сейчас кое-что покажу.

Мари берёт серую тетрадь. Садится, наклоняется над ней, чтобы никто не подсмотрел записи. Здесь её самые сокровенные тайны. Чтобы что-то написать, ей требуется немало времени, но эти строки крайне важны для неё. Она пишет карандашом. На каждой странице тетради – по несколько строк.

Мари читает одну из записей: «Инес в тишине»[112].

Это начало или название песни, которую я очень хочу когда-нибудь закончить. Назову её «Инес в тишине». Это будет песня о моей матери. Она всегда была тихой, жила будто бы где-то с краешку, чтобы никому не мешать. В центре внимания всегда находился отец. Мы, дети, пели и носились как сумасшедшие. Мама была добрейшей души человеком и всю свою жизнь до изнеможения занималась скучнейшей работой на фабрике. А когда заболела, всё стало только хуже. Она постоянно боролась, чтобы свести концы с концами. Она была потрясающим человеком. Я очень надеюсь, что закончу эту песню. Мама так много значила для меня, и этой композицией я хочу нарушить её молчание, подарить ей голос.

Всё изменилось, когда я заболела. Я не выношу стресс. Отыграть концерт – это стресс, хоть и смешанный с радостью. Сегодня подобное для меня – настоящая роскошь.

Но я осторожничаю. На неделе не должно быть слишком много выступлений. К тому же между ними мне требуется отдых.

В целом я стараюсь сбавить обороты, даже стала спать днём – минимум полчаса. Пытаюсь обрести внутренний покой. Я научилась не хвататься за сто дел сразу.

Во мне поселился страх: я очень боюсь самостоятельно передвигаться. Ужас. Даже в сад не выхожу. Мне нужно на кого-то опираться, даже если надо пройти всего пару метров. Сейчас весна, и если на улице тепло, то я всегда хочу выйти подышать воздухом и побыть на солнце. Я так люблю тепло.

Как же достала эта бесконечная шведская зима. Я постоянно мёрзну. В этом году мы остались на Рождество в Швеции. Думаю, это был последний раз. Ёлка… Боже, какая скукотища! И я ненавижу вечную темень. В следующем году хочу опять оказаться на Рождество в тепле. Я так рада, что у нас есть дом в Испании. Может, там зимой и не больше пятнадцати градусов, но по крайней мере светло.

Время летит так быстро. У нас всего одна жизнь, так стоит ли сидеть и пялиться в кромешную тьму?

Я выжила. Я узнала, что ноги могут отказать в любой момент. Может произойти всё что угодно. Но в жизни случаются и чудеса.

Кто мог поверить, что я снова буду стоять на сцене?

Ладно-ладно, стоять на ней я не могу.

Но я сижу!

Пою и общаюсь с публикой. Это истинное чудо.

Проблемы с ногой стали для меня настоящим ударом. Казалось, этому кошмару нет конца и всегда будет происходить что-то ещё. Так и есть. Трудности не исчезнут. Жить без боли уже невозможно.

И всё же…

Моменты счастья похожи на бриллианты, рассыпанные среди гравия. Я научилась радоваться малому.

Лучику света. Почкам на деревьях. Бутерброду с паштетом.

Наконец-то я смирилась с последствиями лучевой терапии. Да, я получила травму.

Болезнь отняла у меня много лет, да и старение – тоже весьма печальный процесс. Но каждый день я благодарна Богу за то, что живу.

И за то, что я по-прежнему могу петь.

Это я умею. Это единственное, что у меня отлично получается.

А, нет, есть ещё кое-что. На моей кухне идеальный порядок, ха-ха!

В моём альбоме «Den ständiga resan» есть песня под названием «Tid för tystnad»[113].

Det är inte så mycket jag begär

Vi ses så sällan är nästan alltid isär

Dom få stunder när du är här

När vi lär oss leva och känna oss som vi är

Vi har fått börja om

så många gånger om igen

om igen

Om vi bara får tid för tystnad

När vi ser och rör och lyssnar

Ge oss tid för tystnad

När vår samhörighet lyssnar

Vi har valt ett liv att leva i

som kostar mod och all vår energi

Men jag tror det finns en plats för oss

och för att komma dit

måste tiden bära oss

Я требую не так уж и много

Мы так редко видимся, мы почти всегда порознь

В те редкие минуты, когда ты здесь

Когда мы учимся жить

и чувствовать собственное я

Мы начинали всё заново

уже столько раз

снова и снова

Если бы у нас появилось время помолчать

Когда мы просто смотрим, касаемся друг друга и слушаем

Подари нам время помолчать

Когда наше единение прислушается

Мы выбрали жизнь

за которую расплачиваемся мужеством и силами

Но я верю: на Земле найдётся уголок и для нас

и чтобы туда добраться

надо отдаться во власть времени

Таковы мои чувства сегодня. Мне просто необходимо время помолчать.

В жизни должны быть моменты для тишины.

Чёрт, сколько же в мире суеты! Все куда-то торопятся, загоняют себя. Порой мне кажется, что Бог наградил меня возможностью избежать всего этого – пусть я и оказалась заперта в клетке. Из моей жизни кое-что исчезло – скажем, шопинг. Я просто физически не могу ходить по магазинам. Сейчас, перед турне, ко мне домой приходит стилист и показывает разные варианты костюмов. Вот так я решила свою проблему. В этом прелесть моего положения: я больше не занимаюсь тем, что когда-то отнимало у меня время. Моя болезнь – это трагедия, но я нашла в ней и нечто положительное. Я научилась делать выбор и ценить то, что у меня есть.

Что важно в жизни?

