Иона Ризнич

Пушкин

© И. Ризнич, 2022

© ООО Издательство АСТ, 2022

Дизайн обложки Андрея Фереза

* * *

Самые известные стихи Александра Сергеевича Пушкина (отрывки)

Руслан и Людмила

…У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо – песнь заводит,

Налево – сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей…

Вещий Олег

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам,

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам;

С дружиной своей, в цареградской броне,

Князь по полю едет на верном коне…

«Я вас любил: любовь еще, быть может…»

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Моцарт и Сальери

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет – и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма…

«…гений и злодейство —

Две вещи несовместные…»

Пир во время чумы

…Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог…

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все сойдем под вечны своды —

И чей-нибудь уж близок час…

«Мчатся тучи, вьются тучи…»

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин…

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!..

«…Вновь я посетил…»

…Вновь я посетил

Тот уголок земли, где я провел

Изгнанником два года незаметных.

Уж десять лет ушло с тех пор – и много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я…

К жене

…Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

«Любви, надежды, тихой славы…»

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Эпитафия самому себе

Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,

С любовью, леностью провел веселый век,

Не делал доброго, однако ж был душою,

Ей-богу, добрый человек

«Мороз и солнце; день чудесный!..»

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный —

Пора, красавица, проснись:

Открой сомкнуты негой взоры

Навстречу северной Авроры,

Звездою севера явись!..

Стихи, написанные во время бессонницы

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздается близ меня,

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня…

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шепот?

Укоризна, или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовешь или пророчишь?

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…

Из романа «Евгений Онегин»

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример другим наука;

Но, боже мой, какая скука

С больным сидеть и день и ночь,

Не отходя ни шагу прочь!

Какое низкое коварство

Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

Когда же черт возьмет тебя!»

«Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;

Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,

Невольно в зеркало глядится

И узнавать себя стыдится;

Приятней, если он, друзья,

Завоет сдуру: это я!»

«Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей.

Разврат, бывало, хладнокровный

Наукой славился любовной,

Сам о себе везде трубя

И наслаждаясь не любя.

Но эта важная забава

Достойна старых обезьян

Хваленых дедовских времян:

Ловласов обветшала слава

Со славой красных каблуков

И величавых париков.

Рисунки А. С. Пушкина в рукописи «Евгений Онегин»

Телега жизни

Хоть тяжело подчас в ней бремя,

Телега на ходу легка;

Ямщик лихой, седое время,

Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать

И, презирая лень и негу,

Кричим: пошел! Е***на мать!

Но в полдень нет уж той отваги;

Порастрясло нас; нам страшней

И косогоры и овраги;

Кричим: полегче, дуралей!

Катит по-прежнему телега;

Под вечер мы привыкли к ней

И, дремля, едем до ночлега —

А время гонит лошадей.

К ***

«Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь».

Главные люди в жизни Александра Сергеевича Пушкина

1. Родители поэта Сергей Львович (1770–1848) и Надежда Осиповна Пушкины (1775–1836). В их доме будущий поэт получил начальное образование и познакомился с творчеством классиков всемирной литературы, преимущественно французской.

2. Арина Родионовна (1758–1828) – няня поэта, крепостная. В детстве рассказывала ему народные сказки, подсказав некоторые сюжеты будущих произведений. Делила с ним ссылку в Михайловском, всегда заботилась о поэте.

3. Козлов Никита Тимофеевич (1778 – не ранее 1851) – крепостной. Верный слуга Пушкина. Был с ним всю его жизнь с младенчества и до смерти. После дуэли внес раненого поэта в дом на руках, сопровождал гроб поэта к месту похорон.

4. Пушкин Василий Львович (1766–1830) – дядя поэта. Первым заметил необычайные способности племянника, организовал его зачисление в только что созданный Царскосельский Лицей.

5. Малиновский Василий Федорович (1765–1814) – первый директор Царскосельского Лицея. Хлопоты, связанные с войной 1812 года, подорвали его здоровье.

6. Энгельгардт Егор Антонович (1775–1862) – второй директор Лицея. Искренне пытался наладить контакт с юным Пушкиным – трудным подростком.

7. Дельвиг Антон Антонович (1798–1831) – поэт и издатель, лицейский друг Пушкина; «…никто на свете не был мне ближе Дельвига», – писал о нем Пушкин.

8. Пущин Иван Иванович (1798–1859) – декабрист, лицейский друг Пушкина. «Мой первый друг, мой друг бесценный…», – называл его Пушкин.

9. Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797–1846) – декабрист, лицейский друг Пушкина.

10. Вяземский Петр Андреевич (1792–1878) и Вяземская Вера Федоровна (1790–1886) – старшие друзья Пушкина. Заботились о нем, давали ему разумные советы.

11. Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) – талантливый поэт и наставник Пушкина.

12. Милорадович Михаил Андреевич (1771–1825) – генерал-губернатор Петербурга, герой войны 1812 года. Заменил поэту строгое наказание за вольнодумные стихи на достаточно мягкое: перевод по службе в провинцию. Убит во время восстания 1825 года.

13. Раевский Николай Николаевич (1771–1829) – генерал от кавалерии, герой войны 1812 года. Взял молодого Пушкина с собой в путешествие на воды и в Крым, где поэт смог поправить здоровье, подорванное разгульной столичной жизнью.

14. Раевский Александр Николаевич (1795–1868) – участник Отечественной войны 1812 года, приятель и соперник Пушкина, прототип главного героя романа «Евгений Онегин», адресат его знаменитого стихотворения «Демон».

15. Инзов Иван Никитич (1768–1845) – генерал от инфантерии, герой войны 1812 года. Начальник Пушкина в Кишиневе. По-отечески заботился о ссыльном поэте, наставлял его, уберегал от ошибок.

16. Воронцов Михаил Семенович (1782–1856) – граф, князь, генерал-губернатор Новороссии, герой войны 1812 года. Заподозрил Пушкина в любовной связи со своей женой и способствовал отправке его в северную ссылку.

17. Осипова Прасковья Александровна (1781–1859) – помещица села Тригорское, соседка Пушкина. Заботилась о ссыльном поэте, регулярно приглашала его в гости, не давая умереть от скуки. Предоставила в его пользование обширную библиотеку своего покойного отца.

18. Николай I Павлович (1796–1855) – император Всероссийский. Вернул Пушкина из ссылки. Назвал себя личным цензором поэта. Не разрешал ему выехать за рубеж, не давал ему длительный отпуск для издания журнала, принуждая жить в столице, что в конечном итоге и спровоцировало дуэль.

19. Плетнев Петр Александрович (1792–1865) – многолетний издатель и преданный друг Пушкина. Помогал поэту решать многие финансовые вопросы.

20. Хитрово Елизавета Михайловна (1783–1839) – верный друг Пушкина, любила поэта всей душой, утешала, успокаивала. Опекала Пушкина и его молодую жену. Умерла от горя спустя два года после смерти Пушкина.

21. Гончарова Наталья Николаевна (1812–1863) – жена Пушкина, первая красавица Петербурга. Любила поэта, терпеливо снося его непростой характер. За шесть лет брака родила ему четверых детей.

21. Уваров Сергей Семенович (1786–1855) – министр народного просвещения, сенатор, действительный тайный советник. Враждовал с Пушкиным и травил его, используя для этого цензуру.

22. Бенкендорф Александр Христофорович (1783–1844) – генерал от кавалерии; шеф жандармов и одновременно Главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии. Осуществлял надзор за вольнодумцем Пушкиным.

23. Дантес Жорж Шарль (1812–1895) – француз по происхождению, красавец-кавалергард, приемный сын голландского посланника Геккерна. Навязчиво ухаживал за Н. Н. Гончаровой. Смертельно ранил Пушкина на дуэли 27 января 1837 года.

Интересные факты из жизни Александра Сергеевича Пушкина

1. Пушкин приходился правнуком знаменитому арапу Петра Великого – Ибрагиму Ганнибалу, на которого был похож внешне. При смуглой коже и африканской внешности у поэта были светло-голубые глаза.

2. Из восьми детей родителей Пушкина выжили только трое.

3. До семи лет Пушкин был толстым неуклюжим мальчиком, мать насильно водила его гулять и заставляла бегать. Он прятался от нее в большой корзине в комнате бабушки.

4. Пушкин, как и его младший брат, обладал феноменальной памятью: раз услышав или прочитав текст, он мог без запинки повторить его.

5. Как и большинство детей дворян, Пушкин сначала заговорил на французском языке, а потом уже выучил русский. Свои первые стихи Пушкин тоже написал не на русском, а на французском языке, который, по общему в то время обычаю, был принят в качестве разговорного в доме его родителей.

6. В Лицее Пушкин близко общался с серийным убийцей Константином Сазоновым, который был слугой при лицейском лазарете и даже ухаживал за приболевшим Пушкиным.

7. В Лицее Пушкин занимал предпоследнее место по успеваемости, последним же был его друг Дельвиг. Пушкин совершенно не понимал математики и логики. Он с трудом освоил даже четыре основных математических действия, над делением – плакал горькими слезами.

8. Пушкин еще с молодости отрастил длинные ногти, напоминавшие когти. Старательно ухаживал за ними. Ноготь на мизинце был особенно длинный, и Пушкин заказал для него специальный футляр.

9. Петербургская гадалка мадам Кирхгоф предсказала молодому Пушкину многие события его жизни: длительную ссылку и гибель на дуэли от руки белокурого человека. Пушкин был крайне суеверен и верил в приметы и предсказания. В его жизни они действительно сбывались.

10. В молодости Пушкина дразнили «обезьяной» или «мартышкой» за экзотическую внешность и за то, что он был невысокого роста, очень подвижен и с трудом мог долго усидеть на месте.

11. Тяжело переболев, молодой Пушкин вынужден был обрить голову наголо и некоторое время носил парик. Впоследствии он не раз стригся «под ежик», особенно летом, в жару.

12. Пушкин был известен даже за рубежом. Однажды он встретил персидского поэта, который хорошо знал, кто такой Пушкин, и был рад встрече. Пушкинская «Пиковая дама» была переведена на французский язык и имела успех в Европе.

13. Пушкин страдал игроманией: он считал карты самой захватывающей из страстей и проигрывал огромные суммы. Однажды он, спустив все, поставил на кон пятую главу «Евгения Онегина» и тоже проиграл. Потом, к счастью, отыгрался.

14. За свою жизнь Пушкин тем или иным образом участвовал примерно в 90 дуэлях. Многие дуэли кончались примирением сторон. Пушкин крайне редко стрелял в противника, предпочитая разряжать пистолет в воздух.

15. Дуэлянт-Пушкин всегда ходил с тяжелой тростью весом примерно в пуд – 16 кг – специально тренируя руку, чтоб была сильной и не дрогнула.

16. Свою супругу Пушкин назвал «сто тринадцатой любовью».

17. Сосланный в унылое Михайловское, лишенный развлечений, Пушкин впал в депрессию и ленился бриться. Так он отрастил свои знаменитые бакенбарды.

18. Шесть лет своей жизни Пушкин провел в ссылке. Тогда поэт всерьез разрабатывал планы бегства за рубеж. Из Одессы – при помощи мореходов-контрабандистов, а из Михайловского – под видом слуги отъезжающего за границу соседа. Приметная внешность Пушкина помешала это сделать.

19. Писал Пушкин, как было принято в то время, гусиными перьями – вернее крохотными их огрызками, которые с трудом можно было удержать в пальцах. И перья эти он с остервенением грыз, когда нужная рифма не приходила. В качестве чернильницы он использовал любую подходящую емкость, например, банку из-под помады, то есть крема.

20. Процесс творчества полностью увлекал Пушкина. Если кто-то входил к нему в это время, он злился и даже мог швырнуть чем-то в вошедшего… Потом извинялся.

21. Однажды продавец ваксы купил у Пушкина одну его строчку «Светлее дня, темнее ночи…», с целью употребить ее для рекламы своего товара.

22. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» является вольным переводом оды древнеримского поэта Горация, которая, в свою очередь, восходит к древнеегипетскому тексту.

23. После публикации «Пиковой дамы» у молодежи стало модным делать в карточных играх ставки на тройку, семерку и туза.

24. Идею пьесы «Ревизор» Гоголю подсказал Пушкин, а главный герой этой комедии имеет много схожих с Пушкиным черт.

25. Знаменитую строчку «гений чистой красоты» Пушкин позаимствовал у Жуковского, употребившего этот образ в стихотворении «Лалла Рук».

26. Композитор Михаил Иванович Глинка в 1840-м году положил на музыку стихи Пушкина «Я помню чудное мгновенье…», адресованные Анне Керн, и посвятил свое музыкальное произведение ее дочери – Екатерине Керн, в которую был влюблен.

27. Пушкин крайне редко употреблял букву Ф. В «Сказке о царе Салтане» она встречается только в одном слове – флот. В «Полтаве» – только в словах «цифры» и «анафема».

28. Роман в стихах «Евгений Онегин» Пушкин создавал в течение семи лет, а стихотворение «Граф Нулин» написал за два утра и сразу отнес издателю: поэту срочно нужны были деньги, чтобы расплатиться с кредиторами.

29. В 1833 году Пушкин был принят в члены Российской Императорской Академии Наук. Он участвовал в девяти академических собраниях.

30. В честь Александра Сергеевича Пушкина был назван астероид (2208), открытый в 1977 году, а также кратер на Меркурии.

31. К началу 2022-го года на Земле жило около пятидесяти потомков поэта.

32. Только в России существует 18 музеев и памятных пушкинских мест. Еще 7 есть за пределами нашей страны. Во всем мире Александру Сергеевичу установлено около сотни памятников. Памятник Пушкину есть даже в Эфиопии, на нем написано «Нашему поэту».

33. Снимать фильмы по произведениям Пушкина в России начали практически сразу с появлением кинематографа. Только до революции было снято 52 фильма, из которых сохранилось 15.

34. Трагедия «Борис Годунов» была экранизирована 14 раз, повесть «Дубровский» – 11 раз, роман «Евгений Онегин» – 16 раз, «Капитанская дочка» – 13 раз, лидирует «Пиковая дама», перенесенная на экран 26 раз.

35. По произведениям Пушкина написано 8 балетов и 16 опер. Особенно смелым можно назвать композитора Цезаря Кюи: он создавал оперы даже по таким сложным для этого произведениям, как «Капитанская дочка», «Дубровский», «Кавказский пленник».

36. Парфюмерная фабрика «Новая заря» к столетию со дня смерти Пушкина выпустила духи «Бахчисарайский фонтан», «Сказка о рыбаке и рыбке», парный набор духов «Руслан и Людмила» и даже мужскую пудру «Евгений Онегин», в состав которой входили квасцы, останавливающие кровотечения при мелких порезах от бритья. У дам очень популярны были духи «Пиковая дама». Оригинален был дизайн флакона: на четырех его гранях были изображены игральные карты – тройка, семерка, туз и пиковая дама.

37. В Дагестане есть гора, которая официально называется Избербаш, а неофициально – Пушкин-Тау. Гора эта состоит из нагромождения скал, но с определенного места их хаос упорядочивается, складываясь в отлично узнаваемый профиль Пушкина.

Чем велик Александр Сергеевич Пушкин?

Этот человек, живший и писавший двести лет назад, по сути, создал современный русский язык. Литературный стиль «осьмнадцатого столетия», тяжеловесный, приземленный, даже несколько корявый и крайне искусственный, он заменил безукоризненно ритмизованной и музыкальной живой речью.

Сравните сами! Вот два примера, два стихотворения на одну и ту же тему, одно – Гавриила Романовича Державина, считавшегося первейшим российским поэтом до Пушкина, и другое – самого Пушкина.

Державин:

«Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид;

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полет его не сокрушит.

Так! – весь я не умру, но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить,

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить».

Пушкин:

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит».

Разница примерно такая же, как между перкуссией и звуками скрипки. У Державина – статика, а стихи Пушкина в движении; у Державина – рифмы и ритм, у Пушкина – музыка… У Державина мысль уловлена и зафиксирована, у Пушкина – мысль живая, свободная, находящаяся в полете…

Как это часто бывает с людьми талантливыми, человеком Пушкин был непростым. Он то воспарял к вершинам поэтического вдохновения, то убивал время, проигрываясь в карты и мертвецки напиваясь. Был он способен как на чистую одухотворенную любовь, так и на примитивную страсть.

Часто, особенно по молодости, он позволял себе шокирующие выходки, с большим трудом выстраивал отношения с окружающими, особенно с теми, кто был выше его по чинам. Были у него верные друзья, дружба с которыми длилась годами и кто искренне оплакал его безвременную кончину, но были и те, кто его люто ненавидел даже после смерти.

К счастью, знавшие Пушкина оставили очень много воспоминаний о нем, которые дают возможность воссоздать образ живого Пушкина, представить, каким он был…

Глава первая

Семья великого поэта

Вид На Немецкую слободу

Абрам Петрович Ганнибал

Лев Александрович Пушкин

Предки по отцовской линии

Пушкин гордился своей родословной и неоднократно писал на эту тему. Он считал своих предков истинными аристократами, честно служившими Отечеству.

Пушкины – очень древний род. По генеалогической легенде, он восходит к «мужу честну» Ратше, жившему в XII веке. Ратша (скорее всего, это славянская форма имени Ростислав) был тиуном, то есть управляющим великого князя киевского Всеволода Ольговича.

В 1146 году, после смерти Всеволода, жители Киева изгнали Ратшу, считая, что он обременил их слишком большими налогами. Ратша бежал в Новгород Великий. У него был единственный сын по имени Якун (славянская форма имени Иаков, очень распространенная в Киевской и Новгородской Руси). Этот Якун имел несколько сыновей. От них пошли многие боярские и дворянские фамилии России, в том числе Пушкины.

Первым историческим потомком легендарного Ратши можно считать Гаврилу Алексича, смелого витязя великого князя Александра Ярославича Невского, отличившегося в битве 1240-го года. Пушкин, написавший в стихотворении «Моя родословная»: «Мой предок Рача мышцей бранной/ Святому Невскому служил», – ошибся с хронологией, смешав Гаврилу Алексича с легендарным Ратшей, жившим на сто лет раньше.

При Иване Калите еще один предок Пушкина, Акинф Великий, участвовал в междоусобных княжеских распрях на стороне Твери. В 1338 году тверичи потерпели тяжелое поражение, и Ратшичи перебрались в Москву всем родом, как это было тогда в обычае. Они сразу заняли в среде московского боярства высокое положение, принеся с собой большое богатство в виде хорошего оружия, платья, лошадей, домашнего скота и рабов. Именно тогда племянник Акинфа Григорий Александрович Морхинин получил прозвище Пушка, по всей видимости, за пылкий, горячий нрав.

С тех пор генеалогия великого поэта прослеживается достаточно четко. Все его предки верой и правдой служили Отечеству, а по карьерной лестнице поднимались до должности стольника.

Родной прапрадед поэта, Петр Петрович, в XVII веке с отличием участвовал в войнах с турками и крымцами, за что пожалован был вотчиною. Однако не у всех Пушкиных отношения с властью складывались хорошо: «С Петром мой пращур не поладил /И был за то повешен им»[1] – Федор Пушкин был казнен в 1697 г. за участие в заговоре.

Прадед, живший в эпоху Петра I, Александр Петрович Пушкин, был сержантом гвардии и отличался смелостью, но, к сожалению, страдал душевным заболеванием и был невероятно ревнив. В припадке безумия он убил свою горячо любимую жену, а вскоре умер сам – от раскаяния и сокрушений о содеянном.

Дед поэта, Лев Александрович, был полковником артиллерии, капитаном гвардии. При вступлении на престол императрицы Екатерины II он остался верен Петру III и был посажен в крепость:

Мой дед, когда мятеж поднялся

Средь Петергофского двора,

Как Миних, верен оставался

Паденью Третьего Петра.

Попали в честь тогда Орловы,

А дед мой – в крепость, в карантин.[2]

В крепости Лев Александрович содержался два года, потом был оттуда выпущен по личному распоряжению Екатерины и всегда пользовался ее уважением.

Он так же, как его отец, отличался болезненной ревнивостью: приревновав жену к гувернеру, венецианскому подданному Меркади, Лев Александрович подверг обоих заточению в домашней тюрьме. Поговаривали, что его несчастная супруга умерла на соломе.

Сергей Львович, отец поэта, родился весной 1770 года. Получив, как и старший брат, светское воспитание, он был записан сперва в армию, затем в гвардию, а в 1817 году был уволен от службы в чине майора. С этих пор Сергей Львович уже никогда не служил, а вел праздную жизнь, переезжая из Москвы в Петербург, в Михайловское и обратно, не занимаясь ни семьей, ни имениями, которые своей беспечностью довел почти до разорения. Будучи скупым от природы, он воображал себя деловым человеком, однако не обладал нужными способностями, и его вечно все обкрадывали. Человек веселый и светский, он имел склонность к стихотворству, но не развивал ее, хотя и мог где-то в салоне блеснуть неожиданным экспромтом.

В ноябре 1796 года Сергей Львович женился на Надежде Осиповне Ганнибал – своей троюродной племяннице, внучке знаменитого арапа Петра Великого – Абрама Ганнибала, военного инженера и генерала.

Предки по материнской линии

Прадед поэта Абрам (Петр) Петрович Ганнибал родился в северной Абиссинии, примерно в 1697/1698 годах. Отец его был местным князьком и находился в вассальной зависимости от турок, которым восьмилетний Ибрагим был отдан как заложник вместе с другими знатными юношами. Мальчика из Абиссинии перевезли в Константинополь. В Россию он попал, когда Петр Великий приказал русскому посланнику достать для него нескольких способных мальчиков-арапов. Посланник хоть и не без труда, но все же исполнил поручение царя. По некоторым источникам, Ганнибал был выкраден из сераля благодаря подкупленному визирю.

Ибрагим был крещен в православие, причем сам царь был его восприемником (от него он и получил свое отчество), а крестною матерью стала жена польского короля. При крещении Ибрагиму дано было имя Петра, но он не хотел расстаться с прежним, и государь разрешил ему именоваться, по созвучию, Абрамом. Когда и почему принял он фамилию Ганнибал, точных указаний не имеется. В течение многих лет он именовал себя просто Абрам Петров, прозвище же Ганнибал закрепилось за ним лишь во второй половине жизни.

Ганнибал был женат дважды. Первым браком он женился на гречанке Евдокии Андреевне Диопер, дочери капитана галерного флота, но этот брак, продлившийся более десяти лет, оказался несчастливым и бездетным. Второй раз Ганнибал женился на дочери капитана местного полка Матвея фон-Шеберха, причем обвенчался с ней еще до официального развода с первой супругой. Вторая жена родила ему 11 детей, из которых сведения сохранились о пяти сыновьях и четырех дочерях.

Родной дед поэта, третий сын Ганнибала Осип (Яннуарий) Абрамович родился в 1744 году. Он служил в морской артиллерии и вышел в отставку в чине капитана второго ранга. Осип женился на Марии Алексеевне Пушкиной, которая родила ему сына, умершего во младенчестве, и в 1775 году дочь Надежду – мать поэта.

Супруги Ганнибалы были весьма несчастливы: прожив совместно с женой около четырех лет, Осип Абрамович сбежал от нее и, служа во Пскове, сошелся с помещицею Устиньей Ермолаевной Толстой, причем обвенчался с нею, дав священнику фальшивое свидетельство в том, что он вдов.

Поступив так легкомысленно, Осип Абрамович, с не меньшей опрометчивостью, дал Устинье Ермолаевне «рядную запись», в которой расписался в том, что получил от нее приданого на 27 000 с лишним рублей.

Эти необдуманные поступки превратили его жизнь в кошмар: Марья Алексеевна возбудила дело о двоеженстве мужа, а следом за ней Устинья Ермолаевна подала просьбу в суд о взыскании с него 27 000 рублей. Тщетно Осип Абрамович доказывал, что женился вторично, будучи уверен в смерти первой супруги, и что не только не получал от Толстой никакого приданого, дав ей фальшивую рядную запись, но что сам издержал на ее прихоти до 30 000 рублей. Судебная волокита тянулась вплоть до его смерти, изрядно портя жизнь всем участникам конфликта.

Осип Абрамович скончался осенью 1806 г. «от следствий невоздержной жизни». Марья Алексеевна пережила его на одиннадцать лет. Похоронили супругов рядом в Святогорском монастыре.

Мать Пушкина, Надежда Осиповна, жила большей частью с матерью. Выросла она красивой смуглянкой, хорошо воспитанной и умеющей держать себя в обществе, но очень нервной и подверженной депрессиям. В периоды душевного подъема Надежда Осиповна блистала в свете, казалась веселой и жизнерадостной, а когда на нее находила хандра, могла неделями не выходить из спальни, пренебрегая элементарными гигиеническими процедурами. Друзья прозвали ее «прекрасной креолкой» или «прекрасной африканкой», а враги грубее – арапкой.

Жили Пушкины в Немецкой слободе в доме, принадлежавшем коллежскому регистратору Ивану Васильевичу Скворцову. Немецкая слобода, хоть и была изрядно удалена от центра, по чистоте и опрятности считалась одним из лучших районов города.

Из сохранившегося плана видно, что в 1799 году владение Скворцова было застроено каменными и деревянными зданиями, из которых последние выходили на Немецкую улицу, а два каменных здания находились во дворе; одно из них – очень большое – служило для хозяйственных нужд, а другое, в котором, вероятно, и жили Пушкины, имело в длину около двадцати метров. К нему была приделана деревянная постройка, вероятно, сени, а перед домом был разбит садик. За домом этим находился еще один небольшой сад.

Все эти строения сгорели в 1812 году.

Надежда Осиповна не любила подолгу жить на одном и том же месте, поэтому Пушкины часто переезжали. С именем Пушкиных связано несколько адресов в Москве: в одном только Харитоньевском переулке семья Пушкиных сменила три адреса.

Россия в год рождения Пушкина

Рождение Александра Пушкина пришлось на время правления Павла I (1754–1801). Павел Петрович взошел на престол в 1796 году после скоропостижной кончины Екатерины Великой и немедленно принялся все менять: освободил политических заключенных, но отправил в ссылку большинство фаворитов своей матери. Восстановил систему Петровских коллегий, но в то же время сузил права дворянства и ввел телесные наказания для представителей свободных сословий, восстановил применение пыток во время следствия. Опасаясь распространения идей Французской революции, Павел I запретил выезд молодых людей за границу, импорт книг и даже нот, да к тому же закрыл все частные типографии. Регламентация жизни доходила до того, что устанавливалось время, когда в домах полагалось тушить огни. Специальными указами некоторые слова русского языка изымались из официального употребления и заменялись на другие. Так, среди изъятых были слова «гражданин» и «отечество», замененные на «обыватель» и «государство» соответственно. Император объявил войну круглым шляпам, оставив их только при крестьянском и купеческом костюме. Даже дети вынуждены были носить неудобные треуголки, косы, букли, башмаки с пряжками. Едущим в карете было предписано при встрече особ императорской фамилии, останавливаться и выходить из кареты, ступая прямо в грязь. В случае неисполнения, карету и лошадей отбирали в казну, а лакеев, кучеров, форейторов, наказав телесно, отдавали в солдаты.

Мелочные, бессмысленные вмешательства в сложившийся быт терзали и раздражали людей, поэтому Павел был крайне непопулярен.

У императора появились свои фавориты – полные противоположности просвещенным вельможам екатерининских времен. Самыми известными являются Иван Павлович Кутайсов, который начинал как личный камердинер и брадобрей наследника, а после его восшествия на престол был награжден титулом и землями; и Алексей Андреевич Аракчеев – сын бедного помещика, генерал от артиллерии, который был человеком малокультурным и грубым, но зато кристально честным и исполнительным. Из-за его склонности к казарменной дисциплине и злоупотреблениями телесными наказаниями возник даже термин «Аракчеевщина».

Позором России было крепостное право, фактически – рабство, принимавшее самые уродливые и жестокие формы. Так одна тульская помещица, женщина крайне набожная, была охотница до щей с бараниной, и когда кушала их, то велела сечь перед собой варившую их кухарку не потому, что она дурно варила, а так, для возбуждения аппетита. Княгиня Голицына, кавалерственная дама[3], частенько приказывала пороть своих крепостных не за провинности, а ради развлечения.

У некоторых помещиков подвалы были заполнены орудиями пыток, наподобие тех, что использовали инквизиторы. Они нужны были для того, чтобы помещики могли самостоятельно проводить дознания и судить своих мужиков.

Крепостные девушки часто использовались помещиками для сексуальных утех. Если они рожали детей от барина, то эти дети становились крепостными собственных же отцов.

Глава вторая

Детство Пушкина

Усадьба в Захарово

Лев Сергеевич Пушкин

Ольга Сергеевна Павлищева (Пушкина)

Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве в 1799 году, в четверг 26-го мая по старому стилю, то есть 6 июня по новому стилю. Это был день Вознесения.

Крестили младенца в Елоховском соборе двух недель от роду. Восприемниками стали сенатор, действительный тайный советник, граф Артемий Иванович Воронцов, и бабушка поэта по отцу вдова Ольга Васильевна Пушкина. Родившийся 26 мая Пушкин, по общему обычаю, был назван именем того святого, которого почитают в ближайший к рождению младенца день: 2 июня чтят память Александра, архиепископа Константинопольского.

Конечно, приглашая в кумы сенаторы Воронцова Пушкины надеялись на его покровительство, но уже осенью 1800-го года Павел Первый уволил от службы большую группу сенаторов (всего 25 человек), и в их числе графа Воронцова.

Братья и сестры поэта

Рождаемость в России в конце XVIII – начале XIX века была высокой, но крайне высока была и детская смертность. Из восьми детей Сергея Львовича и Надежды Осиповны, кроме Александра, выжили дочь Ольга (в замужестве Павлищева), и сын Лев. Остальные дети – Павел, Николай, Михаил, Платон и София – умерли в младенческом возрасте. Сейчас об этом страшно читать, но в начале XIX века такой процент умерших и выживших детей был вполне обычен. Может быть поэтому Пушкины, как и большинство родителей, старались слишком сильно к детям не привязываться, держались отстраненно, перепоручая их мамкам да нянькам.

От самого рождения до вступления в Царскосельский лицей Александр был неразлучен с сестрой Ольгой Сергеевной, которая только годом была его старше. Детство они провели вместе. Ей Пушкин посвятил юношеское стихотворение «К сестре», которое написал в 1814 году в Лицее, причем сравнил это учебное заведение с монастырем, а себя – с молодым монахом. Уже после окончания Лицея поэт вспоминал, обращаясь к Ольге: «Ты помнишь, милая, – зарею наших лет, / Младенцы, мы любить умели…»

Ольга, по мужу Павлищева, оставила бесценные воспоминания, описав ранние годы жизни поэта.

Младший брат Пушкина – Лев – был баловнем в семье.

Общение Пушкина с братом продолжалось всю жизнь. Льву Сергеевичу посвящены стихотворения Пушкина, выражающие искреннюю любовь и привязанность: «Брат милый, отроком расстался ты со мной» (1823), «Послание к Льву Пушкину» (1824) и другие произведения.

В период ссылки Александра в Кишинев и Одессу в 1820–1824 годах брат Лев часто выполнял его многочисленные поручения, связанные с издательскими, литературными и личными делами. Но беспечный, безалаберный и легкомысленный, Лев Сергеевич лишь окончательно запутал денежно-издательские дела брата. Как и Александр, Лев обладал феноменальной памятью. Когда молодой Пушкин написал очень смешную, но нескромную «сказку для взрослых» «Царь Никита и сорок его дочерей», то прочел ее брату, а потом рукопись уничтожил. Текст был восстановлен благодаря памяти Льва.

Был еще и брат Николай, но он очень рано умер. Пушкину тогда было всего восемь лет, но братика он запомнил. Уже взрослым он рассказывал своему другу Нащокину, как они с братом ссорились, играли, а когда малютка заболел, Пушкину стало его жаль, он подошел к кроватке с участием; больной, братец, чтобы подразнить его, показал ему язык и вскоре затем умер.

Да и сам Саша Пушкин крепким здоровьем не отличался. Он часто болел, порой опасно. Так совсем маленьким он перенес пневмонию, которая в те времена часто оказывалась роковой.

Обычаи в доме Пушкиных

Современники характеризовали Пушкиных как взбалмошное семейство. Сергея Львовича считали приятным собеседником, на манер старинной французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе человеком самым пустым, бестолковым и бесполезным и особенно безмолвным рабом своей жены[4]. Последняя была женщина не глупая, но эксцентрическая, вспыльчивая, до крайности рассеянная.

Хорошей хозяйкой Надежда Осиповна не была. Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатые старинные мебели, в другой пустые стены, даже без стульев; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, ветхие рыдваны с тощими клячами, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана[5].» Когда у Пушкиных были гости, то всегда приходилось посылать к соседям за приборами: своих недоставало. Все в хозяйстве шло кое-как, не было взыскательного внимания хозяйки, провизия была несвежая, готовка дурная.

Дельвиг, собираясь на обед к Пушкиным, писал Александру Сергеевичу:

«Друг Пушкин, хочешь ли отведать

Дурного масла, яиц гнилых, —

Так приходи со мной обедать

Сегодня у своих родных».

Домашнее воспитание

Отец Пушкина, Сергей Львович, был человек от природы добрый, но вспыльчивый. При малейшей жалобе гувернеров или гувернанток он сердился и выходил из себя, но гнев его скоро остывал. Он забывал о произошедшем, выкидывал проблему из головы. Вообще Сергей Львович не любил заниматься домашними делами и воспитанием детей; все была предоставлено Надежде Осиповне. А вот у нее характер был не из легких!

Никогда не выходя из себя, не возвышая голоса, Надежда Осиповна умела дуться по дням, месяцам и даже годам. Поэтому дети, предпочитая взбалмошные выходки и острастки Сергея Львовича игре в молчанку Надежды Осиповны, боялись ее несравненно более, чем отца.

Александру в детстве доставалось от нее гораздо больше, чем другим детям. Надежда Осиповна его не любила. Порой мать придумывала для сына странные и необычные наказания. Так, чтоб отучить его в детстве от привычки тереть руки, она завязала ему руки назад на целый день, проморив голодом. Мальчик терял носовые платки, так она объявила: «Жалую тебя моим бессменным адъютантом», и подала ему курточку, к которой носовой платок был пришит наподобие аксельбанта. Эти «аксельбанты» менялись в неделю два раза; при аксельбантах она заставляла его и к гостям выходить. Конечно, это было очень унизительно, но результата она достигла: Александр перестал и ладони тереть и платки терять.

За детьми следили дядька-воспитатель Никита Козлов, кормилица Ульяна и няня Арина Родионовна. О первой ничего не известно, а вот вторая обладала незаурядным умом и душевной чуткостью. Неграмотная, она наизусть знала огромное количество народных сказок и песен, которые очень любили слушать дети.

Дядька Никита Козлов тоже был хорошим сказителем и состряпал однажды из народных сказок нечто вроде баллады о Соловье-разбойнике, богатыре Еруслане Лазаревиче и царевне Миликтрисе Кирбитьевне. Поэту он был предан всю жизни, до самой смерти Пушкина.

Детство поэта

До шестилетнего возраста Александр, рос толстым, неуклюжим и замкнутым мальчиком. Он был небольшого роста, кудрявый, с африканскими чертами лица. Мальчик выглядел рохлей и замарашкой, одежда на нем сидела нескладно и быстро пачкалась.

Его нелюдимость и нежелание общаться со сверстниками приводили в отчаяние его мать. Она почти насильно водила его гулять и заставляла бегать, но он охотнее оставался с бабушкой Марьей Алексеевной, которая его очень любила. Мальчик часами мог наблюдать, как та занималась рукоделием.

Но даже любящая бабушка отмечала странный характер мальчика и порой жаловалась знакомым: «Не знаю, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком; то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернется и расходится, что его ничем и не уймешь; из одной крайности в другую бросается, нет у него средины. Бог знает, чем все это кончится, ежели он не переменится»[6].

И Александр переменился! Достигнув семилетнего возраста, он стал резв и шаловлив. И снова бабушка была неспокойна, выговаривая ему: «ведь экой шалун ты какой, помяни ты мое слово, не сносить тебе своей головы».[7]

После семи лет воспитание будущего поэта было вверено иностранцам – гувернерам и гувернанткам. Первым воспитателем был французский эмигрант граф Монфор, человек умный, образованный, способный музыкант и недурной живописец; потом некий Русло, которого вспоминали как капризного самодура, мнившего себя поэтом. Преемник Русло, Шедель, свободные от занятий с детьми досуги проводил в передней, играя с дворней в дурачки, за что, в конце концов, и получил отставку. Помните из «Евгения Онегина»: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь…». Это явно воспоминания о собственном детстве.

Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению. Не довольствуясь тем, что ему давали, он часто забирался в кабинет отца и читал другие книги – взрослые. Библиотека же Сергея Львовича состояла из французских классиков и философов XVIII века. Ребенок проводил в отцовском кабинете бессонные ночи. Читал он очень быстро и буквально «проглатывал» книги одну за другой. А это все было вовсе не детское чтение: уже девяти лет он любил читать Плутарха, Гомера, Вольтера и Руссо…

К тому же Пушкин был одарен удивительной памятью: стоило ему один раз что-либо прочесть, как он запоминал прочитанное накрепко. На одиннадцатом году он уже знал наизусть все книги из домашней библиотеки.

Эта же феноменальная память помогала ему не зубрить уроки: если учитель спрашивал первой сестру, то Саша, отвечая вторым, мог повторить все слово в слово. А вот если учитель спрашивал его первым – то он молчал, не в силах произнести ни слова.

Пушкины любили проводить вечера за чтением вслух. Сергей Львович выразительно читал детям комедии Мольера. Иногда их разыгрывали по ролям. Со временем Александр сам стал упражняться в писании подобных же комедий, пока еще на французском языке.

Восьмилетний Пушкин написал стихотворную шуточную поэму «Толиада», где описал битву между карлами и карлицами. Пушкин прочел гувернеру начальное четырехстишие, но вместо одобрения француз довел ребенка до слез, осмеяв безжалостно всякое слово этого четырехстишия. Кроме того, он нажаловался матери поэта, обвиняя ребенка в лености и праздности. Разумеется, в глазах Надежды Осиповны дитя оказалось виноватым, а самодур-учитель – правым, и она наказала сына, а учителю прибавила жалования. Оскорбленный мальчик разорвал и бросил в печку свои первые стихи.

Наученный горьким опытом, он более не показывал стихи гувернерам, а развлекал своими пьесами любимую сестру Оленьку. Именно Ольга стала его первым слушателем, причем весьма придирчивым. Однажды сестренка освистала комедию, написанную по-французски своим братиком, сочтя ее чересчур уж похожей на комедии Мольера.

Русской грамоте выучила Александра бабушка Марья Алексеевна; потом учителем русского был некто Шиллер; и, наконец, до самого поступления Александра в Лицей – священник Мариинского института Александр Иванович Беликов, довольно известный тогда своими проповедями. Он, обучая детей Пушкиных закону Божию, попутно учил их русскому языку. Но даже при поступлении в лицей Пушкин все еще довольно плохо писал по-русски.

Еще Беликов учил детей арифметике. Арифметика давалась Саше крайне тяжело, и часто над первыми четырьмя правилами, особенно над делением, заливался он горькими слезами.

Известно, что в детстве Пушкин обучился и основам английского языка, но эти знания были далеки от совершенства. Особенно плохо обстояли дела с произношением. Пушкин, уже взрослым, легко мог читать английский текст и понимал его, но говорить не мог.

Кроме того, родители возили детей на уроки танцев, или «танцевания», как тогда говорили, и на детские балы к знаменитому Петру Андреевичу Иогелю, научившему танцевать несколько поколений москвичей.

Пушкины постоянно жили в Москве, но на лето уезжали в деревню Захарьино (Захарово), принадлежавшую бабушке Марии Алексеевне, верстах в сорока от Москвы. Здесь частенько звучали русские песни, прибаутки, устраивались праздники, хороводы.

Сохранился анекдот, описывающий один из эпизодов той деревенской жизни.

В Захарове жила у них в доме одна дальняя родственница, молодая помешанная девушка, жившая в особой комнате. Кто-то придумал, что ее можно вылечить испугом. Раз маленький Пушкин ушел в рощу, где любил гулять: расхаживал, воображал себя богатырем и палкою сбивал верхушки и головки цветов, а вернувшись домой, увидел свою несчастную родственницу в слезах, растрепанную и встревоженную.

– Братец, меня принимают за пожар! – прокричала она ему. Оказывается, в ее комнату провели кишку пожарной трубы, чтобы в лечебных целях напугать девушку.

Удивительно, что маленький мальчик оказался куда умнее взрослых и сообразил, как успокоить бедняжку. Тотчас сообразив в чем дело, Пушкин начал уверять ее, что она напрасно так думает, что ее сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также из трубы поливают.[8]

Окружение Пушкиных

В доме Пушкиных нередко бывали Карамзин, Жуковский, Дмитриев и другие известные писатели того времени. Писал стихи и дядя Александра – Василий Львович Пушкин, человек умный и интеллигентный. Он рано обратил внимание на дарование племянника.

Мальчик выказал неподдельный интерес к этим даровитым людям. Будучи всего лишь пяти лет от роду, он уже понимал, что Николай Михайлович Карамзин – не то что другие. Обычно неусидчивый Сашенька мог подолгу молча сидеть, вслушиваясь в разговоры поэтов. Однако мог и надерзить! Рано проявилась в нем черта, которая и впоследствии не раз вредила Пушкину: он не умел промолчать в ответ на обидное замечание, кем бы таковое ни было сделано, отвечая каждый раз резко и остроумно. Так, однажды прославленный поэт Дмитриев, характеризуя африканскую внешность пятилетнего Сашеньки, сказал: «посмотрите, какой арабчик!». Дитя рассмеялось и, оборотясь ко взрослым, проговорило скоро и смело: «Зато не рябчик!». Дмитриев же, переболевший оспой, был рябым. [9] К счастью, оценив экспромт, пожилой поэт в тот раз лишь добродушно рассмеялся.

Но подобные шалости далеко не всегда сходили с рук мальчику! Частенько его наказывали за дерзость. Это была одна из причин, по которым Надежда Осиповна не слишком привечала своего строптивого старшего сына, предпочитая ему покладистого и милого Левушку. Поэтому когда в 1811 году пришло время молодому Пушкину ехать в Петербург для поступления в лицей, он покинул отеческий кров без малейшего сожаления, за исключением печали от разлуки с сестрой, которую он всегда любил.

«Видел я трех царей…»

Чтобы понять творчество Александра Сергеевича Пушкина, необходимо учитывать, в какое время он жил. «Видел я трех царей» – полушутливо написал Пушкин. В течение всей его жизни в России действительно сменилось три правителя. Павел Первый был задушен и забит насмерть тяжелой табакеркой в собственной спальне в Михайловском замке в марте 1801 года. Лицо императора было так изуродовано, что труп пришлось несколько часов гримировать, чтобы можно было выставить его для прощания. Покойник в гробу выглядел раскрашенным, как кукла. Народу объявили, что император скончался скоропостижно от апоплексии. Наследником престола стал старший сын Павла Александр Первый, получивший прозвание Благословенный. В первую половину своего царствования Александр стремился реформировать Россию, сделать страну более современной. Но на кардинальные перемены он не решался и не собирался никак ограничивать самодержавие. В это время проявил себя талантливый государственный чиновник, законотворец Михаил Михайлович Сперанский, составивший капитальный план преобразования государственной машины и свод законов Российской империи. Но когда, по завершении своего труда, Сперанский принялся настаивать на реформах, Александр засомневался в их необходимости и отправил его в ссылку.

Вторая половина царствования Александра Первого отличалась крайней реакционностью. Советником императора стал любимец его отца граф Аракчеев – фанатик армейской дисциплины.

Глава третья

Лицейские годы

Императорский Царскосельский лицей

Егор Антонович Энгельгардт

Екатерина Николаевна Мещерская

Правление Александра Первого стало временем культурного расцвета России. На рубеже XVIII и XIX веков господствовал стиль классицизм – простой и благородный. Возводили величественные здания архитекторы Воронихин, Монферран, Росси… Именно во времена Пушкина в Петербурге были построены такие знаменитые здания, как Казанский собор, Исаакиевский собор, Александринский театр… Художники Лосенко, Рокотов, Боровиковский, Левицкий создавали полотна на героические античные и библейские сюжеты. Большой театр в Санкт-Петербурге стал площадкой для роскошных оперных и балетных постановок.

Развивались литература и история. Николай Михайлович Карамзин написал «Историю Государства Российского» с древнейших времен и до Смутного времени… Огромен вклад в становление русской литературы Гавриила Романовича Державина – поэта, государственного деятеля, сенатора, академика. В то время писал свои басни Иван Крылов. Поэты Батюшков, Жуковский, Дмитриев слагали стихи, но язык этих стихов все же был еще языком восемнадцатого века и сильно отличался от современного.

В первый период своего царствования Александр Первый много внимания уделял развитию культуры и образования. К существующему Московскому университету добавилось еще несколько новых высших и средних учебных заведений, включая знаменитый Царскосельский Лицей.

Царскосельский Лицей

Императорский Царскосельский Лицей был основан по указу Александра I, подписанному в августе 1810 года. Он предназначался для обучения дворянских детей. Программа Лицея была разработана сторонником реформ графом Сперанским и была ориентирована на подготовку прогрессивных государственных чиновников. В Лицей принимали детей 10–14 лет; прием осуществлялся каждые три года. Во время учебы Пушкина Лицей находился в ведении Министерства народного просвещения.

Продолжительность обучения составляла 6 лет. Изучали следующие дисциплины:

• нравственные (Закон Божий, этика, логика, правоведение, политическая экономия);

• словесные (российская, латинская, французская, немецкая словесность и языки, риторика);

• исторические (российская и всеобщая история, география);

• физические и математические (математика, начала физики и космографии, математическая география, статистика);

• изящные искусства и гимнастические упражнения (чистописание, рисование, танцы, фехтование, верховая езда, плавание).

Лицейское образование приравнивалось к университетскому, выпускники получали гражданские чины 14-го – 9-го классов. Для желавших поступить на военную службу проводилось дополнительное военное обучение.

Отличительной чертой Царскосельского Лицея был запрет телесных наказаний воспитанников, закрепленный в лицейском уставе. Вместо этого провинившихся на некоторое время запирали в карцер. Впрочем, и это наказание применялось редко.

На тридцать мест в Лицее оказалось куда больше желающих. В итоге кому-то помогло поступить знатное происхождение: Александр Горчаков – Рюрикович! Кому-то – высокие чины родителей: отец Модеста Корфа был генералом; отец Аркадия Мартынова – директором департамента народного просвещения, да и сам 10-летний Аркадий был крестником министра Сперанского. Родственники Вильгельма Кюхельбекера и Федора Матюшкина пользовались покровительством вдовствующей императрицы. В семье Ивана Пущина было десять детей. Престарелый дед-адмирал привел двух внуков: кто выдержит экзамен – тому и учиться. Выдержали оба, и тогда жребий пал на старшего, Ивана. Только Владимир Вольховский, сын бедного гусара из Полтавской губернии, шел без протекции, но как лучший ученик Московского университетского пансиона. Пушкин поступил в Лицей благодаря ходатайству заботливого дяди Василия Львовича, умевшего завязывать нужные связи и близко знакомого с самим Сперанским.

Открытие Лицея

Лицей был открыт 19 октября 1811 года. Этот день впоследствии отмечался выпускниками как «День Лицея».

В день открытия лицея имело место пышное торжество. В придворной церкви служили обедню и молебен с водосвятием. Будущие лицеисты на хорах присутствовали при служении. После молебна духовенство со святой водою пошло в лицей, где окропило все заведение.

В зале между колоннами поставлен был большой стол, покрытый красным сукном, с золотой бахромой. По правую сторону стола стояли в три ряда лицеисты, директор, инспектор и гувернеры; по левую – профессора и другие чиновники лицейского управления. Император Александр явился в сопровождении членов семьи: с ним была его красавица-супруга, мать – вдовствующая императрица, младший брат и сестра. Поприветствовав все собрание, царская фамилия заняла кресла в первом ряду. Министр сел возле царя.

Среди общего молчания началось чтение. Тогдашний директор департамента министерства народного просвещения Мартынов тонким голосом прочел манифест об учреждении Лицея.

Затем выдвинулся на сцену директор Василий Федорович Малиновский. Он был очень бледен и тихим голосом, запинаясь, прочел по бумажке речь, которую смогли расслышать далеко не все. Смущался он вот из-за чего: Василий Федорович речь читал не свою. Сочиненное им сочли неподходящим и в последний момент вручили директору другой листок.

Как был обустроен Лицей?

Для Лицея был отведен огромный четырехэтажный флигель Царскосельского дворца. На нижнем этаже располагались хозяйственные помещения, квартиры инспектора, гувернеров и некоторых других чиновников; на втором этаже – столовая, больница с аптекой и конференц-зал с канцелярией; на третьем – рекреационная зала, классы, кабинеты, комната для газет и журналов, библиотека; на верхнем – дортуары, то есть спальни учащихся. Для них на протяжении вдоль всего строения во внутренних поперечных стенах прорублены были арки. Таким образом образовался коридор с лестницами на двух концах, в котором с обеих сторон перегородками отделены были комнаты; всего пятьдесят номеров. Спальни были обставлены одинаково: железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул, стол для умывания. На конторке чернильница и подсвечник. Общие помещения были отделаны богаче: ламповое освещение, паркетные полы. В зале на стенах висели большие зеркала, стояла мебель с дорогой обивкой[10].

Пушкин жил в комнате номер 14, и окна ее выходили в лицейский сад. Однако с тех времен здание было настолько перестроено, что найти эту комнату не представляется возможным.

Лицей соединял в себе черты высших и средних учебных заведений, хотя многим поступившим нужны были начальные учителя. Поступил поэт в Лицей двенадцати лет. Одним его товарищам было по десять лет, а другим уже исполнилось четырнадцать. Но их никак не разделили по летам и познаниям, а посадили всех вместе и читали, например, немецкую литературу тому, кто едва знал немецкую азбуку. Поэтому ученикам часто приходилось наверстывать упущенное, и далеко не все складывалось гладко.

Однако жилось лицеистам хорошо! За чистотой строго следили. По лицейским правилам, нижнее белье у мальчиков меняли два раза в неделю, а столовое и на постели – раз в неделю. Каждую субботу лицеисты шли в баню. Приставленные к ним дядьки убирали их комнаты, чистили сапоги, штопали и стирали. Отношения учеников с дядьками были добрыми.

Особо лицеисты полюбили дядьку Леонтия Кемерского, польского шляхтича, у которого можно было найти конфеты, выпить чашку кофе или шоколаду (даже рюмку ликеру – разумеется, тайком). Он иногда, по заказу именинника, за общим столом вместо казенного чая ставил сюрпризом кофе или шоколад с сухарями.

Воспитанникам нельзя было ездить домой, а если и можно было видеться с родителями, то очень редко. Такие правила были продиктованы заботой об их здоровье: чем меньше контактов с внешним миром, тем ниже риск эпидемий.

Распорядок дня был следующим: вставали мальчики по звонку в шесть утра. Одевались, шли на молитву. Утреннюю и вечернюю молитву читали вслух по очереди. В семь часов начинались занятия, продолжавшиеся всего два часа, затем – чай и прогулка. С десяти до двенадцати – снова занятия, а потом снова прогулка. Затем обед, после него – разнообразные занятия до пяти вечера, когда лицеистов ждали вечерний чай, прогулка и повторение уроков.

Физическому здоровью воспитанников уделялось много внимания: прогулка три раза в день во всякую погоду была обязательной. Вечером в зале – игра в мяч и беготня. По средам и субботам – танцевание или фехтование.

В половине девятого раздавался звонок к ужину. После ужина до 10 часов – рекреация, то есть отдых. В 10 – вечерняя молитва, сон. В коридоре на ночь ставились ночники во всех арках. Дежурный дядька мерными шагами ходил по коридору.

Обед состоял из трех блюд (по праздникам из четырех). За ужином подавалось два.

Кормили лицеистов очень хорошо. При утреннем чае всегда подавалась крупитчатая белая булка, за вечерним – полбулки. В столовой по понедельникам выставлялось меню на всю неделю. Тут совершалась мена порциями по вкусу. Сначала даже давали по полстакана портера за обедом, но потом сочли это излишним и заменили английское темное пиво отечественным квасом и чистой водой.

Носили лицеисты форменную одежду.

