Наталья Николаевна Ильина

Фламандская петля

Мы вопрошаем и допрашиваем прошлое, чтобы оно объяснило нам наше настоящее и намекнуло о нашем будущем.

В. Г. Белинский

© Ильина Н., 2022

© ООО «Издательство «АСТ», 2022

Пролог

Лето 1983 года в Малинниках, да и во всей области в целом, выдалось засушливым и необычайно жарким. К середине июля дожди, и прежде редкие, прекратились совсем. Тем роковым вечером третьего августа от зноя изнемогали и земля, и люди. В надвигающихся сумерках небо над горизонтом неожиданно налилось свинцовой тяжестью.

Первая молния сорвалась с низкой тучи на дальнем краю поля возле самого леса. С сухим треском она соединила небо и землю, угодив точно в огромную скирду сена, которое весело запылало, освещая грубую стерню и близкие деревья. Словно этого было мало, в торчащую на опушке древнюю ель ударила вторая. Гром прокатился далеко над полями, а потом молнии стали бить пучками – в поле, в лес, в столбы линии электропередачи вдоль дороги. Разряды сыпались с неба непрерывной чередой. Искривленные, как пальцы гигантских пятерней, молнии ветвились и вцеплялись ослепляющей хваткой во все подряд.

Резким порывом налетел ветер и задул мощно, загудел, как стовагонный состав на перегоне, поднимая в воздух горящее сено, раздувая и разнося пламя по сухой стерне на десятки метров за раз. Огонь помчался по стонущим на ветру кронам деревьев, взметнулся в алый столб пламени и, вращаясь в опаляющем вихре, набросился на заглохший в поле трактор, пожирая жирную смазку и хищно блестя в стеклах кабины.

Во втором часу ночи на совхозной ферме вспыхнул громадный ангар, больше чем наполовину заполненный сеном. В него угодило три разряда подряд. А молнии, словно сорвавшись с цепи, все лупили в иссушенную долгой засухой землю, в крыши построек, в деревья.

Ближе к поселку, на МТС[1], взорвалась цистерна с горючим, и в небо взметнулся огромный черно-красный столб пламени, бугрящийся, вспухающий смертоносным цветком. Огонь ревел, играючи перескакивал с деревьев на заросли малины вдоль шоссе и длинными проворными языками тянулся к первым домам поселка под вой ураганного ветра.

Небо пылало ослепительно-синим, черным и золотым, перетекало из лилового в зловещий красный, но так и не пролило вниз ни единой капли дождя. Над поселком Малинники, молочной фермой совхоза «Рассвет», полями и лесом на километры вокруг бушевала невиданной мощи сухая гроза.

Часть первая

В тихом омуте…

Глава 1

Пожар

Малинники. 3 августа 1983 г.

Лида капризничала. Едва сообразив, что мама собирается уходить, она скуксилась, округлое личико сморщилось, в глазах заблестели крупные, как капли росы, слезинки.

– Мами-ичка! – заныла она, цепляясь за материнский подол обеими ручонками.

Ткань платья натянулась, перекосилась, выехала из-под пояска. Зоя присела на корточки, пытаясь отцепить липкие от арбузного сока пальчики.

– Лидочка, солнышко, мне пора на работу! – принялась она уговаривать дочь, оглядываясь на крыльцо.

«Где же мама?» – нетерпеливо билось в голове. Но Александра Васильевна как назло застряла где-то в глубине дома и не спешила спасать Зою от Лидочки. А ведь она отпросилась домой всего на часок, с дочкой повидаться. Третьи сутки с утра до ночи пропадая в телятнике – начался отел, – Зоя разрывалась между домом и новорожденными телятами. Мой, корми молозивом каждые два часа, следи, чтобы не подавились, не поддушились на привязи, а они все прибывали – смешные и неуклюжие коровьи детки. На свою кровиночку времени совсем не оставалось…

– Лидочка! – наконец появилась на крыльце Александра Васильевна. – Иди к бабушке, бабушка что-то вкусненькое даст!

Лида к бабушке идти не желала. Крепко обняв мамины ноги, она повисла на них всем весом трехлетнего ребенка средней упитанности, такая себе хнычущая гирька в пятнадцать килограммов весом.

– Пойду с мамой на яботу! – прогудела она, пряча от бабушки лицо в складках Зоиного платья.

– Конечно! – ухватилась за спасительное предложение Зоя. – Я сейчас схожу спрошу разрешения у дяди бригадира и вернусь за тобой, хорошо?