Уж точно не ходить за покупками в «NK»!

Жить – не значит убиваться из-за ерунды. Теперь я умею отказывать: я говорю «нет» всему пустому. Порой я чувствую, что моя жизнь сделала меня невероятно сильной. Она научила меня отличать главное от второстепенного, понимать, что важно, а что – глупости.

Тринадцать лет моей жизни прошли под знаком печали. Но я не сдалась, хотя меня переполняли скорбь и тоска. Но меня ни на минуту не покидала творческая частица моей души: я рисовала, сочиняла, пела.

Я сажусь. Пишу пару строк. Пытаюсь добиться их совершенства. Зачёркиваю и начинаю всё снова. Стараюсь подобрать нужные буквы. И так до тех пор, пока не останусь довольна результатом. Строка должна быть красива и нести какой-то смысл. На это уходит много времени. Обычно люди даже не задумываются, что и как они пишут, да и проблем с тем, чтобы разобрать свой почерк, у них не возникает.

А для меня нет большего счастья, чем хорошо написать пару фраз.

Как же важно уметь выразить себя теми способами, что тебе доступны. Это одна из главных вещей в жизни. Пожалуй, это столь же ценно, как умение сохранять любовь к жизни, несмотря ни на какие преграды.

Послесловие

ШВЕДСКОЕ ЛЕТО В САМОМ разгаре. Дождь льёт как из ведра. У Музея морской истории перед концертом для Мари соорудили небольшую подсобку: это её гримёрка. По крыше стучит – а вернее, колотит ливень. Возле музея – тринадцать тысяч человек: все они, вооружившись зонтиками и дождевиками, терпеливо ждут появления Мари.

Мари обеспокоена.

– Бедняги. Что же делать? Они вымокнут до нитки.

А каково ей и группе? Конечно, над сценой есть крыша, но из-за ветра потоки воды попадают и на сцену.

Визажист Оса Эльмгрен успокаивает Мари: всё будет хорошо. Благодаря дождю атмосфера тоже может стать особенной: людей объединит их собственное мужество, и между ними возникнет некая сплочённость.

В группе многие чувствуют усталость. Может, из-за духоты, а может, из-за того, что гастроли, посвящённые тридцатилетию Roxette, подходят к концу. Тур стартовал в России в ноябре 2014 года, и с тех пор группа дала пятьдесят семь из шестидесяти двух запланированных европейских концертов. Осталось всего четыре: в далекарлийском[114] Рэтвике, на Фарерских островах, в Финляндии и Норвегии. В следующем году будет продолжение: в январе 2016-го Roxette отправятся в Южную Африку, а затем, в апреле, в Южную Америку.

Кристофер Лундквист и Деа Нурберг заходят к Мари: пора распеваться. Оказывается, Кристофер испытывает примерно те же чувства, что и Мари. Что случилось? Ведь раньше никогда не было такой усталости!

Но нужно работать. Мари поворачивается к Деа, и распевка начинается. Сначала они издают звуки сродни тем, что обычно доносятся с американских горок. А потом слышится: «ш-ш… я-я… хей-хей… хой-хой… ура!.. на-на… ла-ла…».

И вот они уже затянули «What’s the time…».

Мари запевает вступление песни «Spending My Time».

– Дыши глубже! – говорит Деа, когда Мари жалуется, что не может взять высокие ноты.

Мари делает несколько глубоких вдохов. Ради голоса. Ради выступления. К гримёрке подъезжает машина: на ней Мари, Пера и Буссе Юханссона довезут до сцены. Садясь в автомобиль, Пер говорит Мари: «Ну что ж, заставим Стокгольм танцевать!»

Стоя под зонтами, они обмениваются улыбками.

Концерт проходит в точности, как предсказала Оса Эльмгрен. Дождь поливает так, что публика сдаётся и перестаёт обращать на него внимание. Работники сцены то и дело вынуждены не то что вытирать – а в буквальном смысле слова вычерпывать воду. Пер широко улыбается, а Кристофер упрямо скачет по лужам, и во все стороны летят брызги.

Голос Мари заглушает звук ливня:

Hold on tight, you know she’s a little bit dangerous

She’s got what it takes to make ends meet

The eyes of a lover that hit like heat

You know she’s a little bit dangerous…

Держись крепче, знаешь, она немного опасна

У неё есть всё, чтобы свести концы с концами

Глаза любви, которые поражают, словно жар

Знаешь, она немного опасна…

Когда я слышу «Dangerous» в исполнении Мари, я вспоминаю её рассказ: после последней операции, когда она едва могла говорить и подбирать слова, первым, что она вспомнила, была музыка к песне «Dangerous». Она постоянно напевала эту мелодию, и постепенно в памяти всплыл весь текст.

Утратив множество средств выражения чувств, одно Мари всё же сохранила: с ней осталась музыка. Музыка оказалась тем самым мостиком, что привёл её к словам, а слова сложились в песню.

Музыка и пение всегда служили для неё утешением и источником силы. О чём бы мы ни говорили – будь то радости и горести детских лет, успех, одиночество, борьба и желание победить болезнь, – музыка всегда служила для неё той рукой, за которую она держалась всю свою жизнь.

И Мари никогда не отпустит её.

* * *

ROXETTE БОЛЬШЕ НИКОГДА не отправится в турне в прежнем составе. Выступление в Южной Африке в феврале 2016 года оказалось для группы последним, хотя ожидалось ещё четырнадцать летних концертов в Европе.