Первоначально форма состояла из двубортного синего сюртука или легкой куртки с красным воротником и оторочкой, синего суконного жилета и прямых длинных брюк.

Для парадных случаев служил мундир с красными обшлагами и воротником, украшенный золотыми (для старшего возраста) или серебряными (для младшего) петлицами. Под него надевали белый пикейный жилет и щеголеватые белые панталоны с ботфортами.

Зимой лицеисты носили шинели серого сукна с красной отделкой и синюю фуражку с лакированным козырьком.

Кроме того, по обычаю того времени, предусмотрены были ночные чепчики, бумажные колпаки, варежки, полусапожки, башмаки, калоши.

Но с началом войны 1812 года на одежде пришлось экономить, и вместо красивых синих сюртуков лицеистам стали выдавать скучные серые, почти такие же, как у малолетних придворных певчих. Жаловались юноши и на то, что казенное платье часто плохо сидело. К тому же шилось оно долгие сроки и успевало износиться. Те из лицеистов, кому позволяли средства, заказывали свое платье. Ну а те, кто был победнее, вынуждены были латать прохудившуюся одежду.

Пушкин как ученик

Пушкин поразил всех товарищей ранним развитием, обширным умом и в то же время раздражительностью и необузданностью. Даже его ближайшие друзья признавали, что общаться с ним временами было тяжело. Он был неловок и очень неровен в обращении: то шумливо весел, то грустен, то робок, то дерзок, то добродушен, то вспыльчив и легкомыслен. Замечали, что он то расшалится без удержу, то вдруг задумается и сидит неподвижно. Периоды словоохотливости и остроумия сменялись меланхолией и долгим молчанием. Из-за своего неровного вспыльчивого характера и злого языка Пушкин легко наживал себе врагов.

Красавцем он не был: небольшого роста, но довольно крепкий по сложению, широкоплечий, худощавый, темноволосый и очень курчавый, у него были светло-голубые глаза, высокий лоб и толстые губы.

Учился Пушкин очень небрежно и только благодаря хорошей памяти смог сдать хорошо большинство экзаменов за исключением математики и немецкого языка.

Учителя математики вздыхали, понимая, что дарования Пушкина лежат в другой области.

Как-то раз вызвал его профессор к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы.

Учитель спросил его наконец:

– Что ж вышло? Чему равняется икс?

Пушкин, смущенно улыбаясь, ответил:

– Нулю!

Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи. [11]

К длительной прилежной работе Александр был неспособен: в нем было мало постоянства и твердости. При остром уме он совершенно не понимал логику, в чем сам признавался. А вот французским Александр владел отменно, за что даже получил у одноклассников прозвище «француз»!

До нас дошли официальные характеристики, данные юному Александру Сергеевичу его учителями и наставниками:

«Пушкин (Александр), 13 лет. Имеет более блистательные, нежели основательные дарования, более пылкий и тонкий, нежели глубокий ум. Прилежание его к чтению посредственно, ибо трудолюбие не сделалось еще его добродетелью… Знания его вообще поверхностны, хотя начинает несколько привыкать к основательному размышлению. Самолюбие вместе с честолюбием, делающее его иногда застенчивым, чувствительность с сердцем, жаркие порывы вспыльчивости, легкомысленность и особенная словоохотливость с остроумием ему свойственны. Между тем приметно в нем и добродушие, познавая свои слабости, он охотно принимает советы с некоторым успехом. Его словоохотливость и остроумие восприняли новый и лучший вид с счастливой переменой образа его мыслей, но в характере его вообще мало постоянства и твердости»[12]. «А. Пушкин. Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив, впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии»[13].

Развлечения лицеистов

Скучать лицеистам не приходилось!

На квартире гувернера Чирикова проходили литературные собрания. Участники по очереди рассказывали повесть: начинает один, другие продолжают. Лучшим рассказчиком считался, однако, не Пушкин, а Антон Дельвиг, впоследствии тоже ставший неплохим поэтом[14].

Бывали и балы! Несмотря на природную музыкальность, Пушкин не был хорошим танцором: мешал африканский темперамент. Современники подсмеивались над его «женолюбием», наблюдая, как от одного прикосновения к руке танцующей он краснел, пыхтел и сопел, как ретивый конь среди молодого табуна.

Именно в лицее Пушкин начал писать первые стихи на русском языке. Это были посвящения друзьям-лицеистам, а также случайно встреченным им хорошеньким женщинам: крепостной актрисе Наталье или же сестрам своих товарищей. Конечно, как любой подросток, Пушкин писал и фривольные эротические стихотворения: «Монах», «Тень Баркова«… Некоторые он потом уничтожил сам, другие же успели разойтись в списках.

Шалости и наказания

Пушкин желал во всем быть первым, но никому не завидовал. Он вообще начисто был лишен этого крайне неприятного качества и всегда радовался успехам друзей. Он постоянно и деятельно участвовал во всех лицейских журналах, импровизировал, на ходу сочиняя песни, наподобие народных, строчил на всех эпиграммы. Привезя с собой из Москвы огромный запас французской литературы, начал свой творческий путь с того, что писал стихотворения на привычном ему французском, а затем переводил их на русский.

Стихотворчество в начале XIX века считалось непременным умением каждого образованного человека. Многие лицеисты писали стихи: Яковлев – басни, Илличевский – эпиграммы, Дельвиг – подражания древним грекам. Над стихами Вильгельма Кюхельбекера Пушкин часто подсмеивался, иногда переходя грань. Порой Пушкин неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Так, однажды осенью 1814 года он читал друзьям стихотворение «Пирующие студенты». В то время Пушкин хворал и находился в лазарете. Друзья собрались у него в палате, началось чтение: «Друзья! Досужный час настал, / Все тихо, все в покое…»

Все слушали с восхищением, особенно был увлечен Кюхельбекер. И вот дело дошло до последней строфы: «Писатель! За свои грехи / Ты с виду всех трезвее: / Вильгельм, прочти свои стихи, / Чтоб мне заснуть скорее!»

И все расхохотались. Но в тот раз добряк Кюхля простил друга. [15].

А вот потом, уже после окончания Лицея, дело между друзьями все же дошло до дуэли. Это случилось из-за эпиграммы «За ужином объелся я. Да Яков запер дверь оплошно, так было мне, мои друзья, и кюхельбекерно, и тошно».

Про эту дуэль рассказывают много разного: кто говорит, что друзья зарядили пистолеты не настоящими пулями, а клюквой, поэтому обошлось без жертв. Другие же утверждают, что пока Кюхельбекер целился, Пушкин вдруг крикнул своему секунданту, а им был Антон Дельвиг: «Стань на мое место. Тут безопаснее». Пистолет дрогнул, и пуля пробила фуражку на голове Дельвига. Ну а Пушкин кинул свой пистолет прочь и, желая обнять товарища, кинулся к Кюхле со словами: «Я в тебя стрелять не буду». Друзья помирились.

Высмеивал Пушкин и других лицеистов.

Как-то раз воспитанникам Лицея было задано написать в классе сочинение на тему «восход солнца». Один из учеников по фамилии Мясоедов написал первую, довольно нелепую строчку, и задумался. А строчка была такая: «Блеснул на западе румяный царь природы».

– Что ж ты не кончаешь? – спросил Пушкин, прочитав написанное.

– Да ничего на ум нейдет, помоги, пожалуйста, – ответил Мясоедов.

– Изволь! – И Пушкин так окончил начатое стихотворение:

«И изумленные народы

Не знают, что́ начать:

Ложиться спать

Или вставать?»

Товарищ Пушкина не потрудился даже прочесть написанного, и тотчас отдал сочинение учителю. [16] То-то смеху было!

Даже профессора побаивались злого остроумного языка подростка Пушкина. Александр часто забывал свое место и приличествующую его положению скромность. Надо сказать, что этим качеством был он совершенно обделен. Увы, эта черта отличала его всю жизнь и изрядно портила ему существование.

Когда один из профессоров отнял у лицеиста Дельвига некое бранное сочинение, Пушкин во всеуслышание заявил:

– Как вы смеете брать наши бумаги! Стало быть, и письма наши из ящика будете брать.

О, он тогда не знал, сколько еще раз ему придется столкнуться с грубым вмешательством в его частную жизнь и с перлюстрацией писем!

Юношей Пушкин не испытывал никакого трепета перед власть имущими. Однажды сам император Александр Павлович оказал лицею честь своим посещением. Прохаживаясь по классам, он поинтересовался:

– Кто здесь первый?

– Здесь нет, ваше императорское величество, первых: все вторые, – тут же ответил Пушкин.

Все были ошеломлены этой дерзостью, но император весело рассмеялся, и в тот раз шутник отделался лишь строгим внушением. [17]

Это был не последний раз, когда он позволил себе подшучивать над самодержцем.

Так однажды, гуляя по саду, Пушкин увидел, что царь в одиночестве прохаживается по аллее. Подросток принялся его передразнивать: несколько сгорбясь, согнув локти, сжав кулаки, размахивая руками, он пошел за ним вослед, корча его походку. Царь, однако, заметил шалуна и тут же узнал:

– Пушкин!

Дрожа, подошел юный Пушкин к царю.

– Стань впереди меня. Ну, иди передо мною так, как ты шел!

– Ваше величество!.. – пролепетал Пушкин, придумывая оправдание.

– Молчать! – прервал его император. – Иди, как ты шел! Помни, что я в третий раз не привык приказывать.

Пришлось подчиниться. Так прошли они всю аллею. В конце ее император, видя страх провинившегося лицеиста, разрешил:

– Теперь ступай своею дорогою, а я пойду своею, мне некогда тобою заниматься.

История дошла до директора Лицея, который хотел наказать Пушкина, так юноша ножом чиркнул себе по руке и нанес такую глубокую рану, что вынуждены были заняться не наказанием, а лечением.[18]

Были и другие случаи, которые могли дорого обойтись подростку. Пушкину было лет пятнадцать, когда он побился об заклад с товарищами, что рано утром в Царском Селе станет перед дворцом, спустит штаны и поднимет рубашку, продемонстрировав свой обнаженный зад. Он выиграл заклад! Смелая мальчишеская шутка была проделана самым ранним утром, когда все обитатели дворца должны были еще спать. Но увы: вдовствующая императрица страдала бессонницей и уже не спала, она как раз глядела из окна и видела всю проделку. Пожилая дама немедленно вызвала шалуна к себе и потребовала объяснений. Пушкин был смущен не на шутку и ждал сурового наказания, но к счастью, Мария Федоровна, вырастившая четверых сыновей, хорошо понимала, как нелепо могут вести себя подростки. Она обладала достаточным чувством юмора и, посмеявшись про себя над происшествием, скандал поднимать не стала. Для порядка отчитала юношу изрядно, но никому о том не сказала.[19]

За свои проказы Пушкин не раз попадал в карцер. Наказание его не пугало: в карцере он проводил время, сочиняя стихи. Именно в карцере были сложены первые главы «Руслана и Людмилы». За неимением бумаги Александр процарапывал строчки прямо на стенах. Рассказывали, что довольно долгое время они сохранялись и можно было разобрать стихи… Но потом стены покрасили.

Приносили юные лицеисты и «жертвы Бахусу», за что им изрядно доставалось.

Как-то один из надзирателей поспособствовал шалунам достать бутылку рома. Они добыли яиц, натолкли сахару, вскипятили самовар и приготовили напиток наподобие грога. После распития этого напитка дежурный гувернер заметил их необыкновенное оживление, шумливость, беготню… Симптомы опьянения были налицо. Все выяснилось быстро. Надо сказать, что шалуны не дрогнули перед суровостью начальства: Пушкин, Пущин и другие явились и объявили, что это их вина. Последовал строгий выговор и наказание: две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы, да к тому же пересесть на самые последние места за обеденным столом (а места эти распределялись сообразно отметкам о поведении, так чтобы виноватым доставалась уже остывшая пища). Фамилии же провинившихся следовало занести, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске.

Первый пункт приговора был выполнен буквально. Второй смягчался по усмотрению начальства: по истечении некоторого времени их постепенно подвигали опять вверх (об этом Пушкин заметил: «Блажен муж, иже / Сидит к каше ближе»). Ну а про третий пункт к моменту выпуска предпочли и вовсе забыть.

Чтение Пушкина

Но не стоит думать, что юношеское времяпровождение Пушкина было заполнено только шалостями и проказами. Подросток находил место для очень серьезного чтения. В шутливом стихотворении «Городок» поэт перечислил книги, стоявшие на его полках: «На полке за Вольтером / Виргилий, Тасс с Гомером / Все вместе предстоят». Далее в списке значились русский поэт Державин и древнеримский «чувствительный Гораций», французские авторы «мудрец простосердечный, Ванюша Лафонтен», Вержье, Парини, Грекур и знакомый ему с детства «Дмитрев нежный». Пушкин читал классические трагедии Расина, философские произведения Жан-Жака Руссо, называл комедиографа Мольера «исполином» и восхищался талантом российских авторов: Озерова, Княжнина, Фонвизина и Карамзина. Восторгался юный поэт и творчеством своего современника Ивана Андреевича Крылова, предпочитая его басни – басням Лафонтена.

«В час утренний досуга / Я часто друг от друга / Люблю их отрывать», – писал о книгах юный поэт, признаваясь в том, что это именно любимые его авторы и произведения, интересные ему самому, а не навязанные учителями. Мало кто из современных молодых людей может похвастаться таким основательным чтением!

Война 1812 года

В это время в Европе шла война. Наполеон Бонапарт захватывал все новые и новые страны. В июне 1807 года Александр I заключил с Францией Тильзитский мир[20], но уже в июне 1812 года «Великая армия» Наполеона начала вторжение в Россию. Она насчитывала более четырехсот тысяч человек, примерно в полтора раза превосходя русскую армию. Первое сражение состоялось в августе под Смоленском. Затем русская армия была вынуждена отступить.

Командующие русской армией уклонялись от генерального сражения, понимая, что французская армия сильнее. Они навязывали Наполеону длительные переходы по бездорожью и мелкие стычки, которые должны были вымотать врага.

Но все же главнокомандующий Михаил Илларионович Кутузов вынужден был сдать Наполеону «сердце России» – Москву. Когда французский император вступил в оставленную большинством жителей Москву, город запылал. Оставаться в сожженном городе войску Наполеона было невозможно, и французы вынуждены были отступить по уже разоренным войной местностям. Положение французской армии усугубили морозы, к тому же ее нещадно атаковали партизанские отряды. Самым известным партизанским командиром был гусар, человек невероятной смелости, Денис Васильевич Давыдов, прекрасный поэт и автор «Военных записок», ставший впоследствии другом Пушкина. Дань уважения Давыдову Пушкин выразил в нескольких посвященных ему стихотворениях:

«Певец-гусар, ты пел биваки,

Раздолье ухарских пиров

И грозную потеху драки,

И завитки своих усов.

С веселых струн во дни покоя

Походную сдувая пыль,

Ты славил, лиру перестроя,

Любовь и мирную бутыль.»

Печальным финалом некогда великой армии Наполеона стала переправа через реку Березину в конце ноября 1812 года. Русские наступали, и император вынужден был бежать, оставив свое гибнущее войско на произвол судьбы.

Война продолжилась до 1814 года уже на европейской территории. В марте 1814 года был взят Париж, а Наполеон отрекся от престола и был отправлен в ссылку на остров Эльбу. Кутузов до конца войны не дожил, он умер от болезней и старости в апреле 1813 года в Польше.

Эта война оказала огромное влияние на все русское общество. Герои войны пользовались в России огромным уважением. Поэты воспевали их подвиги.

Конечно, юные лицеисты не остались равнодушными к столь бурным и драматичным историческим событиям. Многие их родные и знакомые ушли на фронт. Царское Село опустело.

Узнав, что генерал Раевский взял с собой в армию двух сыновей, шестнадцати и одиннадцати лет, пятнадцатилетний Вильгельм Кюхельбекер тоже собрался на фронт, его еле удержали. Директор Малиновский получил инструкцию об эвакуации Лицея, уже начались сборы… но, к счастью, враг отступил из Москвы.

Пушкин был свидетелем патриотического восторга при возвращении победителей, выразившегося в торжественных встречах, стихах и праздниках. На одном из таких торжеств, происходивших в Павловске 27 июля 1814 года, в числе зрителей были и лицеисты. Внимание Пушкина привлекли устроенные на подходе к царскому дворцу триумфальные ворота, на которых, как будто в насмешку над их малым размером, были написаны два стиха:

«Тебя, текуща ныне с бою,

Врата победны не вместят!»

Пушкин по этому поводу набросал пером рисунок, изображавший замешательство, происходившее будто бы у «победных врат»: придворные и военные, участники праздничного шествия, видят, что триумфальные ворота действительно «не вместят» огромную фигуру государя, который в последние годы располнел, и некоторые из свиты бросаются эти ворота рубить. Автора невинной шутки долго искали, но, разумеется, не нашли[21].

Директор Энгельгардт

К несчастью, связанные с войной тяготы и хлопоты расстроили здоровье первого директора Лицея Василия Федоровича Малиновского, и в марте 1814 года он скоропостижно скончался, не дожив и до пятидесяти лет. Второй директор, Энгельгардт Егор Антонович, был человеком весьма образованным. Поступил он на действительную службу сержантом в Преображенский полк, находился ординарцем при князе Потемкине, затем при князе Куракине… При Павле Первом был он воспитателем наследника престола, а ныне императора Александра I. Тогда же Энгельгардт был назначен секретарем Мальтийского ордена. Он старательно выучил все орденские формальности, за исполнением которых Павел строго следил, а потом скрупулезно преподал их наследнику престола. В итоге Павел Петрович был так поражен познаниями юного Александра в деле, которым он в ту пору страстно увлекался, что, обняв его, сказал: «Вижу в тебе настоящего своего сына». Александр Павлович не забыл услуги, которую оказал ему Энгельгардт, он уважал его и был ему благодарен.

Став директором, Егор Антонович, как это было ему свойственно, отнесся к новому поручению со всей ответственностью: он приглашал лицеистов к себе домой, полагая, что домашнее обращение принесет огромную пользу его питомцам, оторванным от внешнего мира.

Энгельгардт ввел у себя еженедельные вечерние собрания. По его инициативе устроилось общество под названием «Лицейские друзья полезного», участники которого занимались чтением своих сочинений в присутствии товарищей, профессоров и посторонних посетителей, а не только между собой. Дельвиг и Кюхельбекер были частыми посетителями этих вечеров, а вот Пушкин – очень редким. Года за два до выпуска он и вовсе прекратил бывать у директора, предпочитая в одиночестве гулять по саду. Это огорчало Егора Антоновича как воспитателя.

– Ах, если бы бездельник этот захотел учиться, он был бы выдающимся в нашей литературе,[22] – вздыхал он, говоря о Пушкине.

Как-то Энгельгардт подошел к юноше и ласково спросил, за что Пушкин на него сердится? Пушкин смутился и отвечал, что сердиться на директора не смеет, да и не имеет к этому причин.

– Так вы не любите меня, – продолжал Энгельгардт, усаживаясь рядом с Пушкиным.

Как можно мягче он постарался объяснить юному поэту всю странность его отчуждения от общества, в котором он, по своим достоинствам, мог бы занимать одно из первых мест. Пушкин слушал со вниманием, хмуря брови, меняясь в лице; наконец, заплакал и кинулся на шею Энгельгардту.

– Я виноват в том, – сказал он, – что до сих пор не понимал и не умел ценить вас!..

Добрый Энгельгардт расчувствовался и порадовался раскаянию Пушкина и его отречению от напускной мизантропии. Они расстались, довольные друг другом. Однако, когда минут через десять Егор Антонович вернулся к Пушкину, то увидел в его руках какую-то бумагу, которую юноша поспешно спрятал. Энгельгардт потребовал показать – и увидел свой карикатурный портрет и несколько строк очень злой эпиграммы, почти пасквиля. Спокойно отдавая Пушкину эту злую шалость его музы, Егор Антонович сказал: «Теперь понимаю, почему вы не желаете бывать у меня в доме. Не знаю только, чем мог я заслужить ваше нерасположение».[23]

Чем же?

Возможно, причиной была Мария Николаевна Смит – родственница жены Энгельгардта, жившая в его семье, молодая, очень привлекательная француженка. Она недавно овдовела и теперь ждала ребенка от покойного мужа. Это не остановило Пушкина, который посвятил Марии Смит несколько стихотворений, которые стали известны и другим лицеистам. Они с удовольствием распевали их на популярные мотивчики. Посвящено Марии было и довольно нескромное стихотворение «К молодой вдове», в котором автор намекал на имевшую место близость с красавицей: «Почему, когда вкушаю/ Быстрый обморок любви, / Иногда я замечаю / Слезы тайные твои?»

Стихотворение попало в руки Энгельгардта. Чтобы прервать связь родственницы с учащимся лицея, он поспешил отправить ее из Царского Села.

Первые влюбленности

Пушкин взрослел. В нем рано проснулись взрослые желания: Александр начал влюбляться с одиннадцатилетнего возраста. Прелестные фрейлины императорского двора, юные сестры друзей по Лицею вызывали в нем и чувственные желания, и поэтическое вдохновение.

Лицеист Комовский вспоминал: «Первую платоническую любовь, истинно поэтическую любовь, возбудила в Пушкине Екатерина Павловна Бакунина, фрейлина, сестра одного из лицеистов. Она часто навещала своего брата и всегда приезжала на лицейские балы… Прелестное лицо ее, дивный стан и очаровательное обращение производили восторг во всей лицейской молодежи».

Пушкин писал о ней в своем дневнике: «Я счастлив был… нет, я вчера не был счастлив… как она мила была! как черное платье пристало к милой Бакуниной! но я не видел ее 18 часов – ах!.. Но я был счастлив 5 минут».[24]

Пушкин восхищался красотой, грацией и обаянием девушки:

«Напрасно воспевать мне ваши именины

При всем усердии послушности моей;

Вы не милее в день святой Екатерины

Затем, что никогда нельзя быть вас милей».[25]

Он посвятил прелестной Катеньке Бакуниной множество стихов: «К живописцу», «Итак, я счастлив был», «Осеннее утро», «К ней», «Наездники», «Элегия», «Слеза», «Месяц», «Желание», «Наслажденье», «Окно», «Разлука», «Уныние».

Их отношения носили чисто платонический характер. Само собой, воспитанная в строгости девушка не могла позволить пылкому юноше ничего неприличного, но в Царском Селе были и другие привлекательные женщины – более доступные. Ну, а юный Пушкин сознавался в «бесстыдном бешенстве» своих желаний и мечтал об «отраде тайных наслаждений».

Он писал стихи очаровательным крепостным актрисам театра графа Толстого, ухаживал за хорошенькими горничными… И некоторые из этих прелестных адресатов были добры к юноше.

Его увлечением стали сразу две Наташи: одна – актриса крепостного театра, вторая – горничная. Он посвящал им стихи: «К Наталье», «Молодой актрисе». «Видел прелести Натальи/, и уж в сердце – Купидон!» – восхищался темпераментный Пушкин.

А однажды вышел казус.

Как-то вечером юноша шел по темному коридору и услышал шорох платья. Он почему-то вообразил, что это непременно любимая им горничная Наташа, бросился и обнял девушку.

Но вышла ошибка: перед ним была сама княжна Волконская, чопорная старая дева. Она была страшно шокирована и возмущена и на следующий день принялась всем рассказывать о произошедшем. Дошло до императора. Государь на другой день пришел к директору Энгельгардту.

– Что ж это будет? Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, но теперь уже не дают проходу фрейлинам жены моей, – с напускной строгостью спросил он.

Энгельгардт уже знал о неловкой выходке Пушкина и был готов к разговору. Директор сразу нашелся и отвечал императору Александру:

– Вы меня предупредили, государь, я искал случая принести вашему величеству повинную за Пушкина; он, бедный, в отчаянии: приходил за моим позволением письменно просить княжну, чтоб она великодушно простила ему это неумышленное оскорбление.

Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить вину Пушкина, и заверил императора, что сделал уже шалуну строгий выговор и просит разрешения насчет письма. Смягчившись, государь ответил:

– Пусть пишет, уж так и быть, я беру на себя адвокатство за Пушкина; но скажи ему, чтоб это было в последний раз!

Потом император улыбнулся и, понизив голос, заговорщически произнес:

– Старая дева, быть может, в восторге от ошибки молодого человека, между нами говоря, – и он пожал своему старому учителю руку. [26]

В старших классах Лицея Пушкин пережил и первую душевную травму, первый отказ. Он имел неосторожность влюбиться в тридцатишестилетнюю Екатерину Андреевну Карамзину, вторую жену выдающегося историка Николая Михайловича Карамзина, которая была очень хороша собой. Пушкин написал ей любовное послание со стихами, но зрелая женщина лишь посмеялась над неопытным юношей, а вдобавок показала письмо мужу. Стихи обоим Карамзиным очень понравились, но юношу необходимо было поставить на место. Вдвоем Карамзины постарались вразумить молодого поэта. Пушкин очень расстроился и ответил печальной «Элегией», завершавшейся словами: «…я, любовью позабыт, / Моей любви забуду ль слезы!

Добрые и умные Карамзины постарались, как могли, утешить незадачливого влюбленного и остались ему верными друзьями на всю жизнь. С тех пор они часто приглашали его к себе на вечера, а Пушкин был достаточно умен, чтобы больше не возобновлять неуместные ухаживания.

На одном из вечеров у Карамзина лицеист Пушкин познакомился с Петром Яковлевичем Чаадаевым, умнейшим человеком, красавцем-гусаром, участником войны 1812-го года. Он произвел огромное впечатление на Пушкина. Поразительно, но юный лицеист и прошедший войну гусар очень быстро подружились, и дружба их продлилась долго. Юноша Пушкин восхищался Чаадаевым:

«Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарский.»

Здоровье Пушкина

Болел Пушкин довольно часто: жар, лихорадка… Но все эти болезни не были серьезными и проходили сами через пару дней. Весьма возможно, что происходили они от чрезмерной возбудимости. Во врачебных рапортах обычно указано: «нездоров», «головная боль» и, чаще всего, «простуда». Один раз только: «опухоль от ушиба щеки» – последствие мальчишеской драки.

Лицейский врач Франц Осипович Пешель, запомнившийся лицеистам как добродушный весельчак и остряк, прописывал больным чаще всего солодковый корень, полагая это лекарство по крайней мере безвредным. К счастью, серьезных эпидемий в лицее не было.

Несмотря на доброе отношение доктора, Пушкин лечиться не любил и медицину не уважал. Как-то он написал:

«Заутра с свечкой грошевою

Явлюсь пред образом святым.

Мой друг! Остался я живым,

Но был уж смерти под косою:

Сазонов был моим слугою,

А Пешель – лекарем моим».

С доктором Пешелем все ясно, но кто такой Сазонов? Почему его упомянул Пушкин?

Константин Сазонов – серийный убийца

К лицеистам были приставлены «дядьки», а попросту говоря, слуги, в обязанности которых входило убирать им комнаты, чистить одежду и обувь. Одному из них, Константину Сазонову, было всего лишь двадцать лет, когда его прямо на глазах у лицеистов арестовали, а затем осудили за шесть или семь убийств и девять разбойных нападений. Последним от его рук погиб извозчик, на нем Сазонов и «погорел»: пожадничал из-за оброненного полтинника и вовремя не убежал с места преступления. Именно Сазонов прислуживал Пушкину в лазарете. Страшно даже подумать, по какому пути могла пойти русская литература, если бы на Сазонова в тот момент нашло помрачение!

На его арест лицеисты откликнулись коллективно сочиненной шуточной поэмой «Сазоновиада», не отличавшейся какими-либо литературными достоинствами.

Воспоминания о Царском Селе и другие стихотворения

Еще лицеистом Пушкин стал автором примерно десяти стихотворений, обретших популярность. Это стихи «К Наташе», «Городок», «Лицинию», «Наполеон на Эльбе», «Гроб Анакреона», «К живописцу», «Усы», «Желание», «Друзьям» … Первым опубликованным стихотворением Пушкина стало «Другу-стихотворцу», написанное в 1814 году. В этом стихотворении Пушкин рассуждал о разнице между хорошими и плохими стихами:

«…не тот поэт, кто рифмы плесть умеет

И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет.

Хорошие стихи не так легко писать,

Как Витгенштеину французов побеждать.

Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов.

Певцы бессмертные, и честь, и слава россов,

Питают здравый ум и вместе учат нас,

Сколь много гибнет книг, на свет едва родясь!»

Стихи Пушкина «Воспоминания о Царском Селе» были впервые публично прочитаны на экзамене 8 января 1815 года, однако это стихотворение предварительно рассматривалось начальством и было представлено графу Разумовскому, министру народного просвещения. За несколько дней до выпуска прошла репетиция, где Пушкин тоже читал это стихотворение.

«Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались… Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил; лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвисли. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен русской словесности. Тут он оживился: глаза заблистали, он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец, вызвали меня. Я прочел мои «Воспоминания о Царском Селе», стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояние души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом… Не помню, как я кончил свое чтение; не помню, куда убежал. Державин был в восхищении: он меня требовал, хотел меня обнять… Меня искали, но не нашли».[27]

По легенде восхищенный Державин произнес: «Вот кто займет мое место!»

«Старик-Державин нас заметил и в гроб сходя, благословил»,[28] – написал впоследствии об этом событии Пушкин, имея в виду себя и свою Музу.

Завершение учебы

21 июня 1817 года из стен Императорского Царскосельского Лицея вышли и вступили во взрослую жизнь первые 29 выпускников (поступило 30 человек, но один был исключен).

После выпускных экзаменов колокол, который шесть лет созывал учеников на занятия, был разбит. Энгельгардт распорядился изготовить из осколков этого колокола памятные кольца в виде переплетенных в дружеском рукопожатии рук и раздать их выпускникам в качестве памятных подарков.

Для награждения отличившихся лицеистов по эскизам Энгельгардта были отлиты золотые и серебряные медали. Изображение на них стало впоследствии гербом Лицея: в центре медали была выгравирована лира – атрибут Аполлона, она указывала на любовь к поэзии. На лире висели два венка, дубовый и лавровый, олицетворявшие силу и славу, и сидела сова, символизировавшая мудрость. Над всем этим был начертан девиз: «Для Общей Пользы». Но Пушкину медали не досталось: по успеваемости он был в числе последних.

По случаю первого выпуска из этого престижного учебного заведения был устроен небольшой праздник. Директор Энгельгардт прочитал отчет за весь шестилетний курс, профессор Куницын провозгласил утверждение о выпуске. После этого каждого воспитанника представили императору с объяснением чинов и наград. Александр I поблагодарил директора и весь штат педагогов, тепло напутствовал воспитанников. В ответ лицеисты пропели хором прощальную песнь, слова для которой написал прилежный Дельвиг.

Сразу после обеда лицеисты начали разъезжаться: прощаньям не было конца[29].

СВИДЕТЕЛЬСТВО

Воспитанник Императорского Царскосельского Лицея Александр Пушкин в течение шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи:

в Законе Божием, в Логике и Нравственной Философии, в Праве Естественном, Частном и Публичном, в Российском или Гражданском и Уголовном праве хорошие;

в Латинской Словесности, в Государственной Экономии и Финансов весьма хорошие;

в Российской и Французской Словесности, также в Фехтовании превосходные;

сверх того, занимался Историею, Географиею, Статистикою, Математикою и Немецким языком.

Во уверение чего и дано ему от Конференции Императорского Царскосельского Лицея сие свидетельство с приложением печати.

Царское Село. Июня 9 дня 1817 года.

Директор Лицея Егор Энгельгардт.

Конференц-секретарь профессор Александр Куницын.

Глава четвертая

Молодой Пушкин в Петербурге

Государственная Коллегия иностранных дел

Первое издание поэмы «Руслан и Людмила»

Авдотья (Евдокия) Ивановна Голицына

Арзамас

В российском обществе в то время начали формироваться два направления философской и литературной мысли. Позднее их представителей назовут славянофилами и западниками. Славянофилы выступали за самобытность России и против использования в русском языке слов иностранного происхождения, а западники ориентировались в основном на Запад и предлагали во всем брать пример с Европы.

Одним из основателей зарождавшегося славянофильства был Александр Семенович Шишков – писатель, литературовед, филолог, основавший общество «Беседа любителей русского слова». Его оппонентом был Николай Михайлович Карамзин, историк и литератор.

Еще будучи лицеистом, Пушкин был принят в литературное общество «карамзинистов» «Арзамас», иначе – «Арзамасское общество безвестных людей». Оно возникло в 1815 году и просуществовало три года.

Литературное общество «Арзамас» было шуточным, пародийным. Об этом говорило даже то, что секретарь общества, поэт Жуковский, вел его протоколы гекзаметром.

Всего в обществе состояло 20 человек. У каждого из членов общества было прозвище, взятое из баллад Жуковского. У самого Василия Андреевича было прозвище Светлана, в честь его самой знаменитой поэмы о гадающей девушке. У занимавшегося переводами Александра Ивановича Тургенева – Эолова Арфа. У поэта и историка Петра Андреевича Вяземского – Асмодей. У поэта, переводчика и литературного критика Александра Федоровича Воейкова – Две огромные руки, или Дымная печурка. У замечательного поэта Константина Николаевича Батюшкова было прозвище Ахилл (по одноименной балладе). У Дениса Васильевича Давыдова – Армянин (по балладе «Алина и Альсим»). Прозвище у Василия Львовича Пушкина изменялось несколько раз.

Пушкина приняли в «Арзамас», когда он еще был лицеистом, и дали ему прозвище Сверчок. Члены «Арзамаса» быстро оценили по достоинству необыкновенный дар молодого Пушкина.

Через «Арзамас» Пушкин близко подружился со знаменитым и необычайно талантливым поэтом Василием Андреевичем Жуковским, и дружбу эту они оба пронесли через десятилетия. Жуковский писал: «Он мучит меня своим даром, как привидение». Столь же сильно любивший Пушкина Вяземский отзывался: «Стихи чертенка-племянника чудесно хороши».

Особенно восхищали его следующие строки:

«…Смотри, как пламенный поэт,

Вниманьем сладким упоенный,

На свиток гения склоненный,

Читает повесть древних лет.

Он духом там – в дыму столетий!

Пред ним волнуются толпой

Злодейства, мрачной славы дети,

С сынами доблести прямой…»[30]

«В дыму столетий! Это выражение – город, – говорил Вяземский, сам писавший очень недурные стихи. – Я все отдал бы за него, движимое и недвижимое. Какая бестия! Надобно нам посадить его в желтый дом: не то этот бешеный сорванец нас всех заест, нас и отцов наших. Знаешь ли, что Державин испугался бы дыма столетий? О прочих и говорить нечего!»[31]

А Пушкин относился в то время к своему дару крайне легкомысленно и даже выкинул столь поразившее всех выражение «дым столетий» из окончательной редакции стихотворения.

Это его легкомыслие сильно огорчало арзамасцев, которые часто ругали Пушкина за леность и его глупые, почти детские выходки. «Праздная леность, как грозный истребитель всего прекрасного и всякого таланта, парит над Пушкиным…», – сокрушался Андрей Иванович Тургенев. «Не худо бы Сверчка запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою. Из него ничего не будет путного, если он сам не захочет; потомство не отличит его от двух его однофамильцев, если он забудет, что для поэта и человека должно быть потомство». «… Как ни велик талант Сверчка, он его промотает, если… Но да спасут его музы и молитвы наши!», – вторил ему Константин Николаевич Батюшков. Ну, а юный Пушкин только отшучивался: «Поэма никогда не стоит улыбки сладострастных уст», – отвечал он и очертя голову бросался ухаживать за очередной светской кокеткой.

Зеленая лампа

Другим литературным обществом, в котором состоял Пушкин, была «Зеленая лампа». Основателем «Зеленой лампы» был водевилист, переводчик, певец-любитель, страстный театрал Никита Всеволодович Всеволожский, служивший в Коллегии иностранных дел. В его доме в Санкт-Петербурге, на Екатерингофской набережной, постоянно бывали талантливые молодые люди, пробовавшие свои силы в литературе и увлекавшиеся театром.

Кружок получил свое название в марте 1819 года. «Зеленой лампой» его назвали потому, что участники собирались за круглым столом, освещаемым лампой с абажуром зеленого цвета. Члены кружка носили колпаки – символы свободы и веселья, и кольца и изображением лампы – символом просвещения. Девизом общества были слова: «Свет и надежда!»

Нравы «Зеленой лампы» отличались большой степенью вольности, но нецензурная лексика была под запретом. Известная строка Пушкина «Желай мне здравия, калмык!» касается обычая: если кто-либо из гостей салона произносил нецензурное слово, слуга-калмык Никиты Всеволожского преподносил ему «штрафной» бокал вина со словами: «Здравия желаю!» Сам Пушкин сквернословил частенько, потому не раз и не два приходилось ему выпивать штрафную чашу.

Просуществовало это общество всего лишь год с небольшим. За это время было проведено как минимум 22 собрания общества. На этих собраниях царили весьма свободные нравы, в обычае было озорство и вольнодумство. Кто-то донес о слишком вольных речах, и за обществом был установлен полицейский надзор, после чего решено было прекратить встречи.

Светская жизнь

После выпуска из Лицея восемнадцатилетний Пушкин был определен в Государственную Коллегию Иностранных Дел с чином коллежского секретаря. Сам он мечтал о военной службе в гусарском полку, однако его отец, Сергей Львович, как обычно, отговорился недостатком средств: он был очень скуп.

Служба в Министерстве иностранных дел, а также родственные и общественные связи отца открыли молодому Пушкину вход в лучшие круги большого света. Он свел знакомство с графами Бутурлиными и Воронцовыми, с князьями Трубецкими, графами Лаваль, Сушковыми…

Талантливый, остроумный, элегантный Пушкин быстро стал популярен. Его известность и литературная, и личная с каждым днем возрастала. Однако никаким серьезным трудом начинающий поэт не занимался: три года, проведенные Пушкиным в Петербурге по выходе из Лицея, почти целиком отданы были светским развлечениям. От великолепного салона вельмож до вольной офицерской пирушки, везде принимали Пушкина с восхищением. Молодежь заучивала наизусть его стихи, повторяла его остроты и рассказывала о нем забавнейшие анекдоты. Многие из этих анекдотов дошли до наших дней, но теперь уже трудно сказать, какая часть там правды, а какая – выдумки.

Молодому Пушкину нравилось быть притчей во языцех. Он нарочно оригинальничал, старался выделиться… Тогда же начал он носить длинные ногти – привычка, которую он не поменял до конца жизни, любя щеголять своими изящными пальцами. Особенно длинным был ноготь на мизинце. Чтобы его не сломать, Пушкин заказал особый наперсток – золотой футляр для ногтя.

Внешность и манера поведения Пушкина

«А я, повеса вечно-праздный,

Потомок негров безобразный», —

писал о себе Пушкин и даже сравнивал себя с фавном. Но современники вовсе не считали его безобразным, и хотя он не казался им красавцем, многие находили черты его приятными и признавали, что лицо его выразительно и одушевленно. Все обращали внимание на то, что цветом лица он отличался от большинства русских – сказывались африканские предки.

Многие описывали быструю речь поэта и его подвижность. Актриса Колосова вспоминала, что Пушкин смешил ее «своею резвостью и ребяческою шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает… перероет рабочий ящик матушки; спутает клубки гаруса в моем вышиванье».

Жена друга Пушкина Вера Нащокина отмечала необыкновенные голубые глаза поэта: «Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала».

Еще одной примечательной чертой поэта были прекрасные зубы – чем в то время далеко не каждый мог похвастать; белизной с ними могли равняться только перлы.

Выделяли его из общей массы и волосы – по-африкански курчавые, но не черные, а каштановые. Он позволял им отрастать до плеч, держа голову в беспорядке, порой отпускал бакенбарды, длинные и всклокоченные, одевался небрежно, ходил быстро, поигрывая тростью, напевая и насвистывая. В это время многие пытались копировать его стиль, таких подражателей называли a la Pusсhkin».[32]

Небрежность в облике молодого Пушкина была тщательно продуманной, ведь он был большим модником, франтом. В его произведениях часто встречаются подробные описания мужского костюма, и заметно, что перечисление его элементов доставляло поэту удовольствие. В то время в моде господствовал английский стиль, в манере одеваться молодые люди подражали поэту-романтику Джорджу Гордону Байрону, известному также своими амурными похождениями и участием в войне за независимость Греции. Светские люди носили панталоны, жилет, фрак или сюртук, сверху – плащ-альмавиву, драпировавшийся в романтические складки. Дополнялся костюм цилиндром или широкой шляпой-боливаром, а также тростью. В моде были разнообразные шейные платки и галстуки, завязывавшиеся слегка небрежно, «а-ля Байрон». Модный силуэт предполагал довольно широкие плечи, выпуклую грудь и тонкую талию. Если человек не обладал этими достоинствами, использовали корсет и подкладки под плечи и грудь. Однако у Пушкина, несмотря на невысокий рост, фигура была очень хорошей, он был сложен крепко и соразмерно. Ну а в талии он всегда был очень тонок: как-то уже двадцатипятилетний Пушкин померился талией с пятнадцатилетней стройной девчушкой – и оказалось равно. А ведь талии девушек в том веке сызмальства формировались корсетами!

Поэт был страстен по натуре и постоянно влюблялся, причем не без взаимности: женщинам Пушкин нравился. Когда он кокетничал с женщиной или когда был кем-то искренне заинтересован, разговор его становился необыкновенно заманчивым и увлекательным.

Должность в Министерстве иностранных дел предоставляла ему отличную возможность сделать карьеру. Но Пушкин был неусидчив и ленив до службы!

Он был принят в лучшем обществе, но вместо того, чтобы благоразумно завязывать нужные связи, напротив, дерзостью своей наживал себе врагов. Пускал обидные эпиграммы, начал писать свои первые вольнолюбивые стихи, за которые можно было и в крепость угодить. Казалось, он ничего не боится.

Многие светские дамы были добры к пылкому юноше с африканским темпераментом. А их мужья занимали высокие должности! Другой мог бы воспользоваться этим, чтобы найти себе протекцию – но не Пушкин. Он был на редкость бескорыстен в проявлении своих чувств и, казалось, вообще не думал о завтрашнем дне. Он всегда оставался самим собой и никогда ни под кого не подстраивался.

Яркий, оригинальный, необычайно живой, поэтичный, но порой и злой на язык Пушкин вызывал восторг, любовь, зависть, ревность… а иногда и ненависть. Кто-то пустил обидное прозвище «мартышка», «обезьяна». Оно приклеилось, и так дразнили Пушкина очень долго.

Болезни

Конечно, подобный образ жизни не мог не сказываться на здоровье молодого Пушкина. От природы он был крепким и сильным, к тому же еще в Лицее привык к физическим упражнениям, долгим пешим прогулкам, купанию и верховой езде. Но теперь не было ни прогулок, ни спортивных игр, зато добавилось безудержное пьянство. Так, на одном кутеже Пушкин побился об заклад, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания. Исполнив первую часть пари, он упал без чувств и только все сгибал и разгибал мизинец левой руки. Придя в себя, Пушкин стал доказывать, что все время помнил о закладе и что специально двигал мизинцем в доказательство того, что сознания не потерял. По общему приговору, пари было им выиграно.[33]

Тогда же Пушкин пристрастился к азартным играм, которые сделались его бедой на долгие годы: проигрыши не раз ставили поэта на грань разорения.

К тому же молодой человек частенько посещал публичные дома. В этом не было ничего необычного: практически все молодые люди пользовались услугами женщин легкого поведения. Поэт зачастил к некой Софье Астафьевне, содержательнице фешенебельного публичного дома, который посещала вся гвардейская молодежь Петербурга. Пушкин любил побесить бедную старуху притворной разборчивостью. Но больше всего злило старуху-сводню то, что Пушкин мог вдруг приняться расспрашивать девушек об их прежней жизни, а потом взять, да и уговорить жрицу Венеры расстаться с развратной жизнью и заняться честными трудом. Да еще и дать ей денег на выход! По этому поводу Софья Астафьевна даже жаловалась на поэта полиции как на безнравственного человека, развращающего ее овечек.

Средств контрацепции в те годы не существовало, и Пушкин во время амурных похождений подцепил какую-то инфекцию, которые в начале XIX века еще не отличали одну от другой и лечили одинаково – ртутью, иначе «меркурием». Ртуть сама по себе очень вредна, и она имеет свойство накапливаться в организме. Последствия ртутного отравления Пушкин испытывал всю жизнь.

«За старые грехи наказанный судьбой,

Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке,

С Меркурием в крови, с раскаяньем в рассудке —

Я стражду…»

– сокрушался он.

За всем этим последовали и другие более ярко выраженные болезни. Медицина начала XIX века еще не знала выражения «грипп с осложнениями», этот недуг тогда именовали «гнилой горячкой». Доктора опасались за жизнь Пушкина, вся его семья была в отчаянии. Недуг продлился шесть недель, но крепкое сложение и молодость возвратили Пушкина к жизни. Однако после этой жестокой горячки он лишился своей знаменитой шевелюры: голову пришлось обрить.

Пушкин и театр

Театр в России стал развиваться в XVIII веке. Во времена Пушкина театральные постановки стали уже любимым развлечением как светских людей, так и более бедной публики. Молодые люди могли посещать спектакли ежедневно. Тогда спектакли начинались рано, в шесть часов, а к девяти вечера уже заканчивались, так что «почетный гражданин кулис» после спектакля успевал как раз к разгару бала.

Как и теперь, в театральном зале были партер, ложи и балкон, иначе называвшийся галеркой или райком. Партер выглядел иначе, нежели современный. В нем было два отделения: кресла, или паркет, и собственно партер, пустое пространство за креслами, где зрители стояли. Кресла обычно покупали на спектакль или даже абонировали на весь сезон. Это были дорогие места, а стоячие стоили намного дешевле.

Многоярусный театральный зал мягко озарялся оплывающими свечами, установленными в многочисленных люстрах и канделябрах. Эти свечи во время спектакля не гасили, и стоящие в партере молодые щеголи частенько отвлекались от сценического действия и наводили лорнеты на ложи, рассматривая дам. Все дамы прекрасно знали, что их будут разглядывать и оценивать, и поэтому тщательно продумывали свои туалеты и прически, принимали изящные позы и не допускали ни резких движений, ни бурных эмоций. Только зрители райка могли позволить себе открыто проявлять восторг или, наоборот, недовольство игрой актеров.

Пушкин был страстным любителем театральных представлений. В силу природной живости характера он очень часто нарушал этикет, привлекая к себе всеобщее внимание.

После тяжелой болезни Пушкину пришлось обрить голову, и он вынужден был носить парик, который вовсе его не красил. Как-то, в Большом театре, он зашел в ложу к друзьям. Те усадили его, в полной уверенности, что в театре-то знаменитый проказник будет сидеть смирно… Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером… Это отвлекло зрителей от спектакля и вызвало всеобщий смех. Друзья стали унимать шалуна, он же, дурачась, со стула соскользнул на пол и сел в ногах, прячась за барьер, что опять вызвало хихиканье. Так Пушкин и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пьесы и игры актеров.[34]

Театральная школа находилась на Екатерининском канале. Конечно, у молоденьких актрис была масса поклонников. Поклонники эти каждый день прохаживались бессчетное число раз по набережной канала мимо окон школы, а воспитанницы училища смотрели в окна и вели счет, сколько раз пройдет обожатель: мерой влюбленности считалось число прогулок мимо окон. Пушкин тоже был влюблен в одну из воспитанниц и также прохаживался мимо окон школы. Воспитанницы уже издали примечали его эффектный плащ-альмавиву, Пушкин носил его, закинув одну полу на плечо[35].

«Почетный гражданин кулис» Пушкин не пропускал театральных новинок! Заходил в партер, гулял по всем десяти рядам кресел, ходил по ногам, разговаривал со всеми знакомыми и незнакомыми. Так же вели себя и все его приятели.

– Откуда ты? – спрашивал один, имея в виду то, в гримуборную которой из красавиц-актрис посчастливилось заглянуть.

– От Семеновой…, от Сосницкой…, от Колосовой…, от Истоминой…, – хвастались друг перед другом молодые люди, которым выпала удача понаблюдать, как обласканные публикой прелестницы готовятся к выступлению.

– Как ты счастлив! – завидовали им те, кого служительницы Мельпомены не удостоили близкого знакомства.

– Сегодня она поет – она играет – она танцует – похлопаем ей – вызовем ее! она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!.. – продолжалась болтовня.

Занавес подымался. Молодые люди восхищались и хлопали…[36] Такова была околотеатральная обстановка конца 1810-х годов.

А кем же были перечисленные актрисы? Пушкин полагал их наиболее даровитыми, восхищался ими, влюблялся…

Екатерина Семеновна Семенова – дочь крепостной крестьянки и учителя Кадетского корпуса, который не пожелал дать ей свою фамилию. Пушкин восторгался ею и ухаживал за ней, называя актрису единодержавной царицей русской трагической сцены. Но Семенова не могла ответить на его чувство, она была несвободна: вот уже несколько лет она жила как супруга с князем Гагариным, которого искренне любила и от которого родила сына и трех дочерей. В 1828 году, наплевав на сословные различия, князь, наконец, обвенчался с любимой женщиной, и после этого Семенова ушла со сцены.

Елена Яковлевна Сосницкая была драматической актрисой. Пушкин писал о ней: «…Я сам в молодости, когда она была именно прекрасной Еленой, попался было в ее сети, но взялся за ум и отделался стихами». Он записал в ее альбом изящное посвящение:

«Вы съединить могли с холодностью сердечной

Чудесный жар пленительных очей.

Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;

Но кто не любит вас, тот во сто крат глупей».

Александра Михайловна Колосова была еще одной известной петербургской актрисой. «Молодая, милая, робкая» – так характеризовал ее Пушкин, отмечая ее прекрасные глаза, прекрасные зубы и нежный недостаток в выговоре. Пушкин одно время был в числе поклонников Колосовой, но потом они поссорились: поэту передали, будто бы Колосова смеялась над его внешностью и назвала его мартышкой. Он очень обиделся и ответил злой эпиграммой:

«Все пленяет нас в Эсфири:

Упоительная речь,

Поступь важная в порфире,

Кудри черные до плеч,

Голос нежный, взор любови,

Набеленная рука,

Размалеванные брови

И огромная нога!»

Ну а хорошо известно, что Пушкин больше всего ценил в женской внешности изящные ножки небольшого размера.

Колосова вышла замуж за знаменитого актера Василия Андреевича Каратыгина и впоследствии Пушкин не раз бывал у них в гостях. Но это было уже позднее, после возвращения поэта из ссылки.

«Балеты долго я терпел, но и Дидло мне надоел», – восклицает герой Пушкина Евгений Онегин. Шарль-Луи Дидло считался одним из ведущих балетмейстеров того времени. Новаторством Дидло стала реформа костюмов: вместо расшитых золотом тяжелых кафтанов и башмаков с пряжками он ввел трико телесного цвета и туники наподобие античных. Это существенное изменение позволило усложнить и сам танец, который именно тогда приобрел черты, свойственные современному классическому балету. Однако пуанты еще не были изобретены, и балерины становились лишь на высокие полупальцы. От танцовщицы требовалось подражание красивой картине или статуе, самое пристальное внимание обращали на ее руки. Зато мужской танец изобиловал высокими и сильными прыжками. Использовал Дидло и технические новшества, при помощи натянутой проволоки заставляя исполнителей буквально летать над сценой.

«Балеты г. Дидло исполнены живости воображения и прелести необыкновенной… в них гораздо более поэзии, нежели во всей французской литературе», – вспоминал Пушкин. Конечно же, пылкий молодой человек не мог обойти вниманием лучшую ученицу Дидло, прима-балерину Авдотью Ильиничну Истомину, дебютировавшую в 1816-м году. Поэт видел на сцене балеты Дидло «Ацис и Галатея», «Тезей и Арианна, или Поражение Минотавра» и другие. В каждом балете центральную партию исполняла Истомина.

Это была капризная, избалованная красавица, всегда окруженная толпой поклонников и имевшая довольно скандальную репутацию: ходили слухи, что иногда в интимной обстановке Истомина соглашается танцевать для своих страстных поклонников совершенно обнаженной. Среди молодежи того времени из-за нее не раз происходили дуэли, в том числе и заканчивавшиеся трагически. В 1817 году, терзаемый ревностью, на дуэли погиб возлюбленный балерины штабс-ротмистр Шереметев.