Дочь отстранилась, не отпуская рук, и подняла заплаканное лицо, с надеждой уставившись на Зою. «Правда?» – вопрошали светло-серые чистые глаза. Зоя тяжело вздохнула и погладила растрепанные завитки волос на дочкиной макушке.

– Я побегу? А то дядя бригадир уйдет и спросить будет некого…

Девочка неохотно отступила. Зоя кинула быстрый виноватый взгляд на подбоченившуюся на крыльце мать и бегом бросилась со двора. От поселка до фермы было около километра, да еще предстояло пробежать задками до улицы Ленина, от которой и начиналась дорога к ферме, проходя между полем и лесополосой.

* * *

– Зимчук, Зоя! – сердито окликнул зоотехник Кузьмичев, едва она успела появиться возле телятника. – Ты где шляешься?

Зоя покраснела. Она одновременно чувствовала и вину, и возмущение. Вину за то, что не только у нее дома скучал ребенок, возмущение тем, что какой-то час за безумные дни и ночи – не повод орать на всю ферму, будто она была злостной прогульщицей.

Ферма гудела сутками: собирали с полей громадные рулоны сена и заканчивали второй покос, неудачный. Из-за отсутствия дождей трава почти не росла, пересыхая на корню. Гоняли на дальний выпас молочное стадо, так как на ближних есть было уже нечего, и едва поспевали вернуть скотину в коровники ко времени дойки, а тут еще и летний отел подоспел. Август, одним словом.

– Вы, Дмитрий Николаевич, совесть бы поимели, – неожиданно заступилась за Зою пожилая доярка Нина Ивановна, с которой они встретились по дороге к телятнику. – Зоинька, почитай, живет на ферме. Надо же и домой заглянуть? Что бы ваша Елена Михайловна без нее делала? Спасибо бы сказали…

– Ты, Ивановна, меня не совести. Отел идет. Благодарности будем потом раздавать, – пробурчал зоотехник. – Сейчас работать надо.

Зоя повернулась и поспешила в родильное отделение телятника, не слушая продолжения перепалки. У самых дверей подол ее ситцевого платья взметнул внезапный порыв горячего ветра, как будто грузовик мимо промчался. Удивленная, Зоя оглянулась. В надвигающихся сумерках небо на горизонте медленно наливалось тяжестью огромной тучи.

«Скорее бы уж полило! – подумала женщина, открывая дверь. – На такой жарище да без капли дождя кто угодно взбесится. Уж на что Кузьмичев мягкий, а и он срывается». – Она вздохнула.

В большом телятнике стоял привычный шум: в цехе первотела мычали коровы, разлученные с телятами и стельные; в ремонтном – жалобно звали мамаш новорожденные малыши, привязанные в своей выгородке; телята постарше возились в больших стойлах. Елена Кузьмичева – ветеринарный врач – только махнула Зое рукой из длинного прохода ремонтного цеха. Даже издалека она выглядела усталой. Зою снова накрыла волна стыда, и она заторопилась переодеваться.

* * *

Семен Зимчук заглушил трактор и полез из перегретой кабины. Несмотря на то что дело близилось к ночи, жара не спадала и поднявшийся ветерок не спасал. Перекинувшись парой слов с дежурным механиком, Семен с тоской посмотрел в сторону основных строений фермы. Длинное здание телятника загораживали коровники, но даже если бы он мог увидеть со двора механизации его беленые стены и серую шиферную крышу, то уж разглядеть фигурку жены все равно не удалось бы.

Семен помялся с минуту, разрываясь между желанием увидеться с Зоей и поцеловать перед сном кудрявую головенку дочки, и, махнув рукой, отправился в поселок. По пути его нагнал рыжий «рафик» совхозуправления.

Семен помахал водителю, и улыбчивый, добродушный Олежка Михайлов согласился подкинуть его до самого дома.

– А сам-то куда на ночь глядя? – спросил Семен.

– Да ну их, – беззлобно отмахнулся Олежка. – Придется гнать с самого утра в район за Анатолием Дмитриевичем. Аж к восьми. Ну так я сказал, что на дворе коняку поставлю, чтобы в гараж до свету не переться.

Семен только хмыкнул. Олега любили и в управе, и в гараже, и в ремзоне. Открытый и веселый, парень был скор на подмогу и никому ни в чем не отказывал. Не отказывали и ему.