Причина в том, что в апреле того года Мари упала и ударилась головой. Что послужило причиной падения, точно неизвестно, однако очевидно было одно: ей не под силу справляться с напряжением и стрессом, которые предполагает любое турне. К тому же ей стало тяжелее ходить. Ступню сводят судороги, нога подворачивается, и Мари уже не может обойтись без посторонней помощи, даже если нужно сделать всего пару шагов.

Больно осознавать, что карьера Roxette теперь уже окончательно в прошлом. Подумать только, мы ведь были такой классной группой! Новая пластинка, как мне кажется, – одна из лучших, записанных нами. Годы, которые мы провели вместе, пожалуй, без преувеличения можно считать чуть ли не лучшими в моей жизни. Было так весело! Я познакомилась со множеством людей по всему миру. А какой головокружительный успех! Я стала звездой мировой величины. Мне посчастливилось многое испытать, и все это уже никто не отнимет.

При этом завершение карьеры дарит мне некоторое облегчение. В последние годы нагрузки стало слишком много. Только сейчас я по-настоящему осознаю, под каким давлением находилась, а ведь стресса в моей жизни должно быть всё-таки как можно меньше.

Оглядываясь назад, могу сказать: наверное, стоило завершить гастрольную жизнь раньше. Но мне так хотелось сохранить своё я, оставаясь той личностью, которой я привыкла быть. Я очень рада, что мы с Пером рискнули попробовать ещё раз. Снова встретили поклонников со всего света. Окунулись в их любовь и почувствовали их поддержку.

Вот за это я чрезвычайно благодарна.

В этой книге я хочу быть полностью откровенной и говорить настолько искренне, насколько это возможно. Если уж быть честной до конца, то и мне, и моей семье сейчас приходится очень нелегко. Хорошо, что у меня всегда глаза на мокром месте, ведь слёзы облегчают страдания. Если запереть горе внутри себя, ощутить радость будет просто-напросто невозможно.

И всё же радость и, прежде всего, моё чёртово упрямство никуда не исчезли. Я никогда не сдамся, буду до последнего бороться за возможность радоваться и проявлять свою творческую натуру. Сейчас все мои силы уходят на то, чтобы снова нормально ходить. Недавно я попробовала одну штуку, которая помогает растягивать ступню и поддерживать ногу. Когда я выбирала ортез, меня спросили, какой именно мне бы хотелось иметь.

«Рокерский!» – сказала я в шутку, а они восприняли мои слова всерьёз. Теперь вот жду ортез из чёрной кожи!

Ко мне продолжают возвращаться слова, и у них очень сильная энергетика. Мне важно идти за ними, эти слова для меня – что-то вроде путеводной звезды. Они помогают мне вспомнить хорошее: ту любовь, что я испытываю к Микке, семье и самой жизни.

Я обожаю сидеть в нашем саду. Просто устраиваюсь ненадолго на солнышке – и ко мне возвращается сила. Я понимаю: несмотря ни на что я по-прежнему способна творить и делать то, что доставляет мне истинное удовольствие.

Нельзя застревать во тьме. До конца своих дней я собираюсь бороться за те светлые и прекрасные моменты, что отведены мне судьбой.

2016

Дискография

АЛЬБОМЫ

(РАННИЙ ПЕРИОД; СОЗДАНЫ В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С ДРУГИМИ АРТИСТАМИ)

MaMas Barn: Barn som Barn – 1982 г.

«Дети как дети»

СИНГЛЫ

(РАННИЙ ПЕРИОД; СОЗДАНЫ В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С ДРУГИМИ АРТИСТАМИ)

Strul: «Ki-i-ai-oo» – 1981 г.

MaMas Barn: «Mammas barn» – 1982 г.

«Мамочкины детки»

АЛЬБОМЫ (СОЛЬНАЯ КАРЬЕРА)

Het vind – 1984 г.

«Горячий ветер»

Den sjunde vågen – 1985 г.

«Седьмая волна»

Efter stormen – 1987 г.

«После бури»

Den ständiga resan – 1992 г.

«Постоянно в пути»

I en tid som vår – 1996 г.

«В такое время, как наше»

The Change – 2004 г.

«Перемена»

Min bäste vän – 2006 г.

«Мой лучший друг»

Nu! – 2013 г.

«Сейчас!»

СБОРНИКИ

(СОЛЬНАЯ КАРЬЕРА)

Äntligen Marie Fredrikssons bästa

1984-2000 – 2000 г.

«Наконец! Мари Фредрикссон, лучшее – 1984-2000»

Kärlekens guld – 2002 г.

(в комплекте пять первых сольных альбомов и компакт-диск с записью концерта в рамках турне «Äntligen Marie

Fredriksson Live!»)

«Золото любви»

Tid för tystnad – 2007 г.

«Время помолчать»

СИНГЛЫ

(СОЛЬНАЯ КАРЬЕРА)

«Ännu doftar kärlek» – 1984 г.

«Любовь по-прежнему благоухает»

«Het vind» – 1984 г.

«Горячий ветер»

«Den bästa dagen» – 1985 г.

«Лучший день»

«Silver i din hand» – 1985 г.

«Серебро в твоей ладони»

«Efter stormen» – 1987 г.

«После бури»

«Sparvöga» –1989 г.

«Воробьиный глаз»

«Så länge det lyser mittemot» – 1992 г.

«Пока напротив горит свет»

«Mellan sommar och höst» – 1993 г.

«Меж летом и осенью»

«Tro» –1996 г.

«Вера»

«I en tid som vår» – 1996 г.

«В такое время, как наше»

«Ber bara en gång» – 1997 г.

«Прошу лишь раз»

«Äntligen» – 2000 г.

«Наконец»

«Det som var nu»

(дуэт с Патриком Исакссоном) – 2000 г.