Впоследствии, когда Пушкин был уже в ссылке, Дидло заинтересовался его поэмой «Кавказский пленник», и так как не владел русским языком, попросил ее для себя перевести. Текст ему очень понравился, и Дидло поставил балет по этой поэме, причем ввел еще одного персонажа – невесту главного героя, которая в самой поэме присутствует лишь намеками. Иначе он не мог объяснить, почему Ростислав отказался от любви прелестной черкешенки. Роль черкешенки исполнила Авдотья Истомина, и она выглядела настолько «восточной», что даже пошли слухи, будто она сама – черкешенка по происхождению.

Еще при жизни Пушкина его творчество манило балетмейстеров. Кроме «Кавказского пленника» на его сюжеты было создано еще три балета: «Руслан и Людмила», «Керим-Гирей, крымский хан», «Черная шаль, или наказанная неверность» – и они постоянно шли на русской сцене в 1820—1830-е годы.

Любовь

Актрисы актрисами, но молодой Пушкин не отказывался и от любви светских дам. Тогда он не на шутку увлекся одной весьма эксцентричной и загадочной дамой – княгиней Голицыной, которая была его старше на двадцать лет.

Евдокия (Авдотья) Ивановна Голицына, урожденная Измайлова, в девятнадцать лет была насильно выдана замуж за очень богатого, но непривлекательного ни внешне, ни внутренне князя Голицына. Супружеская жизнь не складывалось, брак длился уже почти десять лет, но оставался несчастливым и бездетным. И вот княгиня полюбила: у нее завязался роман с князем Долгоруким, но злой муж отказал в разводе. Расстроенный Долгорукий ушел на войну и нашел смерть на поле боя. Оплакав его, Евдокия Ивановна круто изменила свою жизнь: она ушла от мужа и стала жить самостоятельно. Даже имя изменила на просторечное и эпатажное Авдотья.

Цыганка нагадала ей, что она умрет ночью в своей постели. Желая жить вечно, прекрасная Авдотья не проводила свои ночи в постели: спала она днем, а ночью принимала гостей. Поэтому ее называли la Princesse Nocturne «ночная княгиня». Дом ее, на Большой Миллионной, был артистически украшен. Вся его обстановка отличалась изысканным вкусом: тут не было ничего из прихотей изменчивой моды, во всем отражалось что-то изящное и строгое. Но лучшим украшением дома считали саму хозяйку.

По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в ее салоне. Беседы длились обыкновенно до трех и четырех часов утра. Своим умом, внешностью и разнообразием интересов Голицына сумела привлечь в свой салон весь цвет Петербурга. Романтическая, загадочная атмосфера дома Авдотьи Голицыной захватила юного Пушкина. Он был очарован умной, образованной, уверенной в себе женщиной, разбиравшейся в вопросах, которые считались вовсе не женскими. Авдотья Ивановна увлекалась философией, математикой, даже вела переписку с французскими академиками-математиками и написала книгу «Анализ силы» (1835), которая была издана во Франции. У Пушкина был экземпляр этой книги.

Поэт выразил свое восхищение и посвятил Евдокии Голицыной стихотворение, в котором говорил о своем разочаровании петербуржским светским обществом. Поэт сетовал на скуку, отсутствие мысли… Стихотворение заканчивалось словами: «Отечество почти я ненавидел – / Но я вчера Голицыну увидел/ И примирен с отечеством моим»

Переживал Пушкин и другие серьезные увлечения. Он даже подумывал о женитьбе, когда познакомился с юной и пылкой Марией Аркадьевной Суворовой-Рымникской – внучкой великого полководца. Суворова была очаровательной и очень талантливой девушкой. Пушкин восторгался тем, как она исполняла романсы, написанные на его стихи. Он был влюблен не на шутку, и Мария отвечала взаимностью… Она отказывала другим женихам, ждала предложения…, но Пушкин его не сделал, то ли чего-то испугавшись, то ли посчитав, что не создан для брака.

Вскоре после отъезда поэта на юг Мария согласилась на замужество с князем Голицыным – камергером, действительным статским советником. Спустя некоторое время в Одессе поэт встретился с Марией Аркадьевной, и былое чувство вспыхнуло снова.

Страшное предсказание

В то время в Петербурге практиковала одна гадалка, старая немка, по фамилии Кирхгоф. Однажды Пушкин зашел к ней с несколькими товарищами. Госпожа Кирхгоф сразу выделила его из всей компании и объявила, что человек он замечательный. Она рассказала вкратце всю его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных событий его будущего. Она сказала Пушкину между прочим: «Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами». О службе Пушкин никогда не говорил и не думал, да и письмо с деньгами получить ему было неоткуда, поэтому он не обратил большого внимания на это предсказание. Однако вечером того дня в театре он встретился со своим хорошим знакомым генералом Орловым. Они разговорились, причем Орлов коснулся в разговоре службы и советовал Пушкину оставить свое министерство и надеть эполеты. Возвратившись домой, Пушкин нашел у себя письмо с деньгами: оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправлялся за границу. Оказывается, он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то давно позабытый карточный долг. Госпожа Кирхгоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, предсказала его женитьбу и сказала, что будет он жить долго, если на 37-м году жизни не случится с ним беды от белой лошади или белой головы, или белого человека – «weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch», – которых и должен он опасаться.

Говорят, что позднее, уже в Кишиневе, Пушкин на рынке встретил какого-то предсказателя, и тот повторил пророчество госпожи Кирхгоф.

Творчество и начало славы

Пушкина считали легкомысленным повесой, но незаметно для всех молодой поэт находил время и для серьезной работы!

В 1819 году была, наконец, закончена «богатырская» поэма «Руслан и Людмила» – поэтическая сказка, насыщенная фантастическими образами: крошечный злобный карлик с длиннющей бородой, гигантская говорящая голова без тела, коварная колдунья Наина….

Пушкин иногда указывал, что начал писать поэму еще в Лицее, а по его окончании забросил ее, ведя в Петербурге жизнь «самую рассеянную». Но во время болезней поэт возобновлял работу. Он вдохновлялся сказками, слышанными от Арины Родионовны и Никиты Козлова, балладами Жуковского, а также вышедшими в феврале 1818 года первыми томами «Истории государства российского». Именно из книги Карамзина он заимствовал имена героев и некоторые детали.

Поэма начала печататься в журнале «Сын отечества» с начала 1820 года в отрывках, а первое отдельное издание вышло в мае того же года. Текст несколько отличался от привычного нам: эпилог и пролог были написаны Пушкиным позже, да и некоторые эпизоды впоследствии были отредактированы.

Публика приняла поэму восторженно, а вот многим критикам она не понравилась: одни почему-то усмотрели в ней неприличие, другие – жаловались на недостаточную народность. Зато Карамзин нашел в «Руслане и Людмиле» «живость, легкость, остроумие, вкус», посетовав только на немного неискусное расположение частей, на то, что «все сметано на живую нитку»[37].

Стареющий поэт Жуковский пришел от сказочной поэмы в восхищение и даже подарил Пушкину свой портрет с надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя».

Но Пушкин писал и другие стихи!

Ода «Вольность», описывающая убийство императора Павла Первого, была написана предположительно в ноябре-декабре 1817 года. По свидетельству известного мемуариста Филиппа Вигеля, близкого друга Пушкина, эту оду поэт написал, будучи в гостях у братьев Тургеневых. Окно их квартиры выходило на заброшенный Михайловский замок, в котором был убит император Павел Первый. Кто-то из братьев, глядя в открытое окно на стоящий в запустении дворец, шутя предложил Пушкину написать о замке стихи. Так родились строки:

«…Идут убийцы потаенны,

На лицах дерзость, в сердце страх.

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъемный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наемной…

О стыд! о ужас наших дней!

Как звери, вторглись янычары!..

Падут бесславные удары…

Погиб увенчанный злодей…»

Эти стихи быстро разошлись в списках, то есть в рукописных копиях. И это было опасно: даже упоминать о заговоре и убийстве царя было запрещено, официально Павел скончался от апоплексического удара.

В следующем году было создано знаменитое стихотворение «К Чаадаеву», где звучала та же неприязнь к беззаконному самодержавию:

«Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!»

Конечно, эти стихи не предназначались для публикации, но и они стали весьма популярны в списках. И привлекли внимание полиции!

Бедами грозило и стихотворение «Деревня», которое начиналось как идиллическое описание села, а заканчивалось обличением крепостного права. Подобное смутьянство не могло сойти с рук никому! Над Пушкиным сгущались тучи, и это сразу заметили его старшие друзья. Они пытались предостеречь неосторожного юношу, но тщетно. Николай Михайлович Карамзин написал: «Над здешним поэтом Пушкиным если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное: служа под знаменами либералов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и пр. Это узнала полиция».[38]

Сплетня

Романы с замужними дамами, эпиграммы на их мужей, провокационные публичные выходки, антиправительственные стихи с критикой самодержавия… Все это привело к тому, что в свете завелась довольно гнусная сплетня: мол, Пушкина высекли в Тайной Канцелярии. Так назывался орган политического сыска в Российской Империи.

Сплетня кажется дикой современному человеку, но для людей начала века XIX-го подобное было вполне возможным. Свежи еще были воспоминания о кнутобойце Екатерины Второй Степане Ивановиче Шешковском, по слухам лично пытавшем писателей-вольнолюбцев Новикова и Княжнина.

Рассказывали, что в кабинете Шешковского находилось механическое кресло особого устройства. Придворные вертопрахи боялись того кресла до дрожи в коленях! Если кто-то из придворных чем-то не угождал императрице, она вполне могла повелеть Шешковскому пригласить провинившегося в свой кабинет.

Поначалу хозяин и гость мирно беседовали, а затем екатерининский палач просил приглашенного сесть в злосчастное кресло, и как только тот просьбу выполнял, ручки кресла сдвигались, соединяясь друг с другом и стискивали гостя так, что он не мог освободиться. Далее по знаку Шешковского в полу раздвигался люк, и кресло опускалось под пол. Только голова и плечи виновного оставались наверху. Внизу исполнители наказания отнимали кресло, стаскивали с наказываемого платье, обнажая тело, и нещадно секли. При этом исполнители не видели, кого наказывали. Садист-Шешковский в это время читал молитвы и крестил свою жертву. Потом несчастного снова одевали, и кресло поднималось из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки: мало кто из прошедших подобную экзекуцию решался рассказать о своем позоре.

О слухах, порочивших его честь, Пушкин узнал примерно в феврале 1820 года. Тогда он мог только гадать, откуда течет поток грязи. Он пытался найти сплетника, грозился убить его…

Этим слухам поверил даже друг Пушкина, будущий декабрист, поэт Кондратий Рылеев – и в начале мая, в пылу антиправительственных настроений, упомянул выдуманное происшествие как реальное событие: «Власти секут наших лучших поэтов!». Взбешенный Пушкин вызвал Рылеева на дуэль. Поединок состоялся, но к счастью, обошелся без жертв.

Гнусная клевета не испугала поэта (он вообще не умел пугаться), напротив, он решил высказывать столько негодования и наглости в своих речах и своих сочинениях, чтобы власть вынуждена была обращаться с ним как с серьезным преступником, а не как с нашкодившим мальчишкой. Реальное страшное наказание должно было его превратить из объекта насмешек в героя. По собственному его признанию, поэт жаждал Сибири или крепости для восстановления своей чести. Он нарочно писал едкие, колкие эпиграммы на царя и вельмож. А однажды в театре демонстрировал всем портрет Лувеля, убийцы герцога Беррийского, с надписью: «урок царям».

Расплата

В середине апреля 1820 года генерал-губернатор Петербурга Михаил Андреевич Милорадович вызвал двадцатилетнего Пушкина для разъяснений по поводу вольных стихов, ходящих по столице под его, Пушкина, именем. Это были эпиграммы на Аракчеева, на корыстолюбивых представителей духовенства и даже на самого Александра I, а также ода «Вольность».

Герой войны 1812-го года, Милорадович пользовался всеобщим уважением, и Пушкин решил вести себя с ним открыто. Молодой человек без утайки признался, что даже обыск в его квартире не даст властям ничего: все черновики сожжены. В разговоре выяснилось, что Пушкину приписывается масса чужих стихотворений. Пушкин попросил у губернатора перо и бумагу – и тут же записал те стихотворения, которые ему действительно принадлежали. Набралась целая тетрадь.

Этого было достаточно, чтобы отправить поэта в Сибирь или заточить в Соловецкий монастырь, но поведение Пушкина вызвало расположение Милорадовича. Да еще и многочисленные друзья поэта за него ходатайствовали, поэтому губернатор проявил милосердие и испросил у императора прощение для Пушкина.

Наказание последовало сравнительно мягкое: Пушкина перевели из столицы на юг, в кишиневскую канцелярию. Это была ссылка, но формально отъезду Пушкина был придан характер служебного перевода. Так Пушкин покинул столицу. Тогда он и подумать не мог, что расстается с Петербургом на целых шесть лет.

Глава пятая

Южная ссылка(1820–1824)

Особняк Ришелье

Екатерина Николаевна Раевская

Аглая Антоновна Давыдова

Романтический период в творчестве Пушкина

Первым городом, в котором должен был остановиться ссыльный Пушкин, был Екатеринослав – современный Днепр – основанный Екатериной Великой как третья столица Российской Империи. Увы, грандиозные замыслы не осуществились: после смерти императрицы развитие города приостановилось. К концу XVIII века в нем насчитывалось всего одиннадцать каменных домов и одно крупное предприятие – суконная мануфактура. Население Екатеринослава составляло около шести тысяч человек. Несмотря на то, что там в это время находилась резиденция начальника иностранных колонистов на Юге России генерала Инзова, по духу своему Екатеринослав остался городом провинциальным.

В городе Пушкин пробыл очень недолго, но пребывание его там успело обрасти легендами. Наиболее популярной байкой, даже напечатанной в царское время в нескольких журналах, стала история о том, как Пушкин появился на балу у губернатора без нижнего белья и в просвечивающих панталонах.

Это было летом, в самую жаркую пору. Собрались гости, явился и Пушкин и с первых же минут своего появления привел все общество в большое замешательство необыкновенной эксцентричностью своего костюма: он был в кисейных панталонах, прозрачных, без всякого исподнего белья. Жена губернатора страдала сильной близорукостью и не сразу поняла, в чем дело. Когда другие дамы объяснили ей причину замешательства, она не поверила в возможность такого неприличия, уверяя, что у Пушкина просто летние панталоны телесного цвета. Наконец, вооружившись лорнетом, хозяйка дома удостоверилась в горькой истине и немедленно выпроводила из комнаты всех юных незамужних девушек. Хотя остальные гости были очень возмущены и сконфужены, они старались сделать вид, будто ничего не замечают; хозяева промолчали, и Пушкину его проделка сошла благополучно.

Выходка довольно странная, нелепая и даже глупая, однако она имеет простое объяснение: в ту пору в столице вошли в моду обтягивающие белые лосины, скроенные по косой, которые надевали на намыленное влажное тело. Только тогда они сидели, как полагается. И эти лосины действительно слегка просвечивали. Пушкин был франтом и, конечно, имел такие лосины в своем гардеробе. Но одно дело – столичная мода и привычки, а совсем другое – провинциальные обычаи. То, что казалось нормальным в Москве и Петербурге – шокировало воспитанных по старинке жителей скромного южного города.

В Екатеринославе Пушкин снова заболел, искупавшись в Днепре. По всем признакам это была малярия. По счастью поблизости остановилось семейство генерала Раевского, с которыми путешествовал их личный врач – Евстафий Петрович Рудыковский. Он-то и оказал поэту квалифицированную и крайне необходимую помощь.

Поэта, небритого, бледного и худого, он обнаружил в «гадкой избенке», терзаемого лихорадкой. Чтобы сбить жар, молодой человек пил ледяной лимонад.

– Немножко пошалил, купался: кажется, простудился, – извиняющимся голосом объяснил Пушкин свое положение.

На столе перед ним лежала бумага.

– Чем вы тут занимаетесь! – поинтересовался врач.

– Пишу стихи.

Это изумило Рудыковского, тогда понятия не имевшего о том, кто такой Пушкин. Доктор прописал ему микстуру из хины и требовал соблюдать режим и не переохлаждаться. Поэт оказался трудным пациентом: он не слушался, вставал с постели при малейшем улучшении, мог, еще не выздоровев, наестся холодного бланманже – нечто вроде мороженого – и снова разболеться.

– Не ходите, не ездите без шинели, – уговаривал его Рудыковский.

– Жарко, мочи нет, – возражал Пушкин.

– Лучше жарко, чем лихорадка.

– Нет, лучше уж лихорадка, – капризничал Пушкин.

И за этим неподчинением следовал еще один приступ жестокой лихорадки.

– Доктор, я болен, – снова жаловался врачу Пушкин.

– Потому что упрямы, слушайтесь! – ругал его Рудыковский.

– Буду, буду! – соглашался больной.

– Евстафий Петрович был настойчив, и благодаря его заботе Пушкин выздоровел, микстуры подействовали.[39]

В ходе общения выяснилось, что Рудыковский сам пишет на русском и украинском языках стихотворения, оды, басни, сказки, песни, пародии, хотя и не публикуется. Александр Сергеевич тут же выдал ему эпиграмму: «Аптеку позабудь ты для венков лавровых, И не мори больных, но усыпляй здоровых». К сожалению, практически все произведения Рудыковского погибли при пожаре, и мы сейчас не можем их оценить.

Путешествие на Кавказ

Умница Рудыковский смог объективно оценить состояние здоровья молодого поэта: оно было серьезно расшатано всевозможными излишествами. Доктор поговорил об этом с Раевскими, и те всерьез обеспокоились. Генерал Раевский обратился с просьбой к прямому начальнику Пушкина генералу Инзову – и для поправления здоровья поэту было разрешено выехать на Кавказ и в Крым вместе с друзьями. Эти несколько месяцев, наверное, стали самыми счастливыми в его жизни.

В царствование Александра Первого продолжался длительный военный конфликт России с народами Кавказа. Россия была вынуждена держать на Кавказе многочисленный воинский контингент. Места эти были знакомы генералу Раевскому, который служил на Кавказе еще в чине полковника в царствование Екатерины Великой. В 1816 году на должность главнокомандующего на Кавказе вступил генерал Ермолов. По словам Пушкина, «Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои – излишними»[40]

Армии был нужен курорт для поправки здоровья раненых офицеров. И таким образом Кавказские Минеральные Воды стали одновременно и местом для лечения, и военным клубом для офицерства, воевавшего на многолетней войне.

Когда военные действия против горцев стихали, офицерство устремлялось на курорт. И тогда жизнь на Минеральных Водах закипала: здесь обсуждались новости; сюда попадали книги; здесь же возникали азартные игры, попойки, дуэли. В периоды больших съездов помещений в домах не хватало, поэтому приходилось использовать кибитки и раскидывать палатки. Некоторые приезжие оставались жить в своих дорожных каретах, в которых помещались и постели, и туалеты, и небольшие кухоньки…

В 1803-м году Пятигорск, расположенный в предгорьях Большого Кавказа на берегах реки Подкумок у подножия гор Машук и Бештау, был объявлен курортом специальным указом Александра I. Но самого города как такового тогда еще не существовало, скорее это было селение, состоявшее из полутора десятков домишек и лачужек, к которым в летнее время добавлялись кибитки и палатки. Проект застройки Пятигорска появился лишь спустя восемь лет после путешествия Раевских, а в 1812 был построен только первый каменный дом в Горячеводской долине. Остальные дома были деревянными. Один из этих домов – длинный, одноэтажный, однако довольно удобный – и арендовали Раевские.

Жизнь на Кавказских Минеральных Водах, столь отличающаяся от петербургской светской обыденности, очень понравилась поэту. В удовольствие были ему и риск, и опасность. «И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению»[41], – писал он.

Пушкин был восхищен красотами природы Кавказа. Он писал брату: «Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видел великолепную цепь этих гор, ледяные их вершины, которые издали на ясной заре кажутся странными облаками, разноцветными и неподвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной»[42]

Ванны в те времена употреблялись для лечения множества болезней. Ими лечили «ипохондрию, истерики, завалы брюшных внутренностей, нервную слабость, накожные сыпи, паралич, ломоту», а главное – «ртутную болезнь», то есть последствия употребления лекарств на основе ртути. Ванны были очень горячие, температуры почти такой, какую имеет источник при выходе – до 46 градусов Цельсия. Принимали их два раза в день.

К месту купания нужно было подниматься или по дороге от Горячеводского поселения, или по крутой и узкой каменной лестнице в 68 ступеней. А еще приходилось нанимать носильщиков, чтобы отнести к ваннам все необходимые вещи: разнообразные пуховики и одеяла. Эти вещи укладывали в выстроенных рядом с ваннами шалашах, где после приема ванны больной некоторое время отдыхал. Такие же наскоро построенные шалашики окружали и сами ванны.

Источники стекали с гор по разным направлениям, оставляя на скалах белые и красноватые следы. Пушкин рано вставал, пил минеральную воду, зачерпывая ее «ковшиком из коры или дном разбитой бутылки», принимал горячую ванну, вновь пил воду и опять купался «в теплых кисло-серных, в железных и в кислых холодных» ваннах.

Так поэт провел два месяца. Воды Пушкину очень помогли и надолго восстановили его здоровье.

В одном из трактиров Пушкин услышал рассказ старого казака о том, как одна черкешенка помогла бежать ему из горского плена, и это породило в нем замысел поэмы «Кавказский пленник». Сыграли свою роль и личные впечатления:

«В ауле, на своих порогах,

Черкесы праздные сидят.

Сыны Кавказа говорят

О бранных, гибельных тревогах,

О красоте своих коней,

О наслажденьях дикой неги;

Воспоминают прежних дней

Неотразимые набеги…»

Поправив здоровье, путешественник отправился к берегам реки Кубани, оттуда – на Таманский полуостров. «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы – любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных, горских народов», – писал Пушкин[43], – «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма». Известие о том, что легендарное русское княжество находилось на Таманском полуострове, стало сенсацией конца XVIII столетия. В 1792 году на Таманском городище найдена была мраморная плита с русской надписью 1068–1069 годов, в которой упоминалась Тмутаракань. Пушкину наверняка показывали этот камень, на котором было написано: «Въ лето 6576 (1065), индикта 6, Глебъ князь мерилъ море по леду, от Тмутаракани до Керчи 30054 сажени».

Пушкин в Крыму

В Тамани путешественникам пришлось задержаться на три дня из-за сильной бури на море, а потом они переправились в Керчь. Поэт оставил нам яркие и выразительные описания мест, где он побывал, и людей, с которыми встретился. Развалины древнего Пантикапея не произвели на него большого впечатления: «Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я – на ближней горе посереди кладбища увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных – заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни – не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею, – вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками»[44]. И действительно, всего лишь несколькими годами позднее начались раскопки, открывшие миру невероятные сокровища древних скифов.

В Феодосии, а точнее – в пригороде, Раевские остановились в доме Семена Михайловича Броневского, человека замечательного, в прошлом – губернатора Феодосии. Броневский собрал большую коллекцию феодосийских древностей, на основе которой позднее был создан Краеведческий музей. Увы, современники не отблагодарили Броневского, а напротив, обвинили его в растрате и завели на него дело – совершенно необоснованно. Удалившись от дел, старик жил небогато, ухаживая за садом, который он разбил на берегу моря.

В черновиках Пушкина сохранился сделанный им рисунок Золотых ворот – скалы в море у горы Карадаг причудливой формы, напоминающей арку. Современное название связано с цветом этой скалы: она почти целиком покрыта золотистыми лишайниками. Во времена Пушкина считалось, что проход в скале ведет в преисподнюю. И называли скалу не золотой, а Шайтан Капу – Чертовы ворота.

Из Феодосии Раевские морем отправились «мимо полуденных берегов Тавриды» в Гурзуф. «Корабль плыл перед горами, покрытыми тополями, виноградом, лаврами и кипарисами; везде мелькали татарские селения»[45].

Раевские поселились в доме дюка Ришелье – единственном европейском строении на всем Южном берегу. Об этом удивительном доме вспоминают почти все путешественники позапрошлого века, побывавшие в Крыму.

Герцог Эммануил Осипович де Ришелье, знаменитый дюк Ришелье, памятник которому стоит на площади в Одессе, был вторым губернатором Новороссийской губернии. В Крыму, в Гурзуфе, в устье реки Авинды он заложил парк, выстроил особняк в греческом стиле. Праздник по случаю новоселья длился дней пять, а потом хозяин дома покинул усадьбу навсегда, однако неизменно держал дом готовым для встречи гостей.

Там Пушкин и Раевские пробыли несколько недель, наслаждаясь морем. «В Гурзуфе, – писал Пушкин, – жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностию … Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря, – и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество»[46]. Этот кипарис сохранился до сих пор, дереву более 170 лет. По легенде, когда Крым захватили фашисты, они намеревались срубить пушкинское дерево, но садовник перевесил табличку с пушкинского кипариса на соседний – и фашисты срубили его.

Есть в Гурзуфе и другое дерево, «видевшее» Пушкина, это старый платан в парке. Живя в Гурзуфе, поэт часто совершал прогулки вдоль побережья и в горы, ездил верхом к вершине Аю-Дага.

Попрощавшись с гостеприимным Гурзуфом, женщины напрямик отправились в Симферополь, где поселились в усадьбе губернатора Бороздина. А мужчины совершили путешествие верхом через знаменитую Шайтан-Мердвен – Чертову Лестницу – древнюю ступенчатую тропу, частично природного происхождения, частично – рукотворную: кое-где сохранились остатки подпорных стен. Путь этот был нелегок. Тропа образована ступенями, высеченными в камне, которые довольно широки, но находятся далеко друг от друга. На протяжении шестисот метров лестница делает более сорока крутых поворотов. Но молодому Пушкину тяготы пути были в радость: «по горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно, и казалось каким-то таинственным восточным обрядом»[47], – писал он.

Заночевали путники в Георгиевском монастыре, основанном еще в 891 году моряками, уцелевшими после бури. Монастырь этот расположен на мысе Фиолент на крутой скале. Пушкин посетил развалины храма древней богини крымских тавров – Девы, которую греки отождествляли с Артемидой. Эти развалины традиция прочно связала с именем героини трагедии Еврипида Ифигении – дочери царя Агамемнона. Агамемнон, отправляясь в поход на Трою, вынужден был принести в жертву богам самое дорогое – собственную дочь. Богиня Артемида в последний момент пожалела царевну и подменила ее ланью, а Ифигению перенесла в Тавриду, где та стала жрицей в храме Девы. Во времена Пушкина в этих местах уже начались первые археологические раскопки, имевшие целью подтвердить или опровергнуть легенду. Но у Пушкина сомнений не было!

«К чему холодные сомнения?

Я верю, здесь был грозный храм.

Где крови жаждущим богам

Дымились жертвоприношенья…»

– писал поэт.

Тавры, в древности населявшие Крым, действительно приносили в жертву захваченных в бою пленников или даже случайно попавших им в руки путешественников. Кровожадные тавры отрубали несчастным головы, тела сбрасывали в море, а головы водружали на шесты и устанавливали над дымоходами. Пушкин наверняка читал и трагедию Еврипида, и книгу античного путешественника Геродота, описавшего все эти страшные обычаи.

Перевалив через горы, Пушкин с друзьями доехали, наконец, до Бахчисарая – древней столицы Крымского ханства. Во времена Пушкина Бахчисарай еще сохранял вид самого настоящего восточного города. Все дома были в два этажа, окнами во двор, с балконами, деревянными решетками, зелеными внутренними двориками. Вся его жизнь сосредоточивалась на главной (и единственной) улице, обставленной по обеим сторонам лавками, лавчонками и мастерскими ремесленников. Когда Пушкин и Раевские въехали в город, как раз начинался байрам – осенний мусульманский праздник с народными играми и состязаниями.

Бахчисарайский фонтан

В Бахчисарае Пушкина впечатлило древнее ханское кладбище и мавзолей – дюрбе – ханской наложницы Диляры-Бикеч, умершей в 1764 году. Память о ней должен был вечно оплакивать созданный мастером Омером «Фонтан слез». Впрочем, тогда ее имя еще не было точно установлено.

«В Бахчисарай приехал я больной, – вспоминал Пушкин. – Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавленной железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадой на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. N почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище»[48].

Еще в Петербурге светская красавица Софья Станиславовна Киселева, урожденная Потоцкая, упомянутая как К**, рассказала поэту легенду о любви хана Керим-Гирея к похищенной им княжне Марии Потоцкой, которая предпочла смерть любви человека иной веры. Этот рассказ и впечатления от заброшенного ханского дворца легли в основу сюжета поэмы «Бахчисарайский фонтан», повествующей о гаремных интригах.

Рисунки А. С. Пушкина в рукописи «Бахчисарайский фонтан»

Стоящий на берегах реки Салгир Симферополь был последним городом, в котором побывал Пушкин, перед тем как покинуть Крым. Симферополь – название которого переводится как Пользоград – это относительно новый город, основанный Екатериной Великой. Отстроился город быстро: к 1820-му году здесь уже насчитывалось более четырех тысяч жителей, функционировало четыре мечети, синагога и церкви разных конфессий. На правом берегу реки Салгир расположились усадьбы с пышными садами, которыми любовался Пушкин. К сожалению, поэт снова был болен – малярия. Лечил его местный врач Мюльгаузен.

Остановились Раевские в доме гражданского губернатора Тавриды Александра Николаевича Баранова. Это был самый молодой губернатор Крыма, ему исполнилось всего лишь 27 лет. Пушкин и раньше, в Петербурге, был знаком с ним и очень его уважал. Баранов был полон планов переустройства жизни губернии, но осуществить их не успел: он умер весной следующего года. Пушкин узнал об этом, находясь в Кишиневе, и записал в дневнике в 1821 году: «9 мая… Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека».

Визит генерала Раевского для Баранова, безусловно, был значительным событием. По этому случаю губернатор устроил бал.

Пушкин с удовольствием танцевал на том балу, но и тут проявился его неуемный нрав: вместе со своим приятелем Николаем Раевским они эпатировали местное общество, нарочно болтали ерунду. Один из гостей записал потом: «За обедом у Баранова были два шалуна С.-петербургских, говорили такой вздор, что все рады были, когда они уехали»[49].

Семейство Раевских, подарившее великому поэту эти счастливые беззаботные месяцы, заслуживает внимания. «Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского, – признавался Пушкин. – Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его будет более нежели известен. Все его дочери – прелесть, старшая – женщина необыкновенная».[50]

Генерал Николай Николаевич Раевский, участник русско-турецкой войны, польской кампании и войны 1812 года, был человеком очень известным. Происходил он из старинного дворянского рода, состоявшего в родстве с императором. Николай Николаевич был человеком отчаянной смелости: борьба за батарею Раевского, которую французы прозвали «могилой французской кавалерии», явилась одним из ключевых эпизодов Бородинского сражения.

Характер у Раевского был крайне жесткий, и в семье он был чуть ли не тираном. Решения его не оспаривались и даже не обсуждались. Супруга Николая Николаевича, Софья Алексеевна, хоть и была любима своим мужем, но права голоса в семье не имела. Раевский решал все единолично. Это он в 1812 году решительно взял с собой в действующую армию сыновей: 16-летнего Александра и 11-летнего Николая, несмотря на слезы их матери.

Рассказывали, что когда его дочери пришло время рожать и обсуждали, как лучше: в кровати или в кресле, – и тут решение принял боевой генерал – и никто не посмел ослушаться.

Раевскую Софью Алексеевну, приходившуюся внучкой великому ученому Михайло Васильевичу Ломоносову, хоть и не причисляли к красавицам, но считали дамой приятной, вежливой и самого превосходного воспитания. Разговор ее был кроток и так занимателен, что и час общения с ней считался приобретением. К тому же строгим мужем приучена она была внимательно слушать собеседника, не стараясь одна болтать без умолку. Родила она мужу девять детей, из которых выжило шестеро.

Николай Николаевич и Софья Алексеевна любили друг друга и, несмотря на случавшиеся размолвки, оставались верными супругами до конца жизни.

Старший сын генерала Раевского Александр был на четыре года старше Пушкина, а Николай – на два года его моложе. Когда Пушкин учился в Лицее, Раевские жили в Царском Селе, и мальчики подружились.

Пушкинисты считают, что именно во время путешествия Пушкина по Крыму возник замысел романа в стихах «Евгений Онегин». Прототипом циничного и духовно опустошенного главного героя стал старший сын генерала Александр Раевский.

Александр Николаевич Раевский был человеком широко образованным, обладал острым умом, но отличался циничным, высокомерным, скептическим взглядом на жизнь: «Не верил он любви, свободе, на жизнь насмешливо глядел». Поначалу юноша-Пушкин восхищался молодым Раевским, тянулся к нему. Высокий, худой, в очках, с умным насмешливым взглядом небольших темных глаз, Александр Раевский производил впечатление: он держался загадочно, говорил парадоксами. Пушкин прочил ему необыкновенную будущность. Но потом пришло разочарование: «злобным гением» назвал поэт Александра Раевского, блестящий ум которого, все отрицая и осмеивая, ничего не мог созидать: «Его улыбка, чудный взгляд, / Его язвительные речи / Вливали в душу хладный яд. / Неистощимой клеветою / Он провиденье искушал; / Он звал прекрасное мечтою; / Он вдохновенье презирал».[51]

В путешествии принимали участие и очаровательные дочери генерала: двадцатитрехлетняя Екатерина, семнадцатилетняя Елена, милая, но не отличавшаяся крепким здоровьем, прелестная пятнадцатилетняя Мария и Софья, которой только исполнилось четырнадцать. Кроме того, Раевских сопровождали доктор, англичанка, компаньонка и целый штат разнообразной прислуги. Из дочерей только обе младшие девочки – Софья и Мария – отправились с отцом на Кавказ. Две старшие – Екатерина и Елена – вместе с матерью приехали прямо в Крым.

«Как поэт, Пушкин считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и девушек, с которыми он встречался… – писала много позднее уже повзрослевшая Мария Николаевна Раевская, в замужестве Волконская. Пушкин действительно не мог жить без любви, и ему было свойственно увлекаться сразу несколькими женщинами. «Я был влюблен во всех хорошеньких женщин, которых встречал», – признавался он, поэтому в том путешествии он адресовал стихи сразу трем сестрам Раевским и их компаньонке, крестнице генерала Раевского – Анне Ивановне Гирей.

Фонтан и пленник

Именно во время путешествия по Кавказу и Крыму Пушкиным были задуманы и частично написаны две поэмы: «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказский пленник». В обеих поэмах присутствует один и тот же мотив: противопоставление страстной, пылкой, любящей, но не любимой женщины, и другой – скромной, даже холодной, но любимой.

В «Фонтане» это набожная Мария и влюбленная в хана Зарема. В «Пленнике» – черкешенка и далекая невеста Ростислава.

Герой поэмы сокрушается:

«Как тяжко мертвыми устами

Живым лобзаньям отвечать,

И очи, полные слезами,

Улыбкой хладною встречать!

Измучась ревностью напрасной,

Уснув бесчувственной душой,

В объятиях подруги страстной,

Как тяжко мыслить о другой…»

Очевидно, что такое противопоставление не случайно. По всей видимости, поэт пережил сходный опыт. Да и сам Пушкин признавал, что многие места поэмы относятся к одной женщине, в которую он был «очень долго и очень глупо влюблен». Эту женщину принято называть «утаенной любовью поэта». Стесняясь раскрывать перед публикой свои потаенные чувства, Пушкин даже некоторое время колебался, публиковать поэму или нет. Потом, уже в Одессе, решился – из-за денег.

Но кем же были те две женщины, вдохновившие поэта? Наверное, их следует поискать в семействе Раевских.

Существует обоснованное предположение, что Пушкин был сильно увлечен компаньонкой Марии, крестницей генерала Раевского и правнучкой татарского хана Анной Гирей. Это увлечение завершилось близостью. Анна стала прототипом всех прелестных черкешенок, выведенных в стихах Пушкина. Пушкинисты склонны усматривать в образах Заремы и влюбленной черкешенки намеки на Анну Гирей, а вот кто вдохновил поэта на создание образа набожной Марии – загадка.

Екатерина Раевская заронила в сердце поэта чувство, большее, нежели простое восхищение. Но это была не любовь: Екатерина была слишком холодна, разумна, горда. Друзья даже прозвали ее «Марфой-Посадницей» за излишне твердый и властный характер. Пушкин писал, что она помогла ему в создании образа Марины Мнишек из «Бориса Годунова».

Шестнадцатилетняя Елена Раевская, к сожалению, тяжело болела: туберкулез легких. При этом она была очень красива, писала прекрасные стихи, переводила английских поэтов, но втихомолку уничтожала свои переводы. Николай Раевский сообщил Пушкину о занятиях сестры. Пушкин стал подбирать под окнами Елены клочки изорванных бумаг и обнаружил тайну. Он восхищался этими переводами и уверял, что они чрезвычайно верны. Именно она более всего могла приковать внимание поэта, посвятившего ей грустные сочувственные строки:

«Увы, зачем она блистает

Минутной, нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой…

Увянет! Жизнью молодою

Не долго наслаждаться ей…»

Но Пушкин, к счастью, ошибся: Елена Николаевна дожила почти до пятидесяти лет – по меркам начала XIX века это был солидный возраст.

Была и третья сестра – подросток Мария Раевская. Впоследствии красота ее расцвела, но в пору своего первого знакомства с Пушкиным будущая княгиня Волконская оставалась почти девочкой, нескладным подростком, способным на чисто детские проказы. Возможно, расцветающая красота девушки и пробудила у поэта некие романтические мечтания, но дальше нескольких поэтических строк дело не зашло.

Мария Николаевна вспоминала, как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, девушки выскочили из кареты, лишь только завидев море. Они всей гурьбой бросились любоваться стихией. Море было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за ними, Мария принялась забавляться тем, что бегала за волной, а когда волна ее настигала, отбегала назад. Кончилось тем, что девочка промочила ноги. Возможно, именно эта ее детская игра вдохновила поэта на строки: «… Как я завидовал волнам, / Бегущим бурной чередою, /С любовью лечь к ее ногам! / Как я желал тогда с волнами / Коснуться милых ног устами…»

Путешествие Пушкина по Крыму продлилось почти все лето. Это было чудесное время, но вот и оно подошло к концу. «О, скоро ль вас увижу вновь, / Брега веселые Салгира!» – задавался вопросом Пушкин, покидая Тавриду. Увы, больше в Крым поэту было не суждено вернуться, хотя в Северной ссылке он не раз мечтал об этом, вспоминая полуденный берег и экзотический Бахчисарай. «Или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?» – спрашивал себя поэт. Впереди его ожидали город Кишинев и служба в канцелярии.

Рисунок А. С. Пушкина Царскосельского лицея в рукописи «Евгений Онегин»

Киев и Каменка

Покинув Крым, Пушкин в сентябре 1820-го года отправился в Кишинев, куда переместилась канцелярия Инзова, но пробыл там не дольше двух месяцев. Уже поздней осенью Инзов отпустил поэта в киевскую губернию, где Пушкин «загостился». Дважды посещал он и сам Киев, осмотрев все его древние святыни, довольно долго жил в Каменке – поместье матери генерала Раевского.

В это время была уже решена свадьба Екатерины Раевской и генерал-майора Михаила Федоровича Орлова, до этого бывшего начальником штаба у Николая Раевского. Она состоялась следующей весной, в середине мая. Пушкин хорошо знал Орлова еще по Петербургу, он радовался свадьбе друга, но все же слегка ревновал.

Генерал Николай Николаевич Раевский был наслышан о разнообразных тайных офицерских обществах. Беспокоясь о судьбе дочери, он вызвал будущего зятя на разговор и взял с него письменное заверение, что он ни в каких тайных обществах не состоит. Орлов такую бумагу написал, но своего тестя он обманул.

Имение Каменка принадлежало матери генерала Раевского Екатерине Николаевне Давыдовой (по второму мужу) – даме очень богатой и независимой, но по духу принадлежавшей, скорее, к восемнадцатому столетию. Приходилась она племянницей светлейшему князю Потемкину. Но в отличие от старших сестер не входила в его «гарем», о котором столько судачили в свете. Образования Екатерина Николаевна не получила практически никакого, что было типично для восемнадцатого века: писала она с чудовищными ошибками, зато умела вести хозяйство: варить варенье, солить огурцы… тогда считалось, что женщине это важнее. Совсем ребенком ее выдали замуж – девочка еще в куклы играла. Первенца своего она родила лет в пятнадцать, вскоре снова оказалась беременна, но овдовела еще до рождения второго сына Николая. А спустя три года юная вдова еще раз вышла замуж, уже по любви, за Льва Денисовича Давыдова, дослужившегося до генерал-майора. Рассказывали, что однажды, желая развлечь любимую супругу, Лев Денисович сложил из названий принадлежащих ей имений фразу «Лев любит Екатерину».

Теперь, уже вторично овдовев и состарившись, Екатерина Николаевна все еще любила веселье и суету. Кроме всей многочисленной семьи Раевских-Давыдовых, в Каменке постоянно гостило множество посторонних. Жили широко и привольно, празднество сменялось празднеством. Содержался собственный оркестр, певчие; в торжественные дни палили из пушек. А кроме того, эта роскошная усадьба была местом встречи членов тайного политического движения среди офицерства, уже начавшего принимать форму заговора. Сын хозяйки дома, Василий Львович Давыдов, был главой Каменской управы Южного общества.

Именно в Каменке Пушкин встретился со многими будущими декабристами: Иваном Дмитриевичем Якушкиным, Сергеем Григорьевичем Волконским, женившемся впоследствии на Марии Раевской… Пушкин активно участвовал в их спорах. Заговорщики обсуждали вопросы актуальные, насущные: к примеру – учреждение в России конституции, отмену крепостного права. Якушкин уже пытался освободить крестьян в своем имении и столкнулся со многими трудностями. Спорщики заходили дальше, допуская возможность свержения самодержавия и – о ужас! – убийства царя. «…Читал свои ноэли Пушкин, меланхолический Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал…» – напишет поэт позднее. А тогда, в 1821 году, он создает страшное стихотворение «Кинжал», в котором фактически рассуждает об индивидуальном терроре:

«Свободы тайный страж, карающий кинжал,

Последний судия позора и обиды.

Где Зевса гром молчит, где дремлет меч закона,

Свершитель ты проклятий и надежд,

Ты кроешься под сенью трона,

Под блеском праздничных одежд».

Да и в гостиной усадьбы Каменка Пушкин позволял себе очень опасные высказывания. Как-то один из спорящих даже остановил его:

– Говорят, язык до Киева доведет, а тебя довел до Бессарабии. Гляди – загонят за Дунай!

А может и за Прут! – тут же парировал Пушкин.[52]

Воспринимал ли Пушкин всерьез эти опасные рассуждения? Скорее – нет. Он принимал происходящее за обычную светскую болтовню, игру ума, способ развлечься… Сам поэт был человеком непрактичным, легкомысленным, ему и в голову тогда не приходило, какой страшной и жестокой реальностью могут обернуться досужие споры.

Пушкин был чрезвычайно доволен и обществом, собиравшимся в Каменке, и приемом, который ему там оказывали. Он писал: «Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов».[53]

Хотя женщин в Каменке было мало, одна из них все-таки привлекла внимание Пушкина. Звали ее Аглая Антоновна Давыдова, и была она женой единоутробного брата генерала Раевского. В отличие от своего брата этот отставной генерал не был ни особенно умен, ни серьезен, ни решителен, зато славился гастрономическими талантами и чудовищным аппетитом. Пушкин сравнивал его с шекспировским Фальстафом: «…случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную: он был женат».

Аглая Давыдова, француженка по происхождению, обладала веселым и живым характером. Пожалуй, даже слишком живым. Поэт «отблагодарил» возлюбленную стихами, больше похожими на рифмованные колкости:

«Иной имел мою Аглаю

За свой мундир и черный ус,

Другой за деньги – понимаю,

Другой за то, что был француз,

Клеон – умом ее стращая,

Дамис – за то, что нежно пел.

Скажи теперь, мой друг Аглая,

За что твой муж тебя имел?»

Аглая Давыдовна обиделась страшно, прогнала от себя Пушкина и никогда больше и слышать не хотела о дерзком сочинителе.

Кишинев

Осенью 1820 года Пушкин приехал в Кишинев, где, если не считать недолгих отлучек, прожил три года.

Кишинев времен Пушкина был небольшим городом в долине речки Бык. Он разделялся на две главные части, известные под именами Старого и Нового базара. Старый город, расположенный ближе всего к реке, был застроен преимущественно мазанками. Он напоминал, скорее, деревню. Новый город занимал плоскую возвышенность и был лучше распланирован, однако улицы все же были тесны, а от них расходилось множество кривых переулков. Каменных и деревянных домов в Кишиневе было мало по причине недостатка леса.

Пушкин поступил на службу к наместнику Бессарабского края генералу Ивану Никитичу Инзову, человеку в высшей степени доброму и порядочному, участнику войны 1812 года. Боевой генерал соединял в себе невероятное мужество и удивительное человеколюбие. За гуманное обращение с пленными французами Людовик VIII даже наградил Инзова орденом Почетного Легиона.

Имя доблестного генерала было окружено тайной: поговаривали, что он внебрачный сын самого Павла Первого! Даже фамилию его Ин-зов расшифровывали как «иначе зовут».

Кем были родители Инзова, до сих пор неизвестно. Он вырос воспитанником князя Юрия Никитича Трубецкого, масона и розенкрейцера, жившего в Пензенской губернии. Как-то к Трубецкому приехал его старый друг, тоже масон, граф Яков Александрович Брюс, и привез с собой маленького мальчика. Граф Брюс попросил князя оставить дитя у себя и дать ему самое лучшее образование и воспитание. Князь Трубецкой выполнил просьбу друга и растил маленького Ваню вместе со своими детьми, не делая каких-либо различий. Брюс обещал раскрыть тайну позднее, но скоропостижно умер, так и не рассказав ничего о происхождении ребенка.

Еще в Екатеринославе Иван Никитич Инзов принял Пушкина чрезвычайно любезно. Дал отпуск для путешествия в Крым, а потом уже в Кишиневе заботливо опекал и воспитывал. По сути, он заменил ему отца.

Инзов был масоном и мартинистом, то есть последователем просветителя Сен-Мартен, и он сразу оценил необыкновенный талант Пушкина и поставил себе задачу сохранить его для России. Вполне вероятно, что он получил от масонского ордена приказ беречь талантливого молодого человека.

Пушкин и масоны

Масоны в России появились примерно в тридцатые годы восемнадцатого столетия. Во время правления Елизаветы Петровны масонство вошло в моду, хотя сама государыня относилась к масонству недоверчиво и с опаской, как и большинство русских монархов. Они справедливо полагали, что масоны желают стать второй властью, противопоставляя собственную идеологию официальной. Поэтому масонами интересовалась Тайная канцелярия. Четыре российских императора – Екатерина II, Павел I, Александр I и Николай I – последовательно запрещали в России масонство. Однако, несмотря на все запреты, масонство в России существовало и было очень влиятельным вплоть до середины 1820-х годов. Российские масоны мечтали о царстве Астреи – богини справедливости (ее имя носила «материнская» ложа России). Способом построения этого царства масоны полагали самосовершенствование человека.

Масонами были многие видные русские политики и общественные деятели. Лицей, в котором учился Александр Сергеевич, был создан по мысли масона Сперанского, директор Энгельгардт тоже был масоном. Многие выпускники Лицея – Пущин, Кюхельбекер, Горчаков – стали масонами. Масонами были отец Пушкина – Сергей Львович, а также дядя Александра Сергеевича – Василий Львович, который вполне мог похлопотать за любимого племянника перед собратом по тайной ложе.

Был ли масоном сам Пушкин? Примерно в возрасте девятнадцати лет в Петербурге он подал прошение о приеме его в масонскую ложу, но получил отказ. Причиной послужила плохая репутация молодого человека: его считали повесой и праздным гулякой. Только в Кишиневе по рекомендации Инзова Пушкин был принят в ложу «Овидий», чем очень гордился.

Церемония принятия в масоны была достаточно эффектной: неофиту завязывали глаза, раздевали его до белья, отбирали все металлические вещи, разували правую ногу и обнажали левое плечо. Затем посвящаемый отвечал на ряд символических вопросов, после чего его под обнаженными шпагами вводили в ложу, где на покрытом ярко-красной скатертью столе лежали шпага и циркуль.

Далее следовала церемония «трех мытарств» – напоминание о масонских легендах, и присяга с символическим приложением «печати Соломоновой» к левому плечу посвящаемого. Это был только символ, каленое железо не применялось, зато потом неофиту действительно до крови кололи левое плечо острием циркуля. Кровь стирали платком и только тогда с глаз нового брата снимали повязку.

Причины, по которым молодые люди вступали в братство, различны. Одни искали «тайных знаний», таким был известный мистик XVIII века Иван Перфильевич Елагин. Другие, к примеру, издатель Новиков, занимались благотворительностью. Третьи же просто-напросто завязывали в ложах нужные связи, помогавшие им в карьере. Чем руководствовался Пушкин, сказать трудно. Возможно, молодому человеку нравилось считать себя причисленным к избранному обществу.

Однако продлилось его масонство недолго, да и высоких степеней он не достиг: в мае 1821 года Пушкин стал масоном, а в конце 1821 г., вследствие агентурных донесений, кишиневская ложа „Овидий” была закрыта. 1 августа 1822 г. последовал указ императора о закрытии всех масонских лож в России.

Со временем, уже в ссылке в Михайловском, Пушкин использовал доставшиеся ему масонские тетради-ведомости в качестве черновиков: в деревне были проблемы с писчей бумагой. Видно, он разочаровался в масонстве. Но несмотря на это, в произведениях Пушкина часто встречаются масонские символы и образы. Одна только фраза «братья меч вам отдадут» говорит о многом: братьями называли себя именно масоны.

Жизнь в Кишиневе

Поначалу остановился Пушкин в одной из кишиневских глиняных мазанок, но заботливый Иван Никитич Инзов вскоре позаботился о лучшем для него помещении и дал ему квартиру в одном с собою доме. Двухэтажный дом находился на небольшом возвышении, прозванном впоследствии Инзовой горой. Он стоял одиноко, почти на пустыре, сзади примыкал к нему большой сад и расположенный на склоне горы виноградник. В саду находился птичий двор со множеством канареек и других певчих и декоративных птиц.

На втором этаже дома жил сам Инзов, внизу – двое-трое его чиновников. Пушкину отведены были две небольшие комнаты внизу, окна которых, забранные железными решетками, выходили в сад. Сад этот был гордостью Инзова: отдыхая, генерал самолично за ним ухаживал. Так как дом и сад располагались на горе, из окон Пушкина открывался великолепный вид: на реку и горы вдали.

Обстановка в комнате Пушкина была простой: стол у окна, диван, несколько стульев. Всюду разбросаны бумаги и книги. Стены, выкрашенные в голубой цвет, были облеплены восковыми и хлебными мякишами – то были следы упражнений в стрельбе из пистолета. Вместо настоящих пуль поэт заряжал его хлебными мякишами или огарками свечей.

Другая комната, проходная, служила жилищем бессменному слуге поэта – Никите Козлову. Утреннее время Пушкин проводил за книгами и письмом, а потом уходил в город, в гости к знакомым, возвращаясь к себе ночевать, да и то не всегда. Обедал он иногда у Инзова, порой у Орлова или у других гостеприимных кишиневских знакомых, или в трактирах.

Поэт свободно покидал город по своему желанию. Развлечений в городе было немного: прогулки, балы да карточные игры. Работой его Инзов не обременял: Пушкин писал, что ни дня не служил, никому не написал ни одной бумаги, ни одного отчета. «Единственной моей службой была литература!», – восклицал поэт.

Живя у Ивана Никитича, Александр Сергеевич пользовался его богатой библиотекой. Вместе с Инзовым Пушкин путешествовал по Бессарабии и прилежащим землям, посещал Измаил, Аккерман, Белград, Одессу, Бендеры. В Кишиневе Пушкин сложил более сотни стихотворений, закончил «Кавказского пленника», написал три поэмы – «Бахчисарайский фонтан», «Братья-разбойники» и балладу «Песнь о вещем Олеге». Начал воплощать в жизнь ранее задуманный роман «Евгений Онегин».

По временам Пушкин до того увлекался работой, что забывал про еду и сон. Когда ему мешали, он страшно сердился. Однажды за Пушкиным послали молодого парня-слугу, чтобы позвать поэта к обеду. Не успел еще тот переступить порог и передать поручение, как Пушкин, с криком и сжатыми кулаками, набросился на него и наверно побил бы, но слуга вовремя кинулся наутек.

Рисунки А. С. Пушкина на полях рукописи.

А другой раз экономка Инзова, женщина уже в летах, зачем-то зашла в комнату поэта, когда он был поглощен творчеством. Пушкин до того рассердился, что, схватив со стола бумагу, на которой писал, разорвал ее, скомкал и швырнул ей в лицо. Почтенная экономка страшно обиделась. Пушкин же, опомнившись, осознал, что гнев его был совершенно неоправданным. Он смущенно извинялся, оправдываясь, что это «находит» на него. А еще попросил не беспокоить его во время занятий, даже если из-за этого он останется без обеда. Поэтому, когда впоследствии кого-нибудь из прислуги посылали за Пушкиным, то они предварительно подкрадывались к окну и высматривали, что Пушкин делает: если он работал, то никто из прислуги не решался переступить порог.[54]

В Кишиневе Пушкин встретил своего старого знакомого – Николая Степановича Алексеева, который был лет на десять его старше. Алексеев состоял чиновником особых поручений при генерале Инзове.

Ходили слухи, что он выпросил себе эту должность, чтобы быть рядом со своей возлюбленной – замужней дамой, красавицей Марией Егоровной Эйхфельдт, прозванной Еврейкой за сходство с героиней романа «Айвенго». Муж ее – горный инженер, «ученый немец», флегматик, был совершенно равнодушен к прекрасной своей жене. В жизни его интересовал только пунш с ромом.

Пушкин и Алексеев были так дружны, что их даже прозвали Орестом и Пиладом. Николай Степанович бывал секундантом на многочисленных дуэлях Пушкина, но порой и удерживал его от ссор, происходивших из-за африканского темперамента поэта.

Был Алексеев заядлым картежником, а в провинции, где развлечений мало, тот, кто хорошо играет в карты, скоро становится нужным человеком. Обладавший широким кругом знакомых друг Пушкина ввел его во все лучшие дома города. Сыграло свою роль и покровительство наместника Бессарабии генерала Инзова.

Отношения Пушкина и Алексеева были очень близкими и доверительными, об этом можно судить даже по тому, что именно Алексееву Пушкин посвятил ерническую поэму «Гавриилиада», высмеивающую священное писание. Подобный юмор, выходящий за грань приличия, за грань дозволенного, был вполне в духе того времени, так как российская интеллигенция начала XIX века была воспитана на трудах французских философов-просветителей конца XVIII века – Дидро, Вольтера. Большинство этих философов были сторонниками деизма – учения, которое признавало существование высшего божества, но категорически отрицало церковные обряды и христианскую мифологию.

Некоторое время спустя, то ли усовестившись, то ли осознав, как негативно может повлиять эта скандальная сатира на всю его жизнь, Пушкин решил уничтожить «Гавриилиаду», но было поздно: поэма разошлась в списках, да и Алексеев свой экземпляр не отдал. Позднее возмужавший Пушкин неоднократно отказывался от авторства этого произведения.

Дуэли

Кишиневское общество слагалось из трех частей. Первая – это был мир чиновный. Пушкин о своей карьере заботился и мало, и, хотя Инзов ему благоволил, с другими чиновниками у него частенько случались конфликты. Причем острого на язык поэта не останавливали ни их возраст, ни чины.

Как-то за обедом один довольно высокопоставленный чиновник заглушал своим говором всех, хотя сам нес околесицу, доказывая необходимость употребления вина как лучшего средства от всех болезней вплоть до чумы. При этом чиновник поглядывал на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? Пушкин, едва удерживая смех, позволил себе в его словах усомниться. Это разозлило изрядно уже подвыпившего чиновника.

– Не след бы Вам спорить со мною!

– Да почему же? – невинно спросил Пушкин.

– Да потому же, что между нами есть разница! Вы еще молокосос!

– А, понимаю, – рассмеялся Пушкин, – точно есть разница: я молокосос, а вы виносос.

При этом все расхохотались, противник ошалел.[55]

Вторую часть кишиневского общества составляли представители молдавской знати: одни находились на службе, другие были зажиточными помещиками. У многих были дочки на выданье, и поэтому холостой Пушкин был желанным гостем в их домах. Но Александр Сергеевич все же предпочитал им третью часть городского общества – людей военных. Пушкин мечтал о военной карьере, но мечту свою осуществить не сумел. Теперь, будучи штатским, он восхищался отвагой и доблестью боевых офицеров и отчаянно желал им доказать, что он столь же храбр, как и они.

Особую славу поэту, помимо написанных в Молдавии произведений, принесли многочисленные дуэли, случавшиеся у него чуть ли не каждый день. Из-за этих дуэлей Пушкин всюду носил тяжелую железную палку для того, чтоб рука была тверже и не дрогнула, если придется стреляться на дуэли.

Поводы для дуэлей случались самые несерьезные. Так, однажды Пушкин играл в бильярд с гусарами, своими хорошими приятелями, которые порешили пить круговую. По этому обычаю вино или водку наливали в большую чашу, которую пускали по кругу, не ставя на стол. Каждый делал глоток, никак не закусывая. Конечно, чтобы не опьянеть, требовалась изрядная крепость организма, Пушкин же к этому был непривычен.

Первая ваза кое-как сошла с рук, но вторая сильно подействовала, особенно на Пушкина. Он развеселился, начал подходить к бортам бильярда и мешать игре. Гусары обозвали его школьником, заключив, что школьников проучивают. Пушкин не остался в долгу, и кончилось тем, что он вызвал обоих. Тем вечер и закончился.

К утру, протрезвев, поэт стал проклинать свою «арабскую кровь» и раскаиваться в своей горячности, но не знал, как закончить дело миром. К счастью, офицеры уже тоже к тому времени протрезвели, и сторонам удалось поладить без дуэли.

Но бывало дело доходило и до выстрелов! Так, однажды Пушкину случилось играть с одним из братьев Зубовых – офицером генерального штаба. Проиграв ему, Пушкин очень равнодушно и со смехом стал говорить другим участникам игры, что ведь нельзя же платить такого рода проигрыши. Это звучало как намек на шулерство Зубова. Слова эти разнеслись, вышло объяснение, и Зубов вызвал Пушкина драться. Противники отправились в загородный виноградник. Последовавшая за этим сцена была описана Пушкины в повести «Выстрел»: как и его герой, поэт на поединок с Зубовым явился с черешнями и закусывал ими, пока тот стрелял. Зубов стрелял первый и не попал.

– Довольны вы? – спросил его Пушкин, которому пришел черед стрелять.

Вместо того, чтобы требовать выстрела, Зубов бросился с объятиями.

– Это лишнее, – заметил ему Пушкин и, не стреляя, удалился.

Глупым был повод и для дуэли Пушкина с подполковником Семеном Никитичем Старовым: на одном из балов кто-то из младших офицеров заказал кадриль, Пушкин же переплатил музыкантам и заказал мазурку. Этого было достаточно, чтобы начальник обиженного офицера, подполковник Старов, бросил Пушкину вызов.

То была одна из немногих дуэлей, в которой Пушкин стрелял, причем первым. Погода в тот день была ужасная; метель до того была сильна, что в нескольких шагах нельзя было видеть предмета. Стреляли дважды: с шестнадцати шагов и с двенадцати, но оба раза дуэлянты промахнулись. Может быть, из-за метели и ветра, а может быть, нарочно. Уже спустя несколько часов подполковник Старов признал все произошедшее страшной глупостью. Ну, и после друзьям – Липранди и Алексееву – удалось помирить стороны.

Пушкина нелегко было испугать; он был храбр от природы и старался воспитывать в себе это чувство. Порой Инзов был вынужден сажать поэта под арест, чтобы не дать ему погибнуть на глупой, беспричинной дуэли. Пушкин восхищался старым генералом:

– Что за добрая, благородная душа у Ивана Никитича! Каждый день я что-нибудь напрокажу; Иван Никитич отечески пожурит меня, отечески накажет и через день все забудет. Скотина я, а не человек!

Правда, «отблагодарил» он генерала своеобразно: научил ругаться его любимую ручную говорящую птицу – одни говорят, что это была сорока, другие – что серый попугай. Свои новые познания птица продемонстрировала очень некстати: как раз, когда в гостях у Инзова был один из местных священнослужителей. Клетку с бедной птичкой пришлось убрать из гостиной.

Но все же добрый генерал Инзов не сообщал в Санкт-Петербург правду о поведении ссыльного Александра Пушкина, а совсем наоборот – все время писал о его примерном поведении и даже выхлопотал ему прибавку к жалованью.

Карты

Несмотря на заботу Инзова Пушкин Кишинев не полюбил. «Проклятый город Кишинев!/ Тебя бранить язык устанет», – сокрушался он. Наверное, это происходило потому, что характер поэта все время требовал новых впечатлений, а в Кишиневе развлечений было мало. По выражению поэта, здесь нельзя было найти «ни милых дам, ни сводни, ни книгопродавца». Здесь не было театра, а балы были очень редки, и далеко им было до петербургского размаха.

В Кишиневе, со скуки, Пушкин всерьез пристрастился к карточным играм, ставшим его проклятием на долгие годы. В годы своего расцвета Пушкин был едва ли не самым высокооплачиваемым поэтом России: ему платили по 25 рублей ассигнациями за строчку. Но денег у него никогда не было! А все потому, что все гонорары Пушкин легко спускал за карточным столом.

Самой популярной игрой в то время был фараон, банк или штосс. Эти три разновидности игры отличались лишь деталями.

Состояла игра в следующем. Один из двух игроков тасовал колоду карт, то есть банк; он назывался банкометом. Другой игрок (понтер) делал ставку, выбирал карту и делал на нее ставку, которая называлась «куш» (отсюда и пошло выражение – «сорвать куш»). Банкомет начинал прометывать колоду направо и налево. «Уж перед ним воображенье свой пестрый мечет фараон…» – так описал Пушкин процесс игры. Карты летели очень быстро, буквально гипнотизируя игроков, а отрывать взгляда было нельзя: надо было очень внимательно следить, куда какая карта ляжет. Если загаданная карта ложилась налево от банкомета, то выигрывал понтер, если направо – то банкомет. «Тут не надобно мастерства, а счастие», – говаривали в то время, то есть простая удача, фарт. Именно в эту игру проиграл свое счастье и рассудок Германн из пушкинской «Пиковой дамы».

Кишиневские музы

Любивший веселье и отчаянно скучавший Пушкин охотно принимал приглашения на все праздники и вечера, и все его звали. После каждого вечера Пушкин делался поклонником новых богинь своего сердца. «Пушкин любил всех хорошеньких, всех свободных болтуний»[56], – вспоминал его приятель. Нередко друзьям его случалось слышать: «Что за прелесть! Жить без нее не могу!», а назавтра подобную прелесть сменяла другая. Нам известны несколько имен кишиневских красавиц, потревоживших душу поэта.

В первую очередь, это Людмила Инглези, красавица – цыганка по крови, в первом браке – жена богатого румына Бодиско, во втором – кишиневского богача Инглези. Пушкин с первого же разу влюбился в Людмилу, и они стали любовниками. Муж Людмилы, однажды выследив парочку, запер жену на замок. Людмила из-под ареста сбежала, но, добравшись до квартиры Пушкина, застала того с другой. Она закатила бурную, страстную и шумную сцену!

Супруг ее вызвал поэта на дуэль.

Узнав об инциденте, генерал Инзов в очередной раз посадил Пушкина на гауптвахту на десять суток, а Инглези вручил билет, в котором значилось, что ему разрешается выезд за границу вместе с женою на один год. Инглези понял намек и на следующий же день выехал с Людмилой из Кишинева.

Привлекла внимание поэта и семнадцатилетняя Калипсо Полихрони – гречанка, приехавшая в Кишинев из Турции после начала константинопольских погромов. И ее имя, и ее внешность – все было необычным. Она была чрезвычайно маленького роста и очень худая, с едва заметной грудью. Лицо ее находили слишком длинным и слишком ярко нарумяненным. Это лицо как бы сверху донизу разделял огромный нос, который многих смущал. Зато волосы у девушки, по общему мнению, были роскошные – длинные, густые и пышные. Хороши были и огромные огненные глаза, которые она густо подводила сурьмой. Поэту Калипсо очень нравилась.

Калипсо хорошо знала турецкий, греческий, арабский, итальянский, французский и румынский языки. Ходили слухи, что совсем юной она была любовницей Байрона, и это тоже привлекало Пушкина. Они часто и много гуляли наедине или проводили время в небольшом глинобитном двухкомнатном домике, где она поселилась.

Гречанка обладала нежным и очень приятным голосом, она чудесно пела, аккомпанируя себе на гитаре. Одну из ее песен, в которой говорилось об убийстве неверной возлюбленной, Пушкин переложил на русский язык под названием «Черная шаль»:

«…Я помню моленья… текущую кровь…

Погибла гречанка, погибла любовь!

С главы ее мертвой сняв черную шаль,

Отер я безмолвно кровавую сталь…»

Еще при жизни Пушкина это стихотворение легло в основу балетного либретто.

Влюблен поэт был и в хорошенькую Пульхерию Егоровну Варфоломей – дочь генерального откупщика в Бессарабской области. Отец Пульхерии устраивал вечеринки с великолепным угощением и цыганами, балы с приглашением офицеров и кишиневской молодежи. Пушкин любил бывать на этих вечерах.

Поэт упомянул девушку в нескольких стихотворениях: «Если с нежной красотой…», «Записка Горчакову», «Дева» и других. К сожалению, влюбленность не продержалась долго, так как прелестная девушка вовсе не была умна. Шутили, что весь ее словарный запас состоял из двух фраз: «Что вы говорите?» и «Ах, какой вы!», которые она повторяла лишь в разной последовательности.

В доме Варфоломея для гостей частенько играла капелла цыганских музыкантов, исполнявших песни на молдавском языке. Пушкин любил их слушать и порой просил перевести тексты песен. Одна из песен, «Режь меня, жги меня», была им оформлена литературно и позднее вставлена в поэму «Цыгане», написанную уже в Михайловском.

Увлечение Пушкина цыганскими и молдавскими мелодиями породило легенду, что был он на самом деле влюблен в девушку Земфиру, дочь цыганского були-баши, то есть старосты. Даже описывали, какой была эта Земфира: высокого роста, с большими черными глазами и вьющимися длинными косами. Рассказывали, что одевалась Земфира по-мужски, носила цветные шаровары, баранью шапку, вышитую молдавскую рубаху и курила трубку. Богатое ожерелье из старых серебряных и золотых монет, окружавшее шею этой дикой красавицы, было составлено из подарков ее многочисленных поклонников. Пушкин якобы был поражен красотою цыганки, хотя сам он не знал ни слова по-цыгански, а девушка не говорила по-русски. Добавляли, уже пересказывая сюжет самой поэмы, что Пушкин отчаянно ревновал дикую красавицу, и однажды она сбежала от него с другим.[57]

Дом генерала Орлова

Поселились в Кишиневе и молодые супруги Орловы – друзья Пушкина.

Участник Отечественной войны, принимавший капитуляцию Парижа, Орлов был одним из активных деятелей тайных декабристских обществ и разрабатывал широкую программу либеральных реформ. Его дом стал местом собраний Кишиневской управы Южного тайного общества. Это не прошло незамеченным, и за Орловым был учрежден секретный надзор.

Орлова природа одарила веселым нравом, и в его кишиневском доме собиралась самая интересная публика. Поэт часто бывал у него в гостях. У Орловых скучать ему не приходилось: в их доме вечно кипели шумные споры – философские, политические, литературные. Там Пушкин познакомился с князем Александром Константиновичем Ипсиланти, который вскоре возглавил восстание греков против турецкого владычества. У Орловых встречался он со многими из тех, кто несколькими годами позже вышел на Сенатскую площадь, и именно через дружбу с Орловым поэт оказался впутанным в серьезный антиправительственный заговор, который чудом сошел ему с рук.

Заговор в армии

У Орловых познакомился Пушкин с поэтом Владимиром Федосеевичем Раевским[58], боевым офицером, а затем одним из самых активных деятелей бессарабской группы декабристов Южного общества. Раевского часто называют «первым декабристом»: он был арестован в феврале 1822 года в связи с расследованием беспорядков в дивизии Орлова.

В 1822 году в дивизии произошли волнения, вызванные неправомерным применением телесных наказаний одним из капитанов. Орлов признал претензии солдат правильными, но начальство его не одобрило и инициировало серьезное расследование, которое признало зачинщиком волнений Владимира Раевского. Конечно, дело было не в частном инциденте: до правительства доходили агентурные донесения о деятельности тайных обществ.

В Кишиневе Пушкин близко познакомился с Иваном Петровичем Липранди – очень неординарным человеком: участником русско-шведской войны и войны 1812 года, неоднократно награжденным за храбрость. Карьера Липранди после войны складывалась и вовсе необычно: он стал начальником русской военной агентуры в Париже, сотрудничал со знаменитым Видоком. А вот потом за дуэль Липранди попал в опалу, поэтому и оказался в Кишиневе обычным армейским подполковником. В момент армейских волнений 1822 года Липранди, бывший близким другом генерала Орлова, обещал солдатам: «Я ваш защитник. Молите Бога за Орлова и за меня. Мы вас в обиду не дадим…“». Именно Липранди стал прототипом Сильвио в пушкинском «Выстреле».

У Липранди собиралась вся военная молодежь, в кругу которой вращался Пушкин. Известно, что впоследствии Липранди был агентом и российской тайной полиции, причем агентом весьма деятельным. Но был ли он агентом в 1822-м году? До сих пор исследователи не ответили однозначно на вопрос: шпионил ли Липранди за Пушкиным и членами тайного Южного общества или же, наоборот, обиженный на правительство, не оценившее его заслуги во Франции, помогал им. Скорее всего, на Пушкина он не доносил, иначе поэту было бы несдобровать. Пушкин ему доверял всецело. В письме к Вяземскому в начале 1822 года Пушкин пишет о Липранди: «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) нелюбим нашим правительством и в свою очередь не любит его»[59].

Известно, что именно Пушкин предупредил Владимира Раевского о неминуемом аресте. Того обвиняли в подстрекательстве нижних чинов к мятежу. Возникает вопрос: откуда эти сведения получил сам Пушкин? Служа в канцелярии Инзова, он мог узнать это там. А мог и сам по легкомыслию сболтнуть что-то неосторожное, а потом пожалеть о сказанном – и пойти к другу каяться.

Получив предупреждение, Раевский вместе с Пушкиным первым делом отправился к Липранди и советовался с ним. После разговора Липранди спешно покинул Кишинев, а Раевский на следующий день был арестован. Он успел уничтожить все бумаги, свидетельствующие об антиправительственной деятельности, но все же провел в Тираспольской крепости четыре года, а затем, уже после восстания 1825 года, был отправлен в ссылку в Иркутскую губернию, хотя, по сути, никаких доказательств его причастности к восстанию не нашлось.

После приговора Раевскому и отставки Орлова Липранди тоже вышел в отставку, но потом был восстановлен на службе и стал чиновником особых поручений при новороссийском генерал-губернаторе. В декабре 1825-го Липранди арестовали по обвинению в причастности к декабристскому заговору, но спустя месяц с небольшим освободили, полностью оправдав. К середине века он успел кардинально изменить свои взгляды и называл революционные заговоры «злом великой важности».

По итогам расследования 1822 года генерал Орлов был освобожден от командования, что и стало фактическим концом его карьеры. Хотя он не принимал участия в подготовке вооруженного восстания, зимой 1825 года он был все же арестован и посажен в Петропавловскую крепость, где провел полгода. После он был окончательно отставлен от службы и отправлен в ссылку в свое имение. Екатерина Николаевна последовала за ним. Там они жили небогато и не очень весело, но дружно.

Стихотворение «Узник»

В Кишиневе Пушкиным было написано стихотворение «Узник», известное также по первым строчкам «Сижу за решеткой в темнице сырой/вскормленный в неволе орел молодой…». Скорее всего, задуматься о горькой судьбе узников поэта заставило расследование во вверенной Орлову дивизии, арест Раевского и пронесшаяся над его собственной головой опасность. Однако поэт, который с интересом знакомился с самыми разными людьми, общался и с настоящими уголовниками – каторжниками.

С разрешения начальства он посещал тюрьму, беседовал с арестантами, слушая рассказы об их удальстве. Все они охотно друг перед другом хвастались. Главный меж каторжниками, опаснейший вор и убийца, уважаемый сокамерниками, до того полюбил поэта, что однажды вечером разоткровенничался:

– Ну, Пушкин, прощай… уж завтра не найдешь меня здесь.

– На Владимирку? – посочувствовал поэт, решив, что завтра его собеседника поведут по этапу в Сибирь.

– На все четыре! – разуверил его каторжник.

– Как так? – изумился Пушкин.

– А так: клетка надломлена, настанет ночь, а мы – ночные птицы и вольные! Прощай, брат, сочинитель.

Конечно, после такой дружеской откровенности Пушкин и думать не мог о том, чтобы донести о готовящемся побеге. Он пошел домой, поработал и лег спать, а ночью проснулся от звука барабана. Пушкин тут же поднялся, оделся и бегом кинулся в крепость, застав всеобщий переполох и страшную сцену: барабанщик, мальчик лет шестнадцати или семнадцати, бил азартно тревогу, в то время как у него по лицу струилась кровь и глаз, вырванный из своей орбиты, висел на щеке! Оказалось, что юноша ночью зачем-то вышел на воздух и, увидя, что какие-то тени мелькают по стене, схватил барабан и забил тревогу… в эту-то минуту один из беглецов, пробегая мимо, ударил его ножом в глаз!

Некоторых беглецов удалось поймать. Пушкин долго не мог забыть ни своего сбежавшего приятеля-каторжника, ни того героя-барабанщика.

Одесса

После опалы Орлова Пушкину в Кишиневе стало совсем скучно, и несмотря на доброту Инзова он от всей души обрадовался переводу в Одессу под начало генерал-губернатора Михаила Семеновича Воронцова. Случилось это в июле 1823 года. Перевод свидетельствовал о том, что в причастности к каким-либо заговорам Пушкина не подозревают. Он мог даже считаться смягчением наказания: Одесса была крупным и намного более развитым городом, нежели Кишинев. Мудрый Инзов не хотел отпускать Пушкина, беспокоился о нем – и не безосновательно: старый генерал предвидел, что неугомонный характер молодого человека причинит ему много бед. Поэт, однако, уломал Инзова, сославшись на то, что здоровье его требует морских ванн: несмотря на молодой возраст, Пушкин страдал аневризмом или, выражаясь современным языком, варикозным расширением вен.

Прошло всего лишь восемь лет с тех пор, как Одессу навсегда покинул знаменитый «дюк», то есть герцог Ришелье – градоначальник и генерал-губернатор Новороссийского края. Когда Ришелье прибыл в Одессу, города практически еще не существовало. Герцог активно включился в руководство городским строительством. В годы его управления в Одессе было заложено множество улиц, разбиты сады, по проектам известного архитектора Тома де Томона, представителя классицизма, возведены новые здания: соборы, церкви, часовни, синагога, больницы, театр и казармы. Был обустроен рынок и создан водоем для пресной воды, открыты новые учебные заведения. В память о мудром градоначальнике одна из главных улиц города до сих пор носит название Ришельевская.

При преемнике Ришелье, графе Ланжероне, в Одессе было учреждено порто-франко, то есть порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров. Одесса стала перевалочным пунктом для самых разнообразных иностранных товаров, распространявшихся отсюда по всей России и за рубеж.

В 1823 году, когда граф Михаил Семенович Воронцов был назначен генерал-губернатором Новороссийского края и полномочным наместником Бессарабии, то свою резиденцию граф разместил именно в Одессе. То был период, когда Одесса переживала величайший расцвет.

Первые месяцы жизни Пушкина в Одессе были беспечны. Колоритный южный город у моря, населенный представителями различных национальностей, разговаривающих на разных языках, мягкий климат и чудесные морские пейзажи, прекрасная архитектура, театр, казино, общение с интересными людьми и, наконец, приятное светское общество, рестораны, ласковый прием Воронцовым – все это не оставило равнодушным молодого поэта.

Пушкин поначалу поселился в гостинице Hotel du Nord на Итальянской улице, а позднее переехал в дом барона Рено на углу улиц Дерибасовской и Ришельевской. Здесь он занимал комнаты в одном из верхних этажей с угловым балконом, с которого было прекрасно видно море. Пушкин любил сиживать на балконе в молдавском архалуке (кафтане) и феске. На улице же он показывался в черном сюртуке и в фуражке или черной шляпе и всегда с тяжелой железной тростью. Волосы из-за жары у него были подстрижены под гребешок или даже обриты.

Пушкин опять предался светской жизни, но более одушевленной, более поэтической, чем та, которую вел в Петербурге. В Одессе, так же как в Кишиневе, Пушкин по утрам читал, писал, стрелял в цель, гулял по улицам. Обедал он то у Дмитраки в греческой ресторации, то на Итальянской улице в Hôtel du Nord. Довольно часто бывал Пушкин и в гостях у графа Воронцова. И опять Пушкин принялся много пить, «как Лот содомский», по собственному его выражению. Возможно, временами Пушкин и тосковал по уютному Кишиневу, где его искренне любили, но театр и новые знакомства помогали справиться с этой печалью.

В Одессе ему предстояло прожить чуть более года – тринадцать месяцев. Эти месяцы вместили многое: первый крупный литературный успех, пылкую любовь, предательство друга и крах всех надежд.

В Одессе Пушкиным были написаны две с половиной главы «Евгения Онегина», поэма «Цыганы», отредактирован и подготовлен к публикации «Бахчисарайский фонтан», созданы стихотворения: «Свободы сеятель пустынный», «Невинный страж дремал на царственном пороге», «Зачем ты послан был, и кто тебя послал», «Ночь», «Демон», «Телега жизни», «Придет ужасный час» и много других.

Княгиня Вяземская

В Одессе Пушкин познакомился с необыкновенной женщиной – супругой талантливого поэта Петра Андреевича Вяземского, княгиней Верой Федоровной, которая стала ему другом на всю жизнь. Эта очень умная и веселая женщина, хохотушка, была лет на десять старше Пушкина. Между ними установились дружеские и доверительные отношения, Вяземская считала Пушкина «хорошим, но озлобленным своими несчастьями» и в шутку называла поэта «приемным сыном», а он ее – «доброй и милой бабой», «княгиней-лебедушкой».

В Одессу на море Вера Федоровна приехала со своими малолетними детьми, не отличавшимися крепким здоровьем (их медленно, но верно губил наследственный туберкулез). С мужем у Веры Федоровны сложились крепкие доверительные отношения, и она без стеснения сообщала ему, что за ней до сих пор ухаживают молодые люди. Одним из них был Пушкин, которого она начинала «находить не таким дурным, каким он кажется…». Петр Андреевич не ревновал, а Пушкин, которому только исполнилось двадцать четыре года, откровенно поверял Вере Федоровне свои тайные мысли и даже спрашивал у нее советов.

Воронцов и Воронцова

Центром светской жизни Одессы, без сомнения, был дом Воронцовых.

Граф, светлейший князь, генерал-фельдмаршал, герой войны 1812 года, Михаил Семенович Воронцов был выдающимся человеком. Новороссийским генерал-губернатором он был назначен в середине мая 1823 года и показал себя сразу прекрасным хозяйственником. Эти края обязаны ему многим. Воронцов занимал пост председателя Общества сельского хозяйства Южной России, был удостоен нескольких золотых медалей и избран в почетные члены Императорской академии наук.

Пушкин занимал скромную должность коллежского секретаря. Жалованье, назначенное ему, было небольшим: всего лишь 700 рублей в год серебром, а подобно своему отцу, Пушкин не умел экономить. Он был должен и за жилье, и в ресторанах, и даже извозчикам.

В это время, то есть в марте 1824 года, в Петербурге была впервые опубликована поэма Пушкина «Бахчисарайский фонтан». К печати ее подготовил князь Вяземский, и он же написал предисловие. Восточный колорит, романтический слог – все это соответствовало вкусам того времени. Публика приняла поэму с восторгом.

Гонорар был огромен: три тысячи рублей, четыре годовых жалованья чиновника Пушкина! Получив эти деньги, поэт раздал долги, и на это ушло без малого две тысячи. В Одессе бытует анекдот, что извозчики, которым Пушкин изрядно задолжал, собрались под окнами дома, где он жил, требуя вернуть долги, и Пушкин прямо с балкона принялся кидать в эту толпу купюры.

Влюбленности

Конечно, одесские красавицы очаровали поэта. Пушкин не мог жить без любви, и здесь у него появились новые музы.

Одной из них стала Амалия Ризнич. Богатый купец Иван Ризнич, по происхождению серб, держал банкирскую контору в Вене, а переселившись в Одессу, занялся торговлей зерном. В 1822 году Ризнич уехал в Вену жениться и весной следующего года возвратился с молодой красавицей-женой Амалией, то ли итальянкой, то ли полунемкой – полуитальянкой. Высокого роста, стройная, с пламенными очами, с длинной стройной шеей, с косой до колен Амалия Ризнич вызывала большой интерес у светской молодежи. Привлекала и ее манера одеваться: она ходила в мужской шляпе и в очень длинном платье, волочащемся по земле. Так она скрывала слишком большие, по стандартам того времени, ступни ног. Нужна была немалая сноровка, чтобы не наступать на подол, но Амалия с этим справлялась.

Как супруга купца Амалия Ризнич не была принята в высшем обществе Одессы, но общалась со многими. Красавица очень любила играть в карты, держала свой салон, привлекательный для молодежи, и многие молодые люди были в нее влюблены. Время проходило весело и шумно. Конечно, увлекся экзотической красавицей и Пушкин!

Человек образованный, учившийся в Болонском университете, меломан, не жалевший средств на поддержку одесской оперы, Ризнич отличался гостеприимством и любезностью. Пушкин был частым гостем в его доме. Он увивался за Амалией, но взаимностью не пользовался. К тому же у него было много соперников, а Иван Ризнич, на восточный манер, внимательно следил за поведением своей жены, заботливо оберегая ее от грехопадения: к Амалии был приставлен верный слуга, который выслеживал каждый ее шаг и обо всем доносил своему господину.

Ризнич пробыла в Одессе немного времени: беременность и роды расстроили ее здоровье. После рождения сына, который прожил недолго, она уехала лечиться. Лечение не помогло – Амалия умерла всего лишь 22-х лет от роду. После ее кончины Ризнич еще раз женился, обанкротился и с новой женой переехал в Киев, где получил должность директора банка.

Пушкин узнал о смерти Амалии только летом 1826 года в Михайловском и, оплакивая прекрасную женщину, написал прощальное стихотворение «Под небом голубым страны своей родной / Она томилась, увядала…»

Еще одна муза Пушкина, Каролина Адамовна Собаньская, происходила из знатного, но обедневшего польского рода. Она приходилась старшей сестрой Эвелине Ганской – второй жене Оноре де Бальзака.

Каролина рано вышла замуж за подольского помещика Иеронима Собаньского, родила дочь, а потом развелась с мужем, который был на 30 с лишним лет старше ее. Дальнейшая ее жизнь была полна приключений: Каролина Адамовна стала любовницей начальника военных поселений в Новороссии графа Витта, который сделал ее своей помощницей по сыску и доносам. Фактически агентом и осведомителем. Конечно, об этом ее многочисленным поклонникам не было известно.

Салон Каролины Собаньской привлекал яркое мужское общество, людей с разными политическими взглядами, порой неосторожных в высказываниях. Красавица Каролина была чудесной музыкантшей, прекрасно играла на рояле, великолепно пела, завораживая своих гостей. Гости слушали музыку, восхищались, болтали, спорили – а Каролина, в свою очередь, тоже слушала их внимательно, запоминала и передавала информацию графу Витту. Пушкина Собаньская выделяла из прочих и привечала, но вполне возможно, что шпионила и за ним. А Пушкин был очень несдержанным на язык! Таким образом, через графа Витта, сам Аракчеев оказывался в курсе всех колких высказываний и эпиграмм молодого поэта. Не исключено, что и Воронцов был осведомлен обо всех необдуманных словах своего подчиненного.

Елизавета Воронцова

Поначалу Воронцов, образованный человек, меценат и покровитель искусств, вполне доброжелательно отнесся к начинающему поэту Пушкину, но очень быстро их отношения разладились. Версий, почему Воронцов ненавидел Пушкина, а тот платил ему злыми и оскорбительными эпиграммами, три.

Первая: граф Воронцов был человеком совершенно иного склада, нежели добряк Инзов, и относился к Пушкину совсем иначе, пытаясь заставить его выполнять служебные обязанности. Воронцов любил людей дисциплинированных и исполнительных, а Пушкин был лодырем и крайне неусердным чиновником, за что и пострадал.

Вторая: Пушкин соблазнил супругу Воронцова Елизавету Ксаверьевну, и она даже родила от него дочь.

Третья: связь Пушкина и Воронцовой была чисто платонической, а стихи, посвященные графине, – лишь обычной поэтической данью красоте. Но простодушный Пушкин, не умевший скрывать свои чувства и искренне восхищавшийся Елизаветой Ксаверьевной, стал прикрытием для ее реальных любовных отношений.

Пушкин действительно был крайне неприлежен, и служебная карьера его не интересовала совершенно. Такое отношение не могло не раздражать деловитого и крайне ответственного Воронцова, и у него имелись все основания не любить и не уважать своего подчиненного. За супругой графа Пушкин ухаживал, но таковой была принятая в светском обществе манера поведения, да и поклонников у Елизаветы Ксаверьевны была масса. К тому же она была старше Пушкина на семь лет. Впрочем, разница в возрасте поэта никогда не смущала. Но все же следует подробно разобрать третью версию.

Урожденная Браницкая, Елизавета Ксаверьевна приходилась внучатой племянницей светлейшему князю Потемкину. Она уже перешагнула за тридцатилетие, но красота ее не увядала.

Графиня Елизавета Ксаверьевна знала толк в изысканных развлечениях. Она сама и ее ближайшие подруги участвовали в любительских спектаклях, организовывали роскошные балы. Пушкин не пропускал ни одного вечера, устраиваемого в доме графа Воронцова.

К тому же Елизавета Ксаверьевна была талантливой музыкантшей. В ее доме имелся портативный орган, на котором она прекрасно играла.

«Нельзя сказать, что она была хороша собой, но такой приятной улыбки, кроме ее, ни у кого не было, а быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь. К тому же польское кокетство пробивалось в ней сквозь большую скромность, к которой с малолетства приучила ее русская мать, что делало ее еще привлекательней», – описывал ее внешность придирчивый мемуарист Филипп Вигель[60].

Ей Пушкин посвятил стихи «Сожженное письмо», «Ненастный день потух…», «Желание славы», «Талисман», «Храни меня, мой талисман…», «Все кончено: меж нами связи нет».

Ответила ли Воронцова на любовь молодого поэта? Опытная светская львица, она то приближала к себе молодого человека, то, наоборот, отдаляла… А темпераментный и молодой Пушкин не скрывал своего интереса, говорил ей комплименты, а порой и колкости, посвящал мадригалы, словно нарочно обращая на себя внимание. И хотя светское галантное ухаживание было в обычаях того времени, со стороны их отношения могли выглядеть весьма подозрительными.

Так, однажды Елизавета Ксаверьевна прошла мимо Пушкина и тут же обратилась к кому-то с вопросом:

– Что нынче дают в театре?

Не успел спрошенный раскрыть рот, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце, с улыбкою ответил:

– «Верную супругу», графиня.

Воронцова вспыхнула, отвернулась и воскликнула:

– Какая дерзость!

Поэт публично позволил себе весьма откровенный намек на супружескую неверность графини. Но повел бы он себя так, если бы сам был ее любовником? Скорее всего, нет, а слова эти выражали досаду поэта на то, что у него имеется более счастливый соперник.

Разобрав все ближайшее окружение Воронцовой, пушкинисты установили: настоящим же любовником прекрасной Елизаветы Ксаверьевны был… Александр Николаевич Раевский, тот самый старший сын генерала Раевского, с которым Пушкин путешествовал по Кавказу и Крыму. Тот, кого поэт назвал «демоном», «злым гением». Пушкин об их романе знал, и если Раевского он сделал прототипом своего Онегина, то Воронцову молодые люди промеж себя называли Татьяной – в честь героини романа.

Раевский приходился графине Воронцовой родственником, и на правах своего человека он жил в доме Воронцовых. Несмотря на природную желчность и привычку все высмеивать, в графиню Раевский был влюблен безумно, отчаянно. И Воронцова отвечала на его чувство. И это от него она родила дочь Софью.

Конечно, узнай об этом муж, молодому Раевскому не поздоровилось бы. Поэтому, чтобы отвести подозрения графа, влюбленная пара намеренно «подставляла» пылкого и неосторожного Пушкина, и именно на Пушкина обратилась ревность графа Воронцова.

Саранча

Желая унизить молодого соперника, Воронцов вместе с еще несколькими чиновниками низшего ранга отправил Пушкина бороться с саранчой, опустошавшей в тот год крестьянские поля. Говорили, что именно Раевский надоумил графа дать Александру Сергеевичу это поручение, которое Пушкин счел крайне унизительным: после успеха «Руслана и Людмилы» и еще более грандиозного успеха «Бахчисарайского фонтана» он мнил себя уже известным поэтом и считал, что подобные дела ниже его достоинства. Но отказаться от поручения он не мог, ведь формально Пушкин был всего лишь коллежским секретарем.

Пушкин должен был подготовить доклад о передвижении саранчи, о количестве и мерах, которые принимаются по ее уничтожению. Видя бесплодную борьбу с этим бичом, Пушкин созвал крестьян и повел такую речь:

– А знаете ли вы, что такое саранча?

Мужички помялись, посмотрели друг на друга, почесали, как водится, затылки, и наконец, один молвил:

– Наказанье божье, ваше высокородие.

– А можно бороться с божьим наказанием? – спросил Пушкин.

– Вестимо, нельзя, ваше благородие.

– Ну, так ступайте домой, – ответствовал поэт и больше их не требовал.

По итогам командировки он представил в канцелярию следующий отчет:

«Саранча:

23 мая – Летела, летела;

24 мая – И села;

25 мая – Сидела, сидела;

26 мая – Все съела;

27 мая – И вновь улетела.

Коллежский секретарь Александр Пушкин».

Доклад вызвал шок у начальника канцелярии. Он передал доклад губернатору Воронцову, который на следующий день устроил разнос Пушкину, объясняя ему правила дисциплины и принципы государственной службы. Губернатор, впрочем, не смог ответить на вопрос строптивого подчиненного, почему нельзя писать рапорт в стихах.

После этой вынужденной командировки Пушкин, по совету Раевского, написал прошение об отставке, а своим чувствам дал выход, пустив злую эпиграмму:

«Полумилорд, полукупец,

Полумудрец, полуневежда,

Полуподлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец»

– так презрительно Пушкин охарактеризовал графа Воронцова. Характеристика была одновременно точной и несправедливой: граф действительно много занимался коммерцией, но его деятельность, безусловно, шла на пользу России!

Эпиграмма стала последней каплей, переполнившей чашу терпения губернатора. Воронцов донес начальству о неудовлетворительном поведении коллежского секретаря Пушкина и ходатайствовал о его переводе из Одессы. Пушкина он надолго возненавидел и даже слышать не мог его имени.

Впрочем, спустя несколько лет граф все же узнал, что отомстил невиновному: дело в том, что со временем Елизавета Ксаверьевна охладела к своему любовнику, ну а Раевский продолжал любить ее. В 1828 году произошел скандал: Раевский подкараулил графиню Воронцову, направлявшуюся к своей карете, и при свидетелях стал говорить ей дерзкие вещи, а затем во всеуслышание громко крикнул: «Заботьтесь хорошенько о нашей дочери». В то время в Одессе гостила царская семья, так что шуму вышло много. Воронцов, дабы пресечь амурные похождения супруги, распорядился выслать потерявшего голову влюбленного с глаз долой, якобы «за разговоры против правительства».

Роковое письмо

Конечно, неудовлетворительный отзыв Воронцова сильно навредил Пушкину, но роковую роль сыграла его собственная неосторожность: полицией в Москве было вскрыто письмо Пушкина, в котором он писал об увлечении «атеистическими учениями» или, как тогда говорили, афеизмом.

Сохранилось это письмо лишь в полицейской выписке. Вот злосчастная фраза: «Читая Шекспира и Библию, Святый Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. – Ты хочешь знать, что я делаю – пишу пестрые строфы романтической поэмы – и беру уроки чистого Афеизма. Здесь Англичанин, глухой философ, единственный умный Афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, что не может быть существа разумного, творца и правителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная…» Письмо датируется апрелем – первой половиной мая и адресуется то ли Вяземскому, то ли Кюхельбекеру.

О докторе-философе, которого упоминает Пушкин, сохранились некоторые сведения. Встречался с ним поэт в доме Михаила Семеновича Воронцова, чьим семейным врачом был «афей», а звали его Вильям Гутчинсон, и был он «длинный, худой, молчаливый и плешивый»[61].

Врачом Гутчинсон был очень хорошим и много сделал людям добра: при детском госпитале в Лондоне он за полтора года вылечил более двух тысяч детей. Это был «человек прекрасный, ученый, хорошо воспитанный», имевший обширный медицинский опыт. Отмечали и его физический недостаток: был Гутчинсон немного глух, что сказывалось на его манере говорить[62]

Доктор состоял членом английского Линнеевского общества, т. е. крупнейшего объединения натуралистов. В библиотеке Воронцова сохранилась книга Вильяма Гутчинсона «Рассуждение о детоубийстве и его отношениях к физиологии и юриспруденции», изданная в Лондоне в 1820-м году.

Вот таким был человеком английский доктор, с которым водил знакомство Пушкин.

Но что же такого страшного было в том письме поэта?

Законы Российской Империи сурово карали за атеизм и богохульство. Даже за непубличное богохульство полагались ссылка в Сибирь и телесные наказания. За критику христианства без умысла – заключение в тюрьме или смирительном доме до двух лет. За печатную или письменную критику христианства – ссылка в Сибирь, телесные наказания. За насмешки над православием или отступление от веры – заключение в тюрьму и лишение прав. Так что, безусловно, писать подобное и доверять почте со стороны Пушкина было крайне опрометчиво.

Александр I, в конце жизни отличавшийся крайней религиозностью и склонностью к мистицизму, усмотрел в письме поэта состав дерзкого политического преступления.

Реакция последовала суровая и резкая: вскоре министр иностранных дел Нессельроде сообщил Воронцову заключение правительства о «коллежском секретаре Пушкине»: «Все доказывает, к несчастью, что он слишком проникся вредными началами, так пагубно выразившимися при первом вступлении его на общественное поприще. Вы убедитесь в этом из приложенного при сем письма. Его величество поручил мне переслать его вам; об нем узнала московская полиция, потому что оно ходило из рук в руки и получило всеобщую известность. Вследствие этого, его величество, в видах законного наказания, приказал мне исключить его из списков чиновников министерства иностранных дел за дурное поведение»; кроме этого «император находит необходимым удалить его в имение родителей в Псковскую губернию под надзор местного начальства».[63]

Сказалось происшествие и на судьбе доктора Гутчинсона: его, как иностранца, не могли подвергнуть заключению, но англичанину пришлось покинуть Россию.

В творчестве Пушкина одесского периода, видимо, как следствие жизненных злоключений, появляются мотивы тоски, осознания уходящей молодости. Замечательное, искреннее, проникновенное стихотворение «Телега жизни», в котором есть строки: «Ямщик лихой, седое время, / Везет, не слезет с облучка». Написано оно, когда поэту исполнилось всего лишь 24 года.

В Одессе Пушкиным было написано и стихотворение «К морю».

«Моей души предел желанный! / Как часто по брегам твоим / Бродил я тихий и туманный, / Заветным умыслом томим!..» – писал поэт. Но что же это за «заветный умысел»? Существует предположение, что при ухудшении отношений с начальством Пушкин задумывал побег за границу на одном из многочисленных торговых кораблей, что стояли в одесском порту.

Замысел этот Пушкин не осуществил. Вместо бегства в далекие края двадцатипятилетнего поэта ждала самая настоящая ссылка – на север, в глушь.

Поэт получил отставку, о которой просил, но не получил свободы: он должен был быть переведен на жительство в Псковскую губернию с тем, чтобы он находился там под надзором местного начальства. 30 июля Пушкину были выданы 389 рублей и 4 копейки прогонных денег, и он выехал к месту новой ссылки в Псковскую губернию, в имение своей матери Михайловское. Там ему было суждено провести два года.

Елизавета Ксаверьевна была крайне расстроена всем произошедшим и считала ссылку поэта величайшей несправедливостью. Это лишний раз доказывает, что Пушкин пострадал безвинно и любовником графини он не был.

На прощание Воронцова подарила Пушкину перстень в виде печатки с восьмиугольным сердоликом и надписью на древнееврейском языке, который стал его талисманом и с которым он не расставался до конца своих дней.

На самом деле этот перстень талисманом не был, а некогда служил обычной печатью. Надпись на перстне была сделана обратно, т. е. для оттиска. Там было написано: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа старца, да будет его память благословенна».

Глава шестая

Северная ссылка(1824–1826)

Усадьба в Михайловском

Арина Родионовна

Обложка первого издания и листы рукописи романа в стихах «Евгений Онегин»

Пушкину 25 лет. По современным меркам, он совсем еще молодой человек. Но за его плечами уже очень многое: учеба в престижном учебном заведении, бурная жизнь петербургского мажора, обвинения в вольнодумстве, ссылка, романы с замужними дамами, обвинение в атеизме…

Село Михайловское располагалось более чем в ста километрах от Пскова и в менее чем пяти километрах от Святогорского монастыря. Были у села и другие названия – Зуево, Пушкино… По межевым книгам 1786 года в селице Михайловском числилось 1974 десятины, по последней ревизии – 80 душ мужского пола; в 1835 году оно дало доходу 2000 рублей, а в 1836 году – 3000 рублей.[64] То есть за весь год столько же, сколько принес поэту один «Бахчисарайский фонтан».

Во времена Пушкина вела к селу одна дорога через сосновый бор. Рядом раскинулся луг, по которому извивалась река Сороть. Справа и слева находились два озера, за которыми высился большой лес.

Поначалу родные встретили опального поэта как нельзя лучше, но потом выяснилось, что радость их не совсем искренна, а родной отец согласился осуществлять надзор за сыном. Сергей Львович должен был распечатывать всю переписку и, фактически, быть шпионом. Между отцом и сыном произошла крупная ссора и бурное объяснение, причем Пушкин, как всегда, сильно жестикулировал. Отец, воспользовавшись отсутствием свидетелей, объявил, что Александр его «бил», потом поправился: «хотел бить, замахнулся, мог прибить». Это было заведомой ложью. Впоследствии сам Сергей Львович оправдывался, выкручивался, что мол, имел в виду «убил словом», что это был каламбур.

После этой ссоры все родные Пушкина уехали из Михайловского. Поэт остался в совершенном одиночестве. Досуг его скрашивали лишь верные слуги: Никита Козлов и няня Арина Родионовна. Старушку описывали как чрезвычайно почтенную милую женщину, лицом полную, седую, но с одним грешком – любила выпить. Пушкина, своего питомца, она обожала! Именно по такому случаю и написано: «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей…»

Пушкин поселился в совсем небольшом деревянном доме, стоявшем одиноко почти в двух верстах от деревни Михайловское. От дома тянулись по обе стороны хозяйственные постройки. Перед домом, со стороны тенистого обширного парка, располагался небольшой сквер, в котором летом разбивали цветники.

Дом во времена Пушкина уже начал ветшать. Входивший сразу попадал в большую комнату, а налево было еще две комнаты, в которых располагались спальня и кабинет Пушкина. Рядом находилась еще одна обжитая комната – его няни. Там стояло множество пяльцев: сюда приходили работать вышивальщицы из деревни. И все… Остальные комнаты даже не отапливались.

Пушкин довольствовался старой обстановкой, оставшейся еще от Ганнибалов: в правой, в три окна, комнате, где был рабочий кабинет, стояла самая простая, деревянная, сломанная кровать, вместо одной ножки под нее подставлено было полено. На кровати обыкновенно валялись две подушки и халат, а стол был ломберный, ободранный; на нем поэт и писал, и не из чернильницы, а из помадной банки. Некрашеный стол, два стула и полки с книгами довершали убранство этой комнаты. Но книг у Пушкина своих в Михайловском почти не было: он пользовался большой библиотекой в соседнем поместье Тригорское. Везде по комнате поэта были разбросаны исписанные листы бумаги, валялись обкусанные, обожженные кусочки перьев: Пушкин всегда, с самого лицея, писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах.

Псковское общество

Ближайшим городом был Псков. После жаркой шумной Одессы Псков показался Пушкину заурядным губернским городом. Он насчитывал едва ли десять тысяч жителей, которые не могли похвастаться особым богатством, и всего лишь сотню каменных домов. Достопримечательностью Пскова и в пушкинские времена, и ныне было множество древних храмов. Над городом возвышался собор из тесаного камня, который виден был отовсюду.

Чтобы добраться до города, нужно было несколько часов трястись в телеге. Поэт являлся в Псков по вызову губернатора барона Адеркаса, надзору которого он был поручен. Предание донесло стихи, которые Пушкин написал, остановившись на одной из ближайших к Пскову почтовых станций:

«Господин фон Адеркас,

Худо кормите вы нас,

Вы такой же ресторатор,

Как великий губернатор».

Конечно, поэт ездил в Псков не только по вызову губернатора, но и чтобы развеяться. Здесь у него были друзья – офицеры расквартированных в Пскове полков. Здесь жила Екатерина Ивановна Пущина – сестра лицейского друга поэта. Молодая женщина была замужем за генералом Набоковым, командовавшим стоявшей в Пскове дивизией. Порой Пушкин, приезжая в Псков, останавливался в доме штабс-ротмистра, помещика Гавриила Петровича Назимова. Здесь собиралось местное общество – офицеры Яхонтов, Великопольский, Цицианов и другие – посвящая досуги беседам, игре в штосс, стихам.

Штабс-капитан Иван Ермолаевич Великопольский, автор нескольких сатирических и лирических сочинений, сочувствовал Пушкину: сам он оказался на Псковщине после волнений в Семеновском полку, в котором служил. Солдаты тогда возмутились против бесчеловечного обращения, и полк был расформирован.

Оба – и Пушкин, и Великопольский – были заядлые, но невезучие картежники. Состояние обоих было расстроено – из-за карт. Случилось так, что однажды Пушкину повезло, и он выиграл 500 рублей, которых у Великопольского в наличии не было. Пушкин обратился к проигравшему с письмом, начинавшемся стихами: «С тобой мне вновь считаться довелось, / Певец любви то резвый, то унылый! / Играешь ты на лире очень мило, / Играешь ты довольно плохо в штосс…», а оканчивалось письмецо просьбой передать пятьсот рублей Назимову, которому Пушкин был должен.

Великопольский деньги достал, но ответил тоже в стихах. Так началась забавная поэтическая дуэль двух картежников, один из которых был поэтом великим, а другой – второсортным. Однако дуэль эта продолжалась несколько лет даже после того, как Пушкин покинул Псков: Великопольский, высмеивая страсть Пушкина к картам, написал сатиру «К Эрасту (Сатира на игроков)» и напечатал ее в Москве в 1828 году. Герой сатиры, проигравший в штосс не только свои, но и казенные деньги, был в некотором роде списан с Пушкина. Потом Великопольскому стало известно об одном скандальном происшествии: когда однажды Пушкин проиграл все бывшие у него деньги, поэт предложил, в виде ставки, только что оконченную им пятую главу «Онегина». Ставка была принята, так как рукопись эта представляла собою тоже деньги, и очень большие – и Пушкин снова проиграл. Следующей ставкой была пара пистолетов, но здесь счастье перешло на сторону поэта: он отыграл и пистолеты, и рукопись, и еще выиграл тысячи полторы.

Великопольский съязвил по этому поводу. Пушкин не остался в долгу и ответил эпиграммами:

«Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций,

Проигрывал ты кучки ассигнаций,

И серебро, наследие отцов,

И лошадей, и даже кучеров —

И с радостью на карту б, на злодейку,

Поставил бы тетрадь своих стихов,

Когда б твой стих ходил хотя в копейку.»

Мы не можем знать, обиделся ли Великопольский на Пушкина или нет, но он был одним их тех, кто искренне оплакал безвременную гибель поэта.