Быстро темнело, с полей на поселок шел грозовой фронт, но в воздухе не чувствовалось никакой прохлады, наоборот, даже ветер казался горячим. На Ленина уже зажглись новые, только в прошлом году установленные по обеим сторонам улицы фонари, а в переулке у тещиного дома пятачками света пытались разогнать тьму древние лампы под жестяными колпаками, висевшие на деревянных столбах. Да не у каждого дома такой столб стоял.

«Рафик», ворча и подпрыгивая на неровностях дороги, укатил обратно к главной улице, подмигнув «стопами» у поворота, а Семен толкнул скрипучую калитку. На веранде было светло, за густой сеткой тюля мелькала фигура тещи.

– Мам Саш, я дома, – крикнул Семен с крыльца, чтобы не напугать женщину внезапным возникновением из темноты.

– Папа! – Лидочка метнулась в ноги, радостно вереща и топая босыми ножками по нитяным коврикам на полу веранды.

– Кто это не спит? – притворно сощурился Семен. – Доча моя?

– Дося, дося, – подтвердила девочка и требовательно вытянула ручки вверх.

Семен подхватил на руки теплое тельце, дочка прижалась щекой к его щеке и тут же отстранилась:

– Колюсий!

– Сеня, пойди умойся, ужин готов, – скомандовала Александра Васильевна. – А маленьким девочкам пора спать!

Он склонился над рукомойником, плеснул воды в лицо на обожженную солнцем кожу и, намылив руки, принялся умываться, фыркая и крякая от удовольствия. Сдернув с крючка полотенце, мельком покосился в старое зеркало с изъеденной амальгамой – выгоревшие волосы торчком стояли на макушке, с мокрой челки капало на лицо, на побелевшие от солнца брови. Капельки воды стекали по скулам, застревая в рыжеватой щетине, сгладившей упрямый квадратный подбородок, и убегали по шее вниз, на загорелую грудь.

«На черта похож! – смеялась Зоя, когда он приходил домой вот таким – вымотанным за день, потным, пыльным и перемазанным в мазуте. – Обычные черти черные, а мой – беленький…»

Лидочка топталась рядом, ни на шаг не отходя от отца.

– Я уложу, – улыбнулся Семен и понес дочь наверх, в мансарду, где она спала вместе с бабушкой.

* * *

Директор фермы Антон Копылов вытянул ноги, сидя в любимом кресле перед телевизором. Жесткий ворс ковра приятно почесал огрубевшие сухие пятки. Он поелозил ими по полу, желая продлить удовольствие.

То ли антенна забарахлила, то ли сигнал пропадал, но диктора программы «Время» неожиданно прервали косые подрагивающие полосы, ползущие через экран. На телевизор грешить Антон не мог – цветной «Рубин» служил семье верой и правдой уже четвертый год и ломаться не собирался, несмотря на то что рядом с отсутствующей ручкой для переключения каналов лежали небольшие плоскогубцы. Антон недовольно поморщился. Телевизор, будто уловив недовольство хозяина, мгновенно исправился – полосы исчезли.

Марина уложила мальчишек и заглянула в комнату:

– Чай ставить?

– Погоди, – отмахнулся Антон. Диктор как раз начал рассказ о выполнении июльского постановления по расширению хозяйственной самостоятельности предприятий.

Марина ушла, а изображение как назло опять пошло полосами, звук стал прерываться и хрипеть обрывками слов. А потом за окном громыхнуло так, что задрожали стекла и экран покрылся серой рябью.

«Неужели гроза?» – с надеждой подумал Антон. Засуха здорово осложняла ему жизнь. Страдала отчетность, ломалась техника, мучились люди и скотина. Но грохот не повторился, и дождь, которого ждал весь район, так и не начался. Экран перестал рябить, но международные новости интересовали Копылова гораздо меньше, чем свои, советские.

Он нашарил тапки, поднялся и отправился на кухню к жене.

* * *

Гриша Стрельников хозяйничал в доме один. С тех пор как в феврале умерла мама, он постепенно привык к холостяцкому быту. Больше никто не ждал его вечерами с горячим ужином, и окна не светились теплом, когда он задерживался на работе допоздна.

«Жениться тебе надо, комсорг», – подталкивали старшие товарищи. Гриша и сам понимал, что надо, да только не знал как. Как вытолкнуть из сердца занозу единственной любви? Ядовитую и острую даже спустя столько лет, да к тому же давшую чудесный, запретный, горький побег.

Едва узнав о беременности, Зоя стала всячески избегать встреч, а Гриша не навязывался. В конце концов он смирился с мыслью, что вместе им уже не быть, и от того, что на соседней улице растет дочь, зовущая папой другого, Гришкина душа покрылась коростой циничного равнодушия.