«То, что было только что»

«2: nd Chance» – 2004 г.

«Второй шанс»

«All About You» – 2004 г.

«Всё о тебе»

«A Table in the Sun» – 2004 г.

«Столик на солнце»

«Sommaräng» – 2006 г.

«Летний луг»

«Ingen kommer undan politiken»

(Complainte pour Ste. Catherine)

(промосингл) – 2006 г.

«Никому не скрыться от политики»

«Ordet är farväl» – 2007 г.

«Это слово» – «Прощай»

«Där du andas» – 2008 г.

«Там, где ты дышишь»

«Where Your Love Lives» – 2008 г.

(англоязычная версия песни «Där du andas»)

«Там, где живёт твоя любовь»

«Kom vila hos mig» – 2013 г.

«Приходи ко мне отдохнуть»

«Sista sommarens vals» – 2013 г.

«Последний вальс лета»

«Det är nu!» – 2014 г.

«Сейчас!»

АЛЬБОМЫ (ROXETTE)

Pearls of Passion – 1986 г.

«Жемчужины страсти»

Look Sharp! – 1988 г.

«Смотри в оба!»

Joyride –1991 г.

«Увеселительная поездка»

Tourism –1992 г.

«Туризм»

Crash! Boom! Bang! – 1994 г.

«Бум! Трах-бабах!»

Have a Nice Day – 1999 г.

«Хорошего дня»

Room Service – 2001 г.

«Обслуживание номеров»

Charm School – 2011 г.

«Школа обольщения»

Travelling – 2012 г.

«Путешествуя»

АЛЬБОМЫ РЕМИКСОВ

(ROXETTE)

Dance Passion – The Remix Album – 1987 г.

«Танцевальная страсть – сборник ремиксов»

СБОРНИКИ (ROXETTE)

Rarities –1995 г.

«Раритеты»

Don’t Bore Us – Get to the Chorus!

(Roxette’s Greatest Hits) – 1995 г.

«Не будьте занудами – лучше подпевайте!

(Лучшие хиты Roxette)»

Baladas en Español – 1996 г.

«Баллады на испанском»

The Ballad Hits – 2002 г.

«Хитовые баллады»

The Pop Hits – 2003 г.

«Поп-хиты»

A Collection of Roxette Hits

(Their 20 Greatest Songs!) – 2006 г.

«Сборник хитов Roxette (20 лучших песен)»

The Rox Box / Roxette 86-06 – 2006 г.

«Сборник песен 86-06»

XXX – The 30 Biggest Hits – 2014 г.

«ХХХ – 30 лучших хитов»

The Roxbox!

(A Collection of Roxette’s Greatest Songs) – 2015 г.

«Сборник песен (лучшие песни Roxette)»

КОНЦЕРТНЫЕ АЛЬБОМЫ (ROXETTE)

Live: Travelling the World – 2013 г.

«Живьём: Путешествие по миру»

СИНГЛЫ (ROXETTE)

«Neverending Love» – 1986 г.

«Бесконечная любовь»

«Goodbye to You» – 1986 г.

«Прощай»

«Soul Deep» – 1987 г.

«Из глубины души»

«I Want You»

(совместно с группой Ratata и Евой Дальгрен) – 1987 г.

«Хочу тебя»

«It Must Have Been Love

(Christmas for the Broken Hearted)» – 1987 г.

«Должно быть, это была любовь

(Рождество для разбитых сердец)»

«Dressed for Success» – 1988 г.

«Оденусь для успеха»

«I Call Your Name» – 1988 г.

«Произношу твоё имя»

«Chances» –1988 г.

«Шансы»

«Listen to Your Heart» – 1988 г.

«Прислушайся к своему сердцу»

«The Look» – 1989 г.

«Прекрасна»

«Dangerous» –1989 г.

«Опасная»

«It Must Have Been Love» – 1990 г.

«Должно быть, это была любовь»

«Joyride» –1991 г.

«Увеселительная поездка»

«Fading Like a Flower (Every Time You Leave)» – 1991 г.

«Вяну, словно цветок»

«The Big L.» – 1991 г.

«Большая Л.»

«Spending My Time» – 1991 г.

«Провожу время»

«Church of Your Heart» – 1992 г.

«Церковь твоего сердца»

«How Do You Do!» – 1992 г.

«Привет!»

«Queen of Rain» – 1992 г.

«Королева дождя»

«Fingertips ’93» – 1993 г.

«Пальчики’93»

«Almost Unreal» – 1993 г.

«Почти невозможно»

«Sleeping in My Car» – 1994 г.

«Занимаясь любовью в моей машине»

«Crash! Boom! Bang!» – 1994 г.

«Бум! Трах-бабах!»

«Fireworks» –1994 г.

«Фейерверки»

«Run to You» – 1994 г.

«Бегу к тебе»

«Vulnerable» –1995 г.

«Ранимая»

«The Look (‘95 remix)» – 1995 г.

«Прекрасна (’95 ремикс)»

«You Don’t Understand Me» – 1995 г.

«Ты меня не понимаешь»

«June Afternoon» – 1996 г.

«Июньский вечер»

«She Doesn’t Live Here Anymore» – 1996 г.

«Она здесь больше не живёт»

«Un Dia Sin Ti» – 1996 г.

«День без тебя»

«No Sé Si Es Amor» – 1997 г.

«Я не знаю, любовь ли это»

«Wish I Could Fly» – 1999 г.

«Жаль, что я не летаю»

«Anyone» –1999 г.

«Любой»

«Stars» –1999 г.

«Звёзды»

«Salvation» –1999 г.