«Михайловское душно для меня»

В Михайловском Пушкин тосковал отчаянно! Современный психолог усмотрел бы в его поведении признаки глубокой депрессии: прежде франтоватый Пушкин стал одеваться небрежно, заботясь преимущественно только о красоте длинных своих ногтей. Именно в Михайловском Пушкин, ленясь бриться, отпустил свои знаменитые бакенбарды, которые хорошо заметны на всех его поздних портретах. Во всех его письмах – Плетневу, Вяземскому, Жуковскому – встречаются слова: грусть, тоска… «У нас осень, дождик шумит, ветер шумит, лес шумит – шумно, а скучно»[65], «Мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство» [66]; «Отче! Не брани и не сердись, когда я бешусь; подумай о моем положении; вовсе не завидное, как ни толкуют. Хоть кого с ума сведет» [67].

Уже вскоре по приезде в деревню Пушкин пытался организовать побег, дав наставление своему брату Льву Сергеевичу подготовить все необходимое. Но вмешались родители и пресекли общение между братьями. Побег не состоялся.

Не прошло и полугода, как Пушкин увлекся новым планом бегства – через Дерптский университет под видом пациента.

Дело состояло в том, чтоб уговорить известного хирурга Мойера походатайствовать об отправке Пушкина в Дерпт как больного, нуждающегося в операции. Свидетельство о болезни поэту выдал инспектор псковской врачебной управы Всеволодов.

Однако Жуковский, узнавший о мнимой болезни Пушкина, принял все всерьез и очень встревожился. «Правда ли, что у тебя в ноге есть что-то похожее на аневризм? – спрашивал он. – Напиши ко мне немедленно о своем аневризме» [68]. И добрый Жуковский обратился к Мойеру с просьбой самому приехать в Псков и осмотреть больного, а если требуется, то и сделать операцию. Мойер согласился! Он даже получил разрешение начальства и уже собирался в дорогу.

Когда Пушкин узнал о таком обороте дела, он ужаснулся и отправил Мойеру письмо: «…умоляю Вас, ради бога не приезжайте и не беспокойтесь обо мне. Операция, требуемая аневризмом, слишком маловажна, чтобы отвлечь человека знаменитого от его занятий и местопребывания. Благодеяние Ваше было бы мучительно для моей совести. Я не должен и не могу согласиться принять его…»[69]

С трудом Пушкину удалось отклонить заботливое попечительство друзей и родных. Мойер в Псков не приехал. Но и план побега за границу через Дерпт осуществить не удалось.

Пушкин был в отчаянии. Известно, что, когда сосед его и друг, студент Алексей Николаевич Вульф, собирался за границу, поэт даже подумывал сопроводить его под видом слуги. Но приметная внешность Пушкина давала мало надежды, что этот замысел осуществится.

Творчество

Однако постепенно Пушкину удалось справиться со снедавшей его тоской. Вопреки опасениям друзей, уединение в деревне не стало губительным для поэта. Он много читал, размышлял, писал стихи. Ему приходили письма от друзей, старавшихся его подбодрить: писали Жуковский, Вяземский. Кондратий Рылеев внушал ему: «…Не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения – и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы».

Именно в Михайловском был задуман и написан «Борис Годунов». Прогулки по средневековому Пскову помогли Пушкину в работе над трагедией.

Утро Пушкин посвящал литературным занятиям, и утро это было долгим: осенью он мог не покидать постели и не одеваться вовсе до обеда. Но именно в это утреннее время он самозабвенно писал. Когда позволяла погода, Пушкин выбирался на длительные пешие прогулки и много ездил верхом. Там, наедине с природой, его посещало вдохновение.

Раз, возвращаясь из соседней деревни верхом, обдумал он всю сцену свидания Лжедмитрия с Мариной в «Борисе Годунове». К сожалению, вернувшись домой, он обнаружил, что писчая бумага кончилась, а чернила высохли. Это обстоятельство помешало ему положить придуманную сцену на бумагу, а когда он принялся за нее через две недели, многие детали уже изгладились из его памяти. Пушкин говорил потом друзьям своим, восхищавшимся этою сценою, что первоначальная сцена, совершенно оконченная в уме его, была несравненно выше, несравненно превосходнее той, какую он писал. Однако, завершив «Бориса», Пушкин был так доволен, что на радостях бил в ладоши и восклицал: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

В это время Пушкин завершил и другие, начатые еще в Одессе стихотворения: «Разговор книгопродавца с поэтом», «К морю», поэму «Цыганы» – и продолжил работу над «Евгением Онегиным». Всего в Михайловском поэтом создано около ста произведений.

Стихи свои поэт отсылал друзьям в Петербург – Вяземскому, Дельвигу – и стихи эти печатались. Они становились очень популярны! Так ссыльный поэт постепенно становился самым знаменитым стихотворцем России.

Визит Пущина

Изредка к ссыльному Пушкину заезжали друзья: Дельвиг, Пущин… Однако навещать поэта было опасно: ведь Пушкин находился под двойным надзором, полицейским и духовным.

Особенно запомнился поэту визит лицейского друга Ивана Пущина. Это было зимой. Пущин приехал в первой половине дня, когда поэт еще лежал в постели и писал. Несмотря на мороз, Пушкин выскочил навстречу другу в одной рубашке, и они обнимались на крыльце: один в шубе и в снегу, другой – полуголый.

Пущин привез Пушкину в подарок несколько бутылок его любимого шампанского и издание «Горе от ума», чему поэт очень обрадовался. Друзья долго и задушевно беседовали. Много было шуток, анекдотов, хохоту от полноты сердечной… Разговор коснулся и тайных обществ. Пущин намекнул, что не он один поступил в это новое служение отечеству. Пушкин вскочил со стула и вскрикнул:

– Верно, все это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать!

Потом, успокоившись, продолжал:

– Впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, – по многим моим глупостям.

Но дружеская их встреча была прервана: к крыльцу подъехали еще сани: то был настоятель соседнего монастыря, осуществлявший надзор за ссыльным поэтом. Ему уже донесли, что у Пушкина гости, и он лично приехал узнать, кто приехал. При его появлении Пушкин сразу сник, присмирел и демонстративно раскрыл лежащие тут же на столе «Четьи-Минеи» – душеполезное христианское чтение. Шампанское спрятали, зато поэт достал бутылку рома и велел поставить самовар: священнослужитель был большой охотник до чаю с ромом.

Пущин пробыл у друга весь день, но ночевать не остался. В тот день, 11 января 1825 года, друзья еще не знали, что то была их последняя встреча.

Ольга Калашникова

Среди девушек-вышивальщиц, собиравшихся у Арины Родионовны, Пущин заметил одну фигурку, резко отличавшуюся от прочих. Пушкин поймал внимательный взгляд друга и, словно прочитав его шаловливую мысль, улыбнулся в ответ.

Действительно, во время пребывания в Михайловском Пушкин завел роман с крепостной Ольгой Михайловной Калашниковой и имел от нее сына.

Ольга Калашникова была крепостной крестьянкой, дочерью управляющего имениями Михайловское и Болдино. Она числилась «сенной девушкой», и в ее обязанности входила различная домашняя работа, в том числе вышивание под присмотром Арины Родионовны. Девушка выделялась среди других вышивальщиц своей красотой и грацией.

Связь Пушкина с Ольгой Калашниковой началась, по всей видимости, осенью-зимой 1824 года и продолжалась около полутора лет. Весной 1826 года Ольга сообщила Пушкину о своей беременности.

Для подавляющего большинства помещиков того времени это вовсе не было бы проблемой: Ольгу выставили бы со двора, а младенца отправили бы в Воспитательный дом. Но Пушкин так поступить не мог! Он видел в своей крепостной любовнице прежде всего человека.

Сначала Пушкин предполагал спрятать где-нибудь Ольгу до родов, а младенца отправить в «какую-нибудь деревню». Он советовался на этот счет с Петром Андреевичем. Рассудительный Вяземский этот план не поддержал и посоветовал молодому другу «написать… полулюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо» своему «блудному тестю» и поручить ему судьбу дочери, пообещав в будущем рассчитаться с ним в хорошем или худом исполнении этого поручения». Пушкин так и поступил. У Ольги родился мальчик, нареченный Павлом, который, к сожалению, умер в двухмесячном возрасте.

Впоследствии Пушкин не оставил Ольгу Калашникову: он уговорил мать дать ей вольную и нашел девушке мужа – разорившегося титулярного советника, который был готов жениться на крестьянке, дабы поправить свое материальное положение. Супружество Ольги не было счастливым: муж много пил и бросил службу. Ольга неоднократно писала Пушкину (то есть диктовала письма писарю), жаловалась на беспечность мужа и свою «горестную жизнь», подчас сильно преувеличивая свои беды. Поэт продолжал заботиться о ней и ссужать ее деньгами. Но на самом деле Ольга жила неплохо: она владела собственным домом и даже несколькими крепостными.

Тригорское

Пушкин часто навещал соседку в имении Тригорское. Богатая помещица Прасковья Александровна Осипова – внучка коменданта Шлиссельбургской крепости, владела не только селом Тригорское, ей также принадлежало еще по меньшей мере три деревни и одно село.

Первый раз Прасковья Александровна вышла замуж за помещика Николая Ивановича Вульфа, родила от него пятерых детей, в том числе Анну, Алексея и Евпраксию, и овдовела в 1813 году. Второй ее брак был с Иваном Сафоновичем Осиповым, которого она тоже пережила и от которого родила двух дочерей: Марию и Екатерину. С ней еще жила падчерица Александра Ивановна Осипова (в замужестве Беклешова), и наездами бывали племянницы Анна Ивановна Вульф и Анна Петровна Керн.

Прасковья Александровна Осипова была умная, практичная, привлекательная и уверенная в себе женщина. Она вела дела, наблюдала за выездкой лошадей, следила за хозяйством, в то время как ее супруг, в домашнем халате, занимался воспитанием детей. В 1825 году ей исполнилось уже сорок четыре года, но она все еще сохраняла привлекательность: «…роста ниже среднего, стан выточенный, кругленький, очень приятный, образованная и начитанная, хорошо знала французский, немецкий, училась английскому».[70]

Пушкин приходился Прасковье Александровне родственником: ее родная сестра в свое время убежала из дома и против воли родителей сочеталась браком с Яковом Исааковичем Ганнибалом, двоюродным дядей поэта. Родной отец ее так и не простил и лишил наследства, но справедливая Прасковья Александровна, уже после смерти батюшки, сама разделила имение поровну с сестрой, несмотря на то, что у нее тогда было пятеро детей, а у сестры – только двое.

Пушкин познакомился со всей семьей Осиповых еще до ссылки, году примерно в 1817-м. Одно время, после ссоры с отцом, он прожил здесь довольно долго. Тогда юноша-максималист, скучавший по Петербургу, написал: «Три Тригорские приятельницы несносные дуры, кроме матери», имея в виду Анну, Евпраксию и падчерицу Александру. Вообще говоря, Пушкин был не особенно высокого мнения о псковских барышнях и дамах:

«Но ты, губерния Псковская, —

Теплица юных дней моих,

Что может быть, страна пустая,

Несносней барышень твоих?

Меж ними нет, замечу кстати,

Ни тонкой вежливости знати.

Ни милой ветренности шлюх,

Но, уважая русский дух,

Простил бы им их сплетни, чванство,

Фамильных шуток остроту,

Пороки зуб, нечистоту,

И неопрятность, и жеманство —

Но как простить им модный бред

И неуклюжий этикет?»[71]

Однако ссыльному выбирать и привередничать не приходилось. Постепенно мнение Пушкина о соседках изменилось, и он стал бывать у них все чаще и чаще.

Прасковья Александровна очень хорошо относилась к Пушкину и старалась облегчить ему жизнь, она искренне интересовалась его творчеством. Образованная и умная женщина, Осипова переживала: «Если Александр должен будет оставаться здесь долго, то прощай для нас, русских, его талант, его поэтический гений, и обвинить его не можно будет. Наш Псков хуже Сибири, и здесь пылкой голове не усидеть»[72].

Отец Осиповой, масон, соратник книгоиздателя Новикова, оставил большую библиотеку. Это было собрание исторической, научной, справочной литературы, сочинений иностранных и русских авторов XVIII-го века. Постоянно выписывались из Петербурга новинки: в доме Осиповых читали на нескольких европейских языках. Своей обширной библиотекой Осипова разрешила пользоваться Пушкину.

Когда в 1825 году поэт закончил и опубликовал 1-ю главу «Евгения Онегина», то ее экземпляр он преподнес соседке с надписью: «Прасковье Александровне Осиповой от Автора в знак глубочайшего уважения и преданности».

Пушкин посвятил Осиповой целый ряд своих произведений: «Подражания Корану», «П. А. Осиповой», «Простите, верные дубравы…» и изысканнейший комплимент стареющей даме:

«Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас,

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья».

Перед смертью Прасковья Александровна полностью уничтожила весь семейный архив. Все – кроме писем Пушкина. Все 24 письма, написанные с 1825 по 1837 годы, были аккуратно сохранены.

Наука страсти нежной

Конечно, Прасковья Александровна ожидала, что Пушкин сделает предложение одной из ее дочерей: все они были девушки на выданье и с хорошим приданым. Надежды эти не сбылись, хотя головы девицам Пушкин изрядно заморочил, и разочарованная Осипова затаила обиду. Но она все же нашла в себе силы поздравить его с бракосочетанием и пригласить вместе с женой в Тригорское. Однако отношения между ними были испорчены.

Но в 1824—26-е годы до этих событий было еще далеко. Пушкин навещал Тригорское и с удовольствием ухаживал за молодыми соседками, не задумываясь о последствиях и о том, как его ухаживания расценят окружающие. «Здесь мне очень весело. Прасковью Александровну я люблю душевно…»[73], – писал он.

Каждый день, в часу третьем пополудни, Пушкин являлся в Тригорское. Приезжал он обыкновенно верхом на прекрасном аргамаке – то есть на рослой лошади азиатской породы, а реже – на низенькой крестьянской лошаденке. При этом ноги его чуть ли не волочились по земле, и младшие сестры Осиповы смеялись над этим. Пушкин охотно присоединялся к их хохоту и шутливо гонялся за девочками, грозя им своими длинными ногтями. Иногда, если приезда его никто не видел, он пугал маленьких проказниц, залезая в гостиную через окно. Это всегда вызывало шутливый испуг и смех.

Одна из младших дочерей Прасковьи Александровны, Мария Ивановна, повзрослев, вспоминала те дни, как счастливые и беззаботные. Будучи ребенком, она не понимала тоску запертого в ссылке поэта. Вспоминала только, что, когда Пушкин приезжал в Тригорское, все шло вверх дном. Поэт много смеялся, шутил и всех веселил, нередко говорил экспромты, а что-то длинное читал довольно редко. Впрочем, читал он превосходно, увлекая всех своими интонациями.

Как и многие, Мария Ивановна, описывая поведение Пушкина, подтверждала, что ему трудно было усидеть на месте: он то ходил, то бегал.

Пушкин очень любил деревенское лакомство – моченые яблоки. Готовилось оно просто: осенью свежие яблочки, без червоточинки, складывали в бочку, заливали ключевой водой и ставили в прохладный подпол. Происходил процесс ферментации, и всю зиму семейство могло лакомиться такими яблочками, восполняя недостаток витамина С.

Хозяйством в Тригорском заведовала ключница Акулина Памфиловна, ворчунья ужасная. Бывало, молодежь, засидевшись за беседами допоздна, просила ее принести яблок – а та в ответ ворчала. Пушкин, задабривая ключницу, обещал вывести ее в качестве персонажа, и действительно, с той Акулины Памфиловны Пушкин списал попадью в «Капитанской дочке».

Маленькая Маша Осипова частенько по-детски подшучивала над Пушкиным. Тогда в моде был театр теней: вырезали фигурки из бумаги и любовались движущимися тенями. Глупенькая Маша могла вырезать обезьяну и дразнить ею Пушкина. Это задевало поэта, поначалу он страшно сердился, но потом вспоминал, что перед ним всего лишь маленький ребенок, и смеялся вместе со всеми.

– Вы юны, как апрель, – говорил он Маше.

«И что за добрая душа был этот Пушкин…» [74] – заключала рассказчица.

Тригорское жило весело. Там поэт приобщился к игре в бильярд. И хотя выдающимся игроком он не стал, однако, по воспоминаниям друзей, орудовал кием на сукне вполне профессионально.

Еще одним развлечением было варить жженку – так называли очень популярный в те годы напиток. Его приготовление само по себе было аттракционом и происходило обязательно вечером, когда уже стемнело: в большую кастрюлю вливали вино или горячую воду с ромом и лимоном, а сверху клали перекрещенные шпаги. На эти шпаги водружали сахарную голову, которую пропитывали ромом и поджигали. Сахар пылал, плавился, постепенно стекая в сосуд, и получался сладкий ароматный напиток.

Дом Осиповой был полон молоденьких барышень, а вот из мужчин помимо Пушкина был только сын хозяйки дома, девятнадцатилетний Алексей Николаевич Вульф, да один раз заехал университетский товарищ последнего, поэт Языков, который описал встречу с Пушкиным так:

«На вороном аргамаке,

Заморской шляпою покрытый,

Вольтер, и Гете, и Расин,

Являлся Пушкин знаменитый…»

То есть уже в то время Языков характеризовал Пушкина как знаменитого поэта!

Алексей Вульф считал, что Пушкин знал женщин как никто, и женщина не могла отказать ему в ласках. Пушкин стал для юноши образцом для подражания и прежде всего – учителем «в науке страсти нежной», в привычках и нравах любовного обхождения. Студент считал поэта весьма «циническим волокитой», но в то же время прилежно усваивал методы соблазнения женщин, Вульф прозвал Пушкина Мефистофелем, а себя самого сравнивал с Фаустом. Он потом и сам пытался употреблять на практике приемы, которым обучил его поэт и оставил нам довольно подробное и холодное описание соблазнения некой прелестной трактирщицы. Начал он с того, что ознакомил молодую красавицу с техническими терминами любви. Потом занял ее воображение сладострастными картинами, рассчитывая на то, что «женщины, вкусив однажды этого соблазнительного плода, впадают во власть того, который им питать может их, и теряют ко всему другому вкус; им кажется все пошлым и вялым после языка чувственности». Далее Вульф намеревался рассказать красотке о свои действительных или вымышленных любовных похождениях, ну а в конце – просветить ее практически, то есть – добиться близости.

Неужели именно так с женщинами вел себя и Пушкин? Увы, бесстрастное, холодное описание Вульфа превратило воспетую Пушкиным «нежную страсть» в нечто действительно циничное, бездушное и малопривлекательное.

Между тем в Тригорском завязался сложный клубок любовных взаимоотношений. Александр Пушкин и Алексей Вульф наперебой ухаживали то за приезжавшими в Тригорское племянницами Осиповой, то за падчерицей Прасковьи Александровны – Александрой Осиповой, которую в семье звали Алиной.

Пушкин написал ей следующее стихотворение:

«Я вас люблю, хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!..»

К сожалению, Алина не оценила силу поэтических строк и почему-то предпочла поэту Алексея Вульфа – собственного сводного брата, брак с которым был по закону невозможен. Несмотря на родство, хоть и не по крови, их отношения вскоре стали вовсе не платоническими. Ну а потом Вульф уехал в Петербург, оставив Алину в слезах и горе. Она вышла замуж за псковского полицмейстера, но ее семейная жизнь сложилась крайне несчастливо: муж обращался с ней отвратительно, а дети не уважали.

Родные сестры Анна и Евпраксия Вульф составляли два противоположных типа, хотя были по-своему привлекательны.

Младшая сестра – воздушная, веселая, довольно легкомысленная и очень хорошенькая. Евпраксия, которую дома звали Зизи, была душою веселого общества, собиравшегося по временам в Тригорском: она играла на фортепьяно и пела арии Россини, мастерски варила жженку и с радостью участвовала во всех забавах. Зизи относилась к жизни очень просто: ничего не искала в ней, кроме минутных удовольствий, а бурные страсти были ей неприятны. Она отворачивалась от романтических ухаживаний.

В 1831 году «полувоздушная Зизи» вышла замуж за барона Вревского и чудовищно располнела. Какими были ее отношения с Пушкиным – сказать трудно: всю переписку с ним она сожгла.

Старшая, ровесница Александра Сергеевича, – сентиментальная и мечтательная Анна Николаевна, была влюблена в поэзию Пушкина и потом полюбила и его самого – самоотверженно и без оглядки. Она хоть и не была красавицей, но отличалась быстротой и находчивостью своих ответов, и была способна выдержать состязание в остроумии с Михайловским изгнанником. К тому же хорошо понимала поэзию. Все вместе это давало девушке некоторую надежду на взаимность – довольно призрачную.

Пушкин поначалу тоже увлекся Анной, но быстро перегорел. Неразделенная любовь тяжелым бременем легла на всю жизнь девушки. Она не скрывала своего чувства, и так никогда и не вышла замуж. Сообразив, что предложения руки и сердца дочка не дождется, мать отправила несчастную Анну в другое имение, и долгие годы лишь переписка с поэтом скрашивала жизнь старой девы. Пушкин отвечал ей – не слишком часто и порой насмешливо. В стихах поэт пытался сказать жестокую правду:

«… время протекло, настала перемена,

Ты приближаешься к сомнительной поре,

Как меньше женихов толпятся на дворе,

И тише звук похвал твой слух обворожает,

А зеркало смелей грозит и упрекает.

Что делать. утешься и смирись,

От милых прежних прав заране откажись,

Ищи других побед – успехи пред тобою…»,

– но воспитанная по старинке девушка так и не сумела найти, чем заполнить свою жизнь. Можно сказать, что Пушкин разбил ей сердце.

Чудное мгновенье…

В 1825 году Пушкин встретил в Тригорском племянницу Осиповой Анну Керн – даму необыкновенной красоты и весьма искушенную в любви. Двадцатипятилетняя красавица состояла в несчастливом браке со стариком-генералом Ермолаем Федоровичем Керном, этаким солдафоном, который не мог похвастать ни умом, ни образованием. Отношения Анны с мужем не сложились, и она поначалу заводила романы на стороне, а потом и вовсе стала жить от мужа отдельно, причем почти открыто имела любовника – полтавского помещика Аркадия Гавриловича Родзянко, поэта и приятеля Пушкина по обществу «Зеленая лампа». Конечно, подобное поведение шокировало ее родню. Прасковья Александровна мечтала вернуть блудную племянницу в лоно семьи и примирить ее с мужем. Она пригласила ее в Тригорское, чтобы затем вместе отправиться в Ригу, где квартировала дивизия ее супруга.

А Керн мечтала познакомиться с Пушкиным!

Эта мечта ее сбылась, но сблизились они не сразу. «Да и трудно было с ним вдруг сблизиться; он был очень неровен в обращении: то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту… Вообще же надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно и был неописанно хорош, когда что-нибудь приятно волновало его»[75], – вспоминала Керн.

Однажды Пушкин прочитал Тригорскому обществу своих «Цыган». Керн была в упоении как от текучих стихов поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что красавица буквально истаивала от наслаждения. Ее заворожил певучий голос поэта.

Через несколько дней после этого чтения вся компания совершила поздним вечером прогулку в двух экипажах. Погода была чудесная, лунная июльская ночь дышала прохладой и ароматом полей. В одном экипаже оказались Пушкин, Анна Вульф и Анна Керн. То была своеобразная поездка: Пушкин, без всякого смущения, на глазах влюбленной в него Анны Николаевны, ухаживал за Анной Петровной. Он казался добродушно веселым и любезным, шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называл ее глупою, а, напротив, говорил: «Я люблю луну, когда она освещает прекрасное лицо». Анна Керн всей душой наслаждалась прогулкой, а Анна Вульф – молча ревновала.

То был последний вечер пребывания Анны Петровны в Тригорском: на другой день она должна была уехать в Ригу, мириться с мужем. Да и Прасковья Александровна уже только и думала о том, как бы поскорее удалить из своего поместья слишком красивую, да к тому же нестрогих правил, племянницу.

В день ее отъезда Пушкин пришел в Тригорское утром, а не в обед, как обычно, и на прощанье принес Анне Петровне экземпляр II главы «Онегина», в неразрезанных листках, между которых Анна нашла вчетверо сложенный лист бумаги со стихами: «Я помню чудное мгновенье» … Когда она собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, Пушкин вдруг выхватил листок и не хотел возвращать. Насилу выпросила она у него эти стихи опять.

Несмотря на все старания Прасковьи Александровны примирения Анны с мужем не произошло, хотя они и жили вместе какое-то время. Потом Анна Петровна снова оставила мужа и уехала в Петербург, где очень подружилась с Антоном Дельвигом и его женой Софьей и даже сняла квартиру в одном с ними доме.

Обиженный и разгневанный Ермолай Керн решительно отказал беглой супруге в деньгах. Он публично заявлял, что жена «бросила его, разорив долгами, предалась блудной жизни, увлеклась совершенно преступными страстями своими»[76]. За Анной Керн даже закрепилось прозвище «блудница вавилонская».

Но она не погибла! Сильная женщина зарабатывала переводами, а после смерти своего нелюбимого мужа отказалась от полагающейся ей пенсии и вышла замуж – по собственному выбору, по любви, за человека на двадцать лет ее моложе.

Декабристы

1 декабря 1825 года в Таганроге скоропостижно умер бездетный император Александр Павлович. Войска, как и полагается, присягнули Константину – второму по старшинству брату, бывшему наместником в Варшаве. Присягу начали приносить дворяне и чиновники… И вдруг все изменилось: объявили, что Константин Павлович от престола отрекся, и надо снова присягать, на этот раз третьему брату – Николаю Павловичу. Народ, простые солдаты недоумевали. И тут гвардейские офицеры раскрыли «правду»: мол, Константину не дают занять престол, нарочно держат его в Варшаве, подальше от Петербурга, а Николай обманом захватил власть. Надо подняться за истинного государя – за Константина! И за Конституцию. Все вышесказанное было совершеннейшей ложью, выдумкой Кондратия Рылеева, но солдаты поверили своим командирам. 14 декабря 1825 года в Петербурге несколько полков вышли на Сенатскую площадь, выстроившись в каре вокруг Медного всадника.

Весь Петербург был взволнован! К Сенатской площади подтягивалось все больше и больше зевак, наблюдая за стоявшими по квадрату полками. Зеваки толпились в окрестных переулках и усеяли крыши домов. Между собой переговаривались, недоумевали: кто же эта Конституция? Решили, что жена Константина.

К солдатам выезжали и пробовали говорить с ними полковник Стюрлер, великий князь Михаил Павлович и митрополит Новгородский и Петербургский Серафим. Герой Отечественной войны 1812 года генерал-губернатор Санкт-Петербурга Михаил Милорадович, человек умный и авторитетный, тоже пытался уговорить солдат вернуться в казармы. И действительно, солдаты прислушались к его речам. Тогда один из восставших ранил Милорадовича штыком, а Каховский выстрелил в него. Через несколько часов генерал-губернатор Петербурга скончался.

Гибель Милорадовича изменила все: правительство прибегло к силе. Первые залпы были холостыми: они предназначались, чтобы разогнать зевак. Увы: толпа кинулась бежать, и в давке погибло много народа. Следующие залпы были даны картечью. «В промежутках выстрелов можно было слышать, как кровь струилась по мостовой, растопляя снег, потом сама, алея, замерзала», – писал позже декабрист Николай Бестужев. К ночи все было кончено.

К суду были привлечены около сотни членов тайных обществ, из которых пятерых – Кондратия Рылеева, Петра Каховского, Павла Пестеля, Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина – повесили. Остальных отправили на каторгу и в ссылку. Из четырех тысяч солдат, являвшихся рядовыми участниками восстаний, был создан сводный полк, отправленный воевать на Кавказ. Николай I был потрясен всем произошедшим. «Какое ужасное начало царствования!» – восклицал он.

Известие о кончине императора Александра I дошло до Михайловского 10 декабря. Отчаянно скучавшему Пушкину давно хотелось увидеться с петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться в Петербург, заехать к другу Рылееву… Пушкин приказал готовить повозку, слуге велел собираться с ним, а сам отправился попрощаться с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц вдруг перебежал ему дорогу. Это считалось очень плохой приметой. На обратном пути все повторилось: еще один заяц! Пушкин приехал домой и обнаружил, что слуга его напился вусмерть. Наконец повозка была заложена, тронулись уже от подъезда… И тут в воротах появился священник, который шел проститься с отъезжающим барином – еще одна плохая примета…

Пушкин был крайне суеверен и верил во все приметы и предсказания. Он велел распрягать лошадей и никуда не поехал. Если бы он все же отправился в Петербург, то попал бы прямиком на последнее совещание на квартире у Рылеева и потом вместе со всеми – на Сенатскую площадь. Но суеверия спасли его от участия в мятеже.

Приметы, предсказания всегда имели власть над жизнью Пушкина. Так, накануне казни декабристов ему приснилось, что у него выпали все зубы. А ведь известно: выпавший зуб – к покойнику.

Но опасность не миновала!

Пушкин состоял в многолетней дружеской переписке с вождем левого крыла Северного общества Кондратием Рылеевым, хорошо был знаком с Николаем Тургеневым, Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер были его близкими друзьями.

Дружеские связи соединяли Пушкина и с членами Южного общества. Он участвовал в их заседаниях в Каменке, в Кишиневе… Пестеля поэт считал «умным человеком во всем смысле этого слова», был хорошо знаком с Давыдовым, Волконским, Якушкиным, Никитой Муравьевым, Луниным, Михаилом Орловым и всей семьей Раевских.

Но еще важнее была популярность Пушкина среди декабристов. Стихотворения «Деревня», «Вольность», «Кинжал», послание к Чаадаеву («Любви, надежды, тихой славы»), его песня «Noël», его эпиграммы – были известны каждому декабристу. Рукописные экземпляры пушкинских стихов были найдены в бумагах практически каждого из членов и Северного, и Южного обществ. «В бумагах каждого из действовавших, – писал с упреком Пушкину Жуковский, – находятся стихи твои»[77].

Глава седьмая

Возвращение из ссылки

Усадьба в Болдино.

Наталья Николаевна Пушкина.

Рукопись Пушкина для повести «Гробовщик»

При новом царе

Услышав о заговоре, о восстании и о его разгроме, Пушкин немедленно сжег почти все свои бумаги, чтобы не умножить количество жертв и отвести от себя подозрения. Опасения Пушкина были не безосновательны: его вызвали в Псков в канцелярию губернатора Адеркаса, где он подвергся строгому допросу и дал расписку: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.

10-го класса Александр Пушкин.

11 мая 1826».

Казалось, власти этим удовлетворились.

Перемена царя внушала поэту надежду на смягчение его участи: «… могу ли я надеяться на высочайшее снисхождение, я шесть лет нахожусь в опале, а что ни говори, мне всего 26. Покойный император в 1824 г. сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные, – других художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь потеплее, если уж никак нельзя мне показаться в Петербурге – а? Прости, душа, скучно – мочи нет» [78] – писал он своему другу Плетневу.

По совету друзей Пушкин отправил новому императору Николаю I письмо:

«Всемилостивейший государь!

В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства.

Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою.

Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи. Всемилостивейший государь,

Вашего императорского величества

верноподданный Александр Пушкин» [79]

И вот пришло высочайшее повеление явиться в Москву к государю. Пушкин подчинился. Сразу с дороги, не дав ни переодеться, ни умыться, всего покрытого дорожной грязью его доставили во дворец в кабинет государя. Царь встретил поэта словами:

– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.

– Ваше величество, – ответил Пушкин, – я давно ничего не пишу противного правительству, а после «Кинжала» и вообще ничего не писал.

– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири? – продолжал государь.

– Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства! – согласился Пушкин.

– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер, – вознегодовал император.

– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь! – нашелся поэт.

– Я позволяю вам жить, где хотите, – разрешил государь и добавил. – Пиши и пиши, я буду твоим цензором!

Взяв поэта за руку, император вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами:

– Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем.[80]

Есть и другой пересказ финала этой знаменательной встречи:

– Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?

– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!

– Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором.[81]

Говорили, что, выходя из кабинета вместе с Пушкиным, государь ласково произнес, указывая на него своим приближенным:

– Теперь он мой!

Московский период (1826–1830 гг.)

Всю зиму и почти всю весну Пушкин пробыл в Москве. Он жил вместе с приятелем своим Сергеем Александровичем Соболевским, библиографом и поэтом, на Собачьей Площадке. Так называлась ныне не существующая площадь, уничтоженная в 1960-х годах при прокладке проспекта Калинина.

Древняя столица приняла поэта с восторгом: везде его носили на руках.

Молодые литераторы восхищались прославленным Пушкиным. Поэт наслаждался своей известностью и гордился ею. «Кисть, как перо: для одной – глаз, для другого – ухо. В Италии дошли до того, что копии с картин до того делают похожими, что не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих, – и все начали писать хорошо,[82] – без ложной скромности говаривал Пушкин.

Московская жизнь обернулась рядом забав и торжеств. Пушкин вставал поздно после балов и, вообще, долгих вечеров, проводимых накануне. Приемная его уже была полна знакомых и посетителей. В городской жизни, в ее шуме и волнении Пушкин был в своей стихии. То был один из самых богатых в творческом отношении периодов: «Полтава», несколько глав «Евгения Онегина»; множество лирических стихотворений, «Арап Петра Великого» – первый в России опыт биографического романа… В 1827 г. впервые читал Пушкин «Бориса Годунова». Пьеса вызвала всеобщее восхищение.

Внешне все казалось безоблачным. Пушкин легко знакомился, сближался с людьми, вел самую рассеянную жизнь, танцевал на балах, волочился за женщинами, играл в карты, участвовал в пирах тогдашней молодежи, посещал разные слои общества и был частым гостем в Английском клубе. Однако среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен. Знакомые замечали в нем какое-то грустное беспокойство, казалось, он чем-то томился.

Пушкин мог считать себя прощенным. Он вновь очутился в столице и мог пользоваться благами жизни и наслаждаться ее удовольствиями. Но какова была цена? Император объявил его «своим Пушкиным» и держал на коротком поводке. Теперь Пушкин был обязан писать верноподданнические стихи и статьи по заказу Николая Первого. На полях черновика одной из таких статей «О народном воспитании» имеется два раза повторенный рисунок виселицы с пятью повешенными и надпись: «И я бы могъ, какъ шут ви… И я бы могъ».[83]

Сравнение «как шут» тут относится к популярной детской игрушке – паяц на веревочке. Выражение «висеть как шут» было общеупотребительным.

В последней – сожженной – главе «Евгения Онегина» Пушкин вспоминал дни и вечера в Каменке, свое общение с будущими участниками восстания и несерьезное отношение к их мечтам: «Все это были разговоры между лафитом и клико, куплеты, дружеские споры… И не входила глубоко в сердца мятежная наука… Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов».

Забава обернулась трагедией.

Пушкин лишился многих друзей, в вечном празднике светской жизни он оказался еще более одинок, нежели в ссылке. Поэт находился в подавленном, депрессивном состоянии. С тяжелым чувством вспоминал он о разгроме восстания: «Повешенные повешены, но каторга 120 братьев, товарищей, друзей, – ужасна»,[84]

В приветственных стансах Николаю Первому поэт сравнивал нового императора с Петром Первым и уговаривал его быть милосердным: «Во всем будь пращуру подобен: / Как он, неутомим и тверд, / И памятью, как он, незлобен.». Увы, на характере молодого императора потрясения первых дней царствования сказались не лучшим образом: он сделался крайне жестким, даже жестоким, и вопреки увещеваниям поэта (и даже собственной супруги) до самой своей смерти отказывался помиловать декабристов или хоть как-то смягчить их наказание.

Декабрист Николай Тургенев в момент восстания был в Лондоне; осужденный заочно, он остался там навсегда. Между тем разнесся слух о том, что Тургенев насильственно привезен в Россию. Пушкин откликнулся на этот слух строками: «…В наш гнусный век / Седой Нептун земли союзник. / На всех стихиях человек – / Тиран, предатель или узник». Только сравните это с прежним: «Прощай, свободная стихия!..»

Воспоминанием о пережитой катастрофе стало и стихотворение «Арион»:

«…. Пловцам я пел… Вдруг лоно волн

Измял с налету вихорь шумный…

Погиб и кормщик и пловец! —

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою…»

В те же годы Пушкин написал стансы – послание в Сибирь – декабристам, за которыми отправился бы вослед и сам, если б эти стихи стали известны правительству:

«Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье…»

Пушкин часто ездил из Москвы в Петербург. Как-то Пушкин с Вяземским отправились гулять по Петропавловской крепости и в одном месте нашли на земле много щепок: здесь был эшафот. В память о погибших друзьях Пушкин подобрал с земли пять щепочек. Ящик с этими пятью сосновыми щепками находился у Вяземского в Остафьеве. Сейчас эта реликвия хранится во Всесоюзном музее Пушкина.

Писать или говорить нечто вольнодумное в те годы было очень опасно. Даже собираться большой компанией и обсуждать какие-либо социальные или литературные проблемы было рискованно. В России оказались под запретом любые общественные организации, вплоть до самых невинных поэтических кружков. Желая извести инакомыслие, в первый же год царствования Николай I основал тайную полицию – Третье отделение собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

Общение с властью вскоре свелось для поэта к встречам и переписке с шефом жандармов. По всякому пустяковому поводу Пушкин должен был выслушивать наставления Бенкендорфа.

Александр Христофорович Бенкендорф происходил из прибалтийских дворян. В возрасте пятнадцати лет он поступил на военную службу, храбро воевал на Кавказе, выполнял трудные и опасные поручения. К началу 1820-х годов он был уже генерал-лейтенантом.

Бенкендорф подал Александру I докладную записку, в которой изложил собранные им сведения о «Союзе благоденствия» – декабристском тайном обществе. Император оставил доклад без внимания. Николай I таких ошибок не совершал. Он высоко ценил Бенкендорфа и назначил его начальником III отделения. Данное отделение занималось политическим сыском. После создания корпуса жандармов Бенкендорф возглавил и его.

Царь Николай I поручил Бенкендорфу надзор за Пушкиным. Когда Пушкин отклонялся от единственно дозволенного пути, генерал делал ему вежливые выговоры. Зачем, не дождавшись цензурной правки, прочел гостям «Годунова»? Зачем не известил, что едет в Петербург? В Москву? В деревню, на Кавказ? Зачем явился на бал во фраке, а не в мундире?

Пушкин сравнивал Бенкендорфа со своим любимым напитком – жженкой, «потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок».

В покое Пушкина не оставляли: поэту вменяли авторство «Гаврилиады». За оскорбление религии грозило лишение всех прав состояния и ссылка в Сибирь. Поэт свое авторство отрицал.

Поставили ему в вину и стихи «Андрей Шенье» о поэте, павшем жертвой французской революции. Цензура углядела в этом стихотворении намек на восстание 14 декабря.

Свобода поэта была зыбкой, и это доказывало даже то, что, когда Пушкин попросил разрешение на выезд за границу, ему решительно отказали. Возможно, чтобы заглушить снедавшую его тоску, Пушкин вновь принялся играть, просаживая в карты все свои немалые гонорары.

Пушкин и реклама

Поэт рассказывал, что однажды к нему пришел дородный немец и, начав с поклонов, долго просил: «Будьте добры, не откажите». Александр Сергеевич заверил, что поможет, когда узнает, в чем дело. Немец попросил дозволения украсить свое изделие стихами великого поэта.

– Много для меня чести. Но какое изделие и какие стихи? – спросил Пушкин.

– Я приготавливаю превосходную ваксу. Если позволите, напишу на баночках «Светлее дня, темнее ночи…

Некоторые даже называют сумму сделки – пятьдесят рублей, которые поэт, конечно же, немедленно спустил в карты. [85]

Портреты Пушкина

В это время в русской культуре происходил перелом: уходили в прошлое романтизм и сентиментализм и зарождался новый стиль – реализм. В 1827 году сразу два выдающихся художника – москвич Василий Тропинин и петербуржец Орест Кипренский – писали портреты Пушкина.

У Кипренского портрет поэта заказал Антон Дельвиг. Художник изобразил поэта в строгом черном сюртуке с перекинутым через плечо шотландским пледом – скромная дань устарелому романтизму. Картина экспонировалась в Академии художеств в год своего создания.

Пушкин был доволен портретом и даже посвятил Кипренскому стихи, в которых были и такие строки: «Себя как в зеркале я вижу, / Но это зеркало мне льстит». То, что живописец приукрасил поэта и сгладил его африканские черты, отмечали многие из друзей Пушкина.

Совсем иной портрет Пушкина создан Тропининым, бывшим крепостным, незадолго до того получившим вольную. Тропинин не понаслышке знал, что такое несвобода, и, наверное, поэтому он постарался изобразить поэта в максимально вольготной, непринужденной обстановке, схватив момент творческого вдохновения: поворот тела и головы естественны, голубые глаза озарены внутренним огнем, шейный платок скорее наброшен, а не завязан, домашний халат задрапирован на манер римской тоги…

Интерес прославленных живописцев к Пушкину как к модели ярко говорит, как он был знаменит и известен.

Салон Зинаиды Волконской

Приглашали Пушкина и в лучшие дома обеих столиц. Зинаида Александровна Волконская имела огромный дом на Тверской, там, где ныне расположен Елисеевский магазин. Ее салон был местом встречи художников и литературных знаменитостей: Боратынского, Мицкевича, Веневитинова, Девитте… Желанным гостем там стал и Пушкин.

Княгиня Зинаида Александровна Волконская была на десять лет старше поэта. Природа одарила ее щедро: красотой, умом, талантами. Хозяйка дома изучала историю, этнографию и археологию России, что довольно скептически воспринималось светским обществом. Но Волконской не было дела до мнений света: в 1825 году она стала членом московского Общества истории и древностей российских, пожертвовала свою библиотеку Московскому обществу испытателей природы…

После восстания декабристов положение Волконской еще более осложнилось, так как она устроила проводы в Сибирь их жен. Над ней был установлен тайный надзор полиции. Несмотря на это в ее салоне продолжали собираться многие известные писатели и поэты.

Еще до первой встречи с Пушкиным Волконская его боготворила. Княгиня прекрасно пела (у нее было контральто). Встретившись с Пушкиным впервые, она спела его элегию «Погасло дневное светило…», на музыку популярного тогда композитора Осипа Осиповича Геништы. Поэт был очень растроган. Он стал частым гостем в салоне Зинаиды Александровны, называл ее «царицей муз и красоты».

В мае 1827 года Пушкин передал Зинаиде Волконской свою поэму «Цыганы» вместе со стихотворением «Княгине Волконской», в котором восхищался не только ее красотой, но и умом:

«…Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений…»

Салон Зинаиды Волконской стал отдушиной для поэта. Пушкин наслаждался обществом прекрасной хозяйки дома и ее гостей. К сожалению, знакомство их продолжалось недолго: деятельность Волконской по поддержке декабристов была неугодна правительству. Во избежание проблем с властями в 1829 году она навсегда уехала из России в Италию, где приняла католичество и погрузилась в мистические практики.

Пушкин и Мицкевич

В салоне Волконской осенью 1826 года Пушкин познакомился с величайшим польским поэтом Адамом Мицкевичем. Мицкевич присутствовал на чтении Пушкиным тогда еще не напечатанного «Бориса Годунова», а Пушкин слушал вдохновенные импровизации поляка. Знакомство быстро перешло в тесную дружбу. Русский поэт, привыкший ко всеобщему вниманию, в присутствии Мицкевича вел себя чрезвычайно скромно. Он предпочитал помалкивать, предпочитая слушать речи Мицкевича, а если высказывал какое-то мнение, то всегда обращался к поляку, как бы желая его одобрения.

Мицкевич несколько раз выступал с импровизациями. Хотя были они в прозе, и на французском языке, но возбудили удивление и восторг слушателей. На одной из таких импровизаций в Москве Пушкин, в честь которого давался тот вечер, сорвался с места и, ероша волосы, почти бегая по зале, воскликнул:

– Какой гений! Какой священный огонь! Что я рядом с ним? – и, бросившись на шею Мицкевича, сжал его и стал целовать, как брата.[86]

В обществе ходил анекдот, что однажды Пушкин, встретившись случайно на улице с Мицкевичем, посторонился и воскликнул:

– С дороги двойка, туз идет!

На что Мицкевич тут же парировал:

– Козырная двойка и туза бьет![87]

Их общение, временно прерванное отъездом Пушкина в Петербург весной 1827 года, впоследствии возобновилось и укрепилось. Ранней весной 1829 года в Москве они встретились в последний раз. Вскоре после этого Пушкин отправился в путешествие на Кавказ, а Мицкевич уехал из России навсегда. Остаток жизни он провел в Западной Европе.

Замужество сестры поэта

В это время в семье поэта произошла история, словно сошедшая со страниц одного из его романов. Сестра Александра Сергеевича, Ольга, достигшая уже тридцатилетия, оставалась незамужней. За ней ухаживал Николай Иванович Павлищев – человек достойный, но не богатый. Почему-то он не нравился родителям девушки. Сделанное им Ольге Сергеевне предложение встретило с их стороны решительный отказ, несмотря на горячую поддержку Александра Сергеевича, Василия Львовича и Жуковского. Сергей Львович, по своему обыкновению, устроил истерику: замахал руками, затопал ногами и даже расплакался, а Надежда Осиповна распорядилась еще более решительно: она приказала не пускать потенциального зятя на порог. Этого мало: когда, две недели спустя, Надежда Осиповна увидела Павлищева на балу, то запретила дочери с ним танцевать.

Но в то время в моде был танец котильон, во время которого партнеры меняются, и два тура Ольга сделала с Павлищевым. Об этом доложили Надежде Осиповне, забавлявшейся картами в соседней комнате. Та в негодовании вбежала в зал и в присутствии многочисленного общества закатила некрасивую сцену, да к тому же толкнула дочь. Ольга упала в обморок. Это стало последней каплей, чаша переполнилась: Ольга Сергеевна не стерпела такой оскорбительной выходки и написала на другой же день своему жениху, что она согласна венчаться, никого не спрашивая. Это случилось во вторник, 24 января 1828 года, а на следующий день, в среду, в час пополуночи, Ольга Сергеевна тихонько вышла из дома; у ворот ее ждал жених; они сели в сани, помчались в церковь и обвенчались в присутствии четырех свидетелей. После венца Павлищев отвез супругу обратно к родителям, а сам отправился на свою холостую квартиру. Рано утром Ольга Сергеевна послала за Александром Сергеевичем, жившим отдельно. Он приехал без промедления и в течение трех часов уламывал родителей признать этот уже свершившийся брак. Новобрачные упали к ногам отца и матери и все-таки получили прощение. Однако Надежда Осиповна до самой кончины своей относилась недружелюбно к зятю. По этому случаю Александр Сергеевич сказал сестре:

– Ты мне испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь… этого не сделает.[88]

Москва – Петербург

Пушкин много разъезжал, словно не мог насытиться неожиданной вольностью, или, напротив, метался по клетке, ставшей просторнее. В ноябре 1826 года он отправился в Михайловское, в декабре вернулся в Москву, оттуда в мае 1827 года уехал в Петербург, в июне – снова в Михайловское, откуда в октябре опять в Петербург. То он отправлялся в Малинники – тверское имение Вульфов, спустя пару месяцев возвращался в Москву, потом снова в Малинники, откуда, после краткого пребывания, перебирался в Петербург и снова принимался метаться между двумя столицами. В 1828 году последовал ряд неудачных попыток уехать в длительное путешествие – на турецкий фронт, за границу – в этом ему было решительно отказано самим императором.

В 1828 году Пушкин был уже далеко не юноша, тем более что после бурных лет первой молодости, тяжелых болезней и лекарств на основе ртути он казался по наружности истощенным и увядшим; резкие морщины виднелись на его лице, и он уже начал лысеть. Многое указывало, что в тот период он пребывал в угрюмом, депрессивном расположении духа. Об этом свидетельствовала небрежность его одежды, растрепанные волосы и бакенбарды, стоптанные каблуки.

В Петербурге поселился он в гостинице Демута на набережной Мойки, где занимал бедный номер, состоявший из двух комнат. День Пушкина начинался поздно: спал он чуть ли не до обеда. Когда просыпался – долго лежал в постели и читал. Если к нему приходил гость, Пушкин вставал, усаживался за столик с туалетными принадлежностями и, разговаривая, обыкновенно чистил, обтачивал и полировал свои длинные ногти.

Очень часто Пушкин играл в карты и почти каждый раз продувался в пух. «Сознаюсь вам, что мое существование в Петербурге – достаточно глупое», – признавал он, добавляя, что желал бы изменить его тем или другим образом. «Петербургская суетня и шум стали мне совершенно невыносимыми», [89] – писал Пушкин.

Смерть Арины Родионовны

В эти годы Пушкин пережил тяжелую утрату: в конце лета 1828 года умерла его любимая няня Арина Родионовна, воспитывавшая поэта в его детстве и делившая с ним ссылку в Михайловском. Этой крепостной крестьянке Пушкин посвятил многие стихи, она стала прототипом нескольких добрых старушек из его книг. Ее любили и передавали ей приветы друзья Пушкина.

Пушкин последний раз видел няню в Михайловском за девять месяцев до ее кончины. Умерла она 70 лет от роду после недолгой болезни в Петербурге, в доме сестры поэта Ольги Сергеевны. Похоронили старую няню на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга. Могила ее утеряна.

Елизавета Хитрово

Легко заметить, что Пушкин часто коротко сходился и дружил с дамами старше себя, умудренными жизненным опытом. В Петербурге поэт свел знакомство с женщиной, которая стала его добрым и верным другом на долгие годы. Звали ее Елизавета Михайловна Хитрово, и была она дочерью Михаила Илларионовича Кутузова. Первый ее муж, граф Тизенгаузен, умер от полученных под Аустерлицем ран. От него у Елизаветы Михайловны остались две дочери-красавицы: Екатерина и Дарья. Со вторым мужем, генералом Хитрово, дипломатом, близким приятелем дяди Пушкина Василия Львовича, она прожила восемь лет, до самой его смерти.

Елизавета Михайловна в то время была уже далеко не первой молодости. Она никогда не считалась красавицей, но имела поклонников, хотя ее полагали несколько комической фигурой: ее дразнили «Лизой голенькой» за любовь к нарядам с глубоким декольте, уже не подходившим ей по возрасту. Пушкин познакомился с ней в Петербурге в 1827 году и сразу же стал завсегдатаем ее салона.

Хитрово очень полюбила поэта и, несмотря на то, что была намного его старше, наивно рассчитывала на взаимность. Назойливая любовь стареющей женщины временами даже тяготила Александра Сергеевича. Хитрово это понимала и спокойно сносила его колкости. Однако в целом Пушкин отвечал ей искренней привязанностью, хотя и дразнил за глаза «Пентефреихой». Пентефрий, или Потифар, по Библии – царедворец фараона, чья жена, будучи уже в пожилом возрасте, прониклась страстью к молодому Иосифу, которому с трудом удалось сбежать от нее, оставив в ее руках свой плащ.

Хитрово по-матерински помогала Пушкину в решении служебных вопросов, отстаивании его литературной репутации, обеспечении поэта иностранными книгами и журналами… Опекала в высшем свете его супругу Наталью Николаевну.

Смертельное ранение и смерть поэта оказались для Елизаветы Михайловны тяжелым душевным потрясением. Эта утрата подорвала здоровье Елизаветы Михайловны, и она умерла в возрасте 56 лет.

Аграфена Закревская

В это время Пушкин переживает еще одно серьезное любовное увлечение. Избранницей его стала Аграфена Федоровна Закревская, урожденная Толстая, супруга министра внутренних дел.

Аграфена Закревская считалась одной из самых ярких петербургских красавиц: высокая, с идеальной фигурой, она была известна в свете независимым характером и эксцентричностью поведения. Своих любовных увлечений она не скрывала и даже порой афишировала их, как будто ей доставляло удовольствие шокировать скучное петербургское общество. В Аграфену Федоровну были влюблены Вяземский и Боратынский. Пушкин называл ее «рабой томительной мечты», «беззаконной кометой» и, вслед за Вяземским, – «медной Венерой» из-за цвета ее волос. Он посвятил ей ряд произведений: «Портрет», «Наперсник» и самое знаменитое:

Счастлив, кто избран своенравно

Твоей тоскливою мечтой,

При ком любовью млеешь явно,

Чьи взоры властвуют тобой;

Но жалок тот, кто молчаливо,

Сгорая пламенем любви,

Потупя голову ревниво,

Признанья слушает твои…

Дело в том, что Аграфена Федоровна не стеснялась рассказывать влюбленному поэту о своих разнообразных прошлых и нынешних увлечениях. Это одновременно и увлекало, и бесило Пушкина, но дружба их продолжалась до самой его смерти.