«Миллион-миллион-миллион алых роз…» – запела Пугачева свой оглушительный хит, а он хмыкнул и выключил телевизор. Воткнул кассету в новенький «Грюндиг», купленный у приятеля в районе, и страдания нищего художника сменил Pink Floyd. Чуждая облику советского комсомольца музыка комсорга не смущала. Напротив, он находил странное удовлетворение в том, что может прийти домой и, сняв маску приторной правильности, достать из серванта початую бутылку, наполнить до краев стеклянную рюмку с золотой полоской по ободку и одним махом вогнать в глотку обжигающую прозрачную жидкость, потом поставить любимую кассету и насладиться свободой. Рамки этой свободы были тесными, как узкий ворот, но, даже такая, она возвращала к тем временам, когда он еще наивно верил. В любовь. В комсомол. В то, что жизнь – прямая и простая штука: будь честным, делай что должно, и все у тебя будет хорошо.

Сегодня он изменил правилу «одной рюмки». Осушив третью подряд и закусив хрустким огурцом с огорода, он мрачно посмотрел на большую немецкую куклу с серебристыми волосами, которая сидела на трюмо. Помня, что у Лидочки скоро день рождения, он съездил в город и достал подарок через знакомого в универмаге. Вот только Зоя сказала, что никаких подарков для дочери от него не примет, даже если никто не узнает, откуда взялась дорогая игрушка. «Не буду врать!» – заявила она и даже не опустила глаза.

Гриша покачал головой и снова потянулся к бутылке. Зоя не хочет врать! Зоя, живущая в такой лжи, что он не переставал удивляться, где она находит отчаянную смелость и волю, чтобы держаться настолько уверенно даже перед ним. Налить рюмку не успел – за окном шарахнуло, и дрогнувшая от неожиданности рука пролила остатки «Столичной» на любимую мамину скатерть.

* * *

– Анатолий Дмитриевич, вы располагайтесь, – застенчиво улыбнулась совсем молоденькая девушка.

Главный инженер молокохозяйственного отделения совхоза «Рассвет» рассеянно покивал, оглядывая скудное убранство номера в гостинице при районном Доме колхозника. Четыре кровати, четыре тумбочки с перекошенными дверцами, открытая вешалка в неглубокой нише. Полированный стол с неизменным графином и стаканами. Над кроватями – помутневшие колокольчики бра. Убранством номер походил на комнату общежития, в котором Анатолий жил во время учебы в институте. Впрочем, именно общежитием эти десять комнат и служили в страду для шоферов, комбайнеров и прочего люда из других районов, приезжающего на подмогу совхозу. Совсем скоро здесь будет не развернуться, но пока гостиница пустовала. Ему пришлось остаться здесь до утра, потому что у поселкового «уазика» забарахлила раздатка, а местные механики сказали, что придется ждать дня два. Он позвонил в поселок и договорился, что утром за ним пришлют другую машину.

– Мне бы чайку, милая, – обратился он к девушке, ослабляя галстук.

– Лариса, – покраснев, представилась она. – Конечно! Буфет уже не работает, но у меня есть плитка, я вскипячу чайник. И еще есть бутерброды – мама всегда собирает на смену, а я не ем по ночам – это же вредно… Будете?

Ее смущение выглядело таким по-детски наивным и искренним, что Велейкин невольно улыбнулся:

– А давайте! Я поесть-то не успел, думал, что буду дома ужинать, но вышла задержка, так что ваши бутерброды будут очень кстати.

Девушка упорхнула, обрадованная возможностью услужить гостю, а Анатолий подумал, что туго ей придется, когда сюда набьются командированные на уборку шоферюги. С девушки его мысли перескочили на жену – как она там? Как девочки? Он надеялся, что из управления кто-нибудь предупредит Надю о его задержке.

Стянув с шеи галстук и расстегнув верхние пуговицы на рубашке, он уселся на скрипнувшую пружинами кровать. Прикрыл глаза и подумал: «Девочки будут капризничать, Наде придется самой читать им сказку, а Танюшка любит, чтобы читал я…» Двухлетняя Аня повторяла за старшей, четырехлетней сестрой абсолютно все, так что Надежде предстояло вытерпеть двойную порцию капризов.

Девочки были самой большой радостью в семье, ведь Надя шесть лет не могла забеременеть, а потом вдруг одна за другой родились сразу две дочки! Анатолий в них души не чаял и баловал, как только мог. Жена ворчала иногда, что он их окончательно испортит, но смотрела при этом ласково, так что ее ворчание ни отец, ни дочери всерьез не воспринимали.