«Спасение»

«The Centre of the Heart

(Is a Suburb to the Brain)» – 2001 г.

«Центр сердца

(это пригород разума)»

«Real Sugar» – 2001 г.

«Настоящий сахар»

«Milk and Toast and Honey» – 2001 г.

«Молоко, тост и мёд»

«A Think About You» – 2002 г.

«Без ума от тебя»

«Opportunity Nox» – 2003 г.

«Стучится возможность»

«One Wish» – 2006 г.

«Одно желание»

«Reveal» – 2007 г.

«Откроюсь»

«She’s Got Nothing On (But the Radio)» – 2011 г.

«На ней ничего (но играет радио)»

«Speak to Me» – 2011 г.

«Поговори со мной»

«Way Out» – 2011 г.

«Выход»

«It’s Possible» – 2012 г.

«Это возможно»

«The Sweet Hello, the Sad Goodbye» – 2012 г.

Сладкое «привет», грустное «прощай»

Песни, которые особенно много значили для Мари

«I’m A Believer», The Monkees – в детстве я смотрела телесериал с участием группы Monkees. Мне очень нравился ударник Микки Доленц. Этот сериал казался настоящим глотком свежего воздуха, принесённого из Большого Мира.

«Valleri», The Monkees – первый сингл, который я купила.

«Nights in White Satin», The Moody Blues – когда мы с Тиной впервые услышали эту песню, то разрыдались. Она показалась нам самым прекрасным из всего, что мы когда-либо слышали.

«Everything I Own», Bread – ещё одна песня, под которую мы с Тиной ревели, ведь она такая красивая.

«To Love Somebody», Bee Gees – как прекрасно их многоголосье. Эта песня всегда поднимает мне настроение.

«N o Milk Today», Herman’s Hermits – ещё одна песня в нашей с Тиной коллекции фаворитов. Мы влюбились в неё с первой ноты!

«I Never Loved a Man (The Way I Love You)», Aretha Franklin – не так много песен по-настоящему западают в душу, но вот эту я напевала часто и могу её использовать на распевках. Эта композиция очень много для меня значит.

«Revolution», The Beatles

«Helter Skelter», The Beatles

«I Want You (She’s So Heavy)», The Beatles – я была сражена, когда впервые увидела по телевизору битлов. Они пели «She Loves You»; я тогда была совсем маленькой. Я назвала здесь три их песни, в которых проявляется менее «прилизанная» сторона группы, что мне особенно нравилось. И я всегда была без ума от Джорджа Харрисона.

«Paint It Black», The Rolling Stones – я слушала их в те же годы, что и Beatles. И мне нравились обе группы; казалось, они идеально раскрывают ещё и разные стороны меня: более спокойную и более озорную. Мне был очень близок их стиль – такой крутой!

«Lookin’ Out My Back Door», Creedence Clearwater Revival – обожаю голос Джона Фогерти. У Creedence столько потрясающих песен, что невозможно выбрать какую-то одну.

«You Really Got Me», The Kinks – великолепный материал! Недавно я видела Рэя Дэвиса. Он пытался заговорить со мной, но из-за проблем со зрением я заметила его слишком поздно. Так жаль!

«Pinball Wizard», The Who – эта песня была совсем не похожа на остальные. Мне очень нравился этот стиль, но у меня никогда не хватало мужества попробовать нечто подобное. Лишь много лет спустя я отважилась на это.

«Get Up (I Feel Like Being a) Sex Machine», James Brown – я чуть не лишилась чувств, когда услышала эту песню. Мне было двенадцать, и я впервые оказалась на дискотеке. Никогда прежде не слышала ничего подобного. Как раз то, что мне было нужно. Эта песня делала меня счастливой.

«Purple Haze», Jimi Hendrix – он считался великим, пока я росла. Я обожала его музыку, поведение, одежду. Для меня он был образцом для подражания. Как же я переживала, когда он умер!

«Här kommer natten», Pugh Rogerfeldt – он невероятно много для меня значил. Я ездила на его концерт в Хальмстад. Тогда у него была бритая голова, и мне казалось, что это так круто. Мне ужасно нравился этот стиль. Спустя годы мы вместе исполнили несколько песен.

«Guldgruva», Pugh Rogerfeldt – эту песню я перепела в собственном стиле для альбома «Min bäste vän»[115], который вышел в 2006 году.

«Din bäste vän», John Holm – моя любимая песня Йона Хольма. Её я тоже перепела на свой лад в альбоме «Min bäste vän». Я была у него на подпевках, когда он в 1988 году записывал альбом «Verklighetens afton». Для меня это очень много значило. Йон писал потрясающие тексты.

«Tin Soldier», The Small Faces – великолепная песня. Именно она объединила нас с Пером. Мы считали её лучшей композицией за всю историю музыки.

«Blue», Joni Mitchell – эта певица вдохновляла меня. Пожалуй, «Blue» – моя самая любимая из её композиций. И мне нравится её манера игры на гитаре: все струны настроены на определённый аккорд – говорят, это так называемый открытый способ игры.

«Big Yellow Taxi», Joni Mitchell – ещё одна моя любимая композиция Джони Митчелл. Можно сказать, меня сформировало творчество двух исполнителей: Джони Митчелл и Джими Хендрикса. Они настолько разные – практически полные противоположности. Неудивительно: в этом моя натура Близнецов!

«Dream a Little Dream of Me», The Mamas & the Papas – у Касс великолепная манера исполнения.

«As Time Goes By», Billie Holiday

«Strange Fruit», Billie Holiday – в молодости я много слушала джаз. Покупала старые синглы, и среди них были и песни Билли Холидей. Боже, я буквально заслушивалась!