Ушаковы

Был вхож Пушкин и в московский дом Ушаковых, где он быстро стал «своим» человеком.

Старшая из сестер Ушаковых – Екатерина Николаевна – была очень красива: блондинка среднего роста с пепельно-золотистыми волосами и большими темно-голубыми глазами. К тому же Екатерина была умна и любила книги и стихи.

Много у нее было женихов, но по молодости она не спешила замуж, надеясь, что однажды Пушкин сделает ей предложение. Все этого ждали, но Пушкин никак не решался. Возможно, его смущал слишком уж живой нрав девушки и ее острый язычок.

Екатерина с удовольствием учила наизусть пушкинские стихотворения, кокетничала с Пушкиным, провоцируя его на ответные шаги… И такой шаг последовал: поэт написал ей в альбом прелестное, но довольно двусмысленное посвящение:

Но ты, мой злой иль добрый гений,

Когда я вижу пред собой

Твой профиль, и глаза, и кудри золотые,

Когда я слышу голос твой

И речи резвые, живые —

Я очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою,

И сердцу, полному мечтою,

«Аминь, аминь, рассыпься!» – говорю.

А предложения так и не сделал. Лишь набросал в альбоме свой автопортрет в монашеском клобуке с посохом.

Однако на самом деле поэт отнюдь не монашествовал: в Петербурге он увлекся фрейлиной Александрой Осиповной Россет, сватался к Анне Алексеевне Олениной – дочери президента Петербургской Академии художеств, но получил отказ. Рассказывают, что поначалу отец невесты согласие дал, но когда на следующий день были приглашены гости, чтобы объявить о помолвке, Пушкин на званый обед неприлично опоздал – и ему тотчас дали отставку.

В это время Екатерина чуть было и сама не вышла замуж за князя Петра Долгорукова. Увы, помолвка расстроилась: отцу невесты стало известно о противоестественных пристрастиях князя и его многочисленных пажах. Причем сообщил это Ушакову на правах друга семьи сам Пушкин.

Екатерина Ушакова вышла замуж только после смерти поэта – за вдовца, коллежского советника Наумова. Но, видимо, любовь к Пушкину еще продолжала жить в ее сердце, потому что однажды муж в порыве ревности сжег два альбома Ушаковой с автографами поэта. Письма Пушкина перед смертью приказала сжечь сама Екатерина Николаевна.

Донжуанский список Пушкина

Младшую из сестер Ушаковых звали Елизаветой. Она тоже была очень красива, отличалась живым умом и прекрасным эстетическим чувством. В 1829 году в альбом Елизаветы Ушаковой Пушкин записал имена женщин, в которых был влюблен. Перечисление это получило название «Донжуанский список».

Впервые список был напечатан факсимильно в «Альбоме Пушкинской выставки 1880 года». Представляет он собой тридцать четыре женских имени, записанных в два столбца. Считается, что в первой части списка – имена женщин, которых Пушкин любил сильнее, во второй – женщины, которыми он был увлечен.

Первая часть Донжуанского списка: Наталья I, Катерина I, Катерина II, NN, кн. Авдотия, Настасья, Катерина Ш, Аглая, Калипсо, Пулхерия, Амалия, Элиза, Евпраксея, Екатерина IV, Анна, Наталья.

Вторая половина: Мария, Анна, Софья, Александра, Варвара, Вера, Анна, Анна, Анна, Варвара, Елизавета, Надежда, Аграфена, Любовь, Ольга, Евгения, Александра, Елена.

Учитывая, что свою супругу Пушкин называл своей сто тринадцатой любовью, список этот далеко не полон. Пушкинисты потратили много часов и дней, стараясь разгадать, кто же скрывался за этими именами.

Наталья I – то ли крепостная актриса царскосельского театра, то ли хорошенькая горничная, а возможно, и сестра одного из лицеистов Наталья Викторовна Кочубей.

Катерина I – Екатерина Павловна Бакунина – сестра лицейского товарища Пушкина, предмет его романтической любви, которой он посвятил много стихов.

Катерина II – может быть, Екатерина Андреевна Карамзина, дама, сумевшая отвергнуть юношеские ухаживания поэта и остаться ему другом, но также вероятно, что это Екатерина Семенова – великолепная трагическая актриса, которою Пушкин искренне восхищался.

NN – самая таинственная строчка. Много копий сломано в спорах, кем же была та прелестница, чье имя даже не решился назвать поэт. Ее принято называть «утаенной любовью поэта» и считать вдохновительницей образа холодной красавицы из «Бахчисарайского фонтана».

Кн. Авдотья – безусловно, это княгиня Евдокия Ивановна Голицына.

Настасья – эта девушка так и осталась неизвестной.

Катерина III – вероятнее всего, это старшая из сестер Раевских, Екатерина Николаевна по мужу Орлова.

Аглая – Аглая Давыдова, с которой поэт познакомился в поместье Каменка.

Калипсо – это гречанка-певунья Калипсо Полихрони

Пулхерия – кишиневская красавица Пульхерия Егоровна Варфоломей

Амалия – Амалия Ризнич

Элиза – Елизавета Ксаверьевна Воронцова, урожденная Браницкая

Евпраксея – Евпраксия Николаевна Вульф из Тригорского.

Анна – скорее всего, Анна Оленина, к которой Пушкин сватался в 1829 году. К ней обращено знаменитое «Я вас любил…».

Наталья – Наталья Николаевна Гончарова, будущая супруга Пушкина.

Вторая половина

Мария – это, может быть, юная Мария Николаевна Раевская или Мария Егоровна Эйхфельдт – кишиневская знакомая Пушкина: считалось, что она похожа на Ревекку – героиню романа Вальтера Скотта. Но, может быть, это Мария Васильевна Борисова, дочь старицкого помещика Тверской губернии, с которой Пушкин познакомился осенью 1828 года в Малинниках. Поэт называл ее «цветком в пустыне, соловьем в дичи лесной». Возможно, это Мария Аркадьевна Голицына, внучка великого полководца Суворова, фрейлина. Пушкин был знаком с ней в 1818 году.

Анна – скорее всего, Анна Николаевна Вульф, дочь Прасковьи Александровны Осиповой, влюбленная в поэта. Ей посвящены стихотворения «К имениннице» и «Я был свидетелем златой твоей весны».

Софья – предполагают, что это Софья Федоровна Пушкина, дальняя родственница Пушкина. Поэт сватался за нее в 1826 году, но она вышла замуж за другого. О ней стихотворения «Ответ Ф. Т.» и «Зачем безвременную скуку…».

Александра – Александра Ивановна Осипова, по мужу Беклешова, падчерица Прасковьи Осиповой. Ей посвящено «Признание».

Варвара – возможно, Черкашенинова Варвара Васильевна, дочь помещицы соседнего с Тригорским села Сверчково.

Вера – не исключено, что это княгиня Вера Федоровна Вяземская, но все же отношения с ней у поэта сложились дружеские, а не романтические.

Далее подряд следуют три Анны, одна из которых, наверняка, Анна Керн, вторая – Анна Ивановна Вульф, племянница Осиповой, а третья неизвестна.

Неизвестными остались и упомянутые в списке Варвара и Надежда.

Елизавета – скорее всего, это Елизавета Михайловна Хитрово.

Аграфена – безусловно, графиня Аграфена Федоровна Закревская, известная красавица, «женщина умная, бойкая и имевшая немало любовных приключений…». Ей посвящены стихотворения «С своей пылающей душою», «Наперсник», «Счастлив, кто избран своенравно».

Любовь и Евгения не разгаданы, а Ольга – это крепостная Ольга Калашникова. Показательно, что ее имя стоит в списке наравне с именами титулованных дам.

Александра – Александра Александровна Римская-Корсакова, сестра приятеля Пушкина.

Далее подряд идут две Елены, на роль которых претендуют три женщины с этим именем: дочь генерала Раевского Елена Николаевна, Елена Михайловна Горчакова, сестра лицейского товарища Пушкина, а также Елена Федоровна Соловкина, жена полковника Соловкина, командира Охотского полка, расквартированного в Кишиневе.

Упомянутая в списке Татьяна – предположительно, Демьянова Татьяна Дмитриевна – цыганка, певица московского цыганского хора.

Последним стоит имя Авдотья – кто это, точно не известно, но если пренебречь хронологией, то вполне вероятно, что Пушкин под конец вспомнил и Авдотью Истомину.

Выбор невесты

В молодости Пушкин, несмотря на многочисленные увлечения, о супружеской жизни был не особенно высокого мнения. «Законная… род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит. … Брак холостит душу»[90] – считал он.

Но по мере взросления в его мыслях произошел крутой поворот: Пушкин решил остепениться и задумался о спутнице жизни: «Мне 27 лет… Пора жить, т. е. познать счастье[91]». И он принялся подыскивать себе невесту, ухаживая не за изысканными замужними дамами, а за молоденькими светскими барышнями. Все они были красивыми, неглупыми, превосходно воспитанными… Но вместе с тем, это были совсем юные существа, с еще не сложившейся индивидуальностью. Таковы Софья Федоровна Пушкина, Екатерина Николаевна Ушакова, Анна Алексеевна Оленина и, наконец, Наталья Николаевна Гончарова, которая и стала женой поэта.

Взгляды Пушкина на семейную жизнь и на обязанности замужней женщины даже по тем временам были очень старомодны: по его мнению, жена во всем должна была слушаться мужа и следовать его указаниям как в важных вопросах, так и в мелочах. И, само собой, быть безукоризненно верной супругу, даже в мыслях. Неслучайно он обмолвился однажды, говоря о женщинах:

«Умна восточная система,

И прав обычай стариков:

Оне родились для гарема

Иль для неволи теремов».

По сути, Пушкин противоречил сам себе: ему нравились сильные, умные, уверенные в себе женщины, такие как Екатерина Карамзина, Вера Вяземская, Прасковья Осипова, Елизавета Хитрово, Зинаида Волконская… Но когда шла речь о браке, то он выбирал среди инфантильных и самых скромных девушек.

Знакомство с семейством Гончаровых

В это время в свете начала появляться юная Наталья Николаевна Гончарова. Пушкин поражен был ее красотой. Но что могла продемонстрировать Гончарова, кроме безукоризненного лица и идеального стана?

Сестер Гончаровых было три – Александра, Екатерина и Наталья. Все они были хорошенькими, но особенно выделялась младшая – Натали. Воспитание девицы получили специфическое: их мать – Наталья Ивановна – воспитывала дочерей непомерно строго, отец же противоречить властной супруге не смел, находя утешение в вине. Наталья Ивановна тщательно следила, чтобы девочки никогда не заговаривали первыми и не выражали свое мнение, пока их не спросят. Никогда бы не возвышали голоса, не пускались с посетителями ни в какие серьезные рассуждения, а когда заговорят старшие – молчали бы и слушали, считая изречения старших непреложными истинами. Остроумие и шутки были под запретом, любой проблеск самостоятельной мысли тоже строго воспрещался. За малейшую провинность сердитая мамаша хлестала бедных девочек по щекам.

«Религиозность Наталии Ивановны принимала с годами суровый, фанатический склад, а нрав словно ожесточился, и строгость относительно детей… принимала раздражительный, придирчивый оттенок. Все свободное время проводила она на своей половине, окруженная монахинями и странницами, которые свои душеспасительные рассказы и благочестивые размышления пересыпали сплетнями и наговорами на неповинных детей или не сумевших им угодить слуг и тем вызывали грозную расправу… В самом строгом монастыре молодых послушниц не держали в таком слепом повиновении, как сестер Гончаровых. Если, случалось, какую-либо из них призывали к Наталье Ивановне не в урочное время, то пусть даже и не чувствовала она никакой вины за собой, – сердце замирало в тревожном опасении, и прежде чем переступлен заветный порог, рука творила крестное знамение и язык шептал псалом, поминавший царя Давида и всю кротость его».[92]

Девицы Гончаровы должны были вставать очень рано, едва ли не с восходом солнца. Ложиться спать – не позже десяти часов вечера, причем поблажек им не было, даже если у родителей случались гости. Каждое воскресенье семейство обязательно являлось к обедне, а накануне праздников всем надо было слушать всенощную, если не в церкви, то в устроенной Натальей Ивановной у себя особой молельне, куда приглашался отправлять богослужение священник местного прихода. Любые романы или стихи о любви исключались из воспитательной программы, а потому большая часть гремевших на всю Россию произведений Пушкина оставалась для юной Натали Гончаровой неизвестной.

Кроме того, Наталья Ивановна отличалась непомерной скупостью, и ее дочери даже на балы иногда приезжали в протертых туфельках и потрескавшихся перчатках. Один раз хозяйка бала княгиня Долгорукая даже увела прелестную Натали из зала в другую комнату и там переобула: девушке предстояло танцевать с женихом, и Долгорукой не хотелось допустить конфуза.

Наталье Николаевне Гончаровой только минуло шестнадцать лет, когда они впервые встретились с Пушкиным на балу в Москве. Это было в декабре 1828 года. В тот день жестокая мать оставила свою обычную скупость и постаралась ее принарядить: девушке сшили белое воздушное платье, прическу ее украшал золотой обруч. Она поразила присутствующих своей классической, безупречной красотой. Александр Сергеевич не мог оторвать от нее восхищенных глаз. Воспитанная тираничной матерью, Наталья Николаевна выросла болезненно скромной, замкнутой и даже пугливой. При первом знакомстве с Пушкиным его уверенность в себе и властность не на шутку смутили девушку. Он сыпал комплиментами, а Натали, опустив глаза, что-то тихо лепетала в ответ. Но эта скромность лишь сделала ее еще более желанной. В конце апреля 1829 года Пушкин сделал предложение Гончаровой. Но Наталья Ивановна рассчитывала на более выгодную партию и в тот раз дала неопределенный ответ: мол, невеста еще слишком молода. Этот ответ, по словам Пушкина, «свел его с ума»; поэт решил на время оставить Петербург.

Путешествие в Арзрум

В апреле 1828 года началась очередная русско-турецкая война. Пушкин, как и некоторые его друзья, написал просьбу о зачислении его в действующую армию – но получил отказ. Тогда он запросил право на выезд за границу, в Париж, «на 6–7 месяцев», но и в этом ему было отказано. Расстроенный Пушкин 5 марта 1829 года взял из Петербурга подорожную в Тифлис, на Кавказ, где в то время как раз шли военные действия.

Маршрут этого путешествия пролегал по следующим городам: Калуга, Белев, Орел, Новочеркасск, Ставрополь, Георгиевск, Горячие воды, Екатериноград, Владикавказ, Ларс, Коби, Квишет, Душет, Тифлис, Гумры, Карс, Караурган, Керпиней, Кассанкале, Арзрум, Москва, Малинники, Берново. Продлилось путешествие четыре с половиной месяца. Повидал поэт очень многое.

Генерал Паскевич разрешил Пушкину прибыть в действующий корпус в надежде на то, что Пушкин воспоет военные подвиги. Увы, надежда эта не сбылась. Поэт счел, что «приехать на войну с тем, чтобы воспевать будущие подвиги, было бы для меня с одной стороны слишком самолюбиво, а с другой слишком непристойно». «Я не вмешиваюсь в военные суждения. Это не мое дело»,[93] – заключил он. Обиженный генерал Паскевич жаловался в письме к Жуковскому, что «заря достопамятных событий Персидской и Турецкой войн осталась невоспетою». Поэт узнал об этом и счел, что «обвинение в неблагодарности не должно быть оставлено без возражения, как ничтожная критика или литературная брань», поэтому в 1836 году, ориентируясь на свои старые путевые заметки, он написал замечательное произведение, которое так и назвал – «Путешествие в Арзрум».

Арзрум или Эрзурум – это город в исторической части Западной Армении, на северо-востоке Турции. Вследствие победы русских над турками в июле 1829 года на Эрзурумской равнине Арзрум оказался во власти России, но совсем скоро по Адрианопольскому миру в сентябре 1829 года был возвращен султану.

Встреча Пушкина с генералом Ермоловым

Из Москвы Пушкин, сделав крюк в 200 верст, первым делом отправился в Орел, чтобы увидеть героя своей юности – прославленного генерала Ермолова.

Ермолов Алексей Петрович – герой Отечественной войны 1812 года, более десяти лет был главнокомандующим на Кавказе. В 1827 году он был уволен Николаем I в отставку и жил большей частью в своем Орловском имении, почти никого не принимая. В глазах современников он был легендарной личностью: не ведая страха и сомнения, Ермолов подавлял выступления горских народов. Современные историки считают генерала неоправданно жестоким: для того, чтобы склонить к миру новых подданных Российской империи, необходим был дипломатический талант, а жестокие действия главнокомандующего только еще больше злили горцев.

Ермолов принял Пушкина любезно. Поэт обратил внимание, что одет генерал был так, словно еще находился на Кавказе, – в зеленый черкесский чекмен[94], а на стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, памятники его владычества на Кавказе. Выглядел Ермолов впечатляюще: «лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится прекрасен…» Поэту показалось, что старик нетерпеливо сносил свое бездействие.

Ярким впечатлением для поэта стало и пребывание под Ставрополем, где он был гостем калмыцкой семьи, жившей в кибитке, беседовал с юной степной красавицей и пробовал сушеную кобылятину и калмыцкий чай, заваренный с бараньим жиром и солью. Напиток этот очень ему не понравился. Конечно, Пушкин не упустил случая пококетничать с юной калмычкой:

«…Ровно полчаса,

Пока коней мне запрягали,

Мне ум и сердце занимали

Твой взор и дикая краса…»

Потом поэту предстоял долгий переезд по Военно-Грузинской дороге, которая начиналась от Екатеринограда и вела в Тифлис.

Военно-Грузинской дорогой назывался древний путь, соединявший Северный Кавказ и Закавказье. Его знали еще древние греки. Длина Военно-Грузинской дороги чуть более двухсот километров. Она проходит через Дарьялское ущелье вдоль рек Байдарка, Белая Арагви и Кура и соединяет города Владикавказ в Северной Осетии и грузинский Тбилиси.

В начале XIX века передвижение по этой дороге было весьма трудным: временами путь занимал больше месяца, но к моменту путешествия по тем местам Пушкина уже были проведены многие строительные работы: построены мосты, засыпаны овраги, выстроены подпорные стенки для предотвращения обвалов…

Вот уже два года по дороге регулярно ездили почтовые кареты. Именно с такой очень хорошо охраняемой почтовой каретой, ходившей два раза в неделю, и отправился в путешествие Пушкин. Это было самым безопасным. Переход показался Пушкину медленным и очень скучным, а дорога однообразной: равнина, по сторонам холмы и кавказские вершины на горизонте. На дороге были устроены 11 станций, где имелись помещения для бесплатного ночлега. Но комфортом эти станции похвастаться не могли: Пушкин посчитал такие ночевки очень неспокойными. Несносная жара, недостаток припасов и беспрерывный скрип нагайских арб выводили поэта из терпения.

Лишь встречавшиеся по пути грузинские древности развеивали скуку поэта: вдоль Военно-Грузинской дороги расположены древняя столица Мцхета, храм-монастырь Джвари и многое другое. Особенно запомнилось Пушкину посещение селения-крепости Татартуп, возникшего еще в X веке. Приближаясь к нему, почтовая карета проезжала по прелестной долине между курганами, обросшими липами и чинарами. Всюду пестрели цветы, «порожденные зараженным пеплом»: в долине некогда бушевала эпидемия чумы, унесшая много жизней, и стоявшие вдоль дороги курганы были их могилами. Известно селение было и под названием Минарет, так как высокий древний минарет был там единственным уцелевшим сооружением. Он стройно возвышался между грудами камней, на берегу иссохшего потока. Внутренняя лестница еще не обрушилась, и Пушкин взобрался по ней на площадку, с которой давно уже не раздавался голос муллы.

На Кавказе Пушкин переоделся в черкесский костюм, вооружился шашкой, кинжалом и пистолетом. Поэт с интересом наблюдал за чужими, непривычными ему обычаями, запоминая и записывая. Он затевал скачки, далеко удаляясь от охраны, другие подражали ему, но командовавший почтовой каретой офицер всегда возвращал их обратно, предупреждая об опасности быть захваченным или подстреленным. В горах было далеко не безопасно!

В дороге Пушкин встретил персидское посольство, направлявшееся в Петербург с дарами и извинениями по случаю убийства русского посла – Грибоедова. Среди членов «искупительной миссии» был персидский поэт Фазил-Хан Шайда. Между ним и Пушкиным состоялась беседа через переводчика. На «высокопарное восточное приветствие», начатое Пушкиным в «важно-шутливом» тоне, Фазил-Хан отвечал с «простою, умной учтивостью порядочного человека». Оказалось, что он хорошо знал, кто такой Пушкин, и рассчитывал на встречу с ним в Петербурге. Убедившись в своем ошибочном представлении о культуре общения на Востоке, Пушкин смутился и вынес для себя урок – не «судить о человеке по его бараньей папахе и по крашеным ногтям»[95].

Мгновенный переход от грозного Кавказа к миловидной Грузии показался Пушкину восхитительным. Тифлис напомнил ему Кишинев: по узким и кривым улицам бежали ослы с перекидными корзинами; арбы, запряженные волами, то и дело перегораживали дорогу. Армяне, грузинцы, черкесы, персияне теснились на площади; между ними молодые русские чиновники разъезжали верхами на карабахских жеребцах.

Поэт остановился в трактире, а на другой день отправился в славные тифлисские бани и оставил нам забавное описание этого посещения. Оказалось, что в тот раз был женский день, но Пушкина все же пропустили: «Более пятидесяти женщин, молодых и старых, полуодетых и вовсе неодетых, сидя и стоя раздевались, одевались на лавках, расставленных около стен… Появление мужчин не произвело никакого впечатления. Они продолжали смеяться и разговаривать между собою. Ни одна не поторопилась покрыться своею чадрою; ни одна не перестала раздеваться. Казалось, я вошел невидимкой. Многие из них были в самом деле прекрасны».

Оставил поэт и красочное описание самой бани и восточного массажа, который показался ему роскошным: банщик «начал с того, что разложил меня на теплом каменном полу; после чего начал он ломать мне члены, вытягивать составы, бить меня сильно кулаком; я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение. После сего долго тер он меня шерстяною рукавицей и, сильно оплескав теплой водою, стал умывать намыленным полотняным пузырем. Ощущение неизъяснимое: горячее мыло обливает вас как воздух!..»

В Тифлисе Пушкин надеялся найти своего старого друга Николая Раевского. Он командовал в армии Паскевича кавалерийской бригадой, и полк его уже выступил в поход. Поэт отправился к местам военных действий.

По пути туда поэт столкнулся с арбой, на которой из Тегерана в Тифлис везли тело убитого в Персии русского посла Грибоедова: «Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» – спросил я их. «Из Тегерана». – «Что вы везете?» – «Грибоеда».

Пушкин Грибоедова знал близко, и дипломат ему очень нравился: поэта привлекал его меланхолический характер, озлобленный ум, сочетавшийся с добродушием. Они встречались в Петербурге всего лишь за год до этих событий, Грибоедов был печален и имел нехорошие предчувствия.

Прибыв практически на передовую, Пушкин встретил не только Раевского, но и нескольких ссыльных своих друзей: товарища по Лицею Вольховского и Михаила Пущина, брата лицейского друга Пушкина, за участие в деле декабристов сосланного на Кавказ солдатом. Ко времени приезда Пушкина он был уже офицером. «Многие из старых моих приятелей окружили меня. Как они переменились! Как быстро уходит время!» – посетовал поэт.

Пушкин был представлен и самому графу Паскевичу, которого нашел перед бивачным огнем. Видел поэт и неприятеля: турки наезжали с большею дерзостью, прицеливались шагах в 20 и, выстрелив, скакали назад. Их высокие чалмы, красивые доломаны и блестящий убор коней составляли резкую противоположность синим мундирам и простой сбруе казаков. Поэт отметил их страшную для русского человека жестокость: турки отсеченные головы отсылали в Константинополь, а кисти рук, обмакнув в крови, отпечатывали на своих знаменах.

Пушкину очень хотелось побывать под ядрами неприятельских пушек и, особенно, слышать их свист. Желание его исполнилось, ядра, однако, не испугали его, несмотря на то, что одно из них упало очень близко.

Гарем

Выпала на долю Александра Сергеевича и редкая удача: он сумел увидеть самый настоящий восточный гарем! Гарем, который он вообразил и так живо описал в поэме «Бахчисарайский фонтан»! Теперь ему выпала возможность сравнить свои фантазии с реальностью. Русское командование отправило нескольких офицеров удостовериться, что жены Османа-паши, оказавшиеся на отвоеванной русскими территории, ни в чем не нуждаются. Пушкину разрешили пойти с ними.

Офицеров ввели в открытую, хорошо убранную комнату, украшенную цитатами из Корана, поднесли им кофе. Сначала с русскими беседовал старик-отец Османа-паши, который заверил их, что с женами все в порядке. Но русские не были удовлетворены таким ответом и потребовали, чтобы это же сказали ему сами жены. Турку показалось подобная просьба немыслимой: если паша проведает, что чужие мужчины видели его жен, то всем служителям гарема велит отрубить голову. Но офицеры были непоколебимы.

Делать было нечего. Их повели через сад, где били два тощие фонтана и подвели к маленькому каменному строению. Старик отпер дверь, не выпуская из рук задвижки. За дверью стояла женщина, с головы до желтых туфель покрытая белой чадрою. Это была мать паши. Старая женщина заверила офицеров, что все хорошо, но те снова были недовольны: они хотели говорить с женами. Старуха ушла и через минуту возвратилась с другой женщиной, покрытой так же, как и она, – из-под покрывала раздался свежий приятный голосок: молодая женщина благодарила графа за внимание и хвалила обхождение русских.

Далее Пушкин вспоминает: «Я между тем, глядя около себя, увидел вдруг над самой дверью круглое окошко и в этом круглом окошке пять или шесть круглых голов с черными любопытными глазами». Пушкин хотел было сообщить офицерам о своем открытии, но молодые женщины жестами стали предупреждать его этого не делать. Пушкин повиновался. «Все они были приятны лицом, но не было ни одной красавицы», – с сожалением отметил он, тут же вообразив, что истинно прекрасной была та из жен, что разговаривала с офицерами, стоя у двери вся укрытая. Она «была, вероятно, повелительницею гарема, сокровищницею сердец, розою любви», – мечтал Пушкин.

Возвращение в Москву

Переполненный впечатлениями, Пушкин вернулся в Москву, а здесь его уже ждали беды: в 1830-м году ушли из жизни сразу два близких ему человека.

Смерть Дельвига

В 1830 году под редакцией Дельвига в Петербурге стала выходить «Литературная газета», в которой печатались сам Пушкин и многие друзья и знакомые, разделявшие его взгляды на литературу. Но были у этого издания и противники!

Главным оппонентом Дельвига и Пушкина был Фаддей Венедиктович Булгарин – человек очень непростой судьбы. Родился он в Польше, и польский язык был для него родным. Отец его участвовал в польском восстании, и вся семья пострадала из-за этого. Позднее военная карьера Булгарина рухнула из-за одной-единственной эпиграммы, написанной Фаддеем на великого князя Константина Павловича. Обиженный Булгарин услышал об обещаниях Наполеона вернуть Польше независимость и вступил во французскую армию. Он воевал на стороне Наполеона, попал в плен, но был прощен царским указом.

Булгарин выучил урок и больше никогда не ссорился с властью. Он связал свою жизнь с журналистикой и литературой: издавал журнал «Северный архив» и театральный альманах «Русская Талия», стал соредактором и соиздателем «Сына Отечества», открыл первую частную газету – «Северная пчела», пользовавшуюся огромной популярностью. Писал он и бульварные романы, которые публика просто сметала с прилавков.

Когда Пушкин и его друзья начали выпускать «Литературную газету», она немедленно вступила в конкуренцию с изданиями Булгарина.

Булгарин не чурался никаких методов борьбы. Он винил Пушкина в раболепии и заискивании перед сильными мира сего, чудовищной безнравственности, в исключительно пародийном значении его творчества. Еще больше доставалось его друзьям, менее знаменитым и любимым публикой, особенно Дельвигу как редактору.

Битва кончилась резким вмешательством правительства, «Литературная газета» была временно закрыта, Дельвиг отстранен от ее руководства. Суровые объяснения с Бенкендорфом, оскорбительные и пугающие, привели к тому, что Дельвиг заболел, и вскоре случайная простуда стала для него роковой. Ближайшему другу Пушкина было всего лишь 32 года. «И мнится, очередь за мной…» – написал поэт по поводу кончины Дельвига. Произведения, созданные Пушкиным в это время, полны грозных предчувствий, мотивов смерти и трагедии: «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», «Безумных лет угасшее веселье…» и др.

Смерть Василия Львовича

Накануне свадьбы скончался дядя поэта Василий Львович Пушкин. Александр Сергеевич зашел к умирающему, тот был уже совсем слаб, но, увидев племянника, произнес: «Как скучен Катенин!». Перед этим читал он его в «Литературной Газете». Пушкин при этих словах вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть «исторически» – так сказал он друзьям.[96]

Сватовство

Избранница Пушкина, Натали Гончарова, несмотря на редкостную красоту, все еще оставалась незамужней: она была бесприданницей. Поэт решил вторично сделать ей предложение. Собираясь ехать к Гончаровым, поэт заметил, что у него нет фрака, и обратился за помощью к своему другу Нащокину. Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как нельзя лучше пришелся на Пушкина.

Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал «счастливому» фраку. Нащокин подарил этот фрак другу, и с тех пор Пушкин, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый «нащокинский» фрак.

Строгая мать семейства Наталия Ивановна задала Пушкину два вопроса: о его имущественном положении и о его положении относительно правительства, то есть благонадежности. Свое имущественное положение поэт охарактеризовал как удовлетворительное, что же касалось положения в отношении к правительству, не мог скрыть, что оно было ложно и сомнительно:

Пушкин был исключен из службы в 1824 году, не получив чинов. Поэтому теперь он вынужден был писать Бенкендорфу, рассчитывая на его ходатайство о поступлении на службу. Бенкендорф просьбу исполнил: последовало высочайшее повеление определить Пушкина в Государственную коллегию иностранных дел с дозволением отыскивать в архивах материалы для сочинения истории Петра I. Пушкин был зачислен на службу 14 ноября 1831 года, а 6 декабря произведен в титулярные советники.

Болдинская осень

Решив все вопросы, связанные с предстоящим бракосочетанием, поэт отправился в Болдино, нижегородское имение отца, чтобы вступить во владение близлежащей деревней Кистенево, подаренной отцом к свадьбе.

Пушкиным Болдино принадлежало в течение нескольких веков. Оно было получено одним из предков поэта от Ивана Грозного за заслуги при обороне Смоленска. В 1790-м году обширное имение, включавшее несколько деревень и усадеб, дед поэта разделил между своими сыновьями. Сергею Львовичу достались половина села и расположенное рядом сельцо Кистенево, которое он теперь подарил сыну на свадьбу. В 1830-х годах Пушкин посетил Болдино трижды и каждый раз он испытывал здесь прилив вдохновения.

Летом 1830-го года в Москве началась эпидемия холеры, и карантины задержали поэта в деревне на три месяца. Пушкин изнывал от скуки: «Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать? Ясное дело, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседа, ни книги. Погода ужасная. Я провожу мое время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете. Я становлюсь совершенным идиотом; как говорится, до святости».[97]

Беспокоясь о жизни и здоровье своей невесты, Пушкин несколько раз пытался проникнуть в Москву, но карантинные заставы останавливали его. Лишь в начале декабря ему удалось вернуться в город.

Время вынужденной изоляции поэта в деревне получило наименование Болдинской осени. Осень всегда была для Пушкина продуктивным временем, но тогда, лишенный развлечений и обуреваемый беспокойством, он создал сразу несколько великолепных произведений: «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», последние главы «Евгения Онегина», «Домик в Коломне», «Историю села Горюхина», «Сказку о попе и о работнике его Балде», стихотворения «Бесы», «Элегия», «Моя родословная» и многие другие.

«Евгений Онегин»

Работа над романом в стихах «Евгений Онегин» продолжалась с 1823 по 1830 годы. Первые главы были написаны еще в Кишиневе, следующие – в Одессе, затем в ссылке в Михайловском… Задуман роман был именно как реалистический, не романтический.

Роман охватывает события с 1819 по 1825 год, то есть время создания и время действия романа примерно совпадают. Сюжет романа прост: любовные взаимоотношения пресыщенного столичного мажора и наивной провинциальной барышни. Но помимо основного сюжета в романе наличествует масса лирических отступлений, зарисовок, размышлений. Поэт описал моду, обычаи, быт столичный и деревенский, культурные явления…

«Евгений Онегин» выходил отдельными выпусками, содержащими каждый одну главу; отрывки из романа печатались в журналах и альманахах. В 1833 году вышло первое полное издание всего романа в одном томе.

Первоначально Пушкин задумал девять глав романа, потом выбросил одну – путешествие Онегина – посчитав, что в ней слишком много критических замечаний и ее не пропустит цензура. Но затем Пушкин написал еще одну главу – десятую, содержавшую описание событий 14 декабря 1825 года, которую уничтожил, оставив только зашифрованные четверостишия. Видимо, для памяти. Эта глава считается безвозвратно утерянной, и пока не найдено никаких свидетельств о том, что она существует в каком-нибудь списке.

Дошедшие до нас фрагменты строф удалось расшифровать. За одну только характеристику, данную им Александру Первому, поэт мог жестоко поплатиться:

«Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда…»

Но даже и в урезанном тексте «Евгения Онегина» цензоры нашли к чему придраться! Существует забавный анекдот о том, как митрополит московский Филарет пожаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в «Онегине», там, где он, описывая Москву, замечает «стаи галок на крестах». Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призвали к ответу по этому поводу, сказал, что «галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор». Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа»[98].

«Маленькие трагедии»

«Маленькие трагедии» – это цикл из четырех одноактных пьес в стихах, действие которых происходит в Западной Европе в разные времена. В основе сюжета трех из них – «Каменный гость», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери» – человеческие страсти: любовь, ревность, скупость, зависть; тема четвертой, «Пира во время чумы», – глобальная катастрофа.

Первоначально Пушкин задумывал создать гораздо больше таких пьес, об этом замысле свидетельствует сохранившийся список заглавий: «Скупой», «Ромул и Рем», «Моцарт и Сальери», «Дон Жуан», «Иисус», «Беральд Савойский», «Павел I», «Влюбленный бес», «Дмитрий и Марина», «Курбский». Однако успел поэт осуществить лишь три идеи из списка, добавив к ним жутковатый сюжет – «Пир во время чумы», навеянный, по всей очевидности, эпидемией холеры.

Скупость отца, зависть коллег, безрассудная страсть – все это было известно Пушкину не понаслышке. Невероятной скупостью отличался его собственный отец, Сергей Львович, послуживший прототипом скупого рыцаря. В противопоставлении «гуляки праздного» гениального Моцарта и обделенного талантом педанта Сальери явно прослеживаются отношения самого Пушкина с завистниками. Но особенно интересен образ обольстителя и сластолюбца Дон Гуана! Сюжет этот пришел в литературу в XIV веке: прототипом легендарного Дона Жуана считается севильский аристократ дон Хуан Тенорио. Его смелые любовные и дуэльные похождения наводили ужас на всю Севилью, пока убийство Хуаном командора рыцарского ордена Калатравы не переполнило чашу. Члены ордена Калатравы решили сами наказать дерзкого убийцу: от имени молодой и красивой женщины они назначили ему свидание поздно ночью в церкви, где был похоронен командор, убили развратника и распустили слух, что дон Хуан низвергнут в ад статуей. Образ легендарного обольстителя воплощали многие талантливые поэты и драматурги: Тирсо де Молина, Мольер, Гольдони, Гофман, Байрон… Пьеса Пушкина была написана после того, как он увидел русскую премьеру оперы Моцарта «Дон Жуан или наказанный развратник», поставленной в апреле 1828 года в петербургском Большом театре.

Безусловно, между героем произведения и самим Пушкиным очень много сходства. Как и Дон Гуан, Пушкин был непревзойденным «импровизатором любовной песни» и соблазнял женщин без счета. «Разврата покорный ученик», он не раз в письмах хвастался своими любовными успехами. Он не стремился ни оправдать, ни обелить своего персонажа – и себя в его лице. Теперь он собирался жениться на чистой, неиспорченной девушке, которой, как и его герой, мог сказать: «Вас полюбя, люблю я добродетель / И в первый раз смиренно перед ней / Дрожащие колена преклоняю». Но, может быть, он предчувствовал и грядущую беду и спрашивал себя, готов ли он встретить без трепета все, что пошлет ему судьба?

«Повести Белкина»

«Повести покойного Ивана Петровича Белкина» – это литературная мистификация: Пушкин опубликовал их от имени некого увлекавшегося писательством помещика, которому поэт придумал и имя, и внешность, и биографию. Цикл состоит из предисловия и пяти повестей с отличающимися друг от друга сюжетами: «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка». Пушкин выпустил их без указания собственного авторства. Вымышленный персонаж Белкин выступил и как автор хроники «История села Горюхина».

Это первый дошедший до нас образец пушкинской литературной прозы. Язык этих повестей – фактически современный русский. Он разительно отличается от того напыщенного слога, которым обыкновенно выражались авторы – предшественники Пушкина.

Перед женитьбой

«Участь моя решена. Я женюсь… – писал Пушкин за неделю до свадьбы. – Та, которую любил я целых два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством, – боже мой, она почти моя. …Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствованиями без цели, уединением, непостоянством. Итак, я удвоиваю жизнь и без того неполную, стану думать: мы. Я никогда не хлопотал о счастии: я мог обойтись без него. Теперь мне нужно его на двоих, а где мне взять его? … Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о бедной моей невесте: „Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, безнравственный“…»

Надо признать, что накануне свадьбы, означавшей крутую перемену в его жизни, Пушкина мучили сомнения. Несмотря на горячую любовь к красавице-невесте, он был очень грустен. Как-то зашел он к своему другу Нащокину, жившему с цыганкой Ольгой. У Ольги в гостях как раз была ее подруга из табора. Пушкин попросил молодых женщин спеть. Они почему-то выбрали грустную подблюдную песню «Ах, матушка, что так в поле пыльно?», повествующую о том, как девушку насильно выдают замуж. Слушая ее, Пушкин разрыдался.

В день, предшествующий венчанию, Пушкин собрал своих приятелей на мальчишник. Собрались все его близкие друзья, они старались веселиться, но сам жених был необыкновенно грустен, так что гостям было даже неловко.

Свадьба

Жених с будущей тещей постоянно ссорились. Пушкин не уступал привыкшей к полному подчинению вздорной Наталии Ивановне и, когда она говорила ему, что он должен помнить, что вступает в ее семейство, отвечал: «Это дело вашей дочери, – я на ней хочу жениться, а не на вас». Даже когда Натали писала жениху письма, у нее над душой стояла мать и диктовала ей колкости. Натали записывала их всегда P. S. – то есть постскриптум, после нежных писем, и Пушкин понимал, кто действительный автор обидных слов.

Свадьба несколько раз откладывалась еще и по причине отсутствия денег. Скупая Наталия Ивановна твердила, что у нее денег нет, и Пушкин был вынужден заложить имение и одолжил еще 120 тысяч рублей на расходы по свадьбе.

Венчались Пушкин и Гончарова в церкви Вознесения у Никитских ворот. Произошло это по старому стилю 18 февраля, по новому – 2 марта – 1831 года.

Казалось, поэт оставил позади свои сомнения: он казался веселым и радостным, его невеста была чарующе прекрасна. Однако приметы, преследовавшие поэта всю жизнь, и тут имели место: во время обряда Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест; говорят, при обмене колец одно из них упало на пол… Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: все это плохие знаки!

Первые годы семейной жизни

Пушкины первое время жили во втором ярусе большого дома на Арбате, между церквами Николы в Плотниках и Святой Троицы. Отец позволил Пушкину заложить в Опекунском Совете Нижегородскую деревню. Из полученных денег (до 40 тысяч) поэт заплатил имеющиеся долги, а остаток принялся легкомысленно тратить и, живя на широкую ногу, за три месяца до того истратился, что денег этих не хватило, и пришлось ему заложить у ростовщика женины бриллианты, которые потом так и не были выкуплены.

Отношения в молодой семье наладились не сразу. Друзья поэта подмечали, что он стал раздражителен, как беременная женщина, и жалели его молодую супругу.

Наталия Николаевна рассказывала княгине Вяземской, что муж ее в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее: к нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами.

Однако уже спустя несколько дней Пушкин писал другу: «Я женат – и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился»[99].

Перерождение, однако, не помешало ему всего лишь через месяц после свадьбы пропасть на несколько дней: оказалось, что он встретился с дворцовыми ламповщиками, которые отвозили на починку в столицу подсвечники и лампы, разговорился с ними и добрался до самого Петербурга, где и заночевал.

Суровое воспитание матери, которая ограничивала круг чтения девушки, запрещала ей мыслить самостоятельно – все это сузило кругозор прекрасной Наталии Николаевны, и теперь ей было очень трудно соответствовать своему супругу. А Пушкин, хоть и любил жену, но все же откровенно скучал в ее присутствии, вздыхая: «Грустно… тоска…». Как-то раз Наталья Николаевна пожаловалась, что завидует другим дамам, старым знакомым своего мужа: с ними ему весело, а при ней он зевает.

Но Натали не сдавалась! Она старалась, как могла: помогала супругу, переписывала его сочинения и собранные им в архивах материалы. Сохранились выполненные ею копии «Секретных записок Екатерины II», «Журнала дискуссий», «Домика в Коломне».

Пушкин и Брюллов

Знаменитый художник Карл Брюллов, близко друживший с Пушкиным, называл его семейное счастье натянутым. Однажды, не утерпев, он напрямик спросил поэта:

– На кой черт ты женился?

Пушкин отвечал:

– Я хотел ехать за границу, а меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, и женился.[100]

Впрочем, при других обстоятельствах Пушкин отзывался о своем браке не столь пессимистично.

Брюллов собирался писать портрет Пушкина, но по разным причинам друзья все откладывали и откладывали этот замысел. И так его и не осуществили.

Хотел лепить с поэта бюст и близко знакомый с Брюлловым скульптор Иван Петрович Витали, но тут уже Пушкин отказался: «… арапское лицо мое, безобразие будет предано бессмертию во всей своей мертвой неподвижности; я говорю: у меня дома есть красавица, которую когда-нибудь мы вылепим».[101] Витали все же реализовал свой замысел, но уже после смерти поэта, по его посмертной маске.

Переезд в Петербург

В середине мая 1831 года, по желанию Пушкина, уставшего от чрезмерной опеки властной тещи, они переехали в Царское Село, на дачу, где несколько месяцев жили уединенно, принимая только близких друзей и родственников. Квартиру в Царском Селе Пушкиным помог найти их верный друг – Плетнев: «Найди мне фатерку… на какой бы то ни было улице царскосельской… Был бы особый кабинет – а прочее мне все равно»,[102] – писал ему Пушкин.

Хоть Пушкины и выбирали для прогулок уединенные места, прекрасная Наталья Николаевна все же не избежала встречи с самим императором и его супругой. Царская семья выехала за пределы столицы из-за холеры; император и императрица уставали быть в центре внимания и предпочитали гулять по тем же заповедным тропкам, что и молодая Пушкина.

Николай Павлович и Александра Федоровна встретили поэта и его молодую жену очень ласково и настаивали, чтобы они появились при дворе. Императрица даже назначила день, когда юная Пушкина должна была к ней явиться. Ослушаться было невозможно.

Осенью 1831 года Пушкины переехали из Царского Села в Петербург и поселились на Галерной улице. Вообще Пушкины часто меняли место жительства, кочуя с квартиры на квартиру, а лето проводя на даче. Знаменитую квартиру на Мойке в доме княгини Софьи Григорьевны Волконской они сняли лишь 12 октября 1836 года.

Красота Пушкиной произвела большое впечатление в светском обществе Петербурга. Некоторые из друзей Пушкина, посвященные в его денежные затруднения, ставили в упрек Наталии Николаевне ее увлечение светской жизнью и чрезмерную изысканность нарядов. Первое она не отрицала, но всегда упорно отвергала обвинение в лишних тратах: все выездные туалеты, все, что у нее было роскошного и ценного, оказывалось подарками ее тети Екатерины Ивановны Загряжской, которая гордилась красотою племянницы и обожала ее. Богатую и бездетную старушку тешило, что ее племянница могла поспорить изяществом с первыми щеголихами.

Современники отмечали сдержанность, почти холодность Натальи Николаевны, ее неразговорчивость. Сама она говорила, что раскрывать свои чувства ей кажется профанацией. «Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца», – добавляла Натали.

Впрочем, Наталья Николаевна могла и проявить характер. На одном из балов ей показалось, что ее муж слишком уж активно ухаживает за другой дамой. Она перестала танцевать и даже уехала с бала. Когда Пушкин, вернувшись домой, решил выяснить, что ее так расстроило, она влепила ему увесистую пощечину. Происшествие у Пушкина никакого гнева не вызвало, наоборот, убедило его в любви супруги. Друзьям он потом со смехом рассказал, что узнал, насколько у его «Мадонны» тяжелая рука.

Несмотря на разницу в возрасте и кругозоре, Пушкин нежно любил Наталью Николаевну. Он называл ее ласково «женка моя» или «моя Мадонна», находя что она как две капли воды похожа на Бриджуотерскую мадонну Рафаэля, копия которой выставлялась тогда в Петербурге. Иногда называл «моя косая Мадонна»: легкое косоглазие и сильная близорукость были единственными физическими недостатками прелестной Натали.

За шесть лет брака Наталья Николаевна родила мужу четырех детей. В 1832 году родилась Мария, спустя год появился на свет сын Александр, в 1835 году – Григорий, а самая младшая дочь Наталья – в 1836-м.

Одного ребенка Наталья Николаевна потеряла из-за своей большой любви к танцам. Даже будучи на достаточно серьезном сроке, она затягивалась в корсет и отправлялась на бал. Так и случилось несчастье. Пушкин написал: «Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На Масленице танцевали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресение перед великим постом. Думаю: слава богу! Балы с плеч долой! Жена во дворце. Вдруг, смотрю – с нею делается дурно, – я увожу ее и она, приехав домой, – выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить) слава богу здорова и едет на днях в Калужскую деревню к сестрам, которые ужасно страдают от капризов моей тещи».[103]

Александр Сергеевич каждый раз радовался беременностям Натальи Николаевны и детей своих любил. Он предпочитал употреблять русское слово «брюхата» для обозначения этого благословенного ожидания. «Скажи пожалуйста, брюхата ли ты? Если брюхата, прошу, мой друг, будь осторожной, не прыгать, не падать, не становиться на колени перед Машей (ни даже на молитве).

Не забудь, что ты выкинула и что тебе надобно себя беречь».[104]

Впрочем, если Натали не была беременна, поэт тоже радовался за нее: «радуюсь, что ты не брюхата и что ничто не помешает тебе отличаться на нынешних балах».[105]

Роды всегда проходили тяжело и мучительно, страдания Натали пугали Пушкина, который ничем не мог ей помочь. Когда у его жены начинались схватки, он всегда уходил из дома и проводил это время у кого-нибудь из друзей.

«Клеветникам России»

Осенью 1830-го года началось восстание польской шляхты, целью которого было обрести независимость от Российской империи. Восстание длилось чуть меньше года и завершилось поражением мятежников. Польша стала одной из губерний России, лишившись привилегий. Война со всей Европой тогда казалась весьма вероятной.

Пушкин откликнулся знаменитым стихотворением «Клеветникам России»:

«О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор,

уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы».

Вяземскому Пушкин писал: «Если заварится общая, европейская война, то, право, буду сожалеть о своей женитьбе, разве жену возьму в торока». Тороком назывался ремень у седла, Пушкин шутя предполагал привязать жену к седлу, как поклажу.

Спустя три недели, откликаясь на известие о взятии Варшавы, Пушкин написал стихотворение «Бородинская годовщина», немедленно после чего эти два стихотворения, а также патриотическое стихотворение Жуковского «Старая песня на новый лад», были опубликованы отдельной брошюрой под названием «На взятие Варшавы». Оба пушкинских стихотворения были просмотрены и одобрены лично Николаем I.

Путешествие в Оренбург

Задумав написать историю Пугачева, поэт собрал и изучил огромное количество как опубликованных работ, так и неизданных, оставшихся в рукописях. Кроме того, Пушкин приступил к поиску материалов в библиотеке Эрмитажа и в правительственных архивах. Особый интерес поэта вызвал приговор – «Сентенция 1775 года января 10. О наказании смертной казнию изменника, бунтовщика и самозванца Пугачева и его сообщников».

Среди многих имен Пушкина заинтересовало имя Михаила Шванвича – офицера, дворянина, участника русско-турецкой войны, который после пленения восставшими принял присягу на верную службу самозваному «императору Петру Третьему». В романе «Капитанская дочка» Пушкин вывел Шванвича под именем Швабрина.

Пушкин посчитал необходимым посетить места событий и обратился с просьбой разрешить ему поездку в Казань и Оренбург, объяснив это тем, что хочет написать роман о событиях, имевших место в Оренбурге и Казани. Разрешение было получено, а Пушкину был дан четырехмесячный отпуск. Маршрут поэта пролегал по следующим городам: Торжок, Ярополец, Павловск, Малинники, Москва, Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Языково, Оренбург, Уральск.

«…под Нижним он встретил этапных. С ними шла девушка не в оковах, у нас женщин не заковывают. Она была чудной красоты и укрывалась от солнца широким листом капусты.

– А ты, красавица, за что?

Она весело отвечала:

– Убила незаконнорожденную дочь, пяти лет, и мать за то, что постоянно журила.

Пушкин оцепенел от ужаса».[106]

В этом путешествии Пушкин собирал материалы о Пугачевском бунте.

Емельян Пугачев – казак станицы Зимовейской Донской области (близ Волгограда) – выдавал себя за погибшего императора Петра Третьего. В 1773–1774 годах он возглавил кровавое восстание, в которое было вовлечено более миллиона человек. Во времена Пушкина еще живы были люди, видевшие воочию знаменитого бунтовщика!

В городке Васильсурске Пушкин записал рассказ о казни Пугачевым командира местной инвалидной команды. Прибыв в Казань, Пушкин обошел места боев мятежников с войсками казанского гарнизона. Профессор Казанского университета Фукс передал Пушкину предание о помиловании самозванцем некоего пастора, в свое время давшего милостыню Пугачеву. Этот мотив Пушкин обыграл в «Капитанской дочке».

В каждом городе Пушкин разыскивал старожилов, помнивших те трагические события. Пушкин выслушивал их с большим вниманием и хохотал от души следующему анекдоту: Пугачев ворвался в расположенный близ Оренбурга поселок Берды, который сделал своей столицей. Испуганный народ собрался в церкви и на паперти. Пугачев, пройдя через толпу, вошел в церковь. Народ расступался в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугачев прошел прямо в алтарь и, усевшись на церковный престол, то есть на стол, находящийся в середине алтаря и предназначенный Евхаристии, сказал вслух:

– Как я давно не сидел на престоле!

В невежестве своем самозванец вообразил, что престол церковный есть царское седалище! За эту выходку Пушкин назвал Пугачева свиньей.[107]

В середине сентября Пушкин прибыл в Оренбург, остановившись на загородной даче оренбургского генерал-губернатора Перовского. Сюда же прибыл и Владимир Даль, с которым Пушкин был уже знаком в Петербурге. Хорошо знакомый с оренбургскими землями, Даль вызвался быть проводником Пушкина. Перовский распорядился оказывать Пушкину всяческое содействие и собирать к его приезду стариков, помнивших пугачевщину.

Поэту указали на старую казачку Арину Бунтову, которая рассказала ему о трагической судьбе красивой женщины Татьяны Харловой, мужа и отца которой Пугачев зверски убил, а саму ее сделал своей наложницей. Пугачев стал очень привязан к ней, но спустя месяц, во время его отлучки, Татьяна и ее младший брат были расстреляны группой яицких казаков, недовольных связью своего командира с дворянкой.

Пушкин был впечатлен этим рассказом и от души дал Бунтовой червонец. Но бабы и старики не могли понять, на что было чужому приезжему человеку расспрашивать с таким жаром о разбойнике и самозванце. Дело показалось им подозрительным и опасным: вдруг призовут к ответу за такие разговоры? И казаки на другой же день снарядили подводу в Оренбург, привезли и старуху, и роковой червонец и донесли:

– Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой не велик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под «пугачевщину» и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти.[108]

К счастью, путешествие Пушкина было надлежащим образом оформлено, поэтому власти успокоили казаков, а сам Пушкин долго потешался над происшествием.

Пушкин и Даль выехали в Уральск, хотя в подорожной этот город указан не был. Но поэт посчитал необходимым проехать по местам, где пугачевцы одерживали свои первые победы. Всюду поэт беседовал с очевидцами тех событий. В Татищевой крепости особенно интересной собеседницей поэта оказалась 83-летняя казачка Матрена Дехтярева, вдова пугачевского атамана, рассказавшая новые подробности гибели коменданта Елагина с супругой и его дочери Татьяны Харловой. Именно ее рассказ стал основой для сцен взятия Пугачевым Белогорской крепости в «Капитанской дочке».

В Яицком городке (ныне Уральск) Пушкин заглянул в добротный каменный дом атамана Бородина, в котором жил Пугачев и где он праздновал свою свадьбу с 17-летней красавицей Устиньей Кузнецовой. Как обычно, вечером Пушкин беседовал со стариками – очевидцами событий восстания. Одним из собеседников поэта был Михаил Пьянов, сын казака Дениса Пьянова, которому Пугачев первому объявил о своем «царском» звании. В записной книжке Пушкина сохранились заметки о беседе:

– Расскажи, как Пугачев был у тебя посаженным отцом, – спросил поэт.

– Он для тебя Пугачев, – отвечал сердито старик, – а для меня он был великий Государь Петр Федорович!

По результатам своего путешествия Пушкин написал «Историю Пугачева», которую цензурировал сам император. Николаю Павловичу книга понравилась, единственное – он изменил название на «Историю Пугачевского бунта». Книга вышла в свет в декабре 1834 года в количестве 3000 экземпляров, но успеха у читателей не имела. Пушкин записал в дневнике: «В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже – не покупают…».

Повесть же «Капитанская дочка» писалась долго. Пушкин несколько раз перерабатывал сюжет, изменяя даже главного героя (поначалу им должен был быть Швабрин). Впервые повесть была опубликована без указания имени автора в 4-й книжке журнала «Современник», поступившей в продажу в конце 1836 года, то есть всего лишь за месяц до гибели Пушкина. Она вызвала восторг и массу откликов, но Пушкин их уже не смог прочесть.

«Моя косая Мадонна…»

К моменту возвращения в Петербург Пушкин стосковался по своей красавице-жене. В разлуке она более не казалась ему ни скучной, ни глупой. Он помнил лишь ее ангельскую красоту и нежный нрав. Но вернувшись, Пушкин не застал жену дома: она была на бале у Карамзиных. Поэту захотелось видеть ее возможно скорее и своим неожиданным появлением сделать ей сюрприз. Он поехал к квартире Карамзиных, отыскал карету Натальи Николаевны, сел в нее и послал лакея сказать своей супруге, чтобы она ехала домой по очень важному делу, но наказал отнюдь не сообщать ей, что он в карете. Посланный возвратился и доложил, что Наталья Николаевна приказала сказать, что она танцует мазурку с князем Вяземским. А надо сказать, что Пушкин жену к Вяземскому немного ревновал, потому что тот слегка ухаживал за Натали на правах старого друга. Пушкин послал лакея во второй раз сказать, чтобы Наталья Николаевна ехала домой безотлагательно. Она подчинилась. Одетая в роскошное розовое платье, Натали, ничего не подозревая, вошла в карету и прямо попала в объятия любящего мужа, который принялся ее горячо целовать.[109]

«Не дай мне бог сойти с ума…»

Поздней осенью 1833 года Пушкин создает очень странное, даже пугающее стихотворение, известное по первой строчке: «Не дай мне бог сойти с ума…».

«Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут».

Источником для вдохновения считают встречу с душевнобольным поэтом Константином Батюшковым в 1830 году. До болезни Батюшков был близким другом Пушкина. Свои переживания Александр Сергеевич мог выразить этим произведением. Но почему поэт вспомнил о безумии лишь осенью 1833 года?

В этот же период были написаны и другие произведения, где фигурирует безумие: мистическая повесть «Пиковая дама», поэма «Медный всадник»…

Возможно, дело было в том, что поэт пытался и не мог встроиться в насквозь фальшивое и лицемерное светское общество? Найти контакт с николаевской бюрократической системой? С придворными шутами? Непонятый, он ощущал себя безумцем, которого держат на цепи.

Но возможно и другое: Пушкин действительно ощущал себя не вполне в здравом рассудке. Это могли быть последствия приема лекарств на основе ртути в юности или же сказывалась не самая лучшая в психическом отношении наследственность. Его неровный характер теперь стал проявляться иначе: если в ранней молодости превалировали периоды веселья и душевного подъема, то с возрастом все чаще у поэта случались приступы депрессии.

Камер-юнкер Пушкин

В конце декабря 1833 года Пушкин высочайшим указом был всемилостивейше пожалован званием камер-юнкера.[110] Этот низший придворный чин камер-юнкера был введен Петром I. С тех пор чин то упраздняли, то снова возвращали. Согласно указу Николая I, званием камер-юнкера могли быть пожалованы чиновники не ниже титулярного советника. Именно в этом чине состоял Пушкин. Новое звание Пушкина не особо порадовало: подавляющее большинство камер-юнкеров были людьми совсем молодыми, и он откровенно выбивался из их компании. «Конечно, сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах – и верно не думал уж меня кольнуть»,[111] – писал по этому поводу поэт. А в своем дневнике он печально заметил: «… я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове… Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным – а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике».[112]

Камер-юнкерам предписывалось «…иметь парадный мундир темно-зеленого сукна с красным суконным воротником и таковыми же обшлагами. Шитье золотое по узору, ныне существующему: на воротнике, обшлагах, карманных клапанах, под оными и на полах широкое, а по… фалдам узкое; по борту же на груди шитые бранденбуры; пуговицы золоченые с изображением Государственного герба».[113]

Пушкин мундир этот очень не любил носить и почти никогда не надевал. В мундире его запомнили только однажды на петергофском празднике: он ехал в придворной линейке, в придворной свите. «Известная его несколько потертая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной его шляпы лицо его казалось скорбным, суровым и бледным. Его видели десятки тысяч народа не в славе первого народного поэта, а в разряде начинающих царедворцев».[114]

В дополнение к сложным отношениям с властями, поэт испытывал и материальные затруднения. Он не мог превозмочь своей страсти к азартным играм и проигрывал гигантские суммы. Так, в описи долгов Пушкина за один только август 1836 года карточный проигрыш составлял пять тысяч рублей – это было невероятно много. Сравните: обычное платье стоило немногим более ста рублей, бальное платье – около двухсот рублей, фрак – 135 рублей. За 4500 рублей в год (!) Пушкин, уже женатый, снимал квартиру. А по легендам московского Английского клуба Пушкин там однажды проиграл 24 тысячи рублей – целое состояние!!!

Помощи ждать ему было неоткуда: у родителей поэта и его родных дела были в таком же беспорядке: отец то и дело забывал уплатить проценты по заложенному имению, в результате имение приходили описывать. В таких случаях Надежда Осиповна объявляла себя больной и укладывалась в постель, а Сергей Львович рыдал, бился в истерике, потом собирал последние деньги и уплачивал долг, оставляя семью без средств к существованию. Он посылал за сыновьями не столько ради помощи, а чтобы иметь зрителей для своих истерик. Александр Сергеевич, сам не будучи деловым человеком, мечтал о том, чтобы взять имение в свои руки, а отцу назначить содержание. «Новые долги, новые хлопоты!» – сетовал он.[115]

Конфликт с Уваровым

Период подготовки к печати «Истории Пугачевского бунта» совпал с кризисом отношений поэта с Николаем I: измученный финансовыми проблемами, недовольный своим положением при дворе, Пушкин подал в отставку со службы, и император подписал его прошение. Поэт просил оставить ему возможность работать в государственных архивах, но Бенкендорф сообщил, что это право дается лишь тем, кому оно положено по службе. Жуковский убедил Пушкина отозвать свое прошение об отставке, и поэт принял совет друга.

Конечно, коммерческий неуспех «Пугачева» стал ударом для Пушкина, рассчитывавшего поправить свои дела. «Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении», – писал Пушкин.

Кем был Уваров и почему поэт дал ему такую оценку?

Министр народного просвещения Сергей Семенович Уваров[116] был человек тщеславный и корыстный. Именно Уваров стал автором теории народного просвещения, основанного на знаменитой триаде: «Православие, Самодержавие, Народность». Согласно этой теории русский народ считался глубоко религиозным и преданным престолу, поэтому православная вера и самодержавие должны были составлять непременные условия существования России. Народность понималась как необходимость придерживаться собственных традиций и всячески отвергать любое иностранное влияние.

При этом сам Уваров вовсе не был глубоко нравственным человеком. Женился он, как говорится, «на деньгах», то есть на женщине старше себя на пять лет, но очень богатой. Деньги супруги своей он тратил без стеснения, представляя ей фальшивые счета. Не гнушался он и казенные средства использовать в личных нуждах: он крал казенные дрова, использовал казенных работников… А к тому же Уваров был приверженцем «азиатского порока» и состоял в противоестественной связи сразу с несколькими молодыми людьми, в том числе с князем Дондуковым-Корсаковым, которому он всячески протежировал, несмотря на его довольно ограниченные способности.

Пушкин – академик

Первое знакомство Пушкина и Уварова состоялось еще в 1820-м году в кругу «Арзамаса». Длительное время их отношения казались вполне нормальными: Уваров выражал желание увидеть Пушкина «почетным членом своей Академии наук» и перевел на французский «Клеветникам России», хотя сильно исказил смысл стихов. Однажды Пушкин вместе с Уваровым посетил Московский университет, где Уваров в лестных выражениях представил поэта студентам. Иногда Пушкин обедал у Уварова, впрочем, считал, что бывать у него – «скука смертная».

Уваров подал свой голос за избрание Пушкина в члены Российской Академии в числе других соискателей: Загоскина, Языкова, Катенина и протоиерея Малова.

Кандидатура Пушкина была поддержана почти всеми академиками, лишь митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим отдал свой голос за протоиерея Малова, а на избрание прочих не дал согласия, сославшись на то, что они ему неизвестны.

Однако так как голосование проводилось по почте, то некоторые письма не дошли, и не все академики проголосовали. Для избрания требовалось 32 голоса. Пушкин собрал 30, Загоскин и Языков – по 29, Малов – 28, Катенин – 26. В этом случае по уставу академии «недостающие к полному числу членов голоса президент берет себе и кладет их сам или раздает оные присутствующим, чтобы пополнить потребное на сей предмет число голосов». По всей видимости, голоса были разделены поровну между пятью соискателями, так как все они были избраны.

13 января 1833 года президент литературной Академии Александр Семенович Шишков подписал диплом на звание члена Российской академии на имя Александра Сергеевича Пушкина.

Пушкин впервые принял участие в академическом собрании 28 января 1833 года. Собрание проходило на Васильевском острове, по 1-й линии, по современной нумерации – в доме № 52. Там и был ему вручен диплом академика. В том году было еще шесть заседаний с его участием, в 1834 году – только одно, и еще одно – в годичном акте 1836 года.

Перелом в отношениях с Уваровым

Но в середине тридцатых годов отношения Пушкина и Уварова стали постепенно портиться и дошли до откровенной вражды. Как-то Уваров где-то в обществе сказал, что, мол, Петр Первый купил прадеда Пушкина за бутылку рома, чем сильно обидел поэта. Ответом стало стихотворение «Моя родословная».

В руках Уварова имелось очень сильное оружие – цензура. Фраза императора, объявившего себя личным цензором Пушкина, произнесена была больше для красного словца. В апреле 1834 года Уваров, в качестве Министра народного просвещения, приказал цензуровать произведения Пушкина «на общем основании». В 1835 году подведомственность Пушкина обычной цензуре была даже оформлена официально. И это превратилось в самую настоящую травлю. «Царь любит, да псарь не любит», – заметил по этому поводу Пушкин. Цензоры принялись кромсать поэмы и пьесы Пушкина.

Нельзя было предвидеть, что может вдруг не понравиться цензору. Так, к примеру, из стихотворения «Пир Петра Великого» были вымараны строчки «чудотворца-исполина чернобровая жена» о Екатерине Первой. Чем они задели цензора? Трудно объяснить, ведь ровные черные брови действительно были характерной деталью внешности супруги Петра.

Из поэмы «Анджело» тоже было исключено несколько строк. Даже в пушкинских сказках цензоры находили, что вычеркнуть. Так, «Сказка о попе и работнике его Балде» ни разу не публиковалась при жизни автора, а после его смерти издали отцензурированный вариант, в котором священнослужитель был заменен на купца.

В «Сказке о золотом петушке» цензор Никитенко запретил печатать заключительное двустишие сказки, а также авторскую строчку «Царствуй, лежа на боку». Пушкин с возмущением писал об этом в своем дневнике: «Цензура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке: «Царствуй, лежа на боку» и «Сказка – ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок». Времена Красовского возвратились. Никитенко глупее Бирукова»[117].

Впрочем, поэт и сам давал Уварову поводы для неприязни.

С весны 1835 года пошла по рукам всем теперь известная эпиграмма Пушкина «В академии наук заседает князь Дундук…», намекавшая на противоестественную связь Дондукова-Корсакова и Уварова. Авторство этой эпиграммы само-собой тщательно скрывалось, но Уваров все же вычислил наиболее вероятного ее сочинителя. Прощать обиду он был не намерен.

А Пушкин не унимался! В январе 1836 года в журнале «Московский наблюдатель» было напечатано его стихотворение «На выздоровление Лукулла» с подзаголовком «перевод с латинского».

Повод был следующий. Осенью 1835 года тяжело заболел один из богатейших людей России молодой неженатый граф Дмитрий Николаевич Шереметев. В столицу прискакал фельдъегерь с известием, что граф на волоске от смерти. Уваров приходился Шереметеву не слишком близким, но родственником. Министр, «как ворон, к мертвечине падкой», явился опечатывать дворец Шереметева, хранивший несметные богатства. Права министра на наследство были более чем сомнительны: родство слишком дальнее, но Уваров полагал, что чем быстрее начнет он действовать, тем больше надежды будет завладеть желанным наследством. Злые языки перешептывались насчет лихорадки нетерпения, снедавшей министра просвещения.

А Шереметев возьми и выздоровей! Скандал вышел ужасающий. Сатира, напечатанная в «Московском наблюдателе», сразу же наделала много шума. И москвичи, и петербуржцы читали ее, посмеивались и поражались смелости Пушкина и его неосторожности, называя его промеж себя сорвиголовой.

Министр поначалу был в растерянности, не зная, что делать: жаловаться – значит подтвердить, что он себя узнал в стихах Пушкина, промолчать – значит молча снести небывалое оскорбление.

Уваров пожаловался царю, последовал вызов Пушкина к Бенкендорфу. Поэту пришлось оправдываться и утверждать, что его ода не была направлена против кого бы то ни было: «Моя ода была послана в Москву без всякого объяснения. <…> Всякого рода намеки тщательно удалены оттуда. <…> В образе низкого пройдохи, скупца, ворующего казенные дрова, подающего жене фальшивые счета, подхалима, ставшего нянькой в домах знатных вельмож, и т. д. – публика, говорят, узнала вельможу, человека богатого, человека, удостоенного важной должности… Мне не важно, права публика или не права. Что для меня очень важно, это – доказать, что никогда и ничем я не намекал решительно никому на то, что моя ода направлена против кого бы то ни было».

Стихотворение «На выздоровление Лукулла» не включали в собрания пушкинских сочинений вплоть до 1870 года.

Уваров не простил поэта и велел князю Дондукову-Корсакову, в чьем ведомстве находилась цензура, немедленно сделать распоряжение, чтоб сочинениям Пушкина назначили не одного, а двух, трех, четырех цензоров.

Неприязнь Уварова к Пушкину была столь сильна, что полиция принялась почти открыто перехватывать письма поэта. Даже личные письма, адресованные жене! Так, московская почта распечатала письмо, писанное Пушкиным Наталье Николаевне, и нашла в нем довольно скептический отзыв и отчет о присвоенном Пушкину чине камер-юнкера. «Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастью, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Все успокоились. Государю не угодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью, – но я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать к царю (человеку благовоспитанному и честному) и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным».[118]

Ненависть Уварова к Пушкину не угасла и со смертью поэта. Современники вспоминали, что одно имя Пушкина вызывало дрожь у министра еще много лет. При нем старались делать вид, будто такого поэта в России вовсе не было.

Творчество 30-х годов

Светская жизнь, ранее столь любимая Пушкиным, начинала его тяготить. Он чувствовал, что стареет. С удовольствием уезжал в деревню, но все труднее становилось ему уловить вдохновение. «Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки, а все потому, что неспокоен»,[119] – жаловался он.

Стихотворение «Пора, мой друг, пора», написанное в 1834 году, тоже говорит о жизненной усталости поэта:

«…На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег…»

«Обителью трудов и чистых нег» поэт называл милые ему имения Болдино и Михайловское, куда он с удовольствием уезжал. Однако в Михайловском Пушкину было теперь грустно: не было уже там его любимой старой няни. Опустело и соседнее Тригорское: почти все девушки вышли замуж и разъехались. Незамужней оставалась лишь бедная Анна Николаевна, а Прасковья Александровна смотрела на поэта с укоризной.

Пушкин все чаще задумывался о подступающей старости: «В Михайловском… около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу. Но делать нечего; все кругом меня говорит, что я старею, иногда даже чистым русским языком. Например, вчера мне встретилась знакомая баба, которой не мог я не сказать, что она переменилась. А она мне: да и ты, мой кормилец, состарился и подурнел».[120]

Но даже несмотря на подавленное состояние, Пушкин в эти годы создал ряд удивительных произведений, но далеко не все они были напечатаны при его жизни.

«Медный всадник»

Поэма «Медный всадник» была создана в Болдино осенью 1833 года. В те годы Петербург терзали страшные наводнения. Чудовищным по силе было наводнение 1824 года, но Пушкин его не видел: он был в Михайловском. Сильным, хоть и менее разрушительным, было наводнение 1831 года. Особенно пострадали бедные кварталы столицы: деревянные постройки просто сносило волнами.

В поэме речь идет о мелком чиновнике Евгении, чья невеста погибла во время наводнения. С горя Евгений немного тронулся рассудком и, бродя ночью по городу, осмелился погрозить кулаком памятнику Петру Первому – основателю Петербурга. И в безумии показалось Евгению, что медный всадник сошел с пьедестала и погнался за ним.

«…И во всю ночь безумец бедный,

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал».

Цензурировал поэму лично Николай Первый. По правкам, внесенным им в рукопись, видно, что стихи его весьма впечатлили, но печатать царь поэму не разрешил. Впервые «Медный всадник» с цензурными правками был напечатан лишь в 1837 году после смерти автора. Без цензурных правок поэма была напечатана только в 1904 году.

«Пиковая дама»

А вот повесть «Пиковая дама», написанная той же осенью в Болдино, увидела свет в 1834 году и стала очень популярной. Сюжет ее был подсказан Пушкину молодым князем Голицыным, который, продувшись в карты, вернул себе проигранное, поставив деньги по совету бабушки на три карты, некогда подсказанные ей знаменитым авантюристом, графом Сен-Жерменом, считавшимся колдуном. Однако герой повести – страстный игрок Германн[121] – хоть и выведал мистическим образом секрет трех выигрышных карт, но отыграться не сумел, так как не выполнил условие старой графини. В отчаянии он сошел с ума.

Опубликована повесть была во 2-м номере «Библиотеки для чтения» за 1834 год и, по дневниковой записи автора, имела недюжинный успех: «Моя “Пиковая дама“ в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку, туза», – хвастался Пушкин.

«Пиковая дама» была переведена на французский язык, и это одно из первых произведений на русском языке, которое имело успех в Европе.

Пушкин – журналист

Особое место в литературной деятельности Пушкина 30-х годов занимает «Современник» – журнал, который поэт издавал последние десять месяцев жизни. Задуман он был Пушкиным как продолжение «Литературной газеты», но поэт принялся за журнал вовсе не из литературных, а из коммерческих побуждений. Ему нужны были деньги, и он решил, что журнал принесет прибыль. Однако «Современник» большого успеха не имел и был убыточен. «Журналист – поставщик и слуга публики, – писал Вяземский о причинах неуспешности этого проекта. – А Пушкин не мог быть ничьим слугою».[122]

«Современник» пользовался успехом преимущественно у просвещенного, вдумчивого читателя, а сделать его массовым изданием Пушкину так и не удалось. Тираж журнала падал: первые два тома были отпечатаны в количестве 2400 экземпляров, третий – 1200 экземпляров, а тираж четвертого снизился до 900.

В «Современнике», помимо произведений самого Пушкина, публиковались стихи Жуковского, Вяземского, Дениса Давыдова, Баратынского[123], Тютчева, Кольцова; проза Гоголя, мемуары кавалерист-девицы Дуровой и др. Пушкин вел переговоры о сотрудничестве ссыльного Кюхельбекера, а также сосланного на Кавказ за связь с декабристами историка Сухорукова.

В ближайшие сотрудники поэт пригласил Гоголя и Одоевского, Плетнева и Краевского.

Плетнев

Плетнев Петр Александрович – поэт и критик, профессор российской словесности Петербургского университета. С Пушкиным он познакомился еще в 1816 году в доме родителей поэта. В дальнейшем постоянно виделись на литературных «субботах» у Жуковского.

Несколько позже Плетнев взял на себя хлопоты по изданию сочинений Пушкина. При деятельном его участии были изданы отдельные главы «Онегина», «Граф Нулин», «Полтава», «Борис Годунов», «Повести Белкина» и другие. «Я имел счастие в течение двадцати лет пользоваться дружбой нашего знаменитого поэта, – вспоминал позднее Плетнев. – Я был для него всем: и родственником, и другом, и издателем, и кассиром». Плетнева не испугало даже то, что переписка с опальным поэтом вызвала у правительства подозрение в неблагонадежности. Пушкин называл Плетнева «кормильцем», «благодетелем», человеком «души прекрасной, святой исполненной мечты, поэзии живой и ясной, высоких дум и простоты». Именно Плетневу Пушкин посвятил роман в стихах «Евгений Онегин».

Плетневу принадлежат мемуарные рассказы о Пушкине, любовь к которому он сохранил до самой смерти.

Краевский

Андрей Александрович Краевский – редактор, журналист, педагог, сотрудник журнала Министерства народного просвещения, был привлечен Плетневым к изданию журнала «Современник» в качестве технического помощника. Он занимался редактурой статей и повестей. После смерти Пушкина Краевский помогал разбирать бумаги поэта и стал одним из пяти соиздателей «Современника».

Гоголь

Знакомство Пушкина с Николаем Васильевичем Гоголем состоялось еще в конце 1820-х годов. Гоголь по приезде в Петербург, движимый потребностью видеть поэта, который занимал все его воображение еще на школьной скамье, сам зашел познакомиться с Пушкиным. По воспоминаниям Гоголя, чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликера… Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой:

– Дома ли хозяин? – Услыхал ответ слуги, бессменного Никиты Козлова:

– Почивают!

Между тем была уже середина дня. Гоголь с великим участием спросил:

– Верно, всю ночь работал?

Никита только рассмеялся в ответ:

– Как же, работал, в картишки играл!

Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный школьной идеализации поэта. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окруженного постоянно «облаком вдохновения».[124]

Впоследствии два гениальных автора стали близкими друзьями. В любую погоду Пушкин охотно заглядывал к Гоголю и с удовольствием слушал его сочинения. Доходило до того, что если Гоголя не было дома, то Пушкин рылся у него в бумагах, желая знать, что он написал нового. Он все твердил ему: «Пишите, пишите!», а от его повестей хохотал и уходил от Гоголя всегда в веселом расположении духа.

Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль «Ревизора» и «Мертвых душ». В кругу своих домашних Пушкин говорил, смеясь: – «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя».[125]

Гоголь писал, что Пушкин «хотел сделать четвертное обозренье в роде английских, в котором могли бы помещаться статьи более обдуманные и полные, чем какие могут быть в еженедельниках и ежемесячниках, где сотрудники, обязанные торопиться, не имеют даже времени пересмотреть то, что написали сами. Впрочем, сильного желанья издавать этот журнал в нем не было, и он сам не ожидал от него большой пользы. Получивши разрешенье на издание его, он уже хотел было отказаться. Грех лежит на моей душе: я умолил его»[126] – сокрушался Гоголь.

Гоголь обещал поэту «быть верным сотрудником» и некоторое время действительно писал статьи для «Современника». Но затем Пушкин и Гоголь разошлись во мнениях; сказалась разница в возрасте: Пушкин в статьях Гоголя находил «много того, что может сообщить журнальную живость изданию», но эта черта ему не нравилась, он считал подобную направленность слишком легкомысленной. Поэтому Гоголь устранился от участия в журнале и уехал за границу.

Одоевский

Князь Владимир Федорович Одоевский – писатель и мыслитель, оккультист, мастер фантастической романтической повести. После смерти Пушкина он перешел от литературной к общественной деятельности, получил известность как филантроп. Много лет спустя он сам так определял свое отношение к великому поэту: «Мы познакомились не с ранней молодости (мы жили в разных городах), а лишь перед тем временем, когда он задумал издавать “Современник“ и пригласил меня участвовать в этом журнале; следственно, я, что называется, товарищем детства Пушкина не был; мы даже с ним не были на ты – он и по летам и по всему был для меня старшим; но я питал к нему глубокое уважение и душевную любовь и смею сказать гласно, что эти чувства были между нами взаимными».[127] Именно Одоевский в некрологе назвал Пушкина «Солнцем русской поэзии».

Надежда Дурова

На страницах «Современника» впервые увидели свет мемуары знаменитой кавалерист-девицы Надежды Андреевны Дуровой, служившей в армии как штабс-ротмистр Александров.

Дурова познакомилась с Пушкиным через своего брата Василия. Летом 1835 г. Василий Дуров, встречавшийся ранее с Пушкиным, написал поэту письмо, где сообщал о записках сестры. Пушкин очень заинтересовался и ответил, что с удовольствием займется их изданием. Весной 1836 г. Пушкин получил «Записки» и писал Дурову: «Прелесть! Живо, оригинально, слог прекрасный. Успех несомнителен. Братец ваш (!) пишет, что лето будет в Петербурге. Ожидаю его с нетерпением. Прошу за меня поцеловать ручку храброго Александрова».

В мае 1836 г. Дурова приехала в Петербург. Она несколько раз была у Пушкина на его каменноостровской даче, он еще несколько раз был у нее и совершенно очаровал кавалерист-девицу своей деликатностью и отзывчивостью. Большой отрывок из ее записок он напечатал в своем «Современнике» с очень лестным предисловием.

Чаадаев

К сожалению, не все друзья Пушкина имели возможность участвовать в издании журнала. Отстранен от литературы в то время оказался Петр Яковлевич Чаадаев – философ и публицист.

Чаадаева считали самым видным и самым блистательным из всех молодых людей в Петербурге. Он был весьма образован, имел отличные манеры и всегда был безукоризненно элегантен. Его дружбы искали и ею гордились.

Карьера светского льва рухнула после написания «Философических писем», которые несколько лет ходили в списках. В этих письмах Чаадаев весьма критически отзывался о русской истории, которую характеризовал крайне негативно: «Сначала – дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, – такова печальная история нашей юности».

Публикация в 1836 году первого из «Писем» в журнале «Телескоп» вызвала настоящий скандал. Пушкину эту брошюру привез князь Гагарин. Поэт очень внимательно прочел письмо и адресовал Чаадаеву пространный ответ, в котором решительно не согласился с его взглядами на русскую историю: «ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал».

Публикация философического письма вызвала гнев Николая I, начертавшего: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного.» Журнал был закрыт, издатель Надеждин сослан, цензор уволен, а сам Чаадаев объявлен сумасшедшим. Целый год к Чаадаеву, находившемуся под домашним арестом, приходил доктор для освидетельствования. Надзор сняли с условием, чтобы «не смел ничего писать».

Владимир Даль

В конце 1836 года в Петербург приехал Владимир Даль. Пушкин не только обрадовался встрече с другом, но и заинтересовался его новыми лингвистическими находками. Пушкину очень понравилось услышанное от Даля слово «выползина» – шкурка, которую после зимы сбрасывают змеи, выползая из нее. Зайдя как-то к Далю в новом сюртуке, Пушкин весело пошутил: «Что, хороша выползина? Ну, из этой выползины я теперь не скоро выползу. Я в ней такое напишу!» – пообещал поэт. Не снял он этот сюртук и в день дуэли с Дантесом. Чтобы не причинять раненому поэту лишних страданий, пришлось «выползину» с него спарывать. Этот сюртук-выползину Наталья Николаевна подарила Далю на память.

Даль участвовал в лечении поэта от смертельной раны, под руководством доктора Арендта вел историю болезни Пушкина, позже вместе со Спасским – протокол вскрытия тела. Далю умирающий Пушкин передал свой золотой перстень-талисман с изумрудом со словами: «Даль, возьми на память». Когда же Даль отрицательно покачал головой, Пушкин настойчиво повторил: «Бери, друг, мне уж больше не писать».

Смерть матери Пушкина

В это время поэт пережил тяжелую утрату: не оправившись от тяжелой болезни, в середине марта 1836 года умерла его мать, Надежда Осиповна.

Она долго и тяжело болела, ухаживала за ней по большей части сестра Александра Сергеевича – Ольга Сергеевна Павлищева. Ей приходилось очень тяжело. Сергей Львович был в отчаянии и вовсе не выказывал мужества: по своему обыкновению он много плакал и закатывал истерики. Нельзя утверждать, что у Александра Сергеевича были теплые отношения с матерью: он мало видел от нее ласки. Живя с родителями в одном городе, поэт довольно редко их посещал, больше из вежливости. Надежда Осиповна относилась к нему с неизменной холодностью, досадуя на то, что литературный успех достался ему, а не ее любимцу, младшему сыну Левушке.

Однако в период тяжелой болезни их отношения улучшились, и Надежда Осиповна даже просила у сына прощения за то, что не умела его ценить.

Именно Александр Сергеевич Пушкин сопровождал тело матери в Святогорский монастырь для похорон. После погребения он был чрезвычайно расстроен и жаловался на судьбу, что она дала ему такое короткое время пользоваться нежностью материнскою, которой до того он не знал.

После смерти Надежды Осиповны пришлось делить с Павлищевыми наследство. Это привело к длительной и неприятной тяжбе, которая крайне отрицательно сказывалась на настроении поэта. Пушкин не любил вникать в финансовые дела, и готов был бы все отдать, но, нуждаясь в средствах, не имел реальной возможности этого сделать.

При последнем свидании с братом, в 1836 году, Ольга Сергеевна была поражена его худобой, желтизной лица и расстройством нервов. Александр Сергеевич с трудом поддерживал последовательную беседу, мысль его то и дело перескакивала с предмета на предмет, он не мог сидеть долго на одном месте, вздрагивал от громких звуков, от детского крика и даже от слишком бравурной музыки. Письма он распечатывал с волнением, по всей видимости, предполагая найти в них неприятные известия.

19 октября 1836 года

Невесело прошла и последняя традиционная встреча лицеистов, на которой побывал Пушкин. То была 25-я годовщина открытия Лицея. Кроме него собралось десять человек.

По традиции, поэт написал стихи по этому случаю, но закончить не успел. Впрочем, не сумел он даже прочитать всего написанного. После слов: «Была пора: наш праздник молодой / Сиял, шумел и розами венчался…», его голос прервался, и Пушкин замолк и отошел в угол, утирая слезы. Да и сами стихи вышли невеселыми: в них говорилось о быстротечности времени, о том, что молодость ушла.

«…разгульный праздник наш

С приходом лет, как мы, перебесился,

Он присмирел, утих, остепенился,

Стал глуше звон его заздравных чаш;

Меж нами речь не так игриво льется,

Просторнее, грустнее мы сидим,

И реже смех средь песен раздается,

И чаще мы вздыхаем и молчим».

Памятник

В последний год жизни Пушкин создал стихотворение, впоследствии вошедшее во все хрестоматии: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Очень похожие строки есть и у Гавриила Романовича Державина.

Оба стихотворения являются вольными переводами оды римского поэта Квинта Горация Флакка, жившего в I веке до нашей эры. Гораций, в свою очередь, вдохновлялся еще более древним текстом – египетской «Похвалой писцам», в которой говорилось о нетленности человеческой мысли и слов.

Кажется, что в этом стихотворении Пушкин одновременно предчувствует свою близкую кончину и выражает уверенность в том, что его стихи переживут века: «Нет, весь я не умру – душа в заветной лире / Мой прах переживет и тленья убежит…»

Глава восьмая

Перед роковой дуэлью

Жорж Шарль Дантес

А. Наумов. Дуэль Пушкина с Дантесом

Убийцы Пушкина. Дантес и Геккерн

Жорж Шарль Дантес был видный, очень красивый, прекрасно воспитанный, умный, светский человек, принадлежащий к высшему обществу. Он родился 5 февраля 1812 года в семье французского барона. По завершении военной школы он отправился на поиски счастья в Россию. По пути через Германию Дантес простудился и оказался прикованным к постели в маленьком немецком городке. По случайности, из-за поломки дорожной повозки в городок заехал обоз нидерландского посланника Геккерна. Хозяин гостиницы рассказал тому о своем постояльце – больном французе. Геккерн заглянул в комнату к Дантесу и был поражен его красотой. Он не отходил от постели молодого человека до тех пор, пока Жорж не выздоровел, а потом предложил ему присоединиться к своей свите. В Петербурге Геккерн нанял для Дантеса самых лучших учителей, и вскоре по его протекции молодой человек был зачислен корнетом в Кавалергардский полк. В 1834 году Геккерн просил разрешения у отца Дантеса на его усыновление и получил согласие.

Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн де Беверваард [128] относился к древнейшей голландской фамилии, вырос во Франции, служил на флоте, какое-то время у Наполеона. Вернувшись в Нидерланды, стал дипломатом, а в 1826 году – нидерландским посланником в Петербурге. Он был человеком высокообразованным, умным, язвительным, любил коллекционировать антикварные редкости. Именно Геккерн вывел Дантеса в свет, где тот встретился с Натальей Николаевной Пушкиной и безумно увлекся ею.

Но каковы же были истинные отношения голландского посланника и молодого офицера? Сын знаменитого историка Андрей Николаевич Карамзин объясняет их весьма деликатно: «Геккерен, будучи умным человеком и утонченнейшим развратником, какие только бывали под солнцем, без труда овладел совершенно телом и душой Дантеса»[129].

Сам Пушкин характеризовал их отношения куда резче: «О том, что Дантес предается содомскому греху, стало известно в свете мне первому, и я с радостью сделал эту новость достоянием общества».

Конечно, Пушкина не могло не раздражать, что Дантес ухаживает за его супругой.

Дантес казался влюбленным и воображал, что молодая женщина тоже влюблена. О своей любви он писал приемному отцу, добавляя: «она тоже любит меня, и мы не можем видеться до сих пор, так как муж бешено ревнив»[130].

Высокий белокурый красавец Дантес хорошо танцевал, Натали очень любила танцы, и вместе они составляли красивую пару. А вот низкорослый, смуглый, прихрамывающий Пушкин разительно контрастировал со своей блистательной супругой, чего он сам не мог не понимать.

От переживаний у Пушкина стало заметно портиться здоровье. Сильно болели ноги: к то ли вымышленному, то ли действительно имевшемуся застарелому варикозному расширению вен добавился ревматизм. Поэт не мог без ноющей боли ни лечь, ни сесть, ни встать. Выходя куда-либо, Александр был принужден опираться на палку, как восьмидесятилетний старец.

И хотя, по утверждениям самой Натальи Николаевны, дальше поверхностного и самого невинного светского флирта дело не заходило, Пушкин отчаянно ревновал: сказывалась болезненная наследственность: его родные дед и прадед убивали своих жен, запирали их по одному лишь подозрению в измене. И теперь Пушкин маялся, воображая, что даже оставаясь верной ему физически, Наталия Николаевна может изменить в мыслях. Патологическая ревность эта отразилась и в письмах: прежняя заботливость сменилась подчас откровенной грубостью: «Ты кажется не путем искокетничалась. Смотри: не даром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой… легко за собою приучить бегать холостых шарамыжников; стоит только разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут…»[131].

Ревность Пушкина замечали многие, но сочувствия он вызывал мало: слишком много женских сердец он разбил, многим мужьям наставил рога… Так что теперь все происходящее воспринималось как заслуженная расплата.

– Сам виноват! – болтали в свете, – он открыто ухаживал сначала за одной дамой, потом за другой… Наталья Николаевна поначалу страшно ревновала, потом стала равнодушна, привыкнув к неверностям мужа, вот и стала позволять и себе чуть более того, что почитается приличным.

Опытная княгиня Вяземская пыталась предостеречь Натали:

– Я люблю вас, как своих дочерей; подумайте, чем это может кончиться! – увещевала княгиня.

– Мне с Дантесом весело. Он мне просто нравится. Будет то же, что было два года сряду, – беззаботно смеялась в ответ Наталья Николаевна.

К тому же в Дантеса была влюблена старшая сестра Екатерина Николаевна, которая нарочно устраивала свидания Натальи Николаевны с красавцем-кавалергардом, чтобы только повидать предмет своей тайной страсти.

Роль старого Геккерна неясна. По одним сведениям он сам ревновал и был настроен против увлечения его приемного сына Наталией Николаевной. Другие же свидетельствуют, что старик Геккерн всячески заманивал Наталью Николаевну на скользкий путь, нашептывая ей о безумной любви сына, способного, в порыве отчаяния, наложить на себя руки. А как-то на балу в Дворянском Собрании, полагая, что почва уже достаточно подготовлена, он настойчиво принялся излагать ей целый план бегства за границу, обдуманный до мельчайших подробностей, под его дипломатической эгидой.

Идалия Полетика

Идалия Григорьевна Полетика – так звали молодую женщину, сыгравшую довольно гнусную роль в разгоравшемся скандале. Она приходилась Наталии Николаевне троюродной сестрой и была частой гостьей в доме Пушкиных. Первоначально ее отношения с поэтом были вполне дружескими, но затем Пушкин и Идалия стали врагами. Причины их вражды неизвестны никому: Идалия даже после смерти поэта категорически отказывалась говорить о нем. Есть легенда, что когда в Одессе был открыт памятник поэту, она специально приехала в этот город, чтобы плюнуть на его пьедестал.

Дантеса же, напротив, Идалия очень любила.

Именно Идалия Полетика, которую в свете прозвали «мадам Интрига», организовала свидание Наталии Николаевны с Дантесом, вызвавшее гнев Пушкина и ставшее поворотным моментом во всей истории. Одни исследователи говорят, что это было в начале ноября 1836 года, другие относят это событие к январю 1837-го.

Идалия Григорьевна пригласила кузину к себе, но сама уехала. Приехав в дом Полетики, Наталья Николаевна обнаружила там Дантеса. Когда они остались наедине, молодой человек принялся признаваться ей в любви. Он вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Свидание длилось только несколько минут, ибо, отказав немедленно, Наталья Николаевна тотчас же уехала.

Выбравшись из западни, она отправилась первым делом за поддержкой и советом к Вяземским, а только затем домой. Вяземские посоветовали Наталье Николаевне не рассказывать Пушкину о подстроенном свидании, так как он и без того пребывал в крайне угнетенном состоянии духа и ревновал ее. Но кто-то анонимным письмом оповестил поэта о произошедшем, и объяснение все же произошло. Пушкин был вне себя от ярости.

Есть и другая версия! В числе поклонников прекрасной Натали был и сам государь-император Николай Первый Павлович, известный своим женолюбием. Он совсем еще молодым человеком женился на Александре Федоровне по любви и сохранил чувство к супруге на долгие годы. Но после седьмых по счету родов врачи категорически запретили императрице иметь новых детей. А это фактически означало прекращение ее интимных отношений с мужем. Получив индульгенцию, Николай ощутил себя свободным. Ходили слухи, что он «осчастливил» всех более или менее хорошеньких дам и девиц во дворце. И вот, поговаривали, что теперь настала очередь прекрасной Натали…

Пушкин знал об интересе самодержца к своей красавице-жене. Он замечал, что царь, как офицеришка, ухаживает за его женою: нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру на балах спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены.

«Не кокетничай с царем», – писал он Натали. Весной 1836 года предостерегал: «И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих, однако же видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение вашего пола». [132]

Анонимный пасквиль

«Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном собрании своем, под председательством великого магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина[133], единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором[134] великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом ордена.

Непременный секретарь: граф I. Борх»[135].

Этот анонимный диплом был получен Пушкиным 4 ноября 1836 г.

Текст его не был оригинальным: подобные шутовские дипломы были довольно распространены в то время. Это было готовое клише, куда могли быть вставлены любые имена.

Пушкин от полученного патента пришел в ярость, что неудивительно, ведь пасквиль содержал намек не только на отношения Натали с Дантесом, но и на амурные связи царя Николая I: Пушкин выбирался в коадъютеры, то есть в помощники, к Нарышкину, чья супруга Марья Антоновна была в долголетней связи с покойным императором Александром I.

При этом еще несколько человек получили конверты, надписанные корявым почерком, в которые были вложены другие конверты, адресованные Пушкину. Одни вскрывали только первый конверт и везли второй поэту, другие, по оплошности, вскрывали оба. Во внутреннем конверте содержались копии такого же диплома ордена рогоносцев.

Вскрыл второй конверт и Михаил Виельгорский, музыкант, композитор и друг Пушкина, положивший на музыку многие его стихи. Он был до того возмущен грязным пасквилем, что решил отправить конверт в III Отделение.

Владимир Соллогуб вспоминал, что такое же письмо получила его тетя. Она велела позвать к себе племянника и сказала:

– Представь себе, какая странность! Я получила сегодня пакет на мое имя, распечатала и нашла в нем другое запечатанное письмо, с надписью: Александру Сергеевичу Пушкину. Что мне с этим делать?

Она вручила племяннику письмо, на котором было написано: «Александру Сергеевичу Пушкину». Недоумевая Соллогуб отправился к Пушкину и передал конверт адресату. Пушкин распечатал конверт и сказал:

– Я уже знаю, что такое; я такое письмо получил сегодня же от Елизаветы Михайловны Хитрово; это мерзость против жены моей. Впрочем, понимаете, что безымянным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое. Жена моя – ангел, никакое подозрение коснуться ее не может.

В этот же день Пушкин послал вызов Дантесу. Барон Геккерн принял вызов за своего приемного сына, попросив отсрочки на две недели.

Кто был автором этого пасквиля?

Третье отделение жандармерии пыталось разыскать анонимщиков, но их усилия не дали результатов. Версий очень много: сам Геккерн, князья Гагарин и Долгоруков, граф Уваров, Идалия Полетика, враждовавшая с Пушкиным графиня Нессельроде и даже Александр Раевский – «злой гений» поэта.

Некоторые версии отпадали сразу. Так, к примеру, совершенно невозможно представить, чтобы солидный, серьезный Уваров, при всей своей неприязни к Пушкину, принялся сочинять столь нелепый и пошлый документ. Совершенно ясно, что сделал это человек недалекий и примитивный.

Друзья Пушкина считали, что это грязное письмо написали два высокородных шалопая – князья Гагарин и Долгорукий, которые также были дружны с Дантесом и Геккерном. Поводом к подозрению кн. Гагарина послужило то, что письма были писаны на бумаге одинакового формата с бумагой князя. Но такая же бумага использовалась и в некоторых посольствах, в том числе голландском.

В 1928 году была проведена экспертиза почерка на пасквиле. Тогда эксперт заключил, что пасквильные письма написаны собственноручно князем Петром Владимировичем Долгоруковым. Это мнение продержалось до 1974 года, когда новая экспертиза опровергла предыдущие выводы.

В 1987 году была проведена еще одна экспертиза пасквиля. Она установила следующее: диплом написан русским, поскольку есть буквы строго русского написания; автор его человек светский; анонимка написана не Гагариным и не Долгоруковым.

Есть и еще одна версия, что пасквиль написал Алексей Вульф – тот самый сосед Пушкина по псковской губернии, молодой человек, столь охотно и цинично постигавший «науку страсти нежной». Он и Пушкина воспринимал как циничного волокиту, а сам вполне мог ощущать обиду за сестру – Анну Вульф – соблазненную и покинутую.

Кто бы ни был автором этого злого и глупого письма, ни Дантесу, ни Геккерну дуэль была невыгодна. Геккерн пустил в ход все военные приемы и дипломатические хитрости. Он бросился к Жуковскому и Виельгорскому, чтобы уговорить их стать посредниками между ним и Пушкиным. Встречались они на квартире тетки Натальи Николаевны – Екатерины Ивановны Загряжской.

Геккерн объявил, будто сын признался ему в своей страстной любви к свояченице Пушкина, будто именно эта любовь заставляла его так часто посещать Пушкиных, а вовсе не страсть к Натали. Что, мол, Дантес скрывал свои чувства только потому, что боялся не получить отцовского согласия на такой ранний брак. Но теперь Геккерн позволяет сыну жениться!

Казалось, что все улаживается как нельзя лучше: стреляться Пушкину было уже не из-за чего, а в городе все могли понять, что француз женится из трусости.

Наталью Николаевну это неожиданное сватовство поразило еще сильнее мужа. Она слишком хорошо видела всю фальшь этого поступка и ужасалась горькой участи, ожидавшей ее сестру.

Влюбленная в Дантеса Екатерина Николаевна до этого полагала, что ей суждено любить безнадежно, и потому, как в волшебном чаду, выслушала официальное предложение, переданное ей тетушкою, боясь поверить выпадавшему ей на долю счастью. Тщетно пыталась сестра открыть ей глаза на хитросплетенную интригу и рисуя ей картину семейной жизни, где с первого шага любящая, но не любимая Екатерина Николаевна должна будет бороться с равнодушием мужа.

На все доводы Екатерина твердила одно:

– Сила моего чувства к нему так велика, что, рано или поздно, она покорит его сердце, а перед этим блаженством страдание не страшит!

Наконец, чтобы покончить с напрасными увещеваниями, одинаково тяжелыми для обеих, Екатерина Николаевна не задумалась упрекнуть сестру в скрытой ревности.

– Вся суть в том, что ты не хочешь, ты боишься его мне уступить, – запальчиво бросила она ей в лицо.

Краска негодования разлилась по лицу Натальи Николаевны:

– Ты сама не веришь своим словам, Катерина! Ухаживание Геккерна [136]сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию: первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый, шумный успех, и это пробудит его остывшую любовь. Я ошиблась! Играя с огнем, можно обжечься. Геккерн мне понравился. Если бы я была свободна, – не знаю, во что бы могло превратиться мимолетное увлечение. Постыдного в нем ничего нет! Перед мужем я даже и помыслом не грешна, и в твоей будущей жизни помехой, конечно, не стану. Это ты хорошо знаешь. Видно, от своей судьбы никому не уйти!

И на этом кончилось объяснение сестер[137].

Дантес женился на Екатерине Гончаровой. Их свадьба состоялась 10 января 1837 года. Венчали сперва по католическому, а затем – по православному обряду. В регистрационной книге Исаакиевского собора священник записал, что Екатерине Гончаровой было двадцать семь лет. На самом деле ей было двадцать девять, то есть почти на четыре года больше, чем жениху. Пушкин не явился ни в собор святой Катарины, ни в Исаакий, а Наталья Николаевна, повинуясь его приказу, вернулась домой сразу после венчания и на свадебном торжестве не присутствовала.

Голландский посланник стремился хотя бы к формальному примирению между Пушкиным и Дантесом. Сразу же после свадьбы Дантес по настоянию приемного отца написал Пушкину: теперь, мол, все стало на свои места и пришло время забыть о произошедшем. Пушкин не ответил. 14 января граф Строганов давал в честь новобрачных праздничный обед. На этом обеде барон Геккерн подошел к Пушкину. Он улыбался и был любезен, как только мог. Он сказал, что теперь уверен в том, что Пушкин изменит отношение к сыну. Отныне и впредь, как он надеется, Пушкин будет обходиться с ним, как с родственником, как с зятем. Пушкин холодно ответил, что не имел насчет отношений с Дантесом никаких намерений. Однако Дантес с женой все-таки решили навестить Пушкина. Их не приняли. Дантес вновь написал Пушкину. Тот даже не вскрыл письма. Более того, он повез его Екатерине Ивановне Загряжской с тем, чтобы она вернула его Дантесу.

У Загряжской Пушкин столкнулся с голландским посланником и передал письмо непосредственно ему, на словах добавив, что отказывается не только читать письма Дантеса, но и слышать его имя. Геккерн отказался принять письмо, не ему написанное. Пушкин вышел из себя и будто бы прокричал:

– Ты возьмешь его, негодяй!

Геккерн молча проглотил оскорбление, но с тех пор откровенно жаловался всюду, что Пушкин ведет себя как дикарь, истинно достойный именоваться африканцем.

Второй вызов

Несмотря на такие скандалы Дантес при встречах на балах и светских раутах продолжал открыто ухаживать за Натали, слухи и шутки об их связи не прекращались. Высший свет Петербурга с удовольствием наблюдал за развитием этого романа, наблюдая, как Натали Пушкина танцует с Дантесом, опуская глаза под жарким долгим взглядом своего шурина. Пушкин скрежетал зубами, и на лице его появлялось «тигриное выражение».

23 января 1837 года состоялся большой бал у Воронцовых-Дашковых в присутствии царской фамилии. Дантес опять танцевал два танца с Натальей Николаевной, шутил, каламбурил, вел ее к столу. При этом он позволил себе довольно грубую, откровенно солдафонскую шутку, от которой Наталья Николаевна вздрогнула: «Теперь я знаю, что у вас мозоли красивее, чем у моей жены». Оказывается, накануне Дантес болтал с мозольным оператором, или, говоря современным языком, мастером по педикюру, услугами которого пользовались все сестры Гончаровы. Мастер поделился «сведениями»: у Натальи Николаевны мозоли круглой правильной формы, а у Екатерины – неровные. Но по-разному, а звучат одинаково, поэтому дурацкая шутка была воспринята слышавшими ее, как: «Теперь я знаю, что у вас тело красивее, чем у моей жены». И, конечно, все расценили эту дурацкую фразу как признание, что Дантес добился-таки взаимности.

Дома Пушкин спросил жену о содержании разговора, а узнав, в чем дело, отправил барону Геккерну откровенно оскорбительное письмо.

«Господин Барон!

Позвольте мне подвести итог всему, что случилось. Поведение вашего сына было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма. Я увидел, что минута настала, и воспользовался этим. Вы знаете остальное: я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что жена моя, удивленная такою трусостью и низостью, не могла удержаться от смеха; душевное движение, которое в ней, может быть, вызвала эта сильная и возвышенная страсть, погасло в самом спокойном презрении и в отвращении самом заслуженном.

Я принужден сознаться, Господин Барон, что ваша собственная роль была не особенно приличной. Вы, представитель коронованной главы, – вы отечески служили сводником вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (довольно, впрочем, неловким) руководили вы. Вы, вероятно, внушали ему нелепости, которые он высказывал, и глупости, которые он брался излагать письменно. Подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; и когда больной сифилисом, он оставался дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы ей бормотали: «Возвратите мне моего сына!»

Вы хорошо понимаете, Господин Барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы мое семейство имело малейшее сношение с вашим. Под таким условием я согласился не давать хода этому грязному делу и не опозоривать вас в глазах нашего и вашего двора, к чему я имел возможность и что намеревался сделать. Я не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын после своего гнусного поведения осмеливался разговаривать с моей женой и еще того менее – обращаться к ней с казарменными каламбурами и разыгрывать перед нею самоотвержение и несчастную любовь, тогда как он только подлец и шалопай. Я вынужден обратиться к вам с просьбой положить конец всем этим проделкам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, поверьте мне, не остановлюсь.

Имею честь быть, Господин Барон,

Ваш покорный и послушный слуга

Александр Пушкин.[138]»

Получив письмо, Геккерн в тот же день объявил Пушкину, что от его имени Дантес делает ему вызов. И что дуэль должна состояться в «кратчайший срок». Пушкин принял вызов.

Ответ не заставил ждать:

«Милостивый Государь!

Не зная ни вашего почерка, ни вашей подписи, я обращаюсь к виконту дʼАршиаку, который вручит вам настоящее письмо, с просьбою выяснить, точно ли письмо, на которое я отвечаю, исходит от вас. Содержание его до такой степени переходит всякие границы возможного, что я отказываюсь отвечать на все подробности послания. Вы, по-видимому, забыли, Милостивый Государь, что вы же сами отказались от вызова, который сделали барону Жоржу Геккерену и который был им принят. Доказательство того, что я здесь утверждаю, существует, оно написано собственно вашею рукою и находится в руках секундантов. Мне остается только предуведомить вас, что виконт д`Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Жоржем Геккереном и предупредить вас, что встреча не терпит никакой отсрочки.

Я сумею позже, Милостивый Государь, научить вас уважению к званию, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны оскорбить не может. Остаюсь,

Милостивый Государь,

Ваш покорнейший слуга

Барон Геккерен.

Читано и одобрено мною.

Барон Жорж Геккерен».[139]

Условия дуэли между г. Пушкиным и г. бароном Жоржем Геккереном:

«1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга, за пять шагов назад от двух барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.

2. Противники, вооруженные пистолетами, по данному сигналу, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут пустить в дело свое оружие.

3. Сверх того принимается, что после первого выстрела противникам не дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню своего противника на том же расстоянии.

4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, если не будет результата, поединок возобновляется на прежних условиях: противники ставятся на то же расстояние в двадцать шагов; сохраняются те же барьеры и те же правила.

5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя.

6. Нижеподписавшиеся секунданты этого поединка, облеченные всеми полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своею честью строгое соблюдение изложенных здесь условий.

Константин Данзас,

инженер-подполковник.

Виконт д`Аршиак, атташе французского посольства».[140]

Дуэль

На место встречи дуэлянты и их секунданты прибыли в половине пятого. Дул очень сильный ветер, что заставило их искать убежище в маленькой сосновой роще.

Снег был глубокий, по колено, и нужно было вытоптать в снегу площадку, чтобы противники удобно могли и стоять друг против друга, и сходиться. Оба секунданта и Дантес занялись этой работою, а закутанный в медвежью шубу Пушкин молча ждал, когда они закончат. В нем выражалось сильное нетерпение приступить скорее к делу. Когда Данзас спросил его, находит ли он удобным выбранное им и д`Аршиаком место, Пушкин отвечал:

– Мне это решительно все равно, только, пожалуйста, делайте все это поскорее.

Отмерив шаги, Данзас и д`Аршиак отметили барьер своими шинелями и начали заряжать пистолеты. Во время этих приготовлений нетерпение Пушкина обнаружилось словами к своему секунданту:

– Ну, что же! Кончили?

Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться.

Пушкин первый подошел к барьеру и, остановившись, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин упал на шинель, служившую барьером. Уже лежа на земле, он произнес:

– Кажется, y меня раздроблено бедро.

Некоторое время Пушкин оставался неподвижным, лицом к земле. Секунданты бросились к нему, но когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами:

– Подождите! Я чувствую достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел.

На коленях, полулежа, Пушкин целился в Дантеса долго, около двух минут и, наконец, выстрелил. Пуля попала в цель: пробила руку, которой Дантес прикрывал грудь, и ударилась в одну из металлических пуговиц мундира, причинив лишь легкое ранение. Однако Дантес упал, так как его сбила с ног сильная контузия. Пушкин, увидев его падающего, бросил вверх пистолет и закричал:

– Браво!

Между тем кровь лила из раны, и Пушкин снова упал, забывшись на несколько минут. Придя в себя, Пушкин первым делом спросил у д`Аршиака:

– Убил я его?

– Нет, – ответил тот, – вы его ранили.

– Странно, – сказал Пушкин, – я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет… Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем[141].

Кольчуга Дантеса?

Вероятность того, что дуэльная пуля попадет в пуговицу, ничтожно мала. Но даже и при этом она должна была ту пуговицу сплющить и глубоко вдавить в тело. Однако этого не произошло. Такая странность породила версию, что вопреки кодексу чести Дантес явился на дуэль в кольчуге. Версия эта была довольно популярна в 1930-е годы, когда убийцу Пушкина принято было выставлять отвратительным чудовищем, а то время как он был самым обыкновенным, заурядным и довольно ограниченным человеком. Однако никаких доказательств у этой версии нет. К тому же приходить на дуэль в кольчуге было крайне рискованно: если бы это обнаружилось, то Дантес был бы опозорен на всю жизнь. Никто бы не подал ему руки. А легкое ранение можно объяснить тем, что Пушкин сделал свой выстрел после того, как упал, и в дуло его пистолета мог забиться снег, что и снизило убойную силу.

Ранение Пушкина

Пушкин был ранен в правую сторону живота, пуля, раздробив кость верхней части ноги у соединения с тазом, глубоко вошла в живот и там застряла. Продолжать поединок поэт больше не мог. Самостоятельно передвигаться тоже был не в состоянии. Данзас с д`Аршиаком подозвали извозчиков и с их помощью разобрали находившийся неподалеку забор из тонких жердей, который мешал саням подъехать к тому месту, где лежал раненый Пушкин. На шинели поэта потащили к саням, оставляя на снегу кровавый след. Общими силами усадили его бережно в сани. Данзас приказал извозчику ехать шагом, а сам пошел пешком подле саней вместе с д`Аршиаком; раненый Дантес ехал в своих санях за ними.

Сани сильно трясло во время переезда на расстоянии полуверсты по очень скверной дороге, но Пушкин страдал, не жалуясь. Домой возвратились в шесть часов. Камердинер, верный Никита Козлов, взял поэта на руки и понес на лестницу.

– Грустно тебе нести меня? – спросил у него Пушкин. Козлов не ответил.

У подъезда Пушкин попросил Данзаса выйти вперед и, если жена дома, то предупредить ее и сказать, что рана не опасна. Данзас, не мешкая, вошел в дом без доклада, прошел через столовую, в которой накрыт уже был стол, и через гостиную и очутился в кабинете жены Пушкина. Она сидела со своей старшей незамужней сестрой Александрой Николаевной, они о чем-то беседовали. Внезапное появление Данзаса удивило и даже испугало Наталью Николаевну. Она вопросительно взглянула на вошедшего. Данзас, стараясь говорить как можно спокойнее, сообщил, что муж ее стрелялся с Дантесом, что Александр Сергеевич ранен, но очень легко. Наталья Николаевна опрометью бросилась в переднюю, куда в то время люди вносили Пушкина на руках. Увидев жену, Пушкин начал ее успокаивать, говоря, что рана его вовсе не опасна, и попросил уйти, прибавив, что как только его уложат в постель, он сейчас же позовет ее.

Его внесли в кабинет; он сам велел подать себе чистое белье; разделся и лег на диван, находившийся в кабинете. Жена хотела войти, но он громким голосом остановил ее, так как опасался показать ей рану, чувствуя сам, что она была крайне опасной. Жену допустили к поэту только тогда, когда он был уже полностью переодет и укрыт.

Данзас сразу же отправился за врачом, но долго не мог его найти. Семейным врачом Пушкиных был доктор Иван Тимофеевич Спасский, но он, хоть и имел ученые степени, был, говоря современным языком, терапевтом и акушером, а не хирургом, поэтому Данзас поехал к доктору Арендту, потом к доктору Саломону. Выбор был не случаен.

Николай Федорович Арендт – лейб-медик Николая I, тайный советник, доктор медицины, имел опыт лечения раненых в тридцати боевых сражениях! Во время Отечественной войны он прошел вместе с армией путь от Москвы до Парижа. Французские хирурги восхищались его мастерством.

Профессор Христиан Христианович Саломон возглавлял кафедру и клинику оперативной хирургии Петербургской академии.

Но этих прославленных хирургов не оказалось дома, и Данзас оставил им записки, а сам отправился к доктору Персону, однако и тот был в отсутствии. Данзас поехал в Воспитательный дом, где, по словам жены, в тот момент находился Персон, но и там не застал его. Наконец, акушер Шольц помог ему, пообещав привести хирурга доктора Задлера, главного врача придворного Конюшенного госпиталя.

И вот, наконец, врачи прибыли. При обследовании раны Пушкин потребовал удалить жену и прочих домашних:

– Плохо со мною! – осознавал Пушкин.

Доктора Арендта он спросил:

– Что вы думаете о моей ране? Я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу, дорогою шло много крови, скажите мне откровенно, как вы рану находите?

– Не могу вам скрывать, что рана ваша опасная, – ответил врач.

– Скажите мне, – смертельная?

Арендт не стал скрывать страшной правды.

– Спасибо! – поблагодарил его Пушкин. – Вы поступили со мною, как честный человек. Нужно устроить свои домашние дела.

Пушкин попросил не давать больших надежд его супруге и не скрывать от нее, в чем дело: она не притворщица и должна все знать. Завещание его было коротким: все – жене и детям. Пушкин велел записать частные долги. Начал писать сам, но потом подозвал Данзаса и продиктовал ему все свои долги, на которые не было ни векселей, ни заемных писем. Потом снял с руки кольцо и отдал Данзасу, прося принять этот подарок на память. Взволнованный Данзас заверил Пушкина, что готов отомстить за него тому, кто его поразил.

– Нет, нет, – возразил Пушкин, – мир, мир…

Арендт объявил Пушкину, что, по обязанности своей, он должен доложить обо всем случившемся государю. Пушкин ничего не возразил против этого, но поручил только Арендту просить от его имени государя не преследовать его секунданта. Уезжая, Арендт сказал провожавшему его в переднюю Данзасу:

– Штука скверная, он умрет.

Покинув Пушкина, Арендт отправился во дворец, но не застал государя, потому что тот был в театре. Арендт рассказал обо всем камердинеру и велел, чтобы по возвращении императора тот все ему передал. Так и было сделано: около полуночи за Арендтом от государя приехал фельдъегерь с повелением немедленно ехать к Пушкину и передать ему письмо, написанное Николаем Павловичем собственноручно. Это письмо приказано было возвратить. «Я не лягу и буду ждать», – приписал император.

Письмо императора Пушкину было таким: «Если бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки».

Николай Павлович напомнил Пушкину об исполнении христианского долга, поэт немедленно на то согласился.

– Возьмите первого, ближайшего священника, – попросил он

Послали за протоиереем Петром Песоцким из церкви Спаса Нерукотворного на Конюшенной площади. Священник прибыл и скоро отправил церковную требу: Пушкин исповедался и причастился святых таинств.

Исполнив все положенное, больной вдруг вспомнил о своем коллеге издателе Николае Ивановиче Грече, у которого недавно умер сын.

– Если увидите Греча, – просил он священника, – кланяйтесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере.

Это растрогало престарелого духовника.

– Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел, – сказал он кому-то.

Самообладание, выдержка Пушкина вызывали у окружающих уважение.

– Я присутствовал при тридцати сражениях, – часто повторял впоследствии доктор Арендт, – видел многих умирающих, но не встречал ни одного, обладавшего таким мужеством, как Пушкин.

Пуля повредила кишечник, и у Пушкина развивался перитонит. Поэт, хоть и терпел сильные боли, страдал молча, сдерживая стоны. Больше всего Пушкин переживал за Наталью Николаевну:

– Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском.

Он беспокоился о наказании, которое ждало его секунданта Данзаса, вспоминал друзей… Лишь время от времени он тихо жаловался на боль в животе и забывался на короткое время.

Известие о дуэли быстро разнеслось по Петербургу. Один за другим начали съезжаться к Пушкину друзья его: Жуковский, князь и княгиня Вяземские, граф Виельгорский, князь Мещерский, Валуев, Тургенев, Екатерина Ивановна Загряжская… Все эти лица до самой смерти Пушкина не оставляли его дом и отлучались только на самое короткое время. В гостиной и в передней собралась толпа народа, многие плакали.

Княгиня Вяземская взяла на себя задачу опекать и утешать Наталию Николаевну, состояние которой было невыразимо: как привидение, иногда подкрадывалась она в двери комнаты, где лежал ее умирающий муж. Он не мог ее видеть и не хотел, чтобы она к нему подходила, так как она могла заметить его страдания. Он мужественно пересиливал стоны, чтобы не пугать жену. Всякий раз, когда она входила или только останавливалась у дверей, он чувствовал ее присутствие.

– Жена здесь, – говорил он, – уведите ее.

Когда ему сказали, что бывали случаи, что от таких ран оживали, то он махнул рукою в знак сомнения.

Около четвертого часу ночи, с 27 на 28, боль в животе начала усиливаться, и к пяти часам возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Пушкину давали морфий, но и он не мог умерить боль.

Решились поставить промывательное, чтобы облегчить и опростать кишки. Увы, оно не только не подействовало, но и причинило поэту лишние, ненужные страдания.

Врач Спасский, не покидавший дом поэта все эти дни, с медицинской точностью и живым человеческим участием описал мучения поэта: от боли лицо его искажалось, взор его делался дик, казалось, глаза готовы были выскочить из своих орбит, чело покрывалось холодным потом, руки холодели, временами пропадал пульс. Готовый вскрикнуть, Пушкин только стонал, боясь, чтоб жена не услышала, чтоб ее не испугать.

– Зачем эти мучения? – бормотал он, – без них я бы умер спокойно.

Пушкин страдал не только от боли, но и от чрезмерной тоски, что доктора приписывали воспалению в брюшной полости и воспалению больших венозных жил.

– Ах, какая тоска! – восклицал он иногда, закидывая руки на голову, – сердце изнывает!

В продолжение ночи страдания Пушкина до того увеличились, что он решил застрелиться. Позвав слугу, он велел подать ему один из ящиков письменного стола, в котором были пистолеты. Вмешался Данзас. Он подошел к Пушкину и отобрал у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло.

Поставили 25 пиявок к животу. Только это несколько облегчило страдания: лихорадка стихла, жар уменьшился, опухоль живота опала, пульс сделался ровнее и гораздо мягче, кожа показывала небольшую испарину.

Поутру на другой день, 28 января, боли несколько уменьшились, но лицо поэта еще выражало глубокое страдание, руки по-прежнему были холодны, пульс едва заметен. Пушкин, понимая, что конец близок, пожелал видеть членов своей семьи, чтобы с ними проститься.

– Жену, просите жену, – произнес Пушкин.

Наталья Николаевна с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Пушкин завещал ей:

– Носи по мне траур два или три года. Постарайся, чтоб забыли про тебя. Потом выходи опять замуж, но не за пустозвона.

Потом он попросил позвать друзей. Жуковский, Виельгорский, Вяземский, Тургенев и Данзас входили один за другим и братски с ним прощались.

В тот день к Пушкину приехал его друг Владимир Даль, узнавший о смертельном ранении поэта. По образованию он был военным врачом.

Даль подошел к больному. Пушкин подал ему руку, улыбнулся и сказал:

– Плохо, брат!

Это был первый раз, когда Пушкин обратился к Далю на «ты». Даль присел к одру смерти и не отходил уже до конца.

Пушкин умоляюще спросил:

– Скажи мне правду, скоро ли я умру?

Даль не решился сказать правду и уклончиво ответил:

– Мы за тебя надеемся, право, надеемся, не отчаивайся и ты.

Пушкин благодарно пожал ему руку и сказал облегченно:

– Ну, спасибо.

Потом поинтересовался, почему нет Карамзиных. Тотчас же послали за Екатериной Александровной Карамзиной, которая через несколько минут и приехала. Увидев ее, он сказал уже слабым, но явственным голосом:

– Благословите меня!

Екатерина Александровна благословила его издали; но он сделал ей знак подойти, сам положил ее руку себе на лоб и, после того, как она его благословила, взял и поцеловал ее руку.

Потом потребовал детей. Их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза, молча клал ему на голову руку, крестил и потом движением руки отсылал от себя.

Пушкин тревожился об участи Данзаса: дуэли были под запретом, и того, как секунданта, ожидал суд. Жуковский передал Пушкину слова императора: «Я не могу переменить законного порядка, но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои».

Это сообщение утешило умирающего Пушкина.

– Вот как я утешен! – сказал он слабым голосом. – Скажи государю, что я желаю ему долгого царствования, что я желаю ему счастья в его сыне, что я желаю ему счастья в его России.

Шли часы. Пушкин постепенно угасал, впадал в полузабытье. Вдруг, очнувшись, он попросил морошки. Выслушав его желание, Наталья Николаевна послала в ближайшую лавку за этой ягодой. Пушкин ждал с большим нетерпением и несколько раз повторил:

– Морошки, морошки…

Наконец принесли морошку.

– Позовите жену, – сказал Пушкин, – пусть она меня кормит.

Он съел 2–3 ягодки, проглотил несколько ложечек соку морошки, сказал – довольно, и отослал жену. Лицо его выражало спокойствие. Это обмануло несчастную, выходя, она с надеждой сказала:

– Вот увидите, что он будет жив, он не умрет.

Ах, как она ошибалась: это были уже последние минуты Пушкина. Поэт попросил поворотить его на правый бок. Даль, Данзас и врач исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине подушку.

– Хорошо, – сказал он, и потом, несколько погодя, промолвил, – … кончено…

– Да, кончено, – согласился Даль, – мы тебя поворотили.

– Кончена жизнь, – возразил тихо Пушкин.

Не прошло и несколько мгновений, как поэт сказал:

– Теснит дыхание…

То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом боку, он тихо стал кончаться и – вдруг его не стало.

Было 14.46 29 января (10 февраля). [142]

В день смерти под наблюдением скульптора Гальберга с лица поэта была снята гипсовая маска, а художник Мокрицкий, ученик Карла Брюллова, зарисовал поэта на смертном одре: две восковые свечи у изголовья, прикрытый саваном сюртук и неподвижное лицо. Сам Брюллов, очень любивший Пушкина, не смог прийти ни на прощание, ни на отпевание, так как тяжело болел в это время.

«Вскрытие трупа показало, что рана принадлежала к безусловно смертельным. Раздробления подвздошной и в особенности крестцовой кости – неисцелимы. При таких обстоятельствах смерть могла последовать: 1-е) от истечения кровью; 2-е) от воспаления брюшных внутренностей, больших вен, общее с поражением необходимых для жизни нервов и самой оконечности становой жилы (cauda equina); 3-е) самая медленная, томительная смерть, от всеобщего изнурения, при переходе пораженных мест в нагноение. Раненый наш перенес первое, и по этому успел приготовиться к смерти и примириться с жизнью; и – благодаря Бога – не дожил до последнего, чем избавил и себя и ближних своих от напрасных страданий.[143]

Владимир Даль».

В наше время такое ранение не считалось бы смертельным.

Наталья Николаевна очень тяжело переживала происходящее. Она то и дело принималась ломать руки, твердя:

– Я убила моего мужа, я причиною его смерти; но богом свидетельствую, – я чиста душою и сердцем!

Она заверяла всех, что не имела никакой серьезной связи с Дантесом, однако созналась, бросившись в отчаянии на колени перед образами, что допускала ухаживания со стороны Дантеса, – ухаживания, которые слишком широко допускаются салонными обычаями в отношении всех женщин, но которых, зная подозрения своего мужа, она должна была бы остеречься.

От нервного потрясения у нее случились конвульсии такой силы, что ноги ее доходили до головы. Судороги в ногах долго продолжались у нее и после, начинаясь обыкновенно в 11 часов вечера. От этого у нее расшатались все зубы, кои были очень хороши и ровны.

Лейб-медик Арендт, видевший много смертей и много страданий, признавал:

– Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что его мучения были невыразимы, но для чести жены его счастье, что он остался жив; никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в ее невинности и в любви, которую к ней Пушкин сохранил.[144]

Николай I выполнил все обещания, данные поэту. Он заплатил многочисленные долги Пушкина, очистил от долгов заложенное имение его отца, назначил вдове и дочерям пансион. Отдал сыновей в пажи и выделил по полторы тысячи рублей на воспитание каждого по вступление на службу. Издал на казенный счет сочинения Пушкина в пользу вдовы и детей, а также единовременно выдал Наталии Николаевне десять тысяч рублей.

В первые дни после гибели Пушкина отечественная печать как бы онемела: до того был силен страх перед Бенкендорфом и Уваровым. В одной лишь газете «Литературные Прибавления к Русскому Инвалиду» редактор Андрей Александрович Краевский поместил несколько теплых, глубоко прочувствованных слов, написанных Одоевским:

«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!»[145]

Но даже эта небольшая статья вызвала неудовольствие князя Дундукова-Корсакова, который вызвал Краевского для объяснений.

О Пушкине простой народ горевал гораздо более петербургского света.

Дочь Карамзиных, княгиня Екатерина Николаевна Мещерская, вспоминала: «В течение трех дней, в которые его тело оставалось в доме, множество людей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснились пестрою толпою вокруг его гроба. Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху любимого народного поэта. Нельзя было без умиления смотреть на эти плебейские почести, тогда как в наших позолоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли кто-нибудь и сожалел о краткости его блестящего поприща. Слышались даже оскорбительные эпитеты и укоризны, которыми поносили память славного поэта и несчастного супруга, с изумительным мужеством принесшего свою жизнь в жертву чести, и в то же время раздавались похвалы рыцарскому поведению гнусного обольстителя и проходимца, у которого было три отечества и два имени».

Официально было объявлено, что отпевание состоится в церкви Адмиралтейства. В разосланном от имени Натальи Николаевны Пушкиной извещении о кончине супруга было приглашение к отпеванию именно в этом храме. Однако, опасаясь волнений из-за большого числа желающих проститься с вольнолюбивым поэтом, Николай I в последний момент распорядился перенести отпевание в сравнительно небольшую Конюшенную церковь, куда смогли попасть только ближайшие друзья Пушкина и члены иностранных миссий под присмотром жандармов.

Выносили тело поэта из дома ночью, в присутствии узкого круга родных и друзей. Никто из посторонних не допускался, несмотря на многочисленные просьбы, но все же отставной офицер путей сообщения, некто Веревкин, сумел пробраться к дому Пушкина по льду реки. За порядком следили начальник штаба корпуса жандармов Дубельт в сопровождении около двадцати офицеров. По соседним дворам были расставлены пикеты. Развернутые вооруженные силы вовсе не соответствовали малочисленным и крайне смирным друзьям Пушкина, собравшимся на вынос тела.

Отпевание состоялось тоже ночью, с 31 января на 1 февраля, заупокойную службу совершил протоиерей Петр Песоцкий, тот же самый, что исповедовал Пушкина.

Площадь вся покрыта народом, во дворах и на набережной Мойки тоже толпились люди. Народу собралось так много, что из-за тесноты разорвали фрак у князя Мещерского. Явились австрийский посол, неаполитанский, саксонский, баварский, и все с женами и со свитами. Чины двора, министры… Пришел граф Уваров – бледный, потрясенный. Была госпожа Хитрово с дочерьми, баснописец Крылов, граф Бобринский, князь Шаховской. Пришли проститься с Пушкиным актеры – в том числе знаменитый Каратыгин, чей бенефис был отменен из-за смерти поэта: Каратыгин планировал выступить в пушкинском «Скупом рыцаре».

Все товарищи поэта по лицею явились. Молодежи множество. Пришел попрощаться с Пушкиным и престарелый Энгельгардт – бывший директор Царскосельского Лицея. С грустью старик произнес:

– Восемнадцатый из моих умирает…

Друзья на руках вынесли гроб из церкви и опустили в покойницкую в соседнем дворе. Ночью в тот подвал пришла Аграфена Закревская. Экзальтированная красавица, рыдая и признаваясь поэту в любви, провела там всю холодную зимнюю ночь.

К месту погребения в Святогорском монастыре повезли гроб Пушкина его друг еще по «Арзамасу» Александр Иванович Тургенев и престарелый дядька – не помнивший себя от горя Никита Козлов: он все обнимал гроб своего барина, будучи не в силах расстаться с ним.

Гроб с телом поэта сначала привезли в Михайловское, затем оттуда – в Святогорский монастырь для погребения. Одни вспоминают, что опускали гроб в землю только трое: Тургенев, Козлов и какой-то жандарм; другие же утверждают, что к ним присоединились и обитательницы Тригорского.

В тот раз гроб зарыли неглубоко: земля слишком промерзла. По весне могилу раскопали и похоронили поэта вторично. Об обустройстве погребения, по словам ее младшей дочери, позаботилась Прасковья Александровна Осипова.

Наталья Николаевна в первый раз приехала на могилу мужа только через два года. В 1841-м году она установила там памятник.

Судьбы участников событий

Приговор убийцам поэта был достаточно суров. Суд первой инстанции вообще приговорил Дантеса к смертной казни через повешение. Но затем приговор был значительно смягчен: «Геккерена[146] за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретенного им российского дворянского достоинства, написать в рядовые, с определением на службу по назначению инспекторского департамента». На всеподданнейшем докладе в 18 день сего марта последовала собственноручная его величества высочайшая конфирмация: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом заграницу, отобрав офицерские патенты».[147]

После отъезда из России Дантес несколько лет жил вместе с женой в доме своего родного отца. Екатерина родила ему трех дочерей и сына. Она прожила недолго и умерла от родильной горячки. Более Дантес не женился.

Младшая дочь Дантеса – Леони – самостоятельно выучила русский язык и владела им прекрасно. Она знала наизусть многие стихи Пушкина и однажды обвинила отца в его убийстве. Дантес отправил дочь в сумасшедший дом. Были натянутыми отношения Дантеса и с другими детьми.

Дантес занимался политикой, стал сенатором. Дожил он до 83-х лет. Все жизнь он был неразлучен со своим «приемным отцом» Луи Геккерном.

Голландский посол Геккерн спустя короткое время после дуэли тоже выехал из России, получив напоследок традиционный прощальный подарок – табакерку, а в придачу – оскорбление: император отказал ему в аудиенции. Это означало, что его дипломатическая миссия закончена. «Семь осьмых общества прервали с ним тотчас знакомство. Сия неожиданная развязка убила в нем его обыкновенное нахальство, но не могла истребить все его подлые страсти, его барышничества: перед отъездом он опубликовал о продаже своей всей движимости, и его дом превратился в магазин, среди которого он сидел, продавая вещи и записывая сам продажу. Многие воспользовались сим случаем, чтоб сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него».[148]

Пять лет он пробыл в опале, но затем был аккредитован при венском посольстве.

Секундант Дантеса Д’Аршиак тоже принужден был уехать из России. Спустя несколько лет он погиб на охоте от случайного выстрела.

Секундант Пушкина Данзас во исполнение закона был арестован и отправлен на гауптвахту, однако отпущен с тем, чтобы он мог проститься с почившим другом. Николай Первый сдержал слово: с Данзасом обошлись мягко: «… вменив ему в наказание бытность под судом и арестом, выдержать сверх того под арестом в крепости на гауптвахте два месяца и после того обратить по-прежнему на службу».

Гончарова – Пушкина – Ланская

Наталья Николаевна держала траур по мужу не три года, а семь лет. Вместе с незамужней сестрой она удалилась из столицы и год жила в Калужской области в имении своей матери. Затем ее любящая тетя Екатерина Ивановна Загряжская договорилась о принятии Александры Гончаровой во фрейлины, и Наталья Николаевна вернулась в Петербург. Жила она уединенно, почти никого не принимала. Красота ее не меркла, и многие к ней сватались, но она отказывала всем претендентам на свою руку.

Наконец, летом 1844 года Наталия Николаевна Пушкина все же вышла замуж за генерала от инфантерии Петра Петровича Ланского, человека в высшей степени порядочного, хотя и небогатого. Император Николай Павлович отнесся очень сочувственно к этому браку и сам вызвался быть посаженым отцом. Но невеста настояла, чтобы свадьба совершилась как можно скромнее; сопровождаемые самыми близкими родственниками, они пешком отправились в Стрельнинскую церковь и там обвенчались. Поэтому Ланскому не пришлось воспользоваться выпавшею ему почестью. Государь понял и оценил мотивы этого решения, прислал новобрачной бриллиантовый фермуар в подарок, велев при этом передать, что от будущего кумовства не дозволит так отделаться; и в самом деле, год спустя, когда у них родилась старшая дочь Александра, государь лично приехал в Стрельну для ее крестин.

Дети Пушкина

Старшая дочь Пушкина Мария Александровна проходила обучение в Екатерининском институте. Долгое время была фрейлиной императрицы супруги Александра II. В 28 лет она вышла замуж за генерал-майора Леонида Гартунга, который управлял императорскими конными заводами в Туле и Москве. Их брак продлился 17 лет – Гартунга обвинили в хищениях, и он застрелился во время суда, оставив записку: «Я … ничего не похитил и врагам моим прощаю». Гибель мужа стала ударом для Марии Александровны. В браке у них не было детей.

Мария больше замуж не вышла, остаток жизни посвятила воспитанию племянников. Пушкина прожила 86 лет. Она умерла от голода в суровые послереволюционные годы.

У Александра Александровича Пушкина было звание генерал-лейтенанта и тайного советника. Он участвовал в Крымской кампании. Во время войны за освобождение Балкан командовал полком. Был награжден золотым оружием «За храбрость» и орденом Святого Владимира 4-й степени. Александр также занимался вопросами образования.

Александр был дважды женат, у него было 13 детей.

Григорий Александрович – офицер, затем мировой судья. Он вышел в отставку через 13 лет службы в чине подполковника и поселился в Михайловском, посвятив себя восстановлению отцовского имения. Григорий был первым собирателем подлинных вещей отца.

В канун столетия Пушкина, в 1899 году, передал восстановленное Михайловское имение в казну на государственное попечение. Имел троих детей.

Младшей, Наталье Александровне, было всего восемь месяцев, когда Пушкин погиб. Она выросла самой настоящей красавицей с взрывным характером. Мать Наталья Гончарова ласково ее называла «бесенком». В 17 лет вышла замуж за Михаила Дубельта, игрока и задиру. Муж безумно ее любил, но отличался совершенно неистовым нравом: он устраивал жене сцены ревности и жестоко избивал. Наталья сначала разъехалась с ним, потом развелась.

После развода Наталья вышла замуж за прусского принца Николая-Вильгельма Нассауского. От двух браков имела шестерых детей.

Потомки Пушкина живут до сих пор.

Хронология жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина

Н. Ге. А. С. Пушкин в селе Михайловском

26 мая (6 июня) 1799 года – дата рождения Александра Сергеевича Пушкина;

Август 1811 года – Пушкин выдержал экзамен в Царскосельский лицей;

19 октября 1811 года – официальное открытие Лицея;

1814 – Пушкин опубликовал первое стихотворение «К другу-стихотворцу»;

1815 – на экзамене в присутствии Гавриила Державина Пушкин прочел «Воспоминания о Царском селе». Было опубликовано стихотворение Пушкина «Наполеон на Эльбе»;

1816 – Пушкин присутствовал на заседаниях литературного общества «Арзамас»;

1817 – Пушкин окончил лицей. Его определили в Коллегию иностранных дел в чине коллежского секретаря;

Февраль 1818 года – тяжелая болезнь, «гнилая горячка».

1819 – Пушкина приняли в члены литературно-театрального сообщества «Зеленая лампа»;

1820 – публикация поэмы «Руслан и Людмила»;

1820 – ссылка на юг. Путешествие на Кавказские минеральные воды и в Крым;

Зима 1820–1821 – Пушкин побывал в Киеве, гостил в имении Раевских Каменка в Киевской губернии;

1820–1823 – Пушкин в Кишиневе. Начало работы над «Евгением Онегиным» и многими другими произведениями;

1823–1824 – Пушкин в Одессе;

10 марта 1824 года – публикация поэмы «Бахчисарайский фонтан» принесла поэту известность;

1824 – ссылка в Михайловское. За это время поэтом создана масса произведений: несколько глав «Евгения Онегина», трагедия «Борис Годунов», драма «Цыганы» и масса стихотворений;

Сентябрь 1826 года – Пушкин возвращен из ссылки и удостоен аудиенции у императора. С этого дня он жил то в Петербурге, то в Москве. В следующие годы были написаны стихотворения «Во глубине сибирских руд», «Арион», поэма «Полтава», стихотворения «Анчар», «Поэт и толпа», «Зимнее утро», «На холмах Грузии лежит ночная мгла», «Кавказ», «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», «Я вас любил»…

1829 – путешествие в Арзрум к местам боевых действий русской армии;

1830 – «Болдинская осень» – очень плодовитый период. Пушкин еще не однажды навещал Болдино. В творческом отношении удачной для него стала осень 1833 года;

18 февраля (2 марта)1831 года – Пушкин женился на Наталье Гончаровой;

1833 – путешествие в Оренбург. Работа над «Историей Пугачевского бунта»;

1836 – издание журнала «Современник». Публикация повести «Капитанская дочка»;

27 января 1837 года – дуэль с Дантесом, в результате которой Пушкин был тяжело ранен;

29 января (8 февраля) 1837 года – Александр Сергеевич Пушкин скончался.

Список литературы

Анненков П. В. Материалы для биографии Пушкина. – М., 1984.

Анненков П. В. А. С. Пушкин в Александровскую эпоху (1799–1826). – СПб, 1874.

Андреев А. С. Встреча с Пушкиным // Звенья. II. 1933.

Баганова М. Российская империя. Полная история. – М., 2020.

Бартенев П. И. Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей. – М., 1925.

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. – М.-Л., 1932.

Вигель Ф. Ф. Записки. – СПб, 1864.

Вяземский П. А. Из записных книжек. – М., 1989.

Вульф А. Н. Дневники. – Пг., 1915.

Гречко М. Тайные общества. Полная история. – М., 2020.

Губер П. К. Донжуанский список Пушкина. – Пг., 1923.

Гераков Г. В. Путевые записки по многим российским губерниям (1820). – Пг., 1828.

Гроссман Л. П. Кто был «умный афей»? – М. -Л., 1941.

Гоголь Н. В. О Современнике // Полное собр. соч.: в 14 т. Т. 8. – М. -Л., 1952.

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников и письмах / Сост. Н. А. Заозерский – М., 1910.

Даль В. И. Записки о смерти А. С. Пушкина // Медицинская газета. 1860. № 49.

Декабристы и Пушкин // Путеводитель по Пушкину. – М., 1931.

Жизнь Пушкина, рассказанная им самим и его современниками. – М, 1987.

Измайлов Н. В. Мицкевич в стихах Пушкина. – Л., 1975.

Керн А. П. Воспоминания о Пушкине. – М., 1987.

Корф М. А. Записки. – М., 2003.

Кунин В. В. Последний год жизни Пушкина. – М., 1988.

Липранди И. П. Из дневника и воспоминаний // Русский архив. 1870.

Лорер Н. И. Записки декабриста. – М., 1931.

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин: биография писателя: статьи и заметки. 1960–1990. – СПб, 1995.

Никитенко А. В. Воспоминания. – М., 2005.

Новиков И. А. Пушкин на юге. – Киев, 1983.

Новиков И. А. Пушкин в Михайловском. – М., 1982.

Панаева А. Я. Воспоминания. – М., 1956.

Павлищев Л. Н. Моя дядя – Пушкин: из семейной хроники. – М., 2012.

Павлищева О. С. Воспоминания о детстве Пушкина // Летопись ГЛМ. Кн. 1: Пушкин / Ред. М. А. Цявловского. – М. – Л., 1936.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. – М., 1959–1962.

Пушкин в воспоминаниях современников. – М., 1974.

Пущин И. И. Записки о Пушкине: письма. – М.,1989.

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. – М., 1990.

Разговоры Пушкина / Собрали С. Гессен, Л. Модзалевский. – М.,1929.

Рудыковский Е. П. Встреча с Пушкиным (Из записок медика) // Русский Вестник. 1841.

Смирнова-Россет А. О. Автобиография. – М., 1921.

Щеголев П. Е. Любовный быт пушкинской эпохи: в 2 т. – М., 1994.

Щеголев П. Е. Пушкин и 113 женщин поэта. – М., 2014.

Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. – М, 1979.

Янькова Е. П. Рассказы бабушки: из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. – СПб, 1885.

Примечания

1

Стихотворение «Моя родословная».

2

Там же.

3

То есть награжденная орденом Cв. Екатерины.

4

Корф М. А. Записки. М., 2003.

5

Там же.

6

Янькова Е. П. Рассказы бабушки, записанные Л. Благово. СПб., 1885. C. 459–460.

7

Там же.

8

Эпизод пересказан П. И. Бартеневым // Моск. Вед. 1854. № 71. C. 35.

9

Цит. по: Вересаев В. В. Пушкин в жизни. – М.-Л., 1932.

10

Пущин И. И. Записки о Пушкине. – М., 1989.

11

Пущин И. И. Записки о Пушкине. C. 60.

12

М. С. Пилецкий, надзиратель по учебной и нравственной части. Официальный отзыв. Цит. по: Вересаев. Пушкин в жизни.

13

Чириков С. Г. Аттестация 30 сент. 1818 г. Цит. по: Вересаев В. В. Пушкин в жизни.

14

Барон Дельвиг – автор слов популярного романса «Соловей» на музыку А. Алябьева.

15

Пущин И. И. Записки о Пушкине. C. 62.

16

«Анекдот о Пушкине» // Москвитянин. 1853. № 4, февраль. Кн. 2. С. 107.

17

Русский литературный анекдот. – М., 1990. С. 213.

18

Маркевич Н. А. Из воспоминаний / А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: в 2 т. Т. 1. – М., 1985. С. 162.

19

Там же.

20

Тильзит – современный Советск в Калининградской области.

21

Гаевский В. П. Пушкин в лицее // Современник. 1863. № 8. С. 366–367.

22

Энгельгардт Е. А. – кн. А. М. Горчакову, 6 янв. 1818 г. // Русская Старина. 1899. Т. 99. С. 520.

23

Со слов К. А. Шторха (лицеиста одного из первых выпусков) // Русская. Старина. 1879. Т. 27. С. 378–379.

24

Пушкин А. С. Дневник. Запись от 29 ноября 1815 г.

25

Стихотворение «Бакуниной».

26

Пущин И. И. Записки о Пушкине.

27

Пушкин А. С. Воспоминания и дневники. Собрание сочинений в 10 томах. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 7.

28

Пушкин А. С. «Евгений Онегин», глава 8.

29

Пущин И. И. Записки о Пушкине. С. 68.

30

Пушкин А. С. Стихотворение «Жуковскому».

31

Здесь и далее письма цитируются по книге В. Вересаева «Пушкин в жизни».

32

Из журнала «Русская Старина» за 1874 год.

33

Из воспоминаний Щербачева. Цит. по: Вересаев В. В. Пушкин в жизни.

34

Из воспоминаний Каратыгиной. Цит. по: Вересаев В. В. Пушкин в жизни.

35

Панаева А. Я. Воспоминания. – М., 1986

36

Пушкин А. С. «Мои замечания об русском театре».

37

Письмо Карамзина Дмитриеву от 7 июня 1820 года.

38

Н. М. Карамзин И. И. Дмитриеву 19 апреля 1820 г.

39

Рудыковский Е. П. Встреча с Пушкиным. (Из записок медика) // Русский Вестник. 1841. С. 25–30.

40

Письмо А. С. Пушкину от 24 сентября 1820 года из Кишинева в Петербург.

41

Письмо А. С. Пушкину от 24 сентября 1820 года из Кишинева в Петербург.

42

Там же.

43

Письмо А. С. Пушкину от 24 сентября 1820 года из Кишинева в Петербург.

44

Там же.

45

Там же.

46

Письмо А. С. Пушкина А. А. Дельвигу от декабря 1824 года.

47

Там же.

48

Письмо А. С. Пушкина А. А. Дельвигу от декабря 1824 года.

49

Гераков Г. В. Путевые записки по многим российским губерниям. – М., 1820.

50

Письмо А. С. Пушкину от 24 сентября 1820 года из Кишинева в Петербург.

51

Пушкин А. С. «Демон».

52

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века // Русская Старина. 1903. № 7. С. 214.

53

Письмо А. С. Пушкина Н. И. Гнедичу от 4 декабря 1820 г.

54

Эпизод пересказал Бади-Тодоре – молдаванин, слуга Инзова. Цит. по Вересаев В. В. Пушкин в жизни.

55

Горчаков В. П. // Москвитянин. 1850. I. № 2. С. 176–177.

56

Липранди И. И. Из дневника и воспоминаний // Русский архив. 1870. С. 289.

57

Ралли-Арборе З. К. Из семейных воспоминаний об А. С. Пушкине // Минувшие годы. 1908. № 7. С. 2–3.

58

Не родственник Екатерине Николаевне, однофамилец.

59

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от 2 января 1822 года из Кишинева в Москву.

60

Вигель Ф. Ф. Записки. М.: Русский Архив, 1891.

61

Вигель Ф. Ф. Записки. М.: Русский Архив, 1891.

62

Письмо Воронцова из Парижа, октябрь 1821 г.

63

Русская Старина. 1879. № 10. С. 293–294.

64

Записка С. А. Соболевского о с-це Михайловском. / Пушкин и его современники. Вып. XIII. С. 100.

65

Письмо А. С. Пушкина П. А. Плетневу от 19 июля.

66

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от 27 мая 1826 г.

67

Письмо А. С. Пушкина В. А. Жуковскому от 6 октября 1825 г.

68

Письмо В. А. Жуковского А. С. Пушкину от апреля 1825 г.

69

Письмо А. С. Пушкина И. Ф. Мойеру от 29 июля 1825 г.

70

Керн А. П. Воспоминания. М., 1987.

71

Из ранней редакции «Евгения Онегина».

72

Письмо П. А. Осиповой В. А. Жуковскому от 22 ноября 1824 года.

73

Письмо А. С. Пушкина А. А. Дельвигу от середины ноября 1828 года.

74

Осипова М. И. в передаче М. И. Семевского // Ведомости. 1866. № 139.

75

Керн А. П. Воспоминания.

76

Цит. по: Пушкин и 113 женщин поэта. – М., 2014.

77

Письмо В. А. Жуковского А. С. Пушкину от 12 апреля 1826 года.

78

Письмо А. С. Пушкина П. А. Плетневу от второй половины января 1826 года.

79

Письмо от 11 мая – первой половины июня 1826 года из Михайловского в Петербург.

80

Лорер Н. И. Записки декабриста. М., 1931. С. 200.

81

Передача А. Г. Хомутовой об А. С. Пушкине // Русский архив. 1867. С. 1066.

82

Андреев А. С. Встреча с Пушкиным. М., 1933. Т. II.

83

Запись в тетради № 2368, л. 38.

84

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от 14 августа 1826 года из Михайловского в Петербург.

85

Эта история была записана Анной Григорьевной Хомутовой со слов поэта 26 октября 1826 года.

86

Эпизод передан Полевым.

87

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. – СПб, 1878–1896. Т. VII. С. 309.

88

Эпизод пересказал Павлищев, племянник Пушкина.

89

Письмо А. С. Пушкина П. А. Осиповой от 24 января 1828 года из Петербурга.

90

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от второй половины (не позднее) 24 мая 1826 года из Михайловского в Москву.

91

Письмо А. С. Пушкина В. П. Зубкову от 1 декабря 1826 года из Пскова в Москву.

92

Арапова А. П. Н. Н. Пушкина-Ланская // Новое время. 1907. № 11409. Илл. прилож. С. 7.

93

Пушкин А. С. «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года».

94

Верхняя мужская одежда, в виде казакина, нечто среднее между халатом и кафтаном.

95

Пушкин А. С. «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года».

96

Записал П. Вяземский. Цит. по: Вересаев В. В. Пушкин в жизни.

97

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Гончаровой от 11 октября 1830 года в Болдино.

98

Из воспоминаний цензора Никитенко.

99

Письмо А. С. Пушкина П. А. Плетневу от 24 февраля 1831 г.

100

Железнов М. И. Заметка о К. П. Брюллове // Живописное обозрение. 1898. № 31.

101

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 14 и 16 мая 1836 года.

102

Письмо А. С. Пушкина П. А. Плетневу от апреля 1831 года.

103

Письмо А. С. Пушкина П. В. Нащокину от начала марта 1834 года из Петербурга.

104

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 20 (не позднее 25) сентября 1834 года из Болдино в Петербург.

105

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 21 октября 1833 года из Болдино в Петербург.

106

Смирнова-Россет А. О. Автобиография. – М., 1921, С.178.

107

Даль В. И. Воспоминания о Пушкине // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: в 2 т. Т. 1. – М., 1974.

108

Даль В. И. Воспоминания о Пушкине.

109

Нащокина В. А. Воспоминания // Новое Время. 1898. № 8122.

110

Высочайший Указ Придворной Конторе от 31 декабря 1833 года г. Гастфрейнд. С. 37.

111

Письмо А. С. Пушкина П. В. Нащокину от начала марта 1834 года из Петербурга.

112

Запись из дневника А. С. Пушкина от 1 января 1834 года.

113

Высочайше утвержденное положение о мундирах для чинов Министерства императорского двора… // Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. – СПб.: Типография II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1832. – Т. VI. 1831. Отделение первое. № 4417. – С. 224–230.

114

Сологуб В. А. Воспоминания. – М.-Л., 1931. С. 594.

115

Письмо А. С. Пушкина П. В. Нащокину от начала марта 1834 года из Петербурга.

116

Свое имя Уваров писал как Сергiй, на древнерусский манер.

117

Дневник / Изд. под ред. Б. Л. Молзалевского. Пгр., 1923. С.27.

118

Запись А. С. Пушкина в дневнике от 10 мая 1834 года.

119

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 25 сентября 1835 года из Тригорского.

120

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 25 сентября 1835 года из Тригорского.

121

Германн – не имя, а фамилия, она пишется с двойной буквой Н.

122

Вяземский П. А. Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина. Цит. по: Последний год жизни Пушкина. М.,1988.

123

Существуют два варианта написания фамилии этого поэта: Боратынский и Баратынский. Оба правильные.

124

Анненков П. В. со слов Гоголя Н. В. Материалы, С. 360.

125

Анненков П. В. Гоголь в Риме: литературные воспоминания. Спб., 1909. С.20.

126

Гоголь Н. В. О современнике. Письмо к П. А. Плетневу, 1847. Т.VIII.

127

Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский: Мыслитель. Писатель. М.: М. и С. Сабашниковых, 1913. Т I. Ч. 2. С. 322.

128

Иногда фамилию этого человека писали как Геккерн, а иногда как Геккерен. Оба написания верны. Во времена Пушкина предпочитали написание Геккерен, современный вариант – Геккерн.

129

13(25) марта 1837 год. Петербург.

130

Письмо Ж. Дантеса Л. Геккерну от 20 февраля 1836 года из Петербурга в Гаагу.

131

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 30 октября 1833 года.

132

Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной от 5 мая 1836 г.

133

Нарышкин – обер-егермейстер, муж Марии Четвертинской, любовницы императора Александра I.

134

Заместителем.

135

Супруга графа Борха была любовницей императора, а самого двадцатипятилетнего Борха подозревали в связи с графом Уваровым.

136

Жоржа Дантеса именовали Жоржем Геккерном по фамилии приемного отца.

137

Диалог передан по мемуарам старшей дочери Натальи Николаевны от брака с Ланским А. П. Араповой // Новое Время. 1907. № 11421.

138

Письмо А. С. Пушкина барону Л. Геккерну от 26 января 1837 г.

139

Из переписки барона Геккерна-старшего с А. С. Пушкиным.

140

Цит. по: Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. М., 1936. С. 191.

141

Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина.

142

И Арендт, и Даль, и доктор Спасский оставили подробнейшие записки о смерти Пушкина.

143

Записка доктора Даля напечатана впервые в «Медицинской Газете» за 1860 год, № 49, и затем не раз перепечатывалась.

144

Письмо Вяземского П. А. Давыдову Д. В. от 5 февраля.

145

Литературные прибавления. 1837. № 5, 29 января.

146

Дантеса именовали по фамилии его приемного отца.

147

Дуэль Пушкина с Дантесом. Подлинное военносудное дело.

148

Смирнов Н. М. Памятные заметки // Русский архив. 1882. Т. I. С. 237.

Content

Иона Ризнич
Пушкин

Самые известные стихи Александра Сергеевича Пушкина (отрывки)

Руслан и Людмила

Вещий Олег

«Я вас любил: любовь еще, быть может…»

Моцарт и Сальери

Пир во время чумы

«Брожу ли я вдоль улиц шумных…»

«Мчатся тучи, вьются тучи…»

«…Вновь я посетил…»

К жене

«Любви, надежды, тихой славы…»

Эпитафия самому себе

«Мороз и солнце; день чудесный!..»

Стихи, написанные во время бессонницы

Из романа «Евгений Онегин»

Телега жизни

К ***

Главные люди в жизни Александра Сергеевича Пушкина

Интересные факты из жизни Александра Сергеевича Пушкина

Чем велик Александр Сергеевич Пушкин?

Глава первая Семья великого поэта

Предки по отцовской линии

Предки по материнской линии

Россия в год рождения Пушкина

Глава вторая Детство Пушкина

Братья и сестры поэта

Обычаи в доме Пушкиных

Домашнее воспитание

Детство поэта

Окружение Пушкиных

«Видел я трех царей…»

Глава третья Лицейские годы

Царскосельский Лицей

Открытие Лицея

Как был обустроен Лицей?

Пушкин как ученик

Развлечения лицеистов

Шалости и наказания

Чтение Пушкина

Война 1812 года

Директор Энгельгардт

Первые влюбленности

Здоровье Пушкина

Константин Сазонов – серийный убийца

Воспоминания о Царском Селе и другие стихотворения

Завершение учебы

Глава четвертая Молодой Пушкин в Петербурге

Арзамас

Зеленая лампа

Светская жизнь

Внешность и манера поведения Пушкина

Болезни

Пушкин и театр

Любовь

Страшное предсказание

Творчество и начало славы

Сплетня

Расплата

Глава пятая Южная ссылка(1820–1824)

Романтический период в творчестве Пушкина

Путешествие на Кавказ

Пушкин в Крыму

Бахчисарайский фонтан

Фонтан и пленник

Киев и Каменка

Кишинев

Пушкин и масоны

Жизнь в Кишиневе

Дуэли

Карты

Кишиневские музы

Дом генерала Орлова

Заговор в армии

Стихотворение «Узник»

Одесса

Княгиня Вяземская

Воронцов и Воронцова

Влюбленности

Елизавета Воронцова

Саранча

Роковое письмо

Глава шестая Северная ссылка(1824–1826)

Псковское общество

«Михайловское душно для меня»

Творчество

Визит Пущина

Ольга Калашникова

Тригорское

Наука страсти нежной

Чудное мгновенье…

Декабристы

Глава седьмая Возвращение из ссылки

При новом царе

Московский период (1826–1830 гг.)

Пушкин и реклама

Портреты Пушкина

Салон Зинаиды Волконской

Пушкин и Мицкевич

Замужество сестры поэта

Москва – Петербург

Смерть Арины Родионовны

Елизавета Хитрово

Аграфена Закревская

Ушаковы

Донжуанский список Пушкина

Вторая половина

Выбор невесты

Знакомство с семейством Гончаровых

Путешествие в Арзрум

Встреча Пушкина с генералом Ермоловым

Гарем

Возвращение в Москву

Смерть Дельвига

Смерть Василия Львовича

Сватовство

Болдинская осень

«Евгений Онегин»

«Маленькие трагедии»

«Повести Белкина»

Перед женитьбой

Свадьба

Первые годы семейной жизни

Пушкин и Брюллов

Переезд в Петербург

«Клеветникам России»

Путешествие в Оренбург

«Моя косая Мадонна…»

«Не дай мне бог сойти с ума…»

Камер-юнкер Пушкин

Конфликт с Уваровым

Пушкин – академик

Перелом в отношениях с Уваровым

Творчество 30-х годов

«Медный всадник»

«Пиковая дама»

Пушкин – журналист

Плетнев

Краевский

Гоголь

Одоевский

Надежда Дурова

Чаадаев

Владимир Даль

Смерть матери Пушкина

19 октября 1836 года

Памятник

Глава восьмая Перед роковой дуэлью

Убийцы Пушкина. Дантес и Геккерн

Идалия Полетика

Анонимный пасквиль

Кто был автором этого пасквиля?

Второй вызов

Дуэль

Кольчуга Дантеса?

Ранение Пушкина

Судьбы участников событий

Гончарова – Пушкина – Ланская

Дети Пушкина

Хронология жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина

Список литературы

Примечания