* * *

В новом доме Охриповых на краю поселка двухлетняя Галя спала, раскинув ручки. Челка прилипла к влажному лбу, веки вздрагивали. Нонна поправила сбитую простынку, которой укрывала дочь, чтобы защитить от мошкары, и вышла из комнаты, оставив дверь полуприкрытой. По скрипучей лестнице спустилась вниз и остановилась в дверях большой, скудно обставленной комнаты. Тяжелый живот стиснуло, словно в клещах сжало, и Нонна охнула, выгибая поясницу.

– Рано, маленький, рано, – зашептала она, подхватывая живот снизу двумя руками. А он стал твердым, каменным, будто чужим.

До появления Гали на свет на здоровье Нонна не жаловалась, но после родов как-то ослабела, несмотря на то что ей было всего двадцать четыре года. Казалось бы – запрягай да паши. В девичестве она такой и была: крепкая, высокая, кровь с молоком. Муж очень хотел сына, так что мысли рожать или нет у нее даже не возникло. Думала: «Родила одну, рожу и второго». Только вторая беременность давалась ей нелегко с самого начала, а сейчас, на восьмом месяце, и вовсе измучила.

Нонна с тоской поглядела в темноту за окном – муж уже должен был вернуться с поля, но его все не было, и ее охватило острое чувство тревоги. Спазм отступил, и Нонна оторвалась от стены, но не успела и шага сделать, как по ногам потекло теплое. Она снова охнула, теперь уже от страха, и, сжав ноги, словно ребенок мог выскочить из нее прямо на пол, засеменила через комнату.

Поясницу пронзила резкая боль, живот отозвался жестким спазмом. Нонна хватанула воздух широко открытым ртом и боком завалилась на диван. Боль нарастала, ослепительная и ослепляющая. Женщина едва осознавала, где она и что происходит. В какой-то момент услышала хриплый вой и открыла глаза, сообразив, что вой идет из ее же горла.

Над лицом склонилась маленькая Галя и огромными глазами смотрела на мать.

– Иди наверх, – прохрипела испуганной девочке Нонна и снова провалилась в оранжевый омут боли.

* * *

В длинном здании телятника разом вздернулась вся скотина. Стельные коровы ревели и ломились с привязи, телята бились в своих загонах. Вой ветра и грохот молний сводили их с ума. Где-то зазвенело выбитое стекло, и Зоя успела удивиться – как можно было расслышать что-либо в этом гвалте? А потом проход как-то разом заполнился дымом и кто-то заорал: «Горим!»

Негнущимися пальцами, задыхаясь, она принялась отстегивать ошейники жалобно вопящих телят.

– Не открывай стойла! – давясь и кашляя, прокричала ветеринар из задымленного прохода. – Выпустим коров сначала, иначе затопчут!

Зоя Зимчук, ветеринарный врач Елена Михайловна Кузьмичева, доярки родильного цеха и все, кто находился в ту ночь в телятнике, не могли видеть, что горит не только их здание – полыхали коровники, полыхала вся ферма, и выбраться с нее уже никому не было суждено.

* * *

В половине третьего ночи с опаленными шкурами на улицу Ленина вылетели первые коровы из тех, которых успели выпустить. Они с топотом неслись прочь от огня, снося шаткие ограды дворов, сталкиваясь и ревя. Инстинкт вел их к реке. Именно эта небольшая часть стада, обезумевшая от ужаса, и разбудила поселок, а не непрерывно бабахавший гром и не зарево, полыхавшее на половину ночного неба. Люди в Малинниках начинали просыпаться, с недоумением выглядывая в окна, отсчитывая последние секунды неведения.

* * *

Григорий Стрельников оторвал от подушки гудящую голову и моргнул. Первой мыслью было: «Проспал!» – из окна бил красноватый утренний свет. Но через миг он осознал свою ошибку – далекие крики и грохот заставили его скатиться с кровати и на ходу, подпрыгивая, сунуть ноги в домашние синие треники. Вид с крыльца моментально сбил с комсорга весь хмель: совсем недалеко пылали крыши частных домов и курчавились в огне верхушки яблонь за два участка от соседнего. Небо походило на учебную картинку по гражданской обороне – эпицентр ядерной катастрофы должен был выглядеть именно так.