«All of Me», Ella Fitzgerald – она обладала удивительным талантом импровизации. Я знала назубок, как она исполняет эту песню.

«Blackberry Way», The Move – великолепная композиция, такая красивая!

«Get It On», T. Rex – я обожала всё творчество T. Rex, но эту песню любила больше всего.

«Everyday», Slade – это была первая баллада, которую я услышала в исполнении Slade. Как же всё-таки замечательно поёт Нодди Холдер!

«All the Young Dudes», Mott the Hoople – у Иэна Хантера очень необычный голос. А ещё он казался таким крутым в тёмных очках.

«I’m N ot in Love», 10cc – эту песню я впервые услышала на «Радио Люксембург». Думала, с ума сойду от восторга.

«You’ve Got a Friend», Carole King – невероятно проникновенный текст и волшебный голос.

«Without You», Harry Nilsson – какой голос!

«Dreamer», Supertramp – на концерте Supertramp я встретила свою первую любовь – Стефана.

«Owner of a Lonely Heart», Yes – мне всегда нравились Yes, у меня много их пластинок. Они часто экспериментировали и записывали инструментальные композиции. Этот хит я просто обожаю. Вокалиста зовут Джон Андерсон[116]!

«Mr. Blue Sky», ELO – с этой песней у меня связано очень много воспоминаний. Когда группа только появилась, их звучание было абсолютно новым, не похожим на то, что делали другие. Аранжировки казались очень нестандартными.

«All I Wanna Do», Sheryl Crow – классная певица. Очень её люблю.

«Stone Me Into the Groove», Atomic Swing – я с ума сходила от этой песни, когда она только появилась. Никлас Фриск отлично её исполняет. С ним мне очень хотелось бы спеть дуэтом.

«I Don’t Know What It Is», Rufus Wainwright – с творчеством Руфуса Уэйнрайта меня познакомил хороший друг. Голос Руфуса тут же запал мне в душу. Но тот мой друг ушёл из жизни; он был моложе, чем я сейчас. Поэтому теперь мне очень тяжело слушать эту песню, она навевает печальные воспоминания. И всё же она чудесна!

«N octurne in E Flat Major», Chopin – обожаю классическую музыку, особенно ту, которая исполняется на фортепиано.

Эти песни можно найти на сервисе Spotify в альбоме «Kärleken till livet». Для поиска наберите spotify: user: piratförlaget

Вкладка

Начало карьеры в Roxette.

В турне по Восточной Европе в 2011 году.

Мы много дурачились во время гастролей. Эту фотографию сделали во время промо-тура в 1989 году. Как же мне нравится выражение лица девочки на заднем плане!

Roxette на гастролях по Швеции в 1987 году.

Здесь мы в промо-туре по США. Помню, как я гордилась своей шляпой.

Мы с Пером на Красной площади в Москве в мае 1995 года.

Встреча Roxette и Bee Gees.

Мари на шоу в Вуллонгонге (Австралия), 23 февраля 2015 года. Причёска и макияж готовы… На гастролях учишься одному: ждать!

За кулисами с плюшевым мишкой, который приносит мне удачу, во время европейских гастролей в 2012 году.

Мы с Пером благодарим публику после концерта в Сан-Франциско в 2012 году. Фотографию сделала моя дочь Юсефин.

Мари умерла 9 декабря 2019 года вследствие болезни.

Моё шведское турне 2014 года. На клавишных – Микке.

Одна из немногих фотографий, где я ещё совсем маленькая.

Когда мне было семнадцать, я поступила на музыкальное отделение народной школы. Именно там я и решила целиком и полностью посвятить себя музыке.

Здесь я сижу с Роффе Нюгреном, директором шведской звукозаписывающей компании EMI, создателем Roxette и хорошим другом.

Я со своей свекровью Берит, или, как мы её называем, Мойе.

1998 год, Марбелья, во время записи альбома «Have A Nice Day».

На нашей лодке в стокгольмском архипелаге летом 2001 года. Мы решили немного прокатиться с нашими хорошими друзьями, среди которых – менеджер Roxette Мари Димберг.

Дома у моего брата Свена-Арне вместе с моими сёстрами Уллой-Бритт и Тиной.

С семьёй в Марбелье на Рождество 2015 года.

Однажды ко мне приехали все мои одногруппники из народной школы Свалёва. Как же я гордилась!

Сноски

1

Эйнар Юлин (1890-1976) – шведский художник, творивший в стиле примитивизма. Писал портреты, натюрморты и виды Стокгольма. – Прим. пер.

2

Швед. «Сейчас!» – Прим. пер.

3

Около миллиона евро. – Прим. пер.

4

Оса Гессле – супруга Пера Гессле, основателя группы Roxette, автора музыки (иногда в соавторстве с другими композиторами) и исполнителя некоторых песен. – Прим. пер.

5

Название фильма можно перевести со шведского как «Постоянно в пути». – Прим. пер.

6

«Det här ska bli den bästa dan i mitt liv» – строка из песни Мари Фредрикссон «Den bästa dagen». – Прим. пер.

7

Night of the Proms – серии концертов, которые ежегодно проводятся в Бельгии, Нидерландах, Германии и Испании (иногда также и в других европейских странах). В концертах принимают участие известные поп-группы и музыканты, которые выступают, как правило, совместно с симфоническим оркестром. – Прим. пер.

8

Анни-Фрид Лингстад – солистка группы АВВА. – Прим. пер.

9

Сконе – южная провинция Швеции. – Прим. пер.

10

Около пятнадцати тысяч евро. – Прим. пер.

11

Лимб – в католицизме – место пребывания не попавших в рай душ, не совпадающее с адом или чистилищем. – Прим. пер.

12

«Медиажурнал» – выходившая до 2006 года документальная программа, целью которой являлось исследование роли СМИ в Швеции и мире. – Прим. пер.

13

С англ. «Перемена». – Прим. пер.

14

С англ. «Прекрасная жизнь». – Прим. пер.

15

Приведён текст заглавной песни альбома – «The Change». – Прим. пер.

16

«Утаить слона в комнате» – делать вид, что не замечаешь очевидное. – Прим. ред.

17

Со швед. «Вера», «Любовь по-прежнему благоухает», «Если бы ты только видел меня сейчас», «Седьмая волна», «После бури», «Воробьиный глаз». – Прим. пер.

18

Юсси Бьёрлинг – шведский оперный певец. – Прим. пер.

19

С англ. «Валлери». – Прим. пер.

20

С англ. «Ночи в белом атласе». – Прим. пер.

21

Госпел – жанр духовной христианской музыки, появившийся в первой трети XX века в США. – Прим. ред.

22

«Если бы ты только видел меня сейчас». – Прим. пер.

23

С англ. «Вчера». – Прим. пер.

24

С англ. «Помечтай обо мне немного». – Прим. пер.

25

Со швед. strul – «затруднения, хлопоты, тяготы», pojkarna – «мальчишки». – Прим. пер.

26

С англ. «По мере того, как идёт время». – Прим. пер.

27

«Ki-i-ai-oo» – бессмысленный набор звуков; «Strul igen» (со швед.) – «Снова всё пошло не так». – Прим. пер.

28

Со швед. «Я одна, совсем одна, но я знаю, на что способна». – Прим. пер.

29

Игра слов: MaMa – первые буквы имён Мари и Мартина, при этом слово созвучно шведскому mamma – «мама»; barn – «дети», т. е. название группы можно перевести как «Детища Мари и Мартина». – Прим. пер.

30

С англ. «В какое-нибудь другое лето». – Прим. пер.

31

С англ. «Это просто случается». – Прим. пер.

32

В Европе Рождество отмечают в конце декабря. – Прим. пер.

33

С англ. «Должно быть, это была любовь». – Прим. пер.

34

С англ. «Ранимая». – Прим. пер.

35

С англ. «Провожу время». – Прим. пер.

36

Свободный город Христиания – самоуправляемая «страна внутри страны», возникшая в одном из кварталов Копенгагена, когда коммуна хиппи вселилась в заброшенные казармы. Датским Королевством и государственной полицией Христиания не контролируется, в связи с чем на её территории ведётся открытая торговля каннабисом. – Прим. ред.

37

Со швед. «Расставаться сложно». – Прим. пер.

38

С англ. «Акварель, размытая дождём». – Прим. пер.

39

Со швед. «Горячий ветер». – Прим. пер.

40

С англ. «Всю ночь напролёт» – Прим. пер.

41

Со швед. «Ночь за ночью». – Прим. пер.

42

Со швед. «Я всё отдам». – Прим. пер.

43

Со швед. «Рок в королевстве». – Прим. пер.

44

Со швед. «Пусть они поверят». – Прим. пер.

45

В Швеции начиная с ноября в ресторанах подают рождественский ужин, который представляет собой шведский стол с традиционными блюдами. Само Рождество шведы обычно встречают в кругу семьи, а в ресторан на рождественский ужин идут трудовым коллективом (аналог российского корпоратива, но без развлекательной программы) или с друзьями. – Прим. пер.

46

Со швед. «Седьмая волна». – Прим. пер.

47

Со швед. «Для тех, кто любит». – Прим. пер.

48

Со швед. «К неизвестным морям». – Прим. пер.

49

Со швед. «Лучший день», «Седьмая волна», «Дом у моря». – Прим. пер.

50

Со швед. «После бури». – Прим. пер.

51

Со швед. «Если бы ты только видел меня сейчас», «Только на один день» – Прим. пер.

52

Со швед. «Я сожгла твою фотографию». – Прим. пер.

53

«Я сожгла твою фотографию; тоска послужила горючим. Пламя было синим…» – Прим. пер.

54

Со швед. «Кофе и слёзы». – Прим. пер.

55

Со швед. «Sparvöga» – «Воробьиный глаз». – Прим. пер.

56

Речь идёт о песне «Den sjunde vågen» – «Седьмая волна». – Прим. пер.

57

Со швед. «Летучий голландец». – Прим. пер.

58

Со швед. «Некоторые ходят в дырявых башмаках». – Прим. пер.

59

Со швед. «Хватит теребить моё сердце». – Прим. пер.

60

Со швед. «Никто не может так, как ты», «Уходя, вернись». – Прим. пер.

61

С англ. «Жемчужины страсти». – Прим. пер.

62

С англ. «Из глубины души». – Прим. пер.

63

С англ. «Бесконечная любовь». – Прим. пер.

64

С англ. «Прекрасна». – Прим. пер.

65

Со швед. «Хочу рассказать тебе». – Прим. пер.

66

Со швед. «Опасная». – Прим. пер.

67

Со швед. «Смотри в оба!» – Прим. пер.

68

С англ. «Он прекрасен». – Прим. пер.

69

С англ. «Одурманен чувством». – Прим. пер.

70

С англ. «She’s Got the Loo» – «У неё есть унитаз». – Прим. пер.

71

С англ. «Прислушайся к своему сердцу». – Прим. пер.

72

Руины Боргхольмского замка – бывшая крепость на шведском острове Эланд, разрушенная пожаром в 1806 году. – Прим. пер.

73

С англ. «Должно быть, это была любовь (Рождество для разбитых сердец)». – Прим. пер.

74

С англ. «Увеселительная поездка». – Прим. пер.

75

С англ. «Привет, дурачок, я люблю тебя». – Прим. пер.

76

Со швед. «Привет, дурачок, я люблю тебя». – Прим. пер.

77

Группа Roxette стала второй в мире после британской Wham! получившей разрешение на выступление в Китайской Народной Республике. Концерт состоялся 19 февраля 1995 года и стал значимым событием для страны. Многие увидели в выступлении политический подтекст. За согласие выступить в Китае группа не только удостоилась похвалы, но и подверглась резкой критике. – Прим. пер.

78

С англ. «Один мир, одно единство». – Прим. пер.

79

С англ. «Занимаясь любовью» – строка из песни Roxette «Sleeping in my car». – Прим. пер.

80

С англ. «Вы готовы?» – Прим. пер.

81

С англ. «ДААА!» – Прим. пер.

82

С англ. «Триумф любви». – Прим. пер.

83

С англ. «Жду здесь». – Прим. пер.

84

С англ. «Моя забавная Валентина». – Прим. пер.

85

С англ. «Бум! Трах-бабах!» – Прим. пер.

86

Со швед. «В такое время, как наше». – Прим. пер.

87

Со швед. «Вера». – Прим. пер.

88

С англ. «Хорошего дня!» – Прим. пер.

89

С англ. «Обслуживание номеров». – Прим. пер.

90

С англ. «Молоко, тост и мёд». – Прим. пер.

91

С англ. «Оденусь для успеха». – Прим. пер.

92

«Polarpriset» («Polar Music Prize») – международная премия, присуждаемая за особые достижения в области музыки. Учреждена в Швеции в 1989 году как музыкальный аналог Нобелевской премии. – Прим. пер.

93

Рэйки – вид японской нетрадиционной медицины, в котором используется техника так называемого «исцеления путём прикасания ладонями». – Прим. ред.

94

«Егермейстер» – крепкий немецкий травяной ликёр. – Прим. ред.

95

Афазия – нарушение речи, связанное с повреждением коры головного мозга. – Прим. ред.

96

Со швед. «Последний вальс лета». – Прим. пер.

97

Около пяти тысяч евро. – Прим. пер.

98

С англ. «Любой». – Прим. пер.

99

С англ. «Большая Л.» (подразумевается «любовь»). – Прим. пер.

100

Около 2500 евро и 2700 евро соответственно. – Прим. пер.

101

С англ. «Без ума от тебя». – Прим. пер.

102

Лассе Бергхаген – выдающийся шведский певец, композитор и актёр. – Прим. пер.

103

С англ. «Вальсирующая Матильда». – Прим. пер.

104

С англ. «Вяну, словно цветок». – Прим. пер.

105

ПЭТ – позиторно-эмиссионная томография. – Прим. пер.

106

Со швед. «Den ständiga resan» – «Постоянно в пути». – Прим. пер.

107

Со швед. «Наконец». – Прим. пер.

108

Праздник середины лета (мидсоммар) – праздник, который выпадает на субботу между 20 и 26 июня (в Швеции отмечается канун этого дня, то есть пятница). – Прим. пер.

109

«Лежбище тюленей». – Прим. пер.

110

С англ. «Она ПО-ПРЕЖНЕМУ прекрасна». – Прим. пер.

111

Ага-эффект, или эффект эврики – момент внезапного понимания того, что человек не понимал ранее. – Прим. ред.

112

Это была только мысль, которая пришла Мари в голову. Песня «Инес в тишине» так и не была написана. – Прим ред.

113

Со швед. «Время помолчать». – Прим. пер.

114

Далекарлия (Даларна) – одна из провинций Швеции. – Прим. пер.

115

Со швед. «Мой лучший друг». – Прим. пер.

116

Джон Андерсон прекратил сотрудничество с Yes в 2008 году. – Прим. ред.

Content

Мари Фредрикссон, Хелена фон Цвейгберг
Любовь к жизни

Предисловие

«Только сейчас я могу произнести „опухоль мозга“». Рассказ Мари о болезни

Хельсингборг. Среда, 1 февраля 2014 года. Возвращение к истокам

«Я хотела увидеть всё – весь мир!» Рассказ Мари

«Внезапно мне начали даваться уравнения». Рассказ Мари

Дома у Мари, Юрсхольм, сентябрь 2014 года. В студии на чердаке

«Я всегда стремилась вперёд». Мари о сольной карьере

На кухне в Юрсхольме, январь 2015 года. Артист иного ранга

«Меня не узнавали». Мари о болезни

«В Roxette почти никто не верил». Рассказ Мари

Юрсхольм, январь 2015 года. Старые фотографии

«Я думала, у меня эмоциональное выгорание». Мари о болезни

Стокгольм, декабрь 2014 года. Рассматривая сценические костюмы

Вуллонгонг, Австралия, 23 февраля 2015 года. Важное решение

«Я жива – и это чудо». Мари о болезни

Смотровая площадка «Sydney Tower Eye», 25 февраля 2015 года. Важная встреча

«Вместе мы обрели силу». Рассказ Мари

Сиднейская опера, 25 февраля 2015 года. Важный вечер

Сидней, стадион «Quantas Arena», 27 февраля 2015 года. О разном

Юрсхольм, май 2015 года. Время помолчать. Рассказ Мари

Послесловие

Дискография

Песни, которые особенно много значили для Мари

Вкладка

Сноски