Протасов Лев Алексеевич

Николов Дмитрий

Пешин Яков

Костромин Владислав

Бигбаев Аргос

Рассказы

Рассказы: Выпуск 3

Крафтовый литературный журнал «Рассказы»

Авторы: Протасов Лев, Пешин Яков, Николов Дмитрий, Костромин Владислав, Бигбаев Аргос

Редактор-составитель Максим Суворов

Корректор Дина Рубанёнок

Иллюстратор Skitski

Дизайнер обложки Skitski

© Лев Протасов, 2020

© Яков Пешин, 2020

© Дмитрий Николов, 2020

© Владислав Костромин, 2020

© Аргос Бигбаев, 2020

© Skitski, иллюстрации, 2020

© Skitski, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4498-2682-4 (т. 3)

ISBN 978-5-0050-8844-4

Создано в интеллектуальной издательской системе RideroЛев Протасов

Дефект

1

Когда я появился на свет, тьма уже существовала.

В раннем детстве мне чудилось, будто она появилась вместе со мной. Позже я стал воспринимать себя как ее порождение – настолько мы срослись.

Тьма была необъятной глыбой из мягкого тумана. Она перемалывала меня, как глину, вкладывала в мою бедную голову не мои мысли, заставляла хотеть то, чего я не хотел. Я не видел глаз, не знал лица, но помню, что у нее были руки цвета пережженного кирпича. Эти руки тянулись ко мне, липли к трясущемуся телу и искали горло, чтобы… но всякий раз приходили взрослые и отпугивали ее.

Тьма. Все дело в том, что у меня от ее вида темнело в глазах.

Врач моим рассказам не поверил. Сказал, что у меня чересчур богатое воображение и в придачу панические атаки. Подозревал и еще что-то более страшное, но более страшное не подтвердилось. Взрослые тогда шибко радовались, бабушка особенно. А мне-то было невдомек, чего все радуются, если меня никто не хочет спасать.

Я говорил, что у меня странный дефект? Его обнауржили потом, в школе. Я путал метсами буквы – чаще на письме, но и в речи тоеж проскальзывало. Особенно если было старшно. А на первом диктанте мне было ой как старшно!

Помню его до сих пор:

Онесь. Данва исечлиз стиржи. Оин весагд атраплявются в путь певрыми. Паследними утилают гарчи, жараванки, скавцыр, утки, кичай.

Любопытно, разобрала ли учительница хоть слово? У нее лицо было доброе. И очень худое.

Отвела к логопеду, вызвала родителей – у меня тогда от страха иголочки бегали по шее, будто сзади щекотал кто, и сама шея вся сжалась. Думал, что-то плохое натворил.

У логопеда узнали, что я в шесть лет ходил к тому самому «особенному» врачу, и направили к нему же. Что-то он мне поставил, я уж не помню. Мудреное что-то. Легастению, кажется. Со временем я научился это контролировать. Поначалу каждое слово перепроверял, вносил исправления, где нужно. Затем довел письмо до автоматизма. Если сильно нервничаю, то до сих пор буквы пляшут с места на место – не так сильно, как в детстве, и друзья по переписке обычно объясняют это банальными опечатками.

В школе, конечно, сразу не заладилось. Первоклассники знают слово «псих», а поиздеваться над психом для детишек – святое дело.

Врач не связывал мой дефект с рассказами про удушье. А я и теперь не понимаю, была ли тьма его причиной или виноваты мимолетные случайности и такая себе наследственность.

Помню день, когда впервые получил увечье. Я учился во втором и как раз пропустил занятия – вроде как болел, хотя больше, конечно, притворялся, чем болел. По телику шел «Спас» – родители частенько его смотрели, но меня богом особо не донимали. Я только знал, что крещеный, и два раза был в церкви. Мне не понравилось – страшно и громко. Хотя большой бородатый дед смотрел беззлобно и даже не ругался, когда я бегал – сказал только не кричать.

Шел «Спас» в большой комнате, и была поздняя осень, холодно – с отоплением беда, оттого я носом и шмыгал. Я играл в своей комнате, рисовал кривенького чебурашку. Уши уж очень разные получались.

Когда пришла тьма, у меня вновь мурашки по шее пополлзи – я ее спиной почуствоввал. Сразу серцде заколотило – в ушах, знаете? Лицо разгорается, сглотнуть не можешь, и сердечко в голову прыгает и там звеинт.

Глыба мягкого тумана вжала меня в стенку. А руки кирпичного цвета ухватили за лицо и начали его мять. Разве я мог бороться с непреодолимой силой, о ктоорой больше никто не знал? Сила эта некогда была одним огромным миром, а жизнь барахталась лишь набором единичных клеток. Клетки слепились воедино, создали живое, и тьма должна была уйти в тень.

Это я теперь придумал – что тьма мстила жизни, ее отвергнувшей, выбирая самых слабых и беспомощных, в том числе меня.

Тогда я не думал. Просто кричал. Крик родился сам собою и рвал мне глотку. Только потом пришло осознание, и я продолжил кричать – уже не рефлекторно, а чтобы призвать на помощь.

Тут же сбежались все взрослые в доме. Нашли меня орущим у стенки. На обоях красовался так старательно сделанный мной чебурашка, но на эту шалость, конечно, никто не обращал внимания. Бабушка охала, папа пытался кое-как меня успокоить, мама плакала и звонила в больницу. Под правым глазом у меня красовались три глубокие царапины, и щеке было липко. И больно.

Под моими ногтями оказалась кровь и кожа. Врач насоветовал кучу лекарств. А беленькие полоски под глазом у меня до сих пор остались.

Мне сказали, что я сам себя оцарапал.

2

В пятом классе сменилась учительница по русскому и литературе. Пришли мы после зимних каникул в школу, а нам и говорят – Светлана Михайловна, мол, ушла, вот вам Тамара Ивановна. Я расстроился – доброе, очень доброе лицо было у Светланы Михайловны. Хорошая она была – правда, теперь я понимаю, что ученики на ней разве что верхом не ездили, да и в классе вечно стоял шум и хохот.

Мы перескакивали почему-то из третьего сразу в пятый, и если в третьем почти все предметы вела затюканная собственной добротой Светлана Михайловна, то в пятом учителя стали разные. Меня математичка очень хвалила. Впрочем, русский и литературу у нас все равно еще две четверти вела Светлана Михайловна – от нехватки кадров, так родители перешептывались.

А Тамара Ивановна… нет, ее лицо никак нельзя было назвать ни добрым, ни даже приятным. Колючий взгляд, холодный голос, губы-ниточки.

Первый диктант назывался «Зимний сон». Жуткая тишина царила в классе – дети ждали оценок. И дети знали, что кому-то сегодня точно попадет. Пожалуй, только Катька не волновалась – отличница все же, чего ей. Помню, как-то в шестом она зачем-то частицу «не» написала слитно со всеми глаголами – и в тетрадке у нее после штабеля красных разделительных черточек все равно гордо красовалась пятерка, только подписи «Молодец!» не было. Вот так – не молодец ты, Катька, а пятерка все равно твоя.

Но это будет через год.

Я сидел у окна на предпоследней парте – мне нужно было садиться поближе к заднему ряду, чтобы за спиной оставалось как можно меньше одноклассников. Сами понимаете, на перемене меньше наклеек с формы отдирать. Жизнь изгоя накладывает ряд правил.

Шел снег. Тамара Ивановна скучно и строго зачитывала оценки, потом вдруг заулыбалась и выдала:

– Ну, и наш самый главный рекордсмен! Ваня! Рыбников! – Я похолодел. – Скажи мне, как в диктанте из семидесяти слов можно наделать девяносто восемь ошибок? Да у меня не то что глаза – у меня уши на лоб полезли от такого!

По классу прошла волна злого веселья. Кто-то прокричал шепотом (известное детское умение орать шепотом): «Окунь опять отжигает!». Тамара Ивановна эту волну ощутила и поддалась ей:

– Задний ряд, тише! Да, как изволил выразиться Дима, Рыбников у нас еще как отжигает! – Я вжался в парту. – Дети, вы знали, что есть слово «ураксили»? Его раньше не было, но Ваня сумел его выдумать! Какой неоценимый вклад в родной язык!

Дети засмеялись.

– Иван! – продолжала учительница. – В диктанте было «украсили». Ураксили – это как? Украшали и кричали «ура»? И кто тебе сказал, что букву «т» можно менять на «г»? Русский язык – пластичен, но не настолько же! Это… я не знаю, что тебе ставить! Это единица. Хотя тут, конечно, подходит только оценка минус десять.

Смеялись дети, улыбалась довольная Тамара Ивановна. Знаете, некоторые учителя из-за долгой службы заражаются от своих подопечных известным синдромом. Синдром называется – пни слабого.

После урока мне, конечно, досталось. У меня ведь не было друзей. С девчонками общаться считалось зазорным, а пацаны в классе интересовались двумя вещами – спортом типа футбола или играми. Но я был слаб, и после легендарного Диминого «Окунь в футбик не могет» меня не звали даже постоять на воротах (хотя куда уж место позорнее в том возрасте). А для игр нужен был комп, которого у нас отродясь не имелось – мы вообще-то бедно жили, всей семьей в бабушкиной полуторке. Бабушка слева в большой проходной зале, родители справа в той же зале, а я в крохотной задней комнате. Какой тут компьютер.

К «окуню» я привык. Слышал и «лошок». Но в день первого зимнего диктанта благодаря отличнице Катьке я узнал, что есть на свете слово «дегенерат». Все-таки умная девка, таких слов в классе больше никто не знал.

Вечером тихо-тихо снег шел. Кто-то плакал и пел – за окном.

Тьма пришла, когда я почти спал. Нависла надо мной бледным страхом и перекрыла дыхаине. Я быркался, но ослаб и потчи сонзание потерял. Потом мне сказали, что я чуть не умер. Сказали, мама вовремя нашла меня с подушкой на голове и спасла. Она вообще всегда заглядывала ко мне перед сном.

Ей утром надо было на работу. Всю ночь со мной дежурила бабушка – следила, чтобы я, чего доброго, не попытался опять себя задушить. Я говорил, что это и не я вовсе, но мне не верили.

Потом это повторялось часто. Тьма была как наваждение. Как родовое проклятье. Когда двери моей комнатки запирались и в помещении ничего, кроме ночи, не оставалось, тьма желала мне смерти глухим, утробным голосом.

После «приступов», как однажды назвала их бабушка, стали появляться царапины на руках и всем теле. Однажды тьма пришла в середине дня – я так кричал, что соседи вызвали участкового. Знатно он посмеялся над моими рассказами, а как увидел список назначенных мне лекарств – смутился и исчез.

3

Я на каникулах после шестого класса. По математике – пять. По русскому директриса второй раз заставила Тамару Ивановну нарисовать трояк, чтобы статистику не портить. Это вообще стало ритуалом – Тамара Ивановна в конце года артачится, директриса ее уламывает, и у меня чудесным образом возникает трояк по русскому. И по литературе тоже. Вообще по всем гуманитарным у меня трояки.

Все лето мы должны были отдыхать на даче – ее строил покойный дед, чем бабушка очень гордилась. А дача – не школа, здесь друзья у меня были. Конечно, в самом начале деревенские мальчишки встретили меня враждебно да все время шпыняли. На четвертый день я не выдержал и назвал их предводителя «дегенератом» (спасибо Кате, у меня вообще память хорошая). Это был здоровый детина выше меня на две головы – по забавному совпадению, тоже Ваня. Он ткнул меня в зубы и позвал на «стрелку», как мы это тогда называли.

Мне казалось, меня убьют. Только я все равно пошел. Ваня под общее улюлюканье сильно меня избил, но затем почему-то поднял с земли и радостно объявил о том, что я принят в «банду». Как позже выяснилось – за то, что «не зассал». С тех пор звал он меня не иначе, как тезка: «здарова, тезка, айда с нами на пруд», «эй, тезка, приходи вечером за баней наблюдать», «тезка, нам стрелу забили, давай с нами». Боже, как я жалел, что Ваньки не было в нашей школе – не дал бы он меня в обиду. И окунем не называл – уж это дорогого стоит.

Кстати, наблюдения за баней ничего, кроме духа авантюризма, не приносили. Это было тайное еженедельное бдение шести пацанов за участком тети Любы – ну, потому что тетя Люба была красивая и потому что только перед ее участком было небольшое возвышение, где удавалось незаметно спрятаться за прохудившимся забором и следить, не выйдет ли кто наружу. Пару раз выходил ее муж, представляя себя Адамом, – разочарование, да и только.

Еще ходили на пруд, в лягушек дули через трубочку – садизм, конечно, но не станешь же отрываться от коллектива, в который тебя приняли. Приходилось издеваться и над лягушками. Говорят, сейчас их там не водится – надеюсь, не из-за нас.

В середине июля повезло и с баней – выскочила-таки тетя Люба в полотенце. Ничего, конечно, особенного, но ощущение достигнутой цели нас не покидало. Правда, спалила она наш любопытный отряд, и дозор прекратился. Так еще, зараза такая, пошла родителям жаловаться. Бабушка и мама смущались. Папа, когда тетя Люба ушла, долго смеялся.

Беззаботным было то лето, счастливым… увы, на следующий день опять произошло. Тьма настигла, когда я учился плавать. Глыба мякгого тумана обхватила сзади, навалилась сверху бетонной плитой и начала топить. Я воды тогда наглотался, но выплыл.

Вечером рассказал обо всем дома, и счастливое лето кончилось – мы спешно вернулись в город, весь август стал чередой походов по больницам. Сказали – аутоагрессия. Проверяли на эпилепсию – не подтвердилось.

4

Седьмой класс. Весна. Погода стоит теплая, солнышко шарашит.

Учимся в первую смену, да и последний урок отменили – биологичка болеет. Вероятно, по вполне биологическим причинам в виде, например, разгулявшегося вируса гриппа. В классе пять человек отсутствуют уже неделю.

Впереди длинный вольный день. Домашку в седьмом классе все равно почти никто не делает, домой не хочу – сидишь в этой задней комнатке, как в вольере, и бабушкино лицо то и дело в дверном проеме: хочешь то, будешь это? Бабушку я люблю, но иногда она надоедает.

Помню, сижу на школьном крыльце, читаю книгу. Мозг обиженного ребенка (подростка уже, получается) любит являть ему фантазии о вселенской мести. Так что букв не вижу особо, а больше представляю, будто год отзанимался каратэ, парту ломаю пополам ударом ладони, но сейчас вместо парты у меня башка Димки Иванченко. Легко в юном возрасте мечтать о мучительной смерти врагов. Смерть не кажется чем-то настоящим. Да и книга у меня под стать – автор умело подпитывает эти мысли об отмщении. Называется…

– Слышь, заморыш, дай пройти, – Дима пинает меня под зад, но, поскольку я сижу, прилетает в копчик. От боли вздрагиваю, невольно корчусь. Дима – хорошист, не гопота с района. Гопота у нас не учится.

Он садится на три ступени ниже. К нему подсаживается Степа – не шибко-то они и друзья, но кино вместе обсуждают.

– Я тут книгу читаю…

– Степаша, ты дурак? Ты че погнал, какую книгу? – Димка ржет, брызгая слюной.

– Да Кинга. Блин, по нему еще «Мизери» снимали.

– Это там, где чиканутая мужику ноги ломала? Ну, это вещь! Так и че там с книгой?

– Кэрри. Короче, телку гнобят одноклассники, а она такая, типа телепатка. Предметы там двигает и поджигает все! Отпад, киноху надо найти!

– Ну, найдешь – глянем, – Дима косится на меня и снова ржет.

– Ты че? – спрашивает Степа.

– Так, может, заморыш-то у нас тоже того… типа, телепат.

– Да не, там же телка была.

– А заморыш типа пацан? Слышь, девочка, – он подходит ко мне и кидает десятикопеечную монету – новый прикол у пацанов, имитация оплаты для проститутки.

– Ты была хорошей девочкой, на, заслужила, – лыбится Димка сально, мерзко. Видно, что не остановится, пока до ручки не доведет – настрой у него такой нынче.

Поднимаюсь на ноги. Я выше на ступеньку, так что смотрю на него сверху вниз.

– Че встала? – говорит он мне и вдруг одним махом обхватывает меня за голову, подсекает ноги, и вот я уже кубарем качусь по ступенькам. Катиться немного – ступеней десять – но шишек я тогда насобирал будь здоров. Следом летит моя книга.

Дима небрежно прощается со Степой, вытирает о мое колено подошву и уходит.

Я медленно встаю. Девочки стайкой собрались наверху, у дверей, и глядят с пренебрежением. Отряхиваю штаны.

Подходит Степа и протягивает мне мою книгу. «Ярость» Кинга. В его глазах я вижу одобрение моего выбора. И у меня наконец-то появляется если не друг, то хоть приятель.

5

К восьмому классу со Степаном мы окончательно сдружились. Я даже бывал у него в гостях. К себе только не звал никогда – взрослые не одобряли. Чем мне запомнился Степа? У него были тупые шутки (того уровня, что если где-то употребили глагол «встать», то эрекцию надо вспомнить непременно). А еще он разговаривал, как шпана с окраины, несмотря на всю свою любовь к книгам и кино. Будем честными – мы все в том возрасте вспоминали эрекцию при слове «встать» и говорили, как шпана. Считалось, что так круче.