Порыв горячего ветра заставил его отвернуться, и краем глаза он заметил, как в соседнем дворе торопливо пихает что-то в багажник «Волги» жена директора. Не думая, Григорий слетел с крыльца и, перемахнув соседский забор, оказался возле заведенного автомобиля.

– Куда? – заорал он, дернув женщину за руку.

К стеклу заднего окна, в котором отражалось чудовищное зарево, прилепились две физиономии копыловских пацанов.

– За реку! – крикнула в ответ белая, как тесто, Марина.

– Отойди, – холодно приказали со спины, и Григорий обернулся.

Там стоял директор с узлом в руках. Он сунул узел в руки жене, захлопнул багажник и полез на водительское сиденье.

Гриша отупело озирался. «Бежать!» – вопил инстинкт. «А как же люди? Лидочка? Зоя?» – проскочило по краю сознания. Он рванул дверь машины на себя.

– Антон Кирьяныч, Лиду, Лиду Зимчук вывезите! По пути же вам! Она – дочь моя! – завопил он, срывая голос и не давая молча пыхтящему Копылову закрыть дверь.

Где-то совсем рядом затрещало и с грохотом рухнуло. В небо взметнулся рой искр.

Копылов газанул, «Волга» взревела на месте, в салоне заплакали дети.

– Хорошо, – рявкнул он. – Отпусти же!

– Слово! Слово дайте! – как безумный продолжал цепляться за дверь машины Гришка.

– Б… заберу!

«Волга» сорвалась с места и, протаранив незапертые ворота, выскочила на улицу. Гриша остался стоять во дворе, глядя на сорванную с петель воротину, косо повисшую на столбе. Через секунду и он сорвался и помчался в сторону фермы. «Зоя-Зоя-Зоя», – стучало в мозгу.

* * *

Олега Михайлова разбудил громкий треск с улицы. Он скривился, намереваясь перевернуться на другой бок, но рядом подняла голову беременная Вера.

– Олежек, что это?

В окнах полыхала неестественно алая заря, запах дыма коснулся ноздрей одновременно с ясным пониманием: «Беда!»

– Одевайся, – сорвался с постели Олег.

Сонная жена никак не могла отвести взгляд от окон.

Олег выскочил во двор и натолкнулся взглядом на большую корову, застрявшую в изломанной секции забора. Морда у нее была очумелая, а в глазах горели красные отсветы. Он завел микроавтобус и бросился к воротам. Зарево большого огня освещало двор, как днем. Вера спустилась с крыльца, прижимая к округлившемуся животу тощую сумку.

– Я документы…

– Залезай! Нужно людей вывозить! – прикрикнул Олег и добавил чуть мягче: – Скорее.

Страх сжимал ему грудь так сильно, что стало трудно дышать. Или это включил тревожную кнопку запах гари?

По улице метались перепуганные соседи, кто в чем.

Олег высунулся из окна микроавтобуса и, перекрикивая рев ветра, треск огня и панические вопли, заорал:

– Сюда!

«Рафик» набился за минуту. Олег газанул, и машина понеслась к старому мосту через Камышовку.

Выгрузив растерянных людей на другом берегу реки, он развернулся и помчался обратно в поселок. Навстречу проскочила директорская «Волга». «Отлично, – подумал Олег, – больше людей увезем». Он не знал, что Копылов не вернется в Малинники, а будет лететь, не останавливаясь, аж до пожарной части в районе.

К дому главного инженера Олег подкатил на третьей ходке. Кто-то испуганно кричал ему из забитого людьми салона, что места больше нет и зачем, зачем он едет туда, где уже все горит, но Олег заметил в мансардном окне чью-то белую руку, которая вяло махала в просветах густого дыма.

Резко тормознув, он выскочил из-за руля и, загораживаясь рукой от жара, сунулся к крыльцу, у которого горела крыша вместе с резным наличником. До мансарды огонь вроде бы не добрался, но первый этаж тут и там лизали языки пламени. Олег успел поставить ногу на ступеньку, и в этот момент навес рухнул, зацепив его по касательной. Какой-то миг Олег еще собирался подняться с земли и пробиваться дальше, пока не понял, что его что-то держит. А потом пришла резкая боль.

* * *

Тракторист Войнов увидел, как крыльцо обрушилось прямо на Олега, и выскочил из машины, грубо оттолкнув жену, которая с воем попыталась его удержать.

Опорная балка козырька придавила Михайлову руку и, весело потрескивая, горела у самого его лица, опалив волосы и брови, сожрав большой кусок нейлоновой майки на груди. Опасливо косясь на горящий дом, в котором исходила криком семья Велейкиных, Войнов ногой отпихнул балку в сторону и потащил парня к машине.

– А ну, раздвинься, – прохрипел он и закашлялся, с трудом втискивая в салон безжизненное тело Олега Михайлова.

Обежал машину и сел за руль. Резко, так, что завизжали шестерни, воткнул передачу и погнал на ту сторону, уже не останавливаясь. Ему казалось, что жадное пламя гонится за оранжевым микроавтобусом по пятам.

* * *

В потемках Семен Зимчук вытолкнул во двор перепуганную тещу и велел ей идти к реке. Сонная Лидочка терла глазки и хныкала. Он присел на корточки.

– Доча, иди с бабулей. Я заберу маму, и мы скоро придем, хорошо? – как можно спокойнее попросил он, а у самого сердце заходилось от тревоги. За деревьями сада не было видно ничего, кроме полыхающего зарева. Но и этого было достаточно, чтобы Семен испугался не на шутку, а тут еще ревущее стадо, которое и заставило его разбудить тещу и дочь.

Переулок, в котором они жили, был примерно в центре поселка, но, выведя дочку и тещу на улицу Ленина, Семен пришел в ужас – повсюду метались люди, на окраине поселка горел лес, и уже вовсю полыхали дома со стороны фермы. Сердце подпрыгнуло и остановилось.

– Бегите! – повернулся он к родным.

Рядом тормознула «Волга» директора.

– Сюда! – крикнула из окна директорская жена.

Теща растерянно оглянулась на Семена. Он подхватил хнычущую Лиду на руки и втиснул в салон, туда же пропихнулась и Александра Васильевна. «Волга» дернулась и исчезла в темноте – фонари не горели, и дальше по улице еще царил мрак.

Едва увернувшись от совершенно чокнутой, галопом проскакавшей ему навстречу коровы с облезающей на глазах шкурой, Семен побежал на ферму. Впереди что-то рвалось с пушечным грохотом, по обеим сторонам улицы полыхали дома и сады.

– Помоги-ите! – услышал он и дернулся вправо. Возле колонки корчилась окровавленная женщина со свертком на руках, за подол ее расстегнутого халата цеплялась девочка чуть младше Лидочки, а рядом уже занимался огнем пышный куст.

«Зоя-я!» – взорвалось сознание. Нужно было спешить на ферму, но Семен никак не мог отвернуться от застывшего взгляда девочки. В ее глазах плясали отражения оранжевого пламени.

Мимо пробежал комсорг Стрельников с абсолютно безумным лицом. Он тоже несся прямо в огонь, туда, где пылала в чудовищном аду пожара ферма.

– Помо… – крикнул было ему в спину Семен, но женщина неожиданно тяжело повалилась на землю, выронив из рук свой кулек. Тряпки развернулись, и из них показалась крохотная, неестественно красная ручонка, вяло упавшая в пыль.

Выдав звериный крик отчаяния, разодравший ему глотку и душу, Семен подхватил женщину, пытаясь поднять ее на ноги, но она оседала, выскальзывая, вся покрытая кровью, холодная посреди жара. Девочка молча стояла рядом, вытаращив глаза и засунув в рот, кажется, все пальцы на руке. Младенец был мертв.

– Мать, мать твою! – завыл Семен, бросил безумный взгляд в сторону фермы и схватил девочку.

Она, словно окаменелая, деревянно выгнулась в руках напряженным тельцем. Так, держа ее под мышкой, словно чурку, Семен и побежал прочь от огня, чувствуя, что жар уже лижет затылок, и надеясь на невозможное, на то, что огонь обошел ферму стороной, что люди успели убежать – ведь успели же они выпустить стадо? – и утром Зоя вернется. А дома – что? Отстроятся дома. Он почти убедил себя в этом, добежав до моста, а потом увидел на другой стороне людей, освещенных заревом, и оглянулся – огонь жрал Малинники дом за домом, и ничего было уже не разобрать за ревущей стеной пламени.

* * *

Последним из пожара выбрался Гришка Стрельников, волоча за собой надсадно кашляющего и ослепшего от дыма старика Хромова и его непутевого сынка Ефима, который хоть и был, по обыкновению, пьян, а ногами перебирал бодро. Гриша смог добраться только до полыхающей МТС и, задыхаясь от дыма и жара, повернул назад, плача и проклиная все на свете, а на дороге подобрал старика с сыном…

Уцелевшие жители Малинников безмолвно стояли на высоком берегу Камышовки и завороженно смотрели на то, как на другой стороне реки огонь пожирает их прежние жизни, когда, уже на рассвете, на дороге показались пожарные машины из района…

Глава 2

Ника

Малинники. Наши дни

Галина Сергеевна Охрипова, усталая женщина с печальными глазами, снимала с веревок белье, которое жильцы дома номер шесть по Заречной улице, в просторечии – Панелек, сушили под окнами.