Обычно, когда мы собирались, Степа проходил какую-нибудь игруху на компе, а я сидел рядом и смотрел. Так у меня появились темы для общения с одноклассниками – по крайней мере, теми, кто увлекался играми. Книги тоже обсуждали, но гораздо реже. Обсуждали и девочек, конечно. Особенно учитывая, что некоторые их них демонстрировали чудеса акселерации. Да вот хоть Катька, отличница – уходила на лето ребенком, в восьмой класс пришла оформившейся женщиной (ну, так нам тогда казалось).

Появилась в классе новенькая, Лена – рыжая девочка с длинной косой. У нее на ранце была нашивка в виде лисицы. Лисой ее и прозвали. Потом упражнявшийся в словообразовании Дима Иванченко слепил имя и кличку в единое «Лисолена», из которого с его же легкой подачи получилось «Сисялена». Это было глупо, но неудивительно для девочки с самой большой грудью в классе.

Не учел Дима, что новенькая очень хорошо вписалась в девичью половину нашего юного коллектива. Потому однажды вечерком (а восьмой класс мы проучились на второй смене, заканчивали затемно, зато приходили к часу дня) три девчонки зажали бедного Димку в женском туалете и отпинали его каблуками – ну а что противопоставишь трем озлобленным подросткам? Так Дима лишился статуса заводилы и потихоньку перешел в когорту школьного среднего класса, где тусуются обычные незаметные парни – не лошки, но и далеко не «лидеры мнений».

Я был рад. Мне чудилось, что случилась она – вселенская месть. А Лену даже в кино позвал. Самое удивительное, что она согласилась. Деньги пришлось тырить из папиного кошелька, но оно того стоило – и пусть на «Спасе» хоть круглыми сутками вещают о том, как плохо воровать! Я даже, как взрослый, купил ей розу, которая была предусмотрительно забыта в кинотеатре, дабы не спалиться перед мамой – ну, знаете, мамы девочек очень опасаются за их честь.

Честь, разумеется, не пострадала. И даже так называемый первый поцелуй не случился. Но – между нами – ущипнуть я ее смог. Правда, вместо принятой в кино красивой пощечины получил локтем в бочину. После удара, решив, что с меня хватит, Лена продолжила со мной гулять как ни в чем не бывало. И удар-то был слабенький, формальный, что ли, – потому опять-таки, оно того стоило.

Жизнь налаживалась. Я сходил с девочкой в кино, я мог с ней периодически гулять, у меня появился какой-никакой друг – да, жизнь точно налаживалась. Вот только тьма донимала, как прежде. Я старался скрывать ее приходы – я не хотел больше к врачу.

А она являлась по вечерам, кроила меня на свой лад, и я переставал улыбаться. Тьма словно отбирала мою жизнь и тем продлевала свою. Она походила на тень, отчаянно цеплявшуюся за существование во плоти, существование здесь и сейчас. Давила меня, душила да все приговаривала утробным своим, тихим голоском:

– Я хочу, чтобы тебя не было. Чтобы ты никогда не рождался.

О, многие годы я засыпал под эту колыбельно-погребальную песнь, пока не спросил однажды – хрипло, едва слышно, боясь потревожить взрослых в соседней комнате:

– По… чему? Почему? Почему?!

– Ты отнял жизнь, – был мне ответ.

Я отнял жизнь. Чью?

В ноябре Степа сделал мне просто шикарный подарок – стопку журналов для взрослых. В несмышленую его башку каким-то чудом закралась догадка, что вообще-то у всех пацанов есть компы и выход в интернет, который таит в себе неограниченный спектр возможностей по поиску барышень и не только, а у его теперешнего друга с этим голяк. Лена, конечно, очень хорошая, но у Лены все самое интересное под одеждой, и в этом ее минус – так я тогда рассуждал.

Журналы старательно прятались мной в днище дивана, а сверху всегда были мои детские альбомы – на случай, если кто заглянет. Я засматривал глянцевые страницы до дыр на протяжении всей зимы, даже Лене один раз показал – та высказала свое «фи» касательно изображенных там процессов.

А по весне, десятого апреля, журналы пропали (я запомнил этот день хорошо, потому что на следующий оказался в больнице). Детские альбомы были на месте. Но под ними вместо гладенькой бумаги рука нащупала лишь деревянные доски старого дивана.

Папа мне в тот день странно подмигнул. Мама провела воспитательную беседу, бабушка сообщила, что у меня еще «не выросло».

Ближе к ночи тьма пришла снова. Ее руки цвета пережженного кирпича принесли нож и всадили его мне в ладонь. Не насквозь – откуда у слабой полутени силы проткнуть человеческую руку насквозь. Но порез вышел глубокий – кровь лилась не переставая, а сам я истошно выл.

Так, воя, с окровавленным ножом в руке я выскочил в большую комнату. Помню, бабушка закричала и схватилась за сердце. Папа с перекошенным от испуга лицом бросился отнимать у меня нож, хотя я не сопротивлялся.

В травме меня довольно быстро зашили.

До боли знакомый врач удовлетворенно диагностировал у меня расстройство личности и на две недели определил в клинику неврозов. Это была скука смертная. Пьешь таблетки, с них же дуреешь да все время лежишь – в окошечко смотришь.

В первую ночь моего там пребывания выпал снег. Да, случается, что и в апреле наступает зима. Мне почему-то представилось, как снег падает на мое лицо и закрывает глаза. В больнице кто-то плакал, кто-то спал. А я лежал и верил, что забуду свою боль. Или покину свой дом, замерзну и засну где-нибудь в пути, и меня отыщут рано утром и похоронят, чтоб глаза никому не мозолил. Я засыпал. Были тяжелые сны. А Лена меня заочно бросила.

6

Я в десятом. Нам составили расписание на первую смену, и наши шесть уроков закачивались ближе к двум часам.

Двадцатого апреля мы сидели со Степой за компом – он проходил «Биндинг оф Айзек», где персонаж рыдал в недрах подземелья и убивал монстров своими слезами, я вдумчиво наблюдал за пляшущей картинкой на экране.

Позвонил телефон.

Степа выругался, поставил игру на паузу и взял трубку (у него еще был стационарный). Через минуту он сказал:

– Тебя, – и протянул мне телефон.

Я знал, что звонят из дома. И отчего-то похолодел.

– Да?

– Ванюша. Ванюш, – на том конце провода явно не знали, как продолжить.

– Ну?

– Вань, ты приходи домой, ладно? Бабушка умерла.

И папа повесил трубку.

Я любил бабушку. И я ненавижу апрели.

Труп похож на что-то из воска. Бабушка лежала в церкви в середине помещения. Над бабушкой пел уныло священник. Над бабушкой трясли кадилом. А лоб у нее был сальный и блестел.

Я плакал. И страшно этого стыдился – мне чудилось, что так я совсем не взрослый. Взрослые принимают горе мужественно (так я тогда думал).

Потом бабушку все обходили и целовали в лоб. Мама сказала целовать через платочек, иначе негигиенично. Я не хотел через платочек. Поцеловал голый воск.

Мертвые на себя не похожи. Мне показалось, что в бабушке не осталось ничего знакомого. И я поверил, что душа существует.

Ночью выл.

7

В одиннадцатом классе выяснилось, что вступительные экзамены во всех университетах заменены на тесты. А это означало, что я могу сдать русский. А это означало, что я могу поступать, куда угодно, ведь с остальными предметами проблем у меня не было.

И родители принялись старательно проедать мой мозг вопросами профориентации.

Помню, мама позвала на кухню и заявила:

– Иди в наш политехникум. На матмех или физику. Сейчас дефицит инженерных кадров.

– Но я не хочу.

– Сам понимаешь, с твоим русским в гуманитарии тебе путь закрыт.

– Мама, я почти не допускаю ошибок. И есть еще время, чтобы научиться не допускать их совсем.

– Ну и куда ж ты собрался, умник?

– Я… – я не знал, что сказать, и ляпнул первое попавшееся: – На философский.

– Совсем дурак? Если тебе мозгов не хватает понять, я объясню. Мы плохо живем, потому что твой папа решил, что у него есть призвание. И теперь он журналист в занюханной газетенке. А я хотела бы хорошо жить. И хотела бы, чтобы ты хорошо жил.

– По телеку говорят, хорошо жить грешно, – попытался я сострить.

На меня глянули со странным презрением и ответили:

– Я, знаешь, грешный человек. Как и все мы.

В тот момент я ее почему-то ненавидел. А ближе к выпускному решил сбежать. Даже со Степой договорился, что сразу после окончания школы перекантуюсь у него с недельку. Ну, Степа-то за любой движ был. Заранее наплел что-то там своим родителям – уж не знаю, что именно. У него вообще родители были спокойные, как два танка.

Прошел единый экзамен. Отгремел выпускной.

На выпускном я целовался с Соней – была у нас такая девочка, невзрачная, но миловидная. Поговаривают, кто-то и не только целовался в праздничном угаре – мне, увы, не свезло, Соня оказалась скромной.

От пьянки было весело и была решимость. Я вернулся домой среди ночи (даже не помню, как дошел), собрал все необходимое – точнее, то, что мне казалось необходимым с учетом моего состояния. А потом отключился на полу.

Утром выяснилось, что похмелье – это когда тело дрожит и голову будто свинцом заполнили. Я почему-то был весь в синяках, с напрочь разбитым лицом. Папа принес минералку, перекись и пластырь. От перекиси лицо жгло.

Позже я перебрал свою бунтарскую авоську – две толстовки, зубная щетка, пустая бутылка шампанского, один носок. И вправду, полный набор для побега.

Позвонил Степе и сказал, что все отменяется. Степа вообще не понял, о чем я – ему, видать, было еще хуже, он больше выпил.

В общем, провалилась моя оборона. Пластмассовый мир победил, все дела.

Хотя поступил я все же по собственному желанию. Дефект, преследовавший меня с детства, в конечном итоге определил мой выбор – детская психология. Говорят же – в психологи идут те, кто хочет разобраться в собственных заморочках.

Меня приняли в университет в другом городе. Жил я в студенческом общежитии, то есть в каком-то смысле побег все же удался. Я был зол на родителей – зол за то, что они не верили ни мне, ни в меня. Тьма пропала на несколько лет.

8

Я выучился, остался в аспирантуре. Я вроде как перспективный научный работник, разрабатываю коррекционные курсы для детей с дисграфией. Мне теперь совсем не требуется корректор – пишу грамотно, и всякая буковка знает свое место. Недавно написал большую статью «Дефекты воспитания и их влияние на неполную социализацию» – опубликовали в журнале ВАК.

Я много лет не виделся с родителями – пока не узнал об их разводе.

Папа опять женился – выяснилось, что есть женщины, которых устраивают журналисты из занюханных газетенок. Я, кстати, познакомился с его новой женой, когда приехал в родной город, – она приятная.

А потом предстояла встреча с мамой. В детстве не замечаешь многого. Например, оказалось, что мы жили в плохом районе. В детстве этот набор серых пятиэтажек казался вполне себе симпатичным.

Я шел к родному дому с чувством тревоги. Ибо где память – там слеза.

Мама стала седая и серая, что те пятиэтажки. На лицо осунулась, руки у нее загрубели пуще прежнего, хотя и раньше были не очень – от домашней работы.

Обняла скупо, будто и не рада.

Мы сидели в моей старой комнате – там теперь столик, можно попить чай. Обои прежние – до сих пор на них красуется мой кривенький чебурашка, одно ухо больше да кривее другого.

– Знаешь, мою научную статью в журнале опубликовали, – говорю я. – С конференций не вылезаю.

– Ну, – строго отозвалась мама. – А с деньгами-то чего? Без них ведь не жизнь.

– Я на своем месте. Это главное.

– Ой, сын. Лучше бы меня тогда послушал. Зайди на любой сайт с вакансиями – посмотри, какие там зарплаты у инженерных кадров.

Она немного помолчала и продолжила с какой-то виноватой интонацией:

– Ты был злым ребенком. Трудным. Этот еще твой дефект. Орал все детство, будто тебя режет кто. Но я действительно хотела, чтобы у тебя все получилось. Не так, как у нас с отцом. А ты что? Приезжаешь и выдаешь – я, мол, почти пошел по его стопам!

– Я был трудным?

– А легких деток разве таскают к психиатрам?

Чебурашка со стены глядит на меня не отрываясь.

– Ты был непослушным.

– Правда? И ты всерьез считаешь, что этот рисунок на стене… что… – я заговорил неровно от волнения. – Испорченные обои стоят шрамов у меня под глазом?!

– Ты меня тоже тогда оцарапал. Весь локоть разодрал.

Она замолчала.

Тьма.

Ть. Ма.

Мать была необъятной глыбой из мягкого тумана. Она перемалывала меня, как глину, вкладывала в мою бедную голову не мои мысли, заставляла хотеть то, чего я не хотел. Я не видел глаз, не знал лица, но помню, что у нее были руки цвета пережженного кирпича. Эти руки тянулись ко мне, липли к трясущемуся телу и искали горло, чтобы… чтобы что, мама?

Яков Пешин

Хлам

– Я тебе говорю, она сама его съела.

Отец указывал пальцем на собаку. Рита, лабрадор, сидела в углу комнаты и виновато мела хвостом. Вся морда животного была перепачкана в чем-то красном.

– Ерунды не говори! Это лабр, а не ротвейлер, – резко ответила мама.

– Да какая разница кто? Инфантицид в природе – рядовое явление. – Мужчина опустил руку и зло, свысока смотрел на жену, которая упрямо не желала принять очевидное. – Как же мне надоела вся эта звероферма.

Отец привык оставлять последнее слово за собой, поэтому, не дожидаясь ответа, быстрым шагом направился в кухню.

– Мам, – негромко позвал Андрей.

– Ты почему еще не спишь? – раздосадованно напустилась та на сына. – Иди в свою комнату!

– Мам, это не Рита.

– А? Знаю. Твой папка просто ее не любит. Иди спать.

– А куда щенок пропал?

– Да откуда я знаю? Может, за дверь выбежал. Может, прячется где-то.

Щенков в доме было четверо, пока один из них не пропал. Малышей еще не привили и не водили на улицу. Спохватились только под вечер, что одного не хватает, и тут к родителям вышла недавно родившая Рита. С перемазанной чем-то красно-бурым мордой. От дружелюбной собачьей физиономии исходил специфичный, устойчивый запах крови. Разразился скандал.

В старой, давно не видевшей ремонта квартире мама решила разводить лабрадоров. Это был первый приплод. Щенки продавались не слишком хорошо, но родители воспринимали их как имущество, и пропажа повергла женщину в гнев.

– Иди умойся и марш спать, завтра в школу. – Андрей поднялся с дивана. – Нет, стой. Ты в комнате убрался, я тебя просила?

– Ага.

– Убрался? Или снова под «чебурашку» все закинул?

Диван «чебурашка» всегда находился в разложенном состоянии. Стоял он у стены и не просматривался насквозь, что позволяло швырять под диван все, что лень было донести до мусорки и что не помещалось в ящиках.

– Убрался.

Она знала, что сын врет. Но дома из-за большого количества животных и вечной занятости членов семьи всегда был беспорядок. Бороться с ним не хватало ни сил, ни времени.

– Ладно, иди.

Андрей поплелся в ванную по узкому коридору. Не особо старательно почистил зубы, плеснул водой в лицо, рассматривая в треснувшем зеркале прыщик на подбородке. Возвращаясь, увидел, как отец мешает сахар в кофе, глядя в окно. Ложечка постукивала о стенки чашки. Мальчик прошел в свою комнату и улегся на диван, стоящий у стены. Зашла Рита, открыв носом дверь, улыбнулась своей перемазанной мордой и улеглась на полу.

Ему было одиннадцать, Риту он получил в подарок еще совсем мелким, а потом оказалось, что у мамы были свои планы на ее счет. Он не верил, что лабрадор-ретривер могла сожрать щенка. Рита была заботливой мамашкой и совершенно безобидным существом.

«А в чем тогда у нее морда?»

В комнате было темно, неуютно. Из форточки дуло. Андрей закутался в одеяло, прикрыл глаза и задумался.

«Куда же мог исчезнуть щенок? Вот был бы Тихон рядом, он бы точно что-то подсказал… Но он тоже пропал».

Тихон исчез около года назад. Прямо из его, Андрея, комнаты. Андрей отлучился принести чипсы и бутерброды с вареньем, а друг в это время испарился. Дома они были втроем: Тихон, Андрей и папа. Отец тогда пожал плечами и сказал, что друг только что ушел. С тех пор паренька никто не видел.

А на следующий день пришла полиция. Долго допрашивали их обоих, папа клялся, что лично закрыл за другом сына дверь, но те не отставали. Андрей старался подслушивать всех, кто тогда заходил к ним домой, и так узнал, что в городе уже давно пропадают дети. Потом, правда, возвращаются – зареванные, забитые. Только Тиша так и не вернулся.

Отца пару месяцев таскали в полицию – в чем-то подозревали, но ничего доказать не смогли. Отношения в семье были напряженные, мама часто плакала. Успокоилась, только когда оказалось, что другие дети папу не опознали.

Из-под дивана раздался шорох. Рита вскинула морду, ее глаза в темноте влажно поблескивали. Шорох повторился, и лабрадор, встав на все четыре лапы, медленно попятилась, уперлась задом в стену и смешно присела.

Стало тихо. Андрей приподнялся в постели, весь превратившись в слух. Он смотрел на собаку, пытаясь понять, насколько сильно она встревожена. Рита потихоньку улеглась, но к дивану больше не приближалась. Мальчик улегся, пытаясь еще что-нибудь расслышать, но шорох не повторился, и Андрей уснул, думая о том, что надо завтра попробовать найти щенка. Может, малыш как раз под кроватью и прячется. Только почему тогда испугалась собака?..

Ему всю ночь снился пропавший друг. Серьезный и собранный, как всегда, Тихон пытался что-то объяснить приятелю. Потом приснился отец, на которого Тиша обвиняюще указывал пальцем. Когда Андрей открыл глаза, он едва не заорал от неожиданности: папа сидел возле дивана и что-то под ним рассматривал.

– А, проснулся, – сухо поприветствовал он сына. – Ты в курсе, что у тебя тут творится? Черт ногу сломит. Чтобы сегодня-завтра мне этот хламник разобрал, ты понял?

– Угу.

Ничего разбирать, конечно, Андрей не собирался. Он надеялся, что папа заработается и попросту забудет о своем требовании.

В комнату без стука вошла мама и торжествующе провозгласила, держа в руках большую пустую миску:

– Печень!

Отец с сыном уставились на нее.

– Эта овца, – кивнула на лежащую в углу Риту мама, – открыла холодильник и с нижней полки умяла печень. – Несмотря на проступок животного, женщина не выглядела рассерженной. – Так что никакого щенка она не ела. Ищите, если не убежал, значит, застрял где-то. И если он там задохнется и помрет, убирать будете сами.

Отец молча встал и, отодвинув жену плечом, вышел из комнаты.

– Как будто прям надеялся, что это Рита сделала, – покачала головой мама. – Вообще не умеет ошибки признавать. – Затем она переключилась на Андрея. – Ты зачем наврал, что убрался? Даже под диван все свалить не удосужился. Чтоб сегодня же разобрал мне весь этот… сынарник! – Она вышла, хлопнув дверью, и добавила из-за нее: – И давай быстрее, тебе в школу к первому уроку.

Кое-как заправив кровать, Андрей умылся и сел завтракать. Мама собиралась на работу, отца не было видно.

«Что он делал около моей кровати? Искал щенка?»

Простой ответ напрашивался сам собой, но не приносил спокойствия. По дороге в школу мальчик старался убедить себя в правильности предположения, но пропавший Тихон из сна продолжал уверенно тыкать пальцем в его, Андрея, папу. Андрей настолько ушел в себя, силясь припомнить все детали сна, что не заметил, как прошел мимо школы. А когда сообразил, решил не возвращаться.

Прогуливал он редко, но такое случалось. Если повезет, классная не станет звонить родителям, если нет… ну и ладно.

Он обогнул школьное здание с торца и направился к озеру. Они с Тихоном часто там гуляли. В будни людей почти не было, особенно если зайти глубже по старой набережной. После школы подростки шли сидеть над заболоченной заводью, рассматривать лягушек, о чем-то спорить и строить множество невыполнимых планов. А теперь Андрей сидел тут один.

Или нет?

За спиной послышался шорох. Мальчик замер. До ближайшего людного места было далеко, не добежать. Может, это бездомный? Они порой тут встречались, приходили со свалки, собирали алюминиевые банки и бутылки, оставшиеся после выходных.

Андрей боялся обернуться. Все стихло, но когда он уже собрался выдохнуть, звук повторился. Не выдержав неизвестности, паренек все же вскочил, но никого не увидел. «Помнишь, что рассказывали о маньяке? – услужливо шепнул внутренний голос. – Не самое лучшее время бродить в одиночку. Тебя даже не хватятся – родители думают, ты в школе. А классная… может и не позвонить им».

На сей раз одиночным шорохом дело не ограничилось. Нечто большое притаилось в кустах и сидело там, нечто, ворующее маленьких детей и щенят лабрадора и утаскивающее их на свалку. Куда же еще?

Андрей сжал кулаки. Он кожей чувствовал чужой взгляд, ощупывающий с ног до головы. Затем кусты снова зашуршали. Из них появился крупный бродячий пес, лениво осмотрел школьника и, поняв, что угрозы тот не представляет, побрел по своим делам.

Теперь оставалось только развести руками и посмеяться над собственными страхами. Надо же было так себя накрутить. Но сделать все это Андрей не успел: он услышал громкие голоса и со стороны, куда ушла собака, вывалилось двое старшеклассников.

Этих двоих Андрей прекрасно знал и в школе старался держаться от них подальше. Дима и Рома – высокие, худые, похожие, как близнецы, и вечно задиравшие младших. Обычно они отделывались выговорами – отец одного занимал высокий пост в полиции, а у второго был каким-то крупным чиновником. Впрочем, до сей поры дальше затрещин и мелкого вымогательства дело не доходило.

– Ну и, короче, он мне говорит: еще один скандал, и, короче, хрен тебе, а не выпускной. Можно подумать, мне этот сраный выпускной нужен, – с губ Романа сорвался издевательский смешок. – Я лучше с Динкой на шашлыки съезжу на дачу.

Андрей попятился, но было поздно. Дима его заметил.

– О, гляди-ка, тут занято, – хмыкнул он. Его приятель замолк и только тогда увидел мальчика.

– А, так это сынок того хмыря, что к нам приходил лекцию читать про поступление. Эй, профессорский сынок, че забыл тут?

– Просто гуляю, – буркнул Андрей, пытаясь решить, стоит бежать или еще рано. – Уже собирался уходить.

– Стопэ, стопэ, – остановил его Рома. – А это ж твой друган год назад кони двинул?

– Да не кони он двинул, а пропал. Без вести, – фыркнул более осведомленный Дима. – Папашку этого мелкого еще подозревали, что это он детишек по подвалам… того.

– Я-асно.

Андрей молчал. Над ним не так уж часто издевались в школе, и привычка не успела выработаться.

«А что, если не зря подозревали?»

– Школу, значит, прогуливаем, – Рома обошел его со спины и взял за плечи. – Ну, тогда деньги на завтрак тебе не нужны. – Его приятель вывернул карманы школьника и сгреб мятую сотню. У этих двоих водились деньги, и побольше, чем у Андрея, но им нравилось отбирать мелочь у младших.

Мальчику было страшно. Он знал, что упыри могут и подзатыльник отвесить, и извалять в грязи, и отобрать и испортить вещи. К счастью, на сей раз у хулиганов настроение было меланхоличное.

– Пшел отсюда, – лениво проговорил Дима, и Андрей, вывернувшись из пальцев Романа, припустил прочь, ненавидя себя за то, что не может уйти с прямой спиной, неспешным, уверенным шагом.

Впрочем, когда у тебя только что безнаказанно отобрали сотню, что еще остается.

Подходя к дверям квартиры, Андрей знал, что там никого, кроме Риты и щенков. Родители уже наверняка ушли на работу, так что до вечера можно не дергаться.

Собака встретила его радостным одиночным лаем, но в комнату Андрея идти отказалась и села в дверном проеме. Подросток швырнул портфель на пол и упал на диван.

Интересно, были бы Рома и Дима такими наглыми, если бы не дружили? Наверное, да, учитывая, кто их отцы. И все же дружба упрочняла их уверенность в себе. Когда за плечом стоит друг, никакие шорохи не страшны.

Меж тем, под диваном снова отчетливо зашуршало. Рита заскулила, втягивая мягкими ноздрями воздух, и шумно вздохнула, но не ушла. Андрей сел, подобрав под себя ноги, прислушался, но звук не повторялся.

«Может, мыши завелись?»

Почему Рита боится мышей, ему в голову не приходило. Лабрадор вообще не отличалась храбростью, весь ее характер был создан, чтобы вызывать умиление.

Вот если бы рядом был Тихон… они, конечно, не смогли бы дать отпор старшеклассникам. Но если у кого-то рядом тоже отобрали сотню, чувствуешь себя не таким оплеванным. Они могли бы сейчас сидеть и выдумывать разные мерзкие прозвища врагам, говорить друг другу, что не стукачи и не побегут жаловаться родителям, а потом отвлечься и рисовать карту выдуманного мира или играть во что-нибудь на компьютере.

Они могли бы просто молча размышлять каждый о своем, но не в одиночестве.

«Надо найти его. И его, и щенка».

С чего начать, мальчик не знал.

«Это его отца подозревали» – вспомнились слова одного из парней. Но почему полиция так в него вцепилась?

Вроде как папа последним видел Тишку, когда тот выходил из их квартиры. Куда сбежал друг, не сказав Андрею? Ведь он только вышел за бутербродами.

Последнюю неделю Тихон был еще тише обычного. Он все о чем-то думал, мог посреди разговора начать прислушиваться к окружающим звукам, недоговаривал. Вообще-то он всегда был «в себе», но тут, казалось, вовсе потерял связь с реальностью и сделался каким-то нервным, боязливым и вместе с тем сосредоточенным.

Они всегда делились друг с другом, но в этот раз Тихон ни о чем не рассказал. А после и вовсе исчез. Может, просто не успел рассказать?

Мальчик закрыл глаза, пытаясь придумать, что могло тревожить приятеля накануне исчезновения. А потом вспомнил один их совместный вечер – за пару недель до пропажи.

Тогда они вместе смотрели телевизор – какой-то боевик. Родители Андрея были дома, стрелки часов приближались к половине десятого, и пора было расходиться.

– Проводить тебя, Тиш? – поинтересовалась мама. – Уже поздно.

Тихон жил на соседней улице.

– Да нет, спасибо, теть Жанн. Я дойду, – отозвался он, натягивая на ноги кроссовки. – Тут недалеко.

– Ну ты хоть матери позвони, пусть она тебя встретит. А то мы будем волноваться.

– Она на работе уже, – улыбнулся Тиша. – Ночная смена.

Андрей перетаптывался с ноги на ногу.

– Может, я его провожу? – с надеждой спросил он.

– Ну конечно. А тебя потом кто проводит?

– Я могу остаться с ним ночевать.

– Еще чего. Вам завтра в школу обоим. Игорь! – позвала она отца. – Проводи Тихона домой.

– Я только с работы пришел, – отозвался недовольный мужчина.

– Ну тогда я сама. – Поджав губы, мама ушла переодеваться.

– Ой, слушай, я свой портфель забыл, – спохватился Тихон. – Принесешь?

Андрей кивнул и вернулся в комнату. Он обшарил все углы, заглянул под стол, но ничего не нашел.

– А ты где его оставил?

– В твоей комнате же.

– Что-то не могу найти.

Тихон примолк.

– А под диван смотрел? – негромко спросил он.

– А чего ему под диваном делать? – удивился Андрей.

– Дай я посмотрю. – Не разуваясь, приятель вошел в комнату и опустился на колени около дивана. Он вглядывался в темноту поддиванья с десяток секунд, а потом попросил:

– Дай линейку.

Андрей подал ему линейку, и Тиша быстро сунул руку в темноту, поддел за ручку портфель и вытащил. Тот был весь в хлопьях пыли. Тихон выпрямился, они оба повернулись к выходу и увидели, что в дверях стоит отец Андрея.

– Пойдем, я тебя сам провожу, – проговорил он и, еще пару секунд посмотрев на мальчиков, пошел в прихожую обуваться.

Они оделись, и отец буквально вытолкал Тишу в коридор. Когда хлопнула входная дверь, вышла мама.

– Вот обязательно было дождаться, пока я соберусь, и пойти самому, – раздраженно сказала она. Затем, нахмурившись, вернулась к себе, снова надела халат и ушла мыть посуду.

Отец вернулся спустя полчаса и лег на диван.

Ничего особенного в тот вечер не произошло, но Тихон на следующий день пришел в школу еще более хмурый, чем обычно, и весь день отвечал невпопад. Потом вроде бы его отпустило, но замкнутость и некая отрешенность никуда не ушли. И все последующие дни, кроме последнего, он старался уходить до того, как вернется отец Андрея…

«Может, они поссорились? Но из-за чего?»

Напрямую спросить папу Андрей не решался. Он чувствовал, что нужно действовать аккуратно. Подросток не представлял, чем отец мог бы обидеть его лучшего друга, но сама мысль об этом вызывала страх. Буквально окутывала опасностью.

Папа отличался раздражительностью, легко мог вспылить, хотя никогда не был жесток с семьей. Но распространяется ли это на других людей? И почему он все-таки вызвался в тот раз проводить Тишу сам?..

Вопросы, один за другим, повисали в воздухе. Звенели, требуя найти на них ответы. Ответов не было.

День прошел бесполезно. Мальчик не мог найти себе занятие и маялся, не зная, куда себя деть. Вечером вернулись родители, все трое сели за стол. Разговаривать во время еды у них было не принято. Никто не спрашивал «как прошел день» и тому подобное. Отец включил телевизор.

Андрей ковырялся в тарелке с пюре, не особо вслушиваясь в болтовню ведущей, пока мама не кивнула в сторону экрана:

– Поймали наконец-то, значит.

Мальчик поднял глаза и увидел, как двое полицейских выводят на лестницу согнутого в три погибели человека. Тот выглядел безобидно: парень лет двадцати трех, в очках, аккуратно причесанный и похожий на прилежного студента какого-нибудь столичного вуза. Взгляд у него был пустой, светлый и казался бы безжизненным, если бы не плескавшаяся на дне зрачков злоба.

– Надо же, молодой какой, – покачала головой мама. – И уже такая сволочь.

На экране появилась телеведущая:

– Подозреваемого Рената Петрова взяли с поличным в его собственной квартире после звонка бдительных соседей, заметивших, что юноша привел к себе незнакомого мальчика. Известно, что с ребенком работают психологи. Подробности о его состоянии пока не сообщаются.

Девушка взяла паузу, набрала в грудь воздуха и продолжила:

– В данный момент подозреваемый сознался в девятнадцати похищениях. Как известно следствию, все дети вернулись к родственникам, кроме одного мальчика – Тихон Серебряков до сих пор не был найден. Виновен ли Петров в его исчезновении? Ответ на этот вопрос пока неизвестен.

«Девятнадцать мальчиков. Все они вернулись домой, кроме Тихона. Получается… он двадцатый? Может, этот человек убил его и не хочет признаться, или он вообще не связан с пропажей Тишки?»

– Эй, – мама одернула его за рукав. – Доедай и иди делай уроки, если еще не доделал.

– Я уже, – мрачно ответил Андрей и встал из-за стола.

– Ничего и не поел толком, – разочарованно вздохнула мать. – А с тобой что? – она обернулась к отцу. Тот сидел с куском сосиски на вилке и смотрел куда-то перед собой.

– Да нет, ничего. Просто задумался, – откликнулся мужчина и отложил вилку.

– Странные вы сегодня какие-то, – покачала головой женщина. – Невкусно, что ли?

– Вкусно. Просто устал, – практически хором ответили отец и сын. Андрей замолчал и ретировался в свою комнату.

Он не стал включать свет, лег на диван, рассматривая потолок. Виноват или не виноват злополучный Петров? Тихона не нашли, и вряд ли маньяк где-то держал его живым. С другой стороны, тела не нашли также, и если тот человек все же не похищал друга, может Тишка все еще жив. Где-то, откуда не может выбраться.

Андрей незаметно задремал, забыв умыться и почистить зубы. Душная усталость навалилась на него, и дрема перешла в тяжелый, глубокий сон.

Когда мальчик открыл глаза, часы на полке показывали два ночи. Видимо, мать не стала будить и заставлять умываться. Через открытую форточку он слышал, как неподалеку от дома поезд выезжает с вокзала. Мерный металлический стук колес успокаивал. Андрей снова прикрыл глаза, когда сквозь монотонный ход вагонов услышал шорох. Он раздавался очень близко, из-под дивана, на котором лежал подросток.

Поезд прошел, и кроме шороха стало отчетливо слышно тихое постукивание. Кто-то стучал по нижней стенке дивана. Андрей почувствовал, как страх комкуется в животе, дорастает до легких, заполняет их и копится в горле. Он хотел вскочить, но не мог пошевелиться.

Стук затих, и нечто стало выползать из-под дивана. Оно ползло с трудом, преодолевая сантиметр за сантиметром по полу, шумно сопя и пофыркивая, будто нос был забит пылью или землей. Андрей не мог видеть это существо, но он слышал, как пальцы царапают ламинат. Единственное, что смог сделать подросток – открыть глаза. Тело перестало его слушаться.

И тогда он увидел, как жуткий гость встает возле его дивана. Невысокая темная фигура отчетливо выделялась в полумраке комнаты в свете фонаря, горящего за окном. Худые руки коснулись края дивана – это был Тихон.

Как-то Андрей смотрел передачу про трупы, найденные в болоте и прекрасно сохранявшиеся там сотни лет. Тишка был на них чем-то похож. Почерневшая, словно помятая, кожа плотно обтягивала кости. Он весь был покрыт пылью и каким-то мусором, пыль застряла в волосах плотными клубками. Мертвый Тишка открыл рот, и из него выполз крохотный паучок, заполз на голову и затерялся в прядях челки.

Закричать не получалось, да Андрей толком и не пытался. Он, как загипнотизированный, смотрел на друга – или то, что выглядело, как друг. Тихон поднял руку и молча указал пальцем под диван.

– Не понимаю, – одними губами прошептал Андрей. Тишка смотрел на него высохшими, залепленными пылью глазами – кажется, разочарованно. – Объясни…

Мертвый друг еле заметно покачал головой. Затем стало очень тихо, и в этой тишине из-под дивана раздался слабый задыхающийся скулеж.

– Он… знает… – губы Тихона не шевелились, звук шел откуда-то из ссохшейся глотки. – Он… знает… что его… не съели… то, что под диваном… душит… только… потом… ест.

– Что? – просипел Андрей. – Что это?

– Хлам, – был ответ.

И Андрей, наконец, закричал, поняв, что это не сон.

Вспыхнул свет, в комнату вошла мама.

– Вставай и иди умойся, пока совсем в ночь не ушел.

Андрей невидящими глазами смотрел на женщину, затем перевел взгляд на часы. Было десять часов вечера.

Проснулся рано утром совершенно разбитый. Когда Андрей выполз из комнаты, мама уже поставила чайник и собиралась на работу. Отец спал – у него сегодня был выходной.

– Ты чего как рано вскочил? – негромко спросила женщина.

– Не знаю. Голова болит, – пожаловался Андрей. Он уже не был уверен, что ночной кошмар не был просто сном. – Сейчас температуру смерю.

– Ну, давай.

Градусник показал тридцать семь и пять, и в школу решено было не ходить. Пока мама одевалась и красилась, Андрей вернулся к себе и присел на корточки возле дивана.

Там царила густая, пыльная темнота. Взяв телефон и включив на нем фонарик, мальчик заглянул в нее – за многие месяцы «уборки» там скопился разный мусор: старые тетрадки, сор, фантики от конфет и жвачек, даже валялась скукожившаяся кожура от банана. Мятые картонные коробки, старые игрушки, рваные джинсы и пыль. Огромное количество пыли. Но – ничего криминального, обычная свалка в комнате человека, который не привык нормально убираться.

Мальчик вздохнул и сунул руку в подсвечиваемый угол. Поворошил коробки, нашел какие-то старые тряпки. Пару раз он чихал от пыли, поднявшейся к лицу, но упрямо что-то пытался отыскать в груде мусора и… нашел.

Нечто странное свет фонарика выхватил на одной из тряпок. Взяв ее за край и вытянув из-под дивана, Андрей увидел маленький, высохший труп крохотного лабрадора. Тело почему-то не разложилось, скорее – мумифицировалось. Крохотные глазки были зажмурены, рот приоткрыт. Щенок был покрыт пылью.

Андрей вышел в коридор. Мама красила губы.

– Мам, – чужим голосом проговорил он. – Я нашел щенка.

– Где? – удивленно спросила она.

Мальчик кивнул в сторону своей комнаты. Войдя, женщина застыла на месте.

– Ох, господи.

Она сморгнула.

– Иди разбуди отца. Пусть вынесет… его.

Подросток, как сомнамбула, отправился выполнять требование матери.

Папа завернул трупик в тряпку, на которой тот лежал, спустился на первый этаж и вернулся уже с пустыми руками. Мама на прощание поцеловала сына в макушку и, видя, что тот в шоке, мягко пообещала:

– Я вечером вернусь, принесу тебе торт из нашего кафе, ты же его любишь. Постарайся… постарайся сильно не переживать. Наверняка, он просто уснул и не проснулся.

Андрей не поверил, но машинально кивнул. Он крепко обнял маму и отпустил, лишь когда она напомнила ему, что уже опаздывает.

Дверь за ней закрылась, и мальчик вернулся в свою комнату. Его телефон с горящим фонариком лежал на полу. Андрей поднял его и, зайдя в «Контакты», нажал на строчку из нескольких угловатых букв и одной округлой.

«Абонент временно недоступен, пожалуйста…»

Сбросил. Бесполезно пытаться звонить Тихону, он не ответит.

– Наверняка, он от пыли задохнулся. Ты вообще у себя под диваном не убираешься.

Мальчик едва не выронил телефон. Обернувшись, он увидел стоящего в дверях отца и невольно отступил на шаг. Папа смотрел равнодушно, если не враждебно.

– Чтоб сию минуту все оттуда выгреб. Все равно дома остался.

– У меня температура, – пробормотал школьник.

– Не настолько высокая, чтобы бездельничать весь день.

– Тридцать семь и пять.

– Тоже мне, температура, – мужчина хмыкнул. – В общем, ты слышал, что я сказал. Переоденься, собери весь мусор под диваном, сложи его и протри пол.

Отец ушел в гостиную, закрыв за собой дверь. Андрей медленно, словно лунатик, надел домашнюю одежду и сел рядом с «чебурашкой». Из темноты не доносилось ни звука. Лезть туда руками второй раз ему не хотелось, мальчик принес из ванной швабру и попытался поворошить свалку ею.

Он просунул щетку глубоко, в самый темный угол, и потянул на себя, чтобы выгрести всю кучу сразу, но не смог. Швабра застряла. То ли она за что-то крепко зацепилась…

«За что бы?»

…то ли кто-то ее держал.

Выпустив ручку швабры, подросток отполз назад. Швабра спокойно лежала на полу и не шевелилась.

Может быть, все-таки зацепилась за отошедший плинтус.

Включив фонарик, Андрей полез под диван. Свет рассеял темноту, и мальчик увидел, что щетка и впрямь зацепилась за край плинтуса. Он шумно выдохнул, подняв клубы пыли. В дальнем углу подросток увидел кучу тряпья – он не мог вспомнить, чтобы закидывал туда эту рухлядь. Тряпки покрывали странные темные пятна. От них шел неприятный, привязчивый запах.

Рядом лежал бесформенный темный предмет. Присмотревшись, Андрей узнал старую отцовскую шапку. Затем он заметил, что ворсинки на ней едва заметно двигались: в шапке кишмя кишели личинки моли. К горлу подкатила тошнота, и мальчик начал ползти назад, чтобы выбраться.

Что-то схватило его за руку, телефон выпал на пол фонариком вниз. В ту короткую секунду, пока он был еще в пальцах, Андрей успел заметить черную, сухую от пыли руку. Он вспомнил Тихона, приходившего ночью – и понял, что сейчас это был не он. Сейчас то же, что утащило Тишку, вцепилось в запястье самого Андрея.

– Папа! – что есть сил завопил мальчик, барахтаясь в пыли, которая забивала ему нос и рот. – П-а-апа-а-а!!!

Он услышал шаги, дверь комнаты распахнулась – но это был не отец. Рита, преодолев свой страх, подбежала к дивану и вцепилась зубами в штанину паренька, пытаясь вытащить его и упираясь для этого всеми четырьмя лапами.

Ее когти царапали ламинат. Лабрадор молча, упрямо тащила Андрея на свободу, но то, что держало его, не собиралось уступать. Наконец собачья преданность перевесила: хватка твари из-под дивана ослабла, из мрака послышался глухой, злобный вздох. Андрей почувствовал, как его вытягивают, сантиметр за сантиметром.

Тяжелые шаги – такие знакомые шаги отца, звук удара и жалобный скулеж Риты, а затем – треск предательски рвущейся штанины. Ткань расползлась, и Андрей остался лежать под диваном на две трети. Он хотел было рвануться и выползти, но не успел: его с новой силой схватили за запястья, утаскивая в душную, пыльную темноту.

Пыль окутала мальчика плотным коконом, забилась в легкие, глаза, ее затхлый вкус он ощущал на языке. Он не мог видеть, но чувствовал, как вокруг копошатся личинки. Затем стало совсем темно, и Андрей потерял сознание.

Прежде чем его начнут искать, пройдет весь день. Вернется с работы мать, которая от отца узнает, что «больной» Андрей ушел гулять без разрешения. В девять вечера она забеспокоится. В одиннадцать позвонит в полицию.

Опрос ничего не даст, камера не зафиксирует Андрея выходящим из подъезда, будет проведен обыск во всех квартирах, в первую очередь – в квартире семьи пропавшего.

Но полицейские не найдут ничего, кроме кучи хлама под старым «чебурашкой», в котором будет обнаружен телефон мальчика с включенным фонариком. Последний исходящий – пропавшему другу.

И смс с номера уже год числящегося пропавшим Тихона Степанова.

Хлам душит. И только потом ест.

Дмитрий Николов

Теремок

Строфы ложились на листок нервные и неровные: буквы прыгали, строчки шатались пьяными, не умея держать строй. Так сверху выглядит парад пацанвы на курсах НВП. Миша перечитал и грубо, продавливая бумагу практически насквозь, зачеркнул все написанное сегодня. Не то. Но досада быстро сменилась успокоением. Мише одновременно хотелось и не хотелось дописать сонет, строфы которого давались ему с таким трудом.

Многочисленные чучела зайцев и лис пустыми и всевидящими глазами наблюдали за хозяином со стен.

Странно, он ведь никогда не писал стихов, даже не знал, что умеет. Теперь же Миша исправно садился каждое утро за стол и два часа, до будильника, выдавливал из себя новую строчку. Иногда ему не удавалась рифма, но чаще Мише казалось, что он упускает что-то существенное. За раз у него получалось написать не больше строфы, однако похвастаться новой строчкой можно было не каждую неделю. Иногда затишье длилось месяцами. Незадачливый поэт брал новый блокнот, куда переписывал уже сложенные строки, и, вырывая исчерканные листы один за другим, усердно старался приумножить свое богатство.

Сонет Миша не показывал никому. Да и кому было показать? Продавщице из ларька под домом? Безумной тете Маше, живущей этажом выше с сотней кошек, которую он считал единственно нормальной в этом молчаливом доме?

«Дом или домовина? – задумался Миша. Бабушка из Белоруссии, которую он практически не помнил, называла гробы „домовинами“. – Почему запоминаются такие глупости, а что-то по-настоящему важное ускользает? Или это, наоборот, и есть важное? В любом случае, если лежишь в гробу, то терять все равно уже нечего».

И тетя Маша нравилась ему тем, что жила вволю. Нет, ее терзало собственное безумие, навязчивые страхи, но на людях она, по крайней мере, не позволяла себе этой высокомерной серьезности. Сам Миша, завидуя ее свободе, не мог до конца отказаться от привычного уклада.

Он посмотрел на часы и решил не досиживать последние сорок секунд. Сгреб бумаги, прошел на кухню, где выпил стакан воды и, заглянув по дороге в сортир, направился в кабинет. Все это время за ним наблюдали стеклянные глаза – голубые лисьи и серые заячьи. Лисы и зайцы стояли попарно, замерев в одинаковых позах на многочисленных полках в каждой комнате, санузле и даже на балконе. Место на стенах катастрофически заканчивалось, но Миша старался об этом не думать.

В кабинете звериный дух, перемешанный с вонью бальзамирующих растворов, только усиливался. Мускусный животный запах, острые химические отдушки и травяно-сенной аромат создавали здесь особенную, почти колдовскую атмосферу. Десятки взглядов следили за каждым Мишиным движением, но он уже привык к этому.

На резной дубовой подставке, задрав лапу, стояло чучело крупного кота болотного окраса. Уже готовое, за которым должны были вот-вот приехать, но Миша для проформы все проверил еще раз: вспушил, где надо, где не надо – пригладил. Инструменты, блестящие медицинской сталью под стеклянным колпаком, таксидермисту сегодня были не нужны.

«Неужели и этот не подойдет? И не надоело ему?» – подумал уже приевшуюся мысль Миша и услышал звонок в дверь.

На лестничной клетке стоял вечно помятый Вадик. Одет будто с чужого плеча, волосы из-под шапки-петушка торчат нестриженные, сальные. Нос красный, выдает простуду, а глаза, как обычно, танцуют без остановки, лишь бы не встречаться с хозяйскими. Если бы Миша не знал его так долго, легко принял бы за наркомана.

– Привет. Готов кот? – проскороговорил Вадик.

Вопрос был риторический, Миша никогда не проваливал сроков. К тому же кота он держал наготове.

– Сам как думаешь?

– Мое дело не требует размышлений: забрал, отдал, комиссию с обоих получил, – гость шмыгнул носом на сквозняке, пытаясь изобразить улыбку, – все дела.

Таксидермист протянул чучело Вадику, тот носком боязливо наступил на порог и принял кота.

– Много еще ему надо? – Миша деланно насупился.

– Я же сто раз тебе говорил, – прошмыгал посредник, – что кот ему нужен один. Один! Понимаешь?

– Не понимаю. Не понимаю! Пусть тогда потрудится объяснить какой! Какой именно ему нужен кот. Расцветку я понял. Ему нужно, чтобы кот лежал, сидел или стоял, как статуя? Или его не устраивает цвет глаз? Или запах? Если дело в этом – я ничем помочь не смогу, пахнут эти ребята все одинаково.

– Он сам не знает, – виновато скривился Вадик. – Да и какая тебе разница? Ты ж на его котах состояние сделал, небось.

Миша и сам не понимал, на что он взъелся. Ему ведь на самом деле было плевать, для чего этому хероманту – так презрительно он называл про себя заказчика, промышляющего на доверчивых гражданах приворотами и порчами – Рукавицыну столько одинаковых чучел одинаковых же котов. Платит исправно, работа идет, как на конвейере. Мишу ведь тошнит не от этих котов, а от жизни собственной.

Вадик в свою очередь хотел спросить, для чего чучельнику столько одинаковых зайцев и лис, но вовремя осекся. Протянул пачку купюр.

«Специально мелкими отлистали, чтоб казалось внушительней», – решил Миша.

– Да, тут еще такое дело, – не спешил уходить Вадик, – помнишь Виктора Степановича? Ну, ты ему еще кабана и волка делал. Так вот, у него лиса свежая, не хочешь взяться? Он тебе доверяет.

По лицу Миши пробежала тень. Тонко чувствующий опасность, посредник сделал шаг назад, но предосторожность оказалась лишней. Таксидермист провел ладонью перед глазами, словно дворник скользнул по невидимому лобовому стеклу, и почти спокойно ответил:

– Ты же знаешь, лис и зайцев я делаю только для себя. Если захочет продать – куплю. Нет – пошел на…

– Понял, но вдруг что – ты в курсе. Через час встречусь с Рукавицыным и, если очередной кот не подойдет, вызову тетю Машу. А там уже вы с ней разберетесь.

– Добро, – Миша закрыл дверь прежде, чем Вадик успел попрощаться.

Час. Нужно занять себя. Лисы и зайцы закончились, очередной кот сдан, и искать спасения за дверью кабинета нельзя. Стихи. Миша подошел к столу и сложил буквы в слова, а следом и слова в строфы. Нет, писать решительно не хотелось. Кастрюля щей, наваренных вчера, обеспечит его едой без малого на неделю. Оставалась ката.

В детстве Миша занимался карате, но постоянные переезды по стране вслед за отцом-военным поставили крест на серьезных достижениях. Хотя, быть может, дело было вообще не в этом. Крупный от природы, Миша рос, как и многие «большие» люди, добрым. Слишком. В тренировочных боях он бил медленнее и слабее, чем нужно, а на соревнованиях – напротив, войдя в раж, мог запросто перегнуть палку, сломать соперника. Поэтому больше всего ему нравилось искусство ката. Выполняя на пустом татами последовательность блоков и ударов, можно было оставаться наедине с собой. Опасный завораживающий танец, где каждое движение отточено до предела. Шаг вбок – рука взлетает в верхнем блоке, тут же шаг вперед – и удар ногой в корпус, и так далее. А потом снова, и снова, и снова…

Порой обязательная зацикленность ката напоминала Мише его собственную жизнь. Изо дня в день одни и те же движения, похожая еда, даже сны похожие. Что и говорить о веренице котов. Единственным движением вперед были его стихи, его драгоценные строфы. В их отсутствие жизнь становилась окончательно невыносимой. Но строфы не шли.

Закончив ката, но так и не сумев отрешиться, сосредоточиться, Миша плюхнулся в глубокое старое кресло, которое нашла для него соседка на мусорке, отбив у залетных бомжей. Положив ладони на головы лисицы и зайца, заменявшие ему подлокотники, Миша наконец почувствовал покой. Так он сидел, закрыв глаза, пока не разразился лязгающим треском звонок телефона.

– Не подошел. Часа через два жди тетю Машу в гости, Рукавицын уже вызвал ее с подопечными на «примерку», будут преемника подбирать.

Миша не нашелся, что ответить, и Вадик, спокойно выдохнув, повесил трубку.

Тетя Маша заявилась ровно через два часа. Кот, которого она положила на столик в прихожей, на первый взгляд ничем не отличался от предыдущего. Крупный, болотного окраса красавец. Еще теплый. Миша знал, что коты умирают не своей смертью, но никогда не мог понять, что именно делает с ними Рукавицын. Никаких повреждений тканей, никаких следов отравления. Иногда чучельнику становилось жаль нового кота, но чаще всего он не задумывался ни на секунду.

Вот и в этот раз Миша сразу обернулся к соседке, пребывающей в обычном радостном настроении на грани нервного срыва. Глаза у тети Маши смотрели немного в стороны, отчего она становилась похожа на рыбу под паклей седых волос. Зубы кривые и редкие, слоистые ногти на узловатых пальцах. Приятного мало, конечно, но к внешности и к запаху кошачьей мочи, который увивался за соседкой, как какой-нибудь «Диор» за любовницей нувориша, Миша уже давно привык.

С тетей Машей разговаривать было трудно, она часто отвечала невпопад, словно специальная машина у нее в голове перемешивала влетевшие в уши слова в салат из букв и лишь потом отправляла в мозг. Даже когда она, казалось, понимала, о чем идет речь, ей не составляло труда в одно мгновение развернуться и уйти или попросту впасть в ступор.

– Я смотрю у тебя стая не меньше моей, – кошатница махнула в сторону чучел за Мишиной спиной.

– Как дела, теть Маш? – пропустил подколку мимо ушей таксидермист, принимая тушку животного.

– Пока не родила, – отчиталась соседка, но интонация ее была буднично-серьезной. Подумав, она добавила: – полюбила и дала.

– Как съездили к хероманту?

Тетя Маша посерьезнела.

– Перебирал опять харчами. Еле подобрали кандидата.

– Как подбирали-то? На вкус или на запах? – Миша пытался подражать соседке в ее полуабсурдной манере изъясняться.

– Нюхать не нюхает, но обмахивает бедных котяток своими амулетами, собака. – Тетя Маша, как ей и полагалось по призванию, не знала ругательств страшнее, чем «собака». – Потом бухтит на латыни себе под нос, будто я неграмотная и не понимаю ничего, да свечи жжет. Morituri te salutant, как говорится, – закончила соседка свою мысль неоднозначной сентенцией.

– Уколы не ставит? – хозяина не интересовали псевдооккультные игрища Рукавицына.

– Уколы у Коли, а Демьян шестой час пьян, – парировала тетя Маша, и Миша понял, что лимит вменяемых реплик старуха исчерпала.

Спровадив соседку, чучельник с облегчением принялся за кота.

За работой время шло быстрее, хотя течения его Миша совершенно не ощущал. Каждый день тень от фонаря за окном описывала дугу по стене кабинета, как гигантская часовая стрелка, отмечаясь на равнодушных мордах зайцев и лис, и все начиналось заново: строфы, коты и ката.

Когда шкура с кота была подснята, выделана, тщательно обмеряна и отправлена в засол, таксидермист принялся за каркас. Миша слышал, что за рубежом давно ваяют из пенополиуретана, но это было слишком далеко от их городка, словно в другом измерении, и наверняка дорого. К тому же куда самоучке до мастеров. Самому Мише было неизвестно, сколько он извел лисьих и заячьих шкур, пытаясь достичь желаемого результата. Зато теперь заказы прилетали даже из Москвы.

Котов же он изготовил не менее трех дюжин. Вначале особо не заморачивался: делал сидячими, как это принято, но потом, почувствовав специфичность требований заказчика, принялся экспериментировать. Нет, в этом не было азарта первооткрывателя, скорее – методизм взломщика сейфов, пытающегося разгадать шифр подбором комбинаций. Миша изображал котов сидящими, лежащими, застывшими в полупрыжке, потягивающимися, атакующими, дремлющими. Менялся цвет глаз, выражение морды, блеск носа, мимика.

Несколько раз абсолютно нелюдимый Миша порывался встретиться с Рукавицыным в надежде узнать необходимые приметы, однако тот упорно отказывался не только от встречи, но и от телефонного разговора. Тем же, что передавал от заказчика Вадик, можно было кормить только полных идиотов.

В этот раз чучельник решил довериться рукам. Лишь по прошествии нескольких недель, когда каркас был готов и обшит, а на обшивку шпаклевкой и мастикой были нанесены контуры будущих мышц, Миша понял, что получается у него черт-те что. Фигура будущего кота испуганно жалась к земле, но все мышцы ее были напряжены в готовности оттолкнуться от стола и прыгнуть до самого потолка. Следом таксидермист занялся челюстью, и когда она ощетинилась желтыми клыками, перешел к глазам.

В самом начале «чучельного» пути Миша использовал дешевый пластик, на который теперь без стыда не посмотришь, потом стал заказывать глаза у стеклодувов в Москве, но, чтобы успевать за потребностями хероманта, в конце концов сам освоил процесс. Глаза у него получались неидеальными, но от этого еще более живыми. Впрочем, пока что эта живость не помогала.

Намотав на проволочку нитку черного стекла, изображающую вытянутый кошачий зрачок, таксидермист над миниатюрной турбированной печью принялся накручивать вокруг белок, а точнее – желток. То давая остыть, то накаляя стекло, он выдул и сформировал округлое стекловидное тело, после чего пустил поверх мелкую симметричную рябь. Когда глаз был готов, не отдавая себе отчета, Миша пустил вокруг зрачка россыпь красных точек.

Получилось неестественно и зловеще. Работа была очевидно испорчена, но мастер махнул рукой – все равно и этого забракует – и сделал глазу пару-близнеца. Еще некоторое время ушло на изготовление когтей и носа.

Вадик больше не звонил и не предлагал ни лис, ни зайцев, хотя прежде это была внушительная статья его доходов. Миша знал, что шкуры тот берет по дешевке у местных охотников и наваривается едва ли не вдвое, но чучельнику было неохота ради денег суетиться и лишний раз выходить из дому. Когда-то давно он любил путешествовать, а теперь даже сходить в ларек за хлебом он мог попросить безотказную тетю Машу. В центре, на площади Ленина, Миша не был уже несколько лет. Прогулкой для него считалось открыть настежь окна во время исполнения ката. Иногда, мучась над очередной строфой, он забредал на балкон и «гулял» там. Так или иначе, но теперь у Миши оставались только однообразные рукавицынские коты, на которых укоризненно косились со стен другие обитатели рабочего кабинета.

В шесть часов вечера неизвестного чучельнику числа и месяца – мастер попросту забывал отрывать «просроченные» страницы календаря – кот был практически готов.

Миша аккуратно натянул шкуру на каркас, обшил фигуру, стараясь не смотреть на нее, чтобы не испортить интриги. Он был уверен, что Рукавицын отвергнет и этого зверя, но сам результат впервые за долгое время его интересовал. «Любопытно, а куда херомант девает всех ненужных котов? Не хранит же он их у себя в квартире…». Чучельник осекся, чувствуя, что ступил на край.

Кое-где добавив мастики, чтобы придать необходимую напряженность мимике, Миша вставил челюсть и, наконец, добрался до глаз, выглядевших так неестественно, что он с трудом поборол желание переделать очевидный брак. Вправив глаза, придал нужную форму векам, раскрыв их чуть шире, чем смог бы сделать это настоящий кот. Сделал несколько необязательных оглаживающе-вспушивающих движений и только тогда отошел от стола. Испытывая несвойственное таксидермисту со стажем волнение, Миша окинул взглядом застывшую на ореховом медальоне-подставке фигурку животного.

Кот получился настолько же неправдоподобным, насколько живым.

Передние лапы его практически лежали на подставке, откляченный зад, наоборот, поднимался вверх, словно одной частью тулова кот демонстрировал покорность, а другой готовился к дерзкому прыжку. Когти были полувыпущены, хвост напушен, как ершик, пасть ощерена, уши приплюснуты к черепу, спина изогнута высокой параболой, на которой дыбилась короткая болотистая шерсть. Но самое главное – глаза. Распахнутые настежь, будто иллюминаторы подбитого полыхающего линкора, завалившегося набок, они мерцали в предсмертной агонии, заранее зная, какая судьба уготована их владельцу. Они пульсировали отсветом невидимого пожара и кровью неизвестных мертвецов. Они рифмовались с обстановкой квартиры, с миром за окном, а главное – с самим Мишей…

Когда таксидермист пришел в себя и осторожно, неуверенно поднялся по стенке, по которой не так давно сполз, стол был пуст. Медальон стоял на месте, тускло поблескивая осиротевшими штифтами, куда совсем недавно были насажены кошачьи лапы. В голове у Миши гудело. Исчезновение кота его не то чтобы не удивило, но удивление отложилось на потом, как сигнал будильника. Успею, мол, испугаться, не до того сейчас.

Он вышел из кабинета и осел в подвернувшееся кресло. Руки привычно легли на подлокотники: правая – на череп лисицы, левая – на прижатые заячьи уши, и принялись поглаживать головы, будто те принадлежали живым зверям. На столе перед ним лежал раскрытый блокнот, где в обрамлении зачеркнутых набросков сверкали строфы. Над столом колыхались от сквозняка тяжелые занавески. Слева от них – выцветший плакат, на котором Брюс Ли в легендарном желтом костюме, вооружившись нунчаками, выполнял ката.

Миша вытянулся на кресле, влип в него, волосы приподнялись, почти ощутимо. Ужас плескался совсем рядом, но даже на грани срыва таксидермист успел подумать, что сейчас, замерев между вдохом и выдохом, сам похож на самое настоящее чучело. Строфа уже пришла, однако записать ее не получалось – руки были будто приклеены, шерсть под ними нагрелась, словно звери, которым она принадлежала, ожили. Мысль вызревала, проявляясь медленно, как нить накаливания в стеклянных трубках старых обогревателей-калориферов. Что его жизнь без этих чучел? Строфы и ката.

Ката и строфы.

Катастрофа.

Штора вспыхнула экраном, на который направили проектор Мишиной памяти.

Сначала изображение плыло, но, сфокусировавшись на двух лицах, обрело четкость и, заслонив собой весь мир, приклеилось к глазам.

Сперва женщина. Розовое веснушчатое лицо, медные кудри, глаза голубые, с зеленцой. Алиса. Лиса. Лисонька. Потом мальчик. Умные серые глаза, вздернутый нос, слегка выступающие под губой, особенно во время смеха, зубки. Сережа. Зайчик Серенький.

Алиса уплывает вправо, звонкий Сережин голос доносится сзади. Неразборчиво. Впереди, между окраинными пятиэтажками и опушкой леса, змеится полоска плохо залатанного асфальта.

– Что-что? – пытается расслышать Миша.

– Папа Медведь, а сколько нам еще до теремка ехать?

Миша отвечает, но губами управляет кто-то вместо него. Сына на заднем сиденье разглядеть он не может, но успевает поймать Алискину улыбку.

– Десять минут, Зайчик-побегайчик.

Повернувшись к дороге, он успевает увидеть в свете фар застигнутую врасплох кошачью фигурку, замершую на разделительной полосе. Дальше – вспышка. Брызнув лучами из неприметного прежде ошейника, над зверьком загорается желтая полусфера и несется навстречу внедорожнику. Пока Миша смотрит, как его-не-его ладони выворачивают руль в сторону, по стеклу расползается паутина трещин. Он чувствует толчок в грудь и видит оседающую на соседнем кресле Алису. Когда капот уже скрывает от взгляда силуэт животного, бьет еще одна вспышка – алая. Еще быстрее и еще сильнее. Миша чувствует волну, проходящую насквозь, перебирающую его по хрящику и по косточке. Через скрежет тормозных колодок доносится тихий вздох с заднего сиденья.

А потом машину начинает наматывать, как сладкую вату, на невидимую ось.

Миша осознает себя ломающим молодой подлесок. Вырвав подходящие жерди, он бежит к машине, где пытается наложить шины уже безжизненным, исковерканным телам.

Придя в себя, он не решился сразу подняться с кресла, но смог отнять руки от звериных… нет, уже не звериных голов. Строфа пришла. Предпоследняя. Миша записал ее в блокнот и, вырвав лист, засунул его в карман. В голове шумело, точно к каждому уху приложили огромную морскую раковину. Собравшись с силами, чучельник прошел по квартире, заново открывая ее и удивляясь ей, глядя в бесчисленные лица, сменившие на полках морды животных. Алиса – Сережа – Алиса – Сережа. И снова. И снова.

Кота в кабинете не оказалось, но Миша и не надеялся, что исчезновение чучела обернется кошмаром. Кошмаром дышал весь мир, дышал ему в лицо столько лет, пока он пытался заглушить этот отвратительный перегар ментоловой жвачкой забвения.

Папа Медведь уже знал, что будет делать дальше.

Он накинул легкую куртку, которую надевал последний раз пару месяцев назад, констатировал, что она неожиданно стала мала, и вышел за дверь. Спускаясь, Миша слышал, как кошачьи орды в квартире тети Маши скребутся и подвывают около двери, словно он идет на огромный кошачий праздник и не хочет взять их с собой.

У квартиры Рукавицына чучельник уже бывал – подговорил однажды Вадика сделать заказчику сюрприз и заявился под дверь как ни в чем не бывало – но бдительный херомант сделал вид, что его нет дома. Миша не мог объяснить себе, почему он идет именно к Рукавицыну, но знал, что никаких доводов искать уже не нужно. Клубок разматывался – следовало лишь не отводить глаз.

Озноб пускал по телу мелкие волны, ноги ступали наугад, без разбору. Под редкими фонарями Миша замечал налипшие на туфли кленовые пятерни, будто кто-то, хватая за ноги, пытался его остановить и образумить. Не испытал он удивления и когда понял, что дом Рукавицына стоит в пятидесяти метрах от места аварии, которое звериным чутьем определил, проходя мимо.

Войдя в прелую сырость подъезда, Миша поднялся на второй этаж, замерев у открытой двери. Мысли о том, что в квартире побывали воры, милиция или скорая, мелькнули и рассыпались в прах. Нет, этого быть не может. Чучельник шагнул во тьму и, затворив за собой дверь, запер ее на замок, нащупывая свободной рукой выключатель.

Когда свет вспыхнул, незваный гость отразился в зеркале. Нарисованный поверх красным змей, кусающий себя за хвост, смыкался вокруг его лица и казался то ли рамкой-багетом, то ли петлей.

Чучельник заглянул на кухню, в первую комнату – спальню – и, в конце концов, нашел Рукавицына в его кабинете. Миша поразился схожести их рабочих мест: та же типовая планировка, вдоль стен – полки для чучел, посреди комнаты – стол, который тут притворялся алтарем, в углу вместо стеклодувной печи – очаг-жертвенник, над которым расплылось черное пятно гари.

Рукавицын лежал у алтаря навзничь, тыча в потолок острой клинообразной бородой. Его одежду – атласный длинный халат в закорючках иероглифов – будто пропустили через шредер для бумаги, она расходилась тонкими лентами, обнажая сотни небольших порезов или даже… царапин, которые напоминали странную буквицу. Наконец, незнакомые поначалу, подернутые сукровицей символы сложились в Мишиных глазах в последнюю строфу. Чучельник достал из кармана бумагу, огрызок карандаша и записал увиденное. Особенной нужды в этом не было – строчка гремела в его голове, повторяясь раз за разом.

Миша осмотрел алтарь со сделанным нарочито под старину гримуаром, оплывки свечей тут и там, полки с десятками пустых, покинутых медальонов-подставок и вышел. В коридоре, собравшись было погасить свет, он заметил на тумбочке пачку листовок дорогой цветной печати.

Заголовок гласил: «ПРОПАЛ КОТ! НАШЕДШЕМУ – ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!». С фотокарточки, устроившись на коленях Рукавицына, крапчатым недобрым глазом косил на Мишу, на своего убийцу и вместе с тем создателя, тот самый кот. С кожаного ошейника ниспадали на бархат кошачьей груди защитные, как уже догадался чучельник, амулеты – желтый кристалл и красный камень – куриный бог.

Пазл сложился.

Миша словно собственными глазами увидел, как из окна этой самой квартиры выпрыгивает тысячекратно проклятый им кот и бежит в сторону дороги. А следом, подбирая полы своей мантии, неловко семенит по коридору Рукавицын, над которым чучельнику уже не хотелось смеяться. Фантазия склеилась с воспоминанием об аварии и стала единым целым. Следом Миша увидел со стороны себя, склонившегося над столом, пытающегося вопреки оставившей его памяти воссоздать если не саму семью, то ее образ, символ. Представил Рукавицына, пытающегося вернуть к жизни единственное близкое его темной душе создание. Вообразил, как тот читает долгие тарабарские заклинания, совершает раз за разом над каждым новым чучелом нечестивые помазания, пока не добивается… успеха? Перед глазами вновь возникло безжизненное исцарапанное тело колдуна. Может быть, это и есть цена, которую следует заплатить за искупление, за воссоединение?

Миша отложил листовку, вернулся в комнату и накрутил по памяти номер Вадика. Ему ответил сонный испуганный голос.

– Все в порядке, Вадюш. Нужна помощь дружеская, срочная. Твой друг-охотник медведя достать сможет? Любые деньги плачу. Чего-чего? Теремок собрать. Да, конечно, шучу. Спокойной ночи.

***

«Записка на клочке бумаги, найденная у тела Потапова М. М.»

Разнесло, как клочья ваты.

Угадай, кто виноватый?

Между чучел, строф и кат,

Потерялся адвокат.

Представление в разгаре —

Звон стекла и запах гари,

Красно-желтый бьет софит

Тем, кто в бельэтаже спит.

Зайцы смылись, ну а лисы

Ускользнули за кулисы.

Остается лишь Медведь

Здесь один за всех потеть.

Но считалка не про это.

Вам привет от Бафомета.

Влад Костромин

Ногти

Сережу коллеги считали странным. Впрочем, он не оставался в долгу и считал странными их. Хотя, казалось бы, что странного в том, что человек годами вел семейный бюджет, тщательно анализируя месячные, квартальные и годовые траты, вычисляя их удельную долю в объеме потребления и думая, как можно сэкономить. Нет, Сережа не был жадным, он просто был разумен, рачителен, прагматичен и бережлив – качества, не пользующиеся уважением в русском народе, привыкшем тратить с широкой душой кровью и потом заработанные копейки. Сережа же, несмотря на свое доподлинно русское происхождение, характером скорее был ближе к немцам, точнее помеси немца и еврея, взяв лучшее от обеих наций.

На работе Сережу терпели только потому, что он был самым эффективным и результативным сотрудником управления, и начальник был без него как без рук. Эффективность эффективностью, но повышать ценному работнику зарплату и должность не спешили – работает и ладно. Уйдет – наймем другого. Тем более Сергей, будучи прагматиком, о повышении не просил, понимая, что для начальства важнее пристроить кого-нибудь из «блатных» или родственников, чем воздавать хорошему работнику по делам его. А уволившись, устроиться на хорошую работу было мало шансов – везде тянули своих исходя из принципа личной преданности, а не компетентности или отношения к труду. Денег при экономности натуры на жизнь вполне хватало, даже еще удавалось ежемесячно откладывать большую часть зарплаты.

Собственно говоря, будь Сережа чуть менее бережлив и имей чуть более распахнутую душу, ничего бы и не произошло. Или все равно произошло бы? Кто знает… Ну зарезал бы кого-нибудь по пьяной лавочке, отсидел, вышел и жил бы, как живут миллионы его сограждан. Но, на свою беду, Сережа из соображений экономии и заботы о здоровье, продиктованной той же экономией, не пил.

В тот день (как и в последующие) ничего не предвещало плохого. Сережа в обеденный перерыв стриг ногти на ногах. Ножницы для акта гигиены из экономии использовал офисные – между прочим, это было еще одной причиной, почему стригущие ногти дома коллеги считали Сережу странным. Обычно он состригал ногти и выбрасывал, вызывая неудовольствие уборщицы, в корзину для мусора, но сейчас задумался, глядя на большой желтый ноготь, только что украшавший большой палец левой ноги.

«Вот положим, из ногтя можно что-то полезное сделать?» – пришла к Сереже мысль, и он даже оглянулся по сторонам в изумлении, что такая гениальная в своей простоте мысль не пришла ему раньше. Коллеги по open-space офису, до того с омерзением наблюдавшие за Сережей, сразу притворились, что заняты своими делами.

«Например, клей какой-нибудь. Делаю же я клей из старой фотопленки. Может, из ногтей еще прочнее получится, вроде суперцемента, и при этом бесплатно. Они вон какие крепкие», – неожиданно для себя Сережа попробовал ноготь на зуб.

Ваня Ильюшкин, недавно сбривший усы, увидев это, кинулся в туалет, где с ним случился приступ рвоты.

«Надо в интернете состав ногтей изучить», – решил Сережа и, открыв стол, нашел пустой пузырек темного стекла, куда и сложил обрезки. Признаться, пузырек хозяйственный Сергей прихватил проходя мимо мусорки во дворе – авось на что и сгодится. Вот и нашлось применение.

Залез в интернет и начал читать о ногтях. Обрывки информации капля за каплей поступали в воспаленный мозг, подтачивая рассудок, и без того расстроенный повышением НДС и введением платы за сортировку и вывоз мусора. С тех пор Сережа стал складывать ногти в пузырек, еще больше укрепив репутацию странного. Время шло, цены росли, но идей, как использовать ногти, все больше заполнявшие пузырек, не приходило. В роковой день Сережа задержался в офисе сверхурочно.

«А что, если… – прочитав елизаровские „Ногти“, подумал Сережа, – …обратиться к магии?». Вытащил из стола пузырек, открутил крышку. Вытащил пробку и вдохнул неожиданно острый и дурманящий запах. Перед глазами поплыло, и Сережа потерял сознание.

Очнулся внезапно, будто солдат, вырванный из сна командой «Рота, подъем!». Непонимающе посмотрел на пузырек, на рассыпанные по столу ногти, сложившиеся в стрелку, указывающую на рабочее место Ильюшкина. Сергей привстал – место Ивана, тоже оставшегося работать сверхурочно, пустовало.

– Свалил, недоусок. – Он сгреб ногти в пузырек и спрятал в стол. Посмотрел на часы на мониторе – 19:50. – Хорошего понемножку, пора домой валить.

Собрался, выключил комп и ушел.

Назавтра утром в офис не попал. Вход охранял строгий розовощекий сержант. Слушая разговоры коллег, толпящихся в коридоре, Сергей с удивлением узнал, что ночной сторож обнаружил тело Ивана.

– Убили Ваню, – трепались коллеги.

– Да кому он нужен? Сам, как Децл, от сердца умер.

– Убили, изуродовали так, что еле узнали. Только по бейджу опознали.

– Маньяк какой-то орудовал.

Из офиса вышел расстроенный Валерий Эдуардович Хрычев – начальник Сережиного управления.

– Коллеги, наш коллега Иван зверски убит. С вами желает побеседовать следователь.

Поочередно входили в кабинет заместителя директора, где обосновался следователь. После разговора выходили и продолжали толпиться: в офис пока не пускали, домой тоже не отпускали. Дошла очередь и до Сергея.

– Вы знаете что-то об убийстве Ильюшкина? – маленький толстячок, похожий на бульдога, буравил его злым взглядом.

– А что я могу знать? – Сережа пожал плечами.

– Совсем ничего не знаете?

– Нет. Я даже не знал, что его убили.

– Но сейчас знаете? – толстячок подобрался.

– Знаю.

– Откуда?

– Вы мне сказали…

Повисла пауза, и хозяин кабинета, Хмурый Семен Семенович, воспользовался ею, чтобы наклониться к уху следователя и прошептать:

– Он у нас слегка странный…

Следователь смерил Сергея взглядом, будто прикидывая, мог ли он убить Ивана.

– Вы в каких отношениях с убитым находились?

– Работали вместе.

– Конфликты были?

– Нет. Какие у нас могут быть конфликты?

– Хорошо, – толстячок протянул протокол. – Подпишите.

Сергей подписал.

– Можете быть свободны.

– Сережа, – встал заместитель директора, – идите работать.

Сергей вышел из кабинета и послушно пошел на рабочее место. Сержант уже убрался, и хотя место Ивана было обтянуто лентой, а коллеги возбужденными пчелами гудели об убийстве, Сергей включил компьютер и погрузился в работу. Деликатное покашливание заставило повернуть голову. Ира Веселкина – профлидер с выдающимся бюстом – смотрела на Сергея густо подведенными глазами.

– Что?

– Мы на похороны Ивана по пятьсот рублей скидываемся.

– А я тут при чем?

– Все скидываются…

– Чем мои пятьсот рублей могут помочь покойнику?

– Мы же не помочь, – растерялась Веселкина.

– А зачем?

– Полагается же так…

– Кем полагается?

– Ну, знаешь! Это слишком! – профлидер свалила, возмущенно дыша и колыхаясь бюстовой необъятностью.

Сергей делал работу. К вечеру все свинтили, только Сергей продолжал работать, компенсируя потерянные полдня. Сквозь стеклянные двери был виден свет в кабинете замдиректора. Следователь корпел над делом. Сергей достал пузырек, открыл, вдохнул терпкий манящий запах и, как вчера, отрубился.

Придя в себя, он привычно зафиксировал время: 19:50. Стрелка из ногтей указывала на кабинет зама, где света уже не было. Собрав ногти, Сергей ушел домой.

Назавтра весь «офисный планктон» не пустили к офису. Коридор перегораживали двое злых лейтенантов в бронежилетах и с укороченными автоматами. Накануне были зверски убиты зам и следователь. Коллеги испуганно шептались, а Сергей пристроился на брошенном ресепшене и обзванивал контрагентов.

– У тебя нервы железные, – бледный гендиректор стоял перед стойкой. – Как можно в такие моменты о работе думать?

– О чем мне еще думать, Игорь Иванович? Мертвых не воскресить, а дело делать надо.

– Ты настоящий терминатор, – то ли с осуждением, то ли с восхищением сказал генеральный. – Но пойми, в фирме должен быть командный дух, одиночкам здесь не место. А ты, как говорят, не стал на похороны Ивана сбрасываться.

Сергей промолчал – что тут скажешь?

– И на Семена Семеновича не будешь скидываться?

– А надо?

– Ну знаешь!.. – директор ушел.

Сергей продолжил обзвон. К обеду пропустили в офис. Нынешний следователь сидел в кабинете второго зама, срочно ушедшего на больничный, под охраной двух автоматчиков и опрашивал сотрудников. К 16 часам дошла очередь до Сергея.

– Вы что-то можете пояснить? – щуплый следователь нервно дернул левым плечом.

– По вопросу?

– У вас в офисе три трупа, – зловещим шепотом сказал следователь, – а вы спрашиваете, по какому вопросу должны пояснить?

– Так точно.

Автоматчики переглянулись, крепче вцепились в автоматы.

– Вы наркотиками не балуетесь? – доверительно улыбнулся следователь.

– Не. А вы?

Следователь побагровел, выпучив глаза, как при базедовой болезни.

– У убитого Махрова пометочка про тебя была! – он вскочил со стула, нависнув над Сергеем. – Колись! – хлопнул ладонью по столу. – Это ты их убил, псих? Говори!

– Кто такой Махров? – Сергей смотрел задумчиво.

– Что? – растерялся следователь.

– Вы сказали, что у Махрова была пометочка про меня…

– Это убитый следователь.

– Скажите, а заключенным трудовой стаж идет?

– Чего?

– Заключенным, спрашиваю, пенсионный стаж для начисления пенсии учитывается?

Следователь долго молчал, гоняя желваки и глядя на Сергея. Потом с усилием взял себя в руки и сел на место.

– Идите, мы вызовем вас позже, – сказал устало.

Сергей вернулся на рабочее место и, открыв стол, задумчиво посмотрел на пузырек. Сомнений не было: содержимое пузырька явно было полезнее, чем клей, пускай даже и дешевый. Осталось придумать, как распорядиться внезапно свалившимся на голову могуществом. Приподнявшись, посмотрел на кабинет Хрычева. Допустим, его не станет… На его место сядет зам – вредная толстая женщина Лариса Викторовна, приходящаяся генеральному двоюродной сестрой. А на ее?.. Кроме Сергея, обладающего недюжинными математическими способностями и высокой организованностью, достойных кандидатур нет – это даже ЛВ (как ее звали за глаза подчиненные) при всей своей тупости должна понимать. Без него ЛВ простейший отчет не сможет подготовить. Остальные сотрудники сильны в угождении начальству и лести, но в работе разбираются через пень-колоду.

Значит, карьерный рост не за горами. С годик покантоваться замом, зарекомендовать себя, а там… Там, глядишь, и на похороны ЛВ придется по пятихатке собирать… Спрятал пузырек в карман опрятного, но поношенного пиджака, оставшегося от отца. Еще не вечер. Сегодня вряд ли, а вот на следующей неделе – отчеты, и начальнику управления волей-неволей придется задержаться сверхурочно. Кстати, о похоронах. Что там генеральный говорил про «командный дух»? Придется отложить по пятьсот рублей на похороны недоуска и Семена Семеновича, чтобы не выделяться.

Набрал внутренний номер Веселкиной.

– Ира, это Сергей Ромчиков.

– Чего тебе? – неприветливо спросила Веселкина.

– Я решил сброситься на похороны.

– Молодец! Я в тебя верила! Сейчас зайти?

– Нет, я сам принесу, – положил трубку и, встав, еще раз пристально посмотрел на кабинет Хрычева. Сделал усилие, придавая лицу приветливое и слегка смущенное выражение.

Через пять месяцев Сергей был заместителем начальника управления, а еще через три месяца, сменив большую часть подчиненных, – самым успешным начальником управления в компании, и к нему уже присматривались из министерства… Маньяка, на кровавом счету которого было шесть до неузнаваемости изуродованных жертв, так и не нашли.

Аргос Бигбаев

Недобрый сказ о Пиковом Тузе

10

В такие дни так и хочется принести боль своему ближнему, и совсем не важно, за что и кому. Хочется кого-нибудь поколотить – без повода, без оправданий. Хочется высечь кого-нибудь кнутом, заставив трепетать и плакать. Хочется просто кого-нибудь убить, медленно и крайне жестоко.

В такие дни спасают лишь фантазии, глупые, безумные, жестокие фантазии. Когда хочется пошлости, мерзости, крови – всегда можно перечитать де Сада или сходить в Гран-Гиньоль, но не теперь, не здесь. Книги давно пресытили, достойных меня развлечений в Москве нет, а за границу выехать у меня уже не получится. Папенька закрыл мне дорогу за бугор после того случая с полячкой. Маменька больше не дает привычные суммы денег, она милостиво оставляет мне совсем малые суммы, только чтобы я не подох с голоду. Но на забавы мне таких денег совсем не хватает.

Родители требуют соответствовать приличиям. Хотят, чтобы я начал работать у отца, перестал шляться по кабакам, женился на дочке одного из партнеров, внуков подарил, в конце концов, а я птица вольная, для строгой жизни совсем не приспособленная. У меня душа истинного творца, в ней нет места обязанностям и тревогам. Пусть поэзию мою уже давно в журналах не печатают, а прозу хают на чем свет стоит, но я все же свое место в жизни знаю. Я творец, я писатель, кто бы что ни говорил, я буду продолжать писать, ведь ничто другое меня в этой жизни не интересует. Жаль только, родственнички иного мнения. Они считают, что я позорю весь род и занимаюсь бесполезным делом. Пару раз на месяце приезжает либо мать, либо отец и начинает сношать мне мозги. Они грозятся вернуть меня в армию, думая, что служба сможет меня «отрезвить», призывают чаще выходить в свет и общаться с людьми или причитают, что им, видите ли, надоело меня кормить. Как правило, подобные разговоры ни к чему не приводят, каждый остается при своем мнении, а моя жизнь на несколько сотен рублей в месяц продолжается.

В такие похожие друг на друга дни так и хочется чего-нибудь нового, хочется настоящего действа, может быть даже ощутить какой-нибудь остроты. Но ограниченному законом и средствами, мне оставалось лишь обходиться традиционным досугом.

Так одним холодным вечером я решил зайти в свой излюбленный «Яр».

9

Путь был неблизким, но я решил сэкономить и не стал нанимать экипаж, о чем потом очень пожалел. Пока добирался, и грязью из-под колес обдать успели, и попрошайки нищие за рукав схватили, так что в ресторан я зашел уже совсем без приятного настроя.

Зал, как всегда, был полон, но, немного порыскав, я все же нашел свободный стол в отдалении. На сцене дергал струны какой-то цыган, пьяный толстопуз донимал усатого официанта, из-за дверей кухни донесся звон разбитой посуды – в «Яре» начинался еще один обычный вечер. Я подозвал человека, заказал у него бутылочку «Шустова» и закуски.

Невольно глазея по сторонам, заметил, как за столом, смеясь и перешептываясь, сидела компания молодых барышень. Рядом с ними стоял какой-то смуглый басурманин, уж не знаю, горец ли или тюрок, я их, признаюсь, в упор не разберу.

Весь из себя красивый, ухоженный, патлы прилизаны, борода аккуратная, на цепочке висят часы от Буре, на ногах туфли от Скороходько, а сам ерничает, кривляется перед ними, кланяется, как какой-то клоун. Он им что-то говорит, улыбается, а девоньки умиляются и так радостно, так искренне, чуть ли не в ладоши бьют, как дети малые. Странная картина.

С минуту думаю, кем вообще может быть такой человек и чем вызвано такое поведение. Потом вижу заказанную бутылку коньяка, и нужда в ответах отпадает сама собой.

Цыгана на сцене под аплодисменты сменили два тощих певца, я начинаю выпивать и невольно слушать, как те двое с фальшей рвут глотки.

Бутылка постепенно пустеет, голова начинает немного кружиться, в груди теплеет, желудок намекает, что пора бы сбавить обороты и растянуть оставшийся алкоголь. Но чувства радости или хотя бы малой толики удовлетворения я все не достигал.

Вдруг понимаю, что кто-то уже долго стоит у меня за спиной. Коньяк притупил мои чувства, поздно заметив это, я обернулся и увидел перед собой все того же смуглеца. Улыбаясь, держа руки за спиной, он скромно кивнул мне и попросил прощения за то, что отвлекает меня от «культурного времяпровождения».

Он представился Вальдемаром Байнуровым и заявил, что является давним почитателем моего творчества. Он узнал меня по портрету в позапрошлом, майском выпуске литературного журнала и не мог устоять перед соблазном познакомиться со мной лично.

В любой другой день я бы погнал прочь такого странного индивида, однако то ли хмель, то ли его лесть все же растопили мое сердце. Я разрешил ему сесть, тот расцепил руки, придвинул стул и положил перед собой большую записную книгу, которую доселе прятал за спиной.

Так со скуки я обрек себя на его болтовню. Смугляш тотчас принялся балаболить без умолку, будто бы знал меня многие годы. За первые минуты знакомства он успел рассказать о своем прадеде – крепостном, выкупившем свободу, об отце, что непосильным трудом подарил ему лучшую жизнь, о себе, открывшем свою маленькую лавку в центре города. Он долго хвастался ассортиментом антиквариата, оккультных талисманов и просто необычных безделушек со всего света.

Совершенно не боясь порицания или насмешек, этот наивный простак был готов к любым откровениям, и, казалось, его совсем не смущало мое молчание. Затем он стал рассказывать, как любит показывать фокусы взрослым и детям, коими он, собственно, и веселил девушек из-за стола напротив.

Бутылка тем временем продолжала стремительно пустеть, причем лишь по моей инициативе. На предложения выпить мой собеседник всякий раз отвечал отказом. Из его рта лился поток старых анекдотов и каких-то нелепых историй из жизни, которые, судя по всему, должны были вызвать на моем лице улыбку. Если таким образом он пытался добиться моего расположения, то это был не лучший способ.

В один момент, увидев, что я уже достаточно пьян, он наконец осмелился на то, ради чего и подошел ко мне. Он достал из кармана бронзовую ручку, положил ее на записную книгу и пододвинул ко мне. Я уже было подумал, что он попросит меня оставить подпись, что он, скорее всего, начнет мучить меня расспросами о будущих рассказах, однако оказалось, ему было чем меня удивить. Пожелав мне творческих успехов, он преподнес их как подарок, уверяя, что вложил в эти вещи душу и любовь, попросив обязательно написать туда все, что только я захочу.

Если бронзовая увесистая ручка была еще хороша, то вот книга выглядела весьма отталкивающе. Черный кожаный переплет давно пожух и покрылся трещинами, а страницы имели желтый цвет и вмятины, подобно бумаге дешевой газетенки. Честное слово, не притронулся бы к такой погани даже в самом пьяном бреду, но стоило мне взглянуть ему в глаза, как моя голова потяжелела, а руки отказались шевелиться. Не знаю, что это была за басурманская магия, но я даже не смог раскрыть рта и сказать слова против. А он, вновь откланявшись, оставил меня одного.

Я еще долго смотрел на лежавшую передо мной книгу, не понимая, как мог позволить всучить ее себе. Так или иначе, делать более было нечего, все же прихватив подарок собой, я вышел из ресторана.

8

Шатаясь по холодной темной улице, я все пытался придумать, чем бы еще отвлечься от строгой и скучной реальности, как вдруг заметил чью-то возню. Под одним из фонарей дрались двое мужчин, рабочих, судя по их одежде. Даже представить не могу, что стало причиной такого конфликта, но бились они на славу, прям не на жизнь, а на смерть.

Кряхтя, грязно бранясь, вцепившись друг в друга, они рухнули на мостовую и продолжили бороться уже в виде единого кома. Это не могло не привлечь внимание прохожих, те заверещали, начали звать полицию. Одному из мужчин тем временем удалось взять верх, и, оказавшись на противнике, он стал бить лежащего по роже. Тот терпел удар за ударом и быстро прекратил сопротивляться; не пытаясь ответить, он лишь старался прикрыть лицо от кулаков, но его противник все равно продолжал бить.

Мне стало интересно, я подошел поближе, дабы лучше рассмотреть происходящее. Тотчас подбежал городовой и повелел им разойтись, но победитель этой маленькой брани не собирался останавливаться. Изо рта побитого вылетели зубы, мостовую обдало темной густой кровью, а он все продолжал и продолжал остервенело опускать кулак. И именно в этот момент я понял, что должен сделать…

Стараясь разнять их, городовой без лишних слов вынул из кобуры револьвер и выстрелил в небо. Я же, так и не узнав, чем закончилась сцена, двинулся домой.

Пусть моя задумка была нелепа, пусть она даст мне лишь временное облегчение, пусть, покончив с ней, я снова вернусь в этот воцарившийся в моей жизни тлен, я понял, что давно должен был это сделать. Я решил написать роман, хотя нет, такое определение будет не совсем верным. Я решил написать книгу, мерзкую, отвратную, низкую, вне жанровых рамок. Обычную рукопись, «в стол», только для себя одного. Историю, что будет пренебрегать моралью, логикой, устоявшимся каноном, стилистикой и, если захочу, даже нормами русского языка. Текст, который будет еще ниже и проще работ Матвея Комарова, идущий к делу сразу, без малейших прелюдий. Слова, описывающие неоправданное и неосужденное насилие, какое можно уловить в некоторых работах Эдгара По. Наконец я осознал – если я хочу настоящей, окаянной, непотребной, бессмысленной пошлости, то и дать ее себе должен только я сам.

Придя домой, я, не раздеваясь, принялся писать. Полем для экспериментов была выбрана подаренная записная книга – раз уж она теперь моя, что ж ею не воспользоваться? Новая бронзовая ручка скрипела несколько часов подряд, пока я выкладывал на бумагу все, что лезло в мою шебутную голову. Вскоре у меня получилась история, состоящая из никак не связанных сцен. Желая перейти к самому главному, к самой сути, я не заострял внимания на ненужных мелочах вроде экспозиции.

Закончив работу, я, удовлетворенный и немного уставший, спокойно лег в постель. Пусть эти строки никогда и никем не будут приняты, светлое чувство в груди подбадривало меня в эту хмурую ночь. Предвкушение того, как здорово будет продолжить завтра утром и, разумеется, перечитать всю уже готовую ахинею, заставляло сильнее возжелать следующего дня. Оставалось лишь закрыть глаза и отдаться власти Морфея.

7

Ночью меня разбудил писк. Я должен был сразу проверить, откуда он исходит, но долго не хотел вставать, не мог себя заставить: бутылка коньяка имела свои последствия. Так или иначе, звук не утихал; с трудом поднявшись, ориентируясь на один лишь тусклый свет луны, лившийся из окна, я нащупал коробку спичек и зажег керосиновую лампу. Поймав краем глаза движение в стороне стола, я схватил лампу и, ничего не понимая, подошел поближе…

Присмотревшись, я увидел то, что заставило меня испустить крик и отпрянуть, как распоследнего труса. По столу, а если быть точным, по страницам записной книги бродили маленькие, совсем крохотные, как игрушечные, солдатики-люди.

Тут и там виднелись разнообразнейшие типажи: маленький дворник мел страницу под собой, рабочий в кепке поднимал и опускал один и тот же ящик, сновали бездельничающие барышни и их кавалеры. Переговариваясь друг с другом, они издавали малоразборчивый писк. Бродя вдоль страниц, они исчезали, приближаясь к углу или краю; тотчас с другого конца, буквально из ниоткуда появлялись новые людишки. Говоря между собой или изображая бурную деятельность, они уходили за край и так же исчезали.

Казалось, они совсем не замечали меня. Немного последив за этими существами, я попытался дотронуться до одного из них, ткнул пальцем усатого гусара, но его тельце, эфемерное, легкое, не имело плотности, мой палец прошел сквозь него. Соприкоснувшись со мной, оно начало искажаться, как дым, однако, несмотря на изуродованную форму, продолжало передвигаться и отыгрывать свою роль. От греха подальше я отдернул руку, и гусар сразу же вернулся к прежнему состоянию.

Это явно был не сон и не белая горячка, я прекрасно осознавал, что не сплю и пребываю в более или менее трезвом уме. Все происходило прямо на моих глазах, я не понимал, как это возможно, и не знал, как надо реагировать на творившуюся бесовщину. Руки уже тянулись захлопнуть книгу и вышвырнуть в окно, но тут я заметил одного выделявшегося человечка. Светловолосый юноша в черном сюртуке потерялся бы в толпе таких же карликов, если бы не его лицо, размалеванное краской. Белая основа, черная подводка на глазах, такого же цвета губы, еле различимая карточная пика на правой щеке – я сразу узнал этот образ. Это был «Туз», так я окрестил главного героя моей книги. Не знаю, почему мне в голову пришел именно этот образ, я не вкладывал в него идей или аллюзий, просто хотел выделить его на общем фоне. Мой персонаж – это обычное нагромождение букв, наспех слепленная фантазия, которая каким-то невиданным образом обрела передо мной форму.

Маленький народ разошелся, страницы резко опустели, из всей толпы остались лишь пара-тройка человек. Я помнил, что именно Туз прятал под мышкой, и примерно догадывался о том, что сейчас будет.

Крохотный юродивый встал на пути такой же маленькой матери с дочкой десяти лет. Пока женщина раскрывала кошель, Туз подошел к ним и аки Раскольников достал из-за пазухи маленький топор. К моему удивлению, все шло ровным счетом так, как и было написано. Туз вонзил топор в затылок бродяге, женщина издала истошный писк и, схватив дочь за руку, ринулась прочь. Случайный мужчина, желая заступиться, попытался напасть на моего «героя», вот только тот вынул лезвие из свежего трупа и сразу же врубил ему в плечо. Раненый взвыл все тем же тоненьким голоском и склонился, Туз ткнул его обухом в живот, заставив пасть на колени. Ухмыляясь, он зашел мужчине за спину и обрушил топор на шею, голова слетела с плеч и прокатилась по странице, но не оставила ни единой капли крови.

Мать с дочкой исчезли из виду, Туз побежал вперед, ноги его двигались, но сам он почему-то оставался на месте. Скоро на краю вновь появились мать и дочь – убегая, стремясь за пределы листа, они точно так же, как и Туз, двигались лишь иллюзорно, оставаясь там, где были.

Так или иначе, расстояние между ними сокращалось: раскрашенный убийца хоть и медленно, но все же с каждым шагом догонял будущих жертв. Вот он метнул топор в голову женщине, и та упала на мостовую. Тогда убийца подобрал оружие и принялся забивать ее обухом.

Девочка остановилась, прижавшись спиной к краю страницы, к невидимой стене, отделявшей реальность и границы сюжета, и затряслась в неистовом страхе.

Глядя на все это, я уже с концами позабыл свои волнения и вопросы по отношению к этой книге, чья инфернальная природа более не пугала меня. Передо мной по моему же заказу развивалась та самая мерзость, которой мне так не хватало в буднях серой, скучной жизни. Мне оставалось лишь наслаждаться представлением.

Когда голова матери превратилась в повидло, убийца наконец подошел к ее дочери, занес топор и единым движением, опустив, рассек ее на две ровные половинки.

Как ни странно, она тоже не пролила ни капли крови, расщепившиеся половинки были идеальны в чистоте и форме. Однако увиденное слишком впечатлило меня, чтобы жаловаться на такие недостатки.

Трупы растворились в воздухе, вслед за ними ушел и мой дорогой Туз. Глава, или, если быть точным, первая сцена, закончилась именно на этом месте. А с ней, видимо, подошла к концу и та чудная кровавая феерия…

6

Всю ночь и весь последующий день я провел в крайнем возбуждении и нетерпении. Ходя по квартире в раздумьях о том, как повторить жестокое представление, я чуть было не истер ноги в кровь. И мне на ум пришло единственное возможное решение. Дабы понять хоть что-то, мне требовалось найти предыдущего владельца.

Мне не хотелось знать, был ли этот подарок от чистого сердца или попыткой избавиться от инфернального предмета. Все, что мне было нужно, так это вновь увидеть, как Туз претворяет мои страшные фантазии.

Арендовав повозку, я отправился в центр. Книга тоже отправилась со мной. Конечно, мне не стоило таскать такую вещь попросту зажав ее подмышкой, но в тот миг, будучи взволнованным, я не мог думать о таких мелочах.

Поиски лавки, чей адрес никак не всплывал в моей памяти, были долгими и бессмысленными, расспросы местных дельцов о Вальдемаре Байнурове также не дали плодов. Такое ощущение, что торговавшего диковинками басурманина не существовало вовсе. Впрочем, дабы избавиться от такой вещи, испугавшийся человек мог бы налгать что угодно. Не удивлюсь, если у него вообще не было лавки, а каждое его слово было частью хорошо отыгранного спектакля.

Ближе к темну мне, разочарованному, отчаянному и уставшему, пришлось вернуться домой.

Бросив книгу на стол, я пошел умываться. Сквозь журчание воды послышался шелест страниц. Точно помня, что не раскрывал ее, я поспешил вернуться в комнату. Радость чуть было не разодрала мне грудь, когда на страницах вновь закопошились возникшие из ниоткуда сморчки.

Приглядевшись к их крохотным лицам, я сразу узнал описанные собой типажи. Кучерявый толстяк, бритоголовый дылда, седой усач, патлатый парнишка в кепке – эти люди были рабочими фабрики; пусть вокруг них не было соответствующих декораций, я сразу узнал свое творение. Вторая глава начиналась – к моему удивлению, магия книги никуда не исчезла.

На границе листа появился Туз. В его крохотных зубах виднелась дымящаяся сигаретка, а в правой руке – графин с торчавшей из него тряпкой. Я помнил, что в стекле бултыхался именно керосин, однако, когда Туз поджег тряпку сигаретой и швырнул бутылку под ноги толпе, меня все равно проняла дрожь от восторга. Крича и разбегаясь, они сгорали заживо, а размалеванный убийца достал из кармана револьвер и принялся стрелять.

Выстрел в живот, выстрел в грудь – свинцовая смерть летала по невидимой фабрике, и никто не смел от нее уйти. Большинство пуль попало в уже обреченных, объятых пламенем людишек: Туз, по сути, лишь облегчал им страдания, но в этом и была моя задумка.

Отстрелив усачу пальцы, он истратил последний патрон. В экстазе я наблюдал, как кучерявый и патлатый бросаются на обезоруженного Туза с кулаками. Тут он вынимает из своего правого рукава новенький «Кухенройтер», прижимает дулом к патлатому и, надавив на спуск, выносит ему мозги. Свежее тело не успело даже упасть, как из левого рукава Туза показался маленький двуствольный «Дерринджер». Еще с самого начала я решил: у моего героя должен иметься козырь на любой случай. Как по мне, лучшей визуализации этого выражения придумать было нельзя.

Кучерявый старался вырвать у него оружие, но был обречен. Встретив грудью две пули, жертва пала навзничь, а Туз, подобрав чей-то молот, двинулся вперед. Ему предстояло добить выживших и полностью сжечь фабрику, и пускай происходившее было скупо на детали, удовольствие от просмотра мне было обеспечено.

5

Дни наблюдений, бессонные ночи экспериментов, и я, кажется, наконец понял, как устроена эта книга. Пусть природа ее происхождения по-прежнему оставалась не ясна, новые записи прояснили самое важное, по крайней мере важное для меня.

Книга отображала строго по главе за ночь. Время начала представления бывало разным, приходилось ждать между десятью вечера и часом ночи, но это стоило того. Писать можно любым инструментом. Как выяснилось, бронзовая ручка совсем не обязательна к использованию. Я перепробовал стержни, грифели, гусиное перо и даже собственный палец, измазанный чернилами, – все работало как часы.

Длительность сцены зависела непосредственно от размера текста, одну главу можно было растянуть на многие страницы или изложить в паре предложений, это не имело значения, книга отображала любой хронометраж. Жестокость происходящего, как и многие детали, напрямую зависела от качества текста. Если я хотел видеть пульсирующую струю крови из горла очередной жертвы или выпадавшие из брюха кишки, мне требовалось максимально красочно описать действо. В случае недосказанности мистическая сила всегда находила альтернативу и придавала образам собственный вид, что было отчетливо видно на персонажах массовки.

Повторный показ минувших глав не представлялся возможным. Попытки в точности переписать их на новые страницы ничего не дали. Правда, если быть честным, мне не очень-то и хотелось пересматривать законченный материал. Моя фантазия становилась все смелее, аппетиты росли, на ностальгию времени не было, а новые идеи так и лились из головы на желтоватую бумагу.

Впервые за долгое время похожие друг на друга серые будни наполнились цветом и жизнью. Пусть груз вины в отношении родни продолжал давить на плечи, я перестал хандрить и начал радоваться повседневным мелочам. Пока мне было куда сбежать от реальности, пока я мог придаваться любимым развлечениям, рутина переносилась куда легче. Бродя по городу по тем же истоптанным местам, я знал и помнил, что дома меня ждет мое маленькое персональное чудо.

Однако, чтобы уединиться с книгой надолго и страстно – по-настоящему – требовалось как следует подготовиться. Чтобы рассматривать сморчков на страницах было удобнее, я одолжил у знакомого филателиста настольную лупу. Он о чем-то спрашивал меня, что-то хотел обсудить, кажется его беспокоил недавний пожар на местной фабрике, но я не хотел его слушать и быстро ушел.

После я двинулся в продуктовую лавку. Там, набирая сухарей, консервов и дешевого вина для поддержания настроения, я заметил на прилавке мятую несвежую газету. В новостной колонке говорилось о двойном убийстве в Вологодской области. Некто убил женщину и ее маленькую дочь топором, а после скрылся с места преступления. Ужасно, но тогда, должен признать, мне не было до этого дела. Ужасы окружающей действительности лишь раззадоривали мое мерзкое эго, подталкивая меня писать еще смелее. Тихо усмехнувшись, я подумал, что смог бы создать сюжет похлеще, куда интереснее, и при этом совершенно не вредя невинным людям.

4

Закрывшись дома, я многие дни напролет наслаждался кровопролитием и не собирался останавливаться. Я писал все, что копилось в моем воспаленном разуме, все самое откровенное и грешное, все, на что только был способен человек. А крохотный Туз тем временем исполнял волю автора.

Несмотря на любовь к своему творению, я так и не придумал для Туза настоящего имени, мотивации или хоть какой-нибудь биографии. Все это было ненужно: от него не требовалось быть интересным и прописанным персонажем. Все, что он делал, так это убивал и насиловал, пытал и осквернял уже бесчувственные трупы.

Правда, вскоре с легкой руки автора персонаж все же приобрел черту характера… некоторого рода эгоцентризм. На всех своих жертвах Туз начал оставлять своеобразную подпись – карту соответствующей ему масти. В моем понимании, он не хотел путаницы в вопросах своей причастности к убийствам, а посему таким образом давал знать, с кем именно люди имели дело.

Что касается жертв, временами я приписывал им черты реальных людей, как правило своих знакомых, коих всей душой ненавидел. Смотреть на то, как в агонии корчатся именно их образы, было вдвойне интересно.

Туз топил в ведрах с помоями политиков, прижигал раскаленным металлом известных оперных див, давил под колесами локомотива моих бывших однокурсников и грыз глотки бывавшим в моей постели проституткам. Однажды я даже ненамеренно описал родного отца. Не помню, чтобы я старался точно передать его облик, но тот человек, которого показала мне книга, был похож на него как две капли воды. Надо сказать, наблюдать за тем, как Туз отпиливал ему ноги, а после орудовал над ним бритвой, было хорошей альтернативой настоящей ссоре с родителем. Жаловаться было не на что.

Страницы все никак не заканчивались, у меня имелось еще много места и немало идей. Я планировал разбомбить толпу людей с дирижабля и обзавести своего героя огромным развратным гаремом. Однако раздавшийся стук в дверь вернул меня к жизни.

На пороге меня ждали родители. Уже предвкушая их хулу, я начал приглаживать волосы, пытаясь хоть как-то облагородить свой неряшливый вид. Но вместо порицания услышал слова, полные заботы и тревоги. Волнуясь о непутевом, но все же единственном сыне, они хотели увезти меня за город в наше родовое поместье.

Перспектива беззаботной жизни среди слуг представлялась заманчивой. Я готов был отправиться без раздумий, но стоило мне спросить, в чем заключалась причина такого решения, как в меня полетели обвинения в полнейшей пустоголовости. Ведь, как оказалось, за время моего домашнего отшельничества в городе, да и во всей стране, происходили жуткие вещи. Сидя перед книгой, я совсем не читал газет и не слышал сплетен. Тем временем, исходя из слов родителей, обстановка вокруг начала напоминать столь излюбленный мной Гран-Гиньоль…

Массовые расстрелы в Волынской губернии, найденный склад отрубленных голов в Санкт-Петербурге, десяток свежих тел в Казани, взрыв ресторана в Подольске и прочие, прочие преступления. Все это происходило вокруг меня на самом деле. Пока я пребывал в мире фантазий, запуганный народ искал в стране иностранных шпионов, не зная, как еще объяснить всплеск необузданного насилия. Власти же в бесплодных поисках улик и виновных официально заявили, что не знают, стоит ли вообще связывать эти события между собой. Я многое пропустил…

Подобное не могло не напугать. Даже на меня, человека жестокосердного, эти вести нагнали жути. О чем бы я ни мечтал, как бы ни извращался в своих грязных текстах, настоящее убийство было чем-то истинно недозволительным и непростительным.

В такие дни волнений всегда хочется поддержки, хочется собраться вместе с близкими людьми, хочется иметь иллюзию защиты. Беды всегда объединяли людей, и теперь множественные смерти послужили стимулом для сплочения. Я был рад пожить с родственниками, как в дни ушедшего детства.

Мне дали три часа на сборы, отец должен был провести встречу неподалеку, мать вернуть займ своей старой знакомой. После мы договорились незамедлительно отбыть. Долго уговаривать меня не пришлось, времени в запасе оставалось даже слишком много, ведь то единственное, что действительно было мне нужно, запросто умещалось под мышкой. Я ведь знал: что бы ни случилось, я всегда буду верен своей натуре. Рано или поздно ужас реальности закончится, и мне придется вернуться к фантазиям.

В ожидании своих стариков я невольно прокрутил в голове всю полученную информацию. Что бы ни происходило в мире, я не мог идти против своего естества и не наслаждаться столь интересными, пусть и столь страшными событиями. Коллекция голов навевала воспоминания, и, пролистав записную книгу, я наткнулся на похожий сюжет.

«Занятное совпадение», – подумал я.

3

С трудом верилось в происходящее. Мне нужно было пройтись, посмотреть на мир собственными глазами, убедиться, что все вокруг не так плачевно, как могло показаться.

На улице ко мне подошла пара городовых. Приложив руку к козырьку, один из них поинтересовался, не слышал ли я прошлой ночью чего-нибудь необычного. Причиной расспросов послужил свежий труп: кто-то растерзал горло местной проститутке. Считая это нападением бездомной собаки или забредшим с окраины волка, они опрашивали жителей близстоящих домов. Помочь я им ничем не мог, и, попросив соблюдать осторожность, городовые ушли.

Желая послушать людей из разных социальных слоев, я двинулся на крытый рынок. Встав подле яблок, я старательно изображал, как придирчиво набираю фрукты. Уличные торгашки злорадствовали по поводу смерти местного депутата: неизвестный утопил его в помоях в собственном доме и скрылся, не оставив ни единого следа. Поймав себя на мысли, что это звучало до боли знакомо, я побродил еще немного и отправился в народный дом.

Мои друзья, ну или те, кого я мог назвать друзьями, работали в кружках для детей и взрослых, давали представления. Жизненный опыт подсказывал мне – истинно творческие люди любят сплетни. У завистливых и высокомерных выскочек, застрявших меж интеллигенцией и нищетой, можно было наслушаться самого разного рода историй. Обычно мнение подобных людей мною не слишком ценилось, но в тот момент даже они могли принести пользу.

Дождавшись антракта, я зашел за кулисы, и мы начали беседу. Пришлось натянуть притворную улыбку и взять себя в руки, дабы не стошнило от их наигранной доброжелательности.

Наше общение проходило хуже, чем обычно. В глазах собеседников читались печаль и страх, из приличия и собственных интересов я расспросил о причинах поникшего настроения. В ответ получил вполне ожидаемую весть – за время моего отсутствия погибло несколько наших общих знакомых. Это не могло не удручать.

Меня пробрало от головы до самых ног, ведь еще не так давно я использовал образы покойных в своей книге. Испугав товарищей своей навязчивостью, я с большим трудом вытянул из них подробности. Несчастный случай с медвежьим капканом, зажавшим голову нашему помещику, скрипачка, сгоревшая до самой корки от электрического разряда, все это походило на описанные мной зверства Туза…

Я долго и упорно старался выкинуть из головы дурные мысли. Эти совпадения казались мне крайне странными, они начали приобретать ненужный смысл. Сама мысль о гипотетической связи с моей рукописью вызывала смех.

Этого просто не могло быть.

2

Оговоренные три часа прошли уже около сорока минут назад. Опоздав к назначенному сроку, я ожидал увидеть недовольные лица у входной двери, но своих родителей так и не встретил.

Оставалось лишь подготовить саквояж, дабы занять себя в ожидании.

Прошел еще час, родители так и не явились. Уже планируя сам выйти на их поиски, я открыл дверь и обнаружил на лестнице мать. Она пребывала в тревоге и полнейшей растерянности, она сказала, что нигде не может найти отца. Я пытался успокоить ее, выведать адрес и имя того, с кем он должен был встретиться. С трудом заставив ее остаться дома, я ушел, преисполненный решимости разобраться во всем сам.

На улице уже совсем стемнело, прохожих заметно поубавилось. На душе снова появилось то дурное, поганое чувство. И что-то мне подсказывало, работами де Сада его отогнать бы не вышло.

Я старался не думать о плохом, пытался не забивать голову нелепыми глупостями, но выходило плохо. Каждый шорох заставлял оборачиваться в поисках несуществующего врага, каждая тень мерещилась притаившимся за углом чудовищем. В таком моральном состоянии мне казалось, будто время и мой путь мучительно и неестественно тянулись, а ведь поиски пропавшего отца еще даже не начались.

Едва я подошел к банку, в котором предположительно пребывал отец, как где-то неподалеку раздался звон бьющегося стекла. За ним следом послышался грохот и женский крик.

Мне требовалось знать… Требовалось убедиться… Инстинктивно двинувшись в сторону шума, я повернул за угол.

Впереди виднелась толпа, над ней на третьем этаже зияло разбитое окно. Собравшись вокруг чего-то, люди закрывали мне обзор, потребовалось растолкать их, дабы пробиться к эпицентру событий.

На мостовой среди осколков стекла, прямо в луже, лежало тело моего отца. Обнаженный, изрезанный, окровавленный, он застыл с жуткой гримасой на лице. Ноги у него отсутствовали, оставшиеся от них обрубки выше колен были туго обвязаны веревками. В одной из множеств ран, прямо под сердцем, торчала карта с пиковым тузом.

Глаза мои налились слезами, меня бросило в дрожь. Я опустился на колени и пал ему на грудь.

Что бы между нами ни было, я никогда не хотел подобного исхода.

Раздались нарастающие шаги, кто-то отдернул меня от тела и попытался поднять на ноги. То были все те же вездесущие, но такие бесполезные городовые. Увидев меня, рыдающего и измазанного кровью, они не знали, кем я прихожусь убитому и как со мной поступить. А я не мог вымолвить ни слова в свою защиту.

Они что-то говорили, задавали вопросы толпе вокруг, но их голоса казались слишком далекими, слишком приглушенными. Горе и осознание вины не давали мне расслышать их повелений. Меня не заботило, как я выглядел в глазах людей, меня не пугал риск обвинений в убийстве, мне было все равно, что происходит вокруг.

Но тут сквозь слезы и плечи мельтешащих зевак я заметил его. Вальдемар Байнуров, тот самый басурманин, отдавший мне эту треклятую книгу, стоял, облокотившись на фонарный столб. Широко улыбаясь, он кивнул мне и помахал рукой.

Он явно хотел, чтобы я хорошо его разглядел. Он намеренно покрасил свое лицо в белый грим, он очернил свои губы, он подвел глаза и нарисовал на щеке пиковую асть.

Я пытался крикнуть, пытался вымолвить хоть одно членораздельное слово, пытался привлечь к нему внимание. Я поднял руку, указал на него, но городовые схватили меня и прижали к земле. Я начал брыкаться и дергаться, как безумец, от сопротивления их хватка только усилилась. Они угрожали мне применить силу, я не слушал, только смотрел на него, следил за тем, как он уходит, как шаркает своими дорогими туфлями, но ничего не мог поделать.

Набрав воздуха в грудь, я сделал усилие над собой и попросил задержать убийцу. Толпа и стражи порядка быстро огляделись по сторонам в поисках душегуба, но было уже слишком поздно. Он скрылся из виду.

А

Бессонная ночь в столе привода, отвратная кампания, разделявшая со мной клетку, подозрения в убийстве… Я загонял себя на дно, все глубже и глубже, мне грозили страшные последствия, но моя голова была занята совершенно другим. Я думал о бесконечно далеком, инфернальном, скрытом от нашего понимания. Произошедшее не было совпадением – нечто высшее, нечто мистическое витало в воздухе с тех самых пор, как я позволил ему сесть за свой стол. Позор в глазах общества, потеря кормильца и скорая необходимость взвалить на себя заботу об оставшейся семье не пугали меня так, как осознание недостойности попавшей в мои руки силы. Кем бы ни был тот человек, какую бы выгоду ему не принесли эти зверства, исполнял ли он их сам или через таких же бесовских посредников, я больше не мог игнорировать очевидных вещей. Вальдемар Байнуров, этот демон, этот окаянный антихрист, должен был поплатиться. У меня не оставалось иных методов, кроме как вновь взяться за отнявшее столько жизней перо.

Утром, разобравшись в ситуации и подтвердив мою личность, городовые извинились и отпустили меня. Впереди ожидало самое трудное.

Я крепко обнял изведенную мать и солгал, что постараюсь взять на себя дело отца. Заверил, что справлюсь с этой ношей и напомнил про наши земли, на деньги с которых можно будет жить в случае моего провала.

Несколько дней мне пришлось пробыть рядом с ней, нам требовалось пройти опознание тела, похороны и возвращение в опустевший дом. Справляться с этим в одиночестве было бы слишком трудно, я не мог ее бросить.

Убийства продолжались. Не ведая, что творил, я расписал их на целый месяц вперед. Резня крохотных человечков более не приносила мне радости. Меня, еще недавно купавшегося в вымышленной крови, теперь пробирал ужас от осознания, что преступление почти детально повторится на следующую ночь.

Так или иначе, каждый день промедления разжигал мою жажду мести. Стоило вернуться в родовое поместье, как я сразу же начал строить план. Не имея даже малейшего понятия, как именно устроена эта сила, я был вынужден полагаться только на нее. Я вырвал исписанные страницы и кинул в огонь камина, надеясь, что смогу предотвратить будущие преступления, а сам сел за последнюю главу. На сей раз главным героем должен был стать я, а единственной жертвой – предыдущий хозяин книги. Образ вымышленного Туза и вполне реального Вальдемара смешался воедино; я описал его таким, каким видел в последний раз, мне было важно видеть грим на его лице, когда жизнь будет покидать его тело.

Сюжет получился прост и полностью лишен той выходившей за все возможные рамки жестокости. Я расстреливал его в лесу, быстро, в упор, наверняка, без глумлений и злорадства. Он падал без всякого сопротивления и тихо погибал. В теории все выглядело просто, сценка на страницах книги четко шла по написанному сюжету. Теперь требовалось проверить план на практике.

Найдя в столе отца старый револьвер, я взял с собой лампу и, никому ничего не сказав, отправился в лесную чащу.

Ночь выдалась холодной, частые порывы ветра с завыванием гнули ветви. Десять раз мне хотелось бросить эту затею и попытаться убить его при других обстоятельствах. Но если я хотел избежать хотя бы земного наказания, требовалось держаться подальше от случайных свидетелей. Если на небе и вправду есть Бог, то он, наверное, приготовил для меня вечность в аду, не хотелось попадать туда сразу. Перспектива же тюремного срока или тяжб каторги пугала не многим меньше.

Керосина в лампе хватило на пару часов, большую часть времени я провел в темноте, слепо вглядываясь вдаль и вздрагивая от каждого шороха.

Ближе к рассвету, когда усталость начала брать свое, неподалеку послышался хруст опавших листьев. Присмотревшись, я увидел человеческую фигуру. Пусть тьма еще не окончательно развеялась, в лучах восходящего солнца можно было четко разглядеть лицо. Вальдемар пришел ко мне сам, повинуясь силе бесовского текста. Все так же улыбаясь, он смотрел прямо на меня. Грим на его лице в точности повторял облик Туза. Все шло согласно сюжету.

Сердце мое задрожало, дыхание перехватило, воспрянув от сонного гнета, я заставил себя достать оружие. Он должен был умереть во что бы то ни стало, больше никто не должен страдать от наших с ним действий…

Я поднял револьвер и сжал его дрожащими руками. Одно нажатие на спусковой крючок с грохотом порвало грудь Вальдемару. Второе продырявило живот, последовавшее за ним третье – правый бок. Ноги его подкосились, он пал на землю; мои нервы дали сбой, я невольно зажмурился и продолжил стрелять, уже сам не зная куда.

Когда вместо выстрелов стали раздаваться щелчки – в барабане закончились патроны – мне пришлось открыть глаза. Вальдемар лежал на траве.

Он был мертв, моя месть совершилась. Он не шевелился и даже не дышал. Я бы мог просто уйти, но… мне требовалось убедиться.

Медленно, аккуратно, словно сближаясь с диким зверем, я подобрался к мертвецу и навис над ним.

Вдруг рука Вальдемара поднялась, передо мной мелькнуло что-то тонкое и длинное, я почувствовал нестерпимую боль. В глотке моей зародился страшный крик, но я не смог раскрыть рта. Тут же подкосились ноги, отказываясь держать меня; пытаясь схватиться руками за ближайшую ветку, я понял, что больше не могу шевелить и ими. Только рухнув ниц, я наконец заметил, что где-то из-под левого глаза торчит вязальная спица.

Вальдемар встал и подошел ко мне, он сорвал с себя рубашку и обнажил висевшие на груди листы стали, уложенные в единую кирасу. Как видно, у настоящего Туза имелся «козырь» на такой случай.

Он недолго смеялся, но как-то горько и грустно, а после с сожалением посмотрел на беспомощную тушу, которой я стал. Потерев бороду, он что-то сказал про незавершенный ритуал и о том, как сильно во мне разочаровался. Он вновь рассказал, как ему нравились мои работы, признался, что не посмел бы сделать подобного со мной, но, раз уж я пытался его обмануть, ему пришлось применить наказание. Вот только я снова не слушал. Хоть тело мое не могло шевельнуться и единой мышцей, внутри меня бушевали страх и ненависть. Они бились сквозь грудь, пытаясь найти выход, но тюрьма из плоти и костей не пускала.

Вальдемар наконец умолк и извлек из кармана пиджака плоскогубцы.

«Ну и с чего мне начать? С ногтей или зубов?» – спросил он, прекрасно зная, что я не могу ему ответить…

Благодарности

Редакция журнала «Рассказы» выражает благодарность Даниле Белову, пользователям Svet и Лидер Чувашии, щедро поддержавшим издание на Патреон. Спасибо, что помогаете нам расти и становиться лучше!

Наша страница ВК: https://vk.com/rasskazy_zine

Instagram: https://www.instagram.com/rasskazy_zine

Поддержать журнал: https://www.patreon.com/rasskazy

Дорогой читатель!

Мы будем признательны тебе за обратную связь! Оценить выпуск и оставить отзывы можно на любом литературном портале: Livelib, Fantlab или Litres, а также на своей странице в социальной сети или блоге под хештегом #rasskazyzine

До новых встреч!

Content

Протасов Лев Алексеевич и др Рассказы