Эта сторона дома была солнечной, да и дорога проходила с другой стороны, так что здесь не пылили машины. За покосившимися железными столбами с веревками начинался склон, заросший высокой травой, с которого отлично просматривались утопающие в зелени крыши Кирпичиков – кирпичных домов на Центральной, красная черепица школы на улице Ермака и блестящие, словно алмазы, острые грани теплиц за поселком.

Галина Сергеевна складывала последний, вкусно пахнущий солнцем и летом пододеяльник, когда из открытого окна на первом этаже послышался высокий прерывистый вой. Она бросила на землю большой алюминиевый таз и семенящей рысцой поспешила за угол, к своему подъезду.

Ванечка выл и плакал, не открывая глаз. Его голова металась по подушке, редкие длинные волосы прилипли ко лбу и щекам, потемнев от пота, изо рта стекала струйка слюны. Галина Сергеевна привычным движением окунула в миску с водой кончик махрового полотенца, отжала и приложила ко лбу сына. Вой оборвался на высокой ноте. Ресницы Вани дрогнули, он всхлипнул и проснулся.

– Мам-ма, – прошептал он, хватая ее за руку, – мама, страшно!

– Тихо-тихо, мальчик мой. Это сон. Плохой сон, – успокаивала его Галина Сергеевна, а у самой замирало сердце.

Плохие сны снились Ванечке нечасто. И потом обязательно происходило что-нибудь нехорошее. Словно ее несчастный ребенок мог каким-то невероятным образом предвидеть грядущие беды.

– Ходить. Ходить!

Ваня спустил с дивана ноги и поднялся во весь рост. Даже учитывая сутулость, он едва не задевал головой скромную трехрожковую люстру с простенькими плафонами белого стекла. Притопывая в нетерпении, он бестолково тыкался руками в короткие рукава чистой рубашки, повторяя: «Ходить. Много ходить».

– Не уходи далеко, милый, – обреченно вздохнула Галина Сергеевна, провожая его до дверей.

Несмотря на диагноз – слабоумие, – двадцатилетний Ваня Охрипов был существом тихим и безобидным. Любил собак и кошек, ловил стрекоз у реки, но близко к воде не подходил – боялся. В Панельках Ваню знали и жалели. Обижать несчастного долговязого паренька считалось позорным, а потому даже разбойники-близнецы Толик и Саша Тимофеевы из пятого дома никогда не осмеливались его дразнить.

Ваня быстрым шагом пересек длинное пространство двора между рядами домов, глядя себе под ноги и что-то бормоча. Остановился на краю дороги, долго смотрел налево, потом направо, перешел на другую сторону и направился к мосту. Мимо проехал шестичасовой автобус до райцентра. Парень остановился и помахал ему вслед. С заднего сиденья кто-то помахал в ответ. Ваня улыбнулся, но тут же нахмурился снова и быстро пошел вперед, шаркая ногами в пыльной траве на обочине. Солнце припекало ему плечи и затылок.

* * *

Серега сидел на перевернутой бетонной урне и смотрел в конец дома напротив, ожидая, когда из-за него появится стройная девичья фигурка. Невысокая и хрупкая, Ника совсем не походила на свою слоноподобную мамашу ни телосложением, ни чертами лица. Только большие серые глаза, ясные, внимательные, были такими же, как у Лидии Семеновны. Серега Никину мать побаивался, как, впрочем, и многие в поселке, а потому предпочитал дожидаться подругу возле соседнего подъезда.

Время шло, а девушка все не появлялась. Вытянув из кармана телефон, Серега посмотрел на часы. Цифры на экране заставили его насупиться – было без четверти семь. Ника уже с полчаса как должна была вернуться. Поддавшись неожиданному холодку тревоги, Серега резко поднялся на ноги и, по-бычьи наклонив коротко стриженную голову, пошел наискосок через длинный двор Панелек. В Старый поселок вела одна-единственная дорога, так что разминуться с Никой он не опасался. Мало ли почему она могла задержаться? Может, товар привезли? Купание, судя по всему, откладывалось, но не встреча.

Среднего роста, широкоплечий и смуглый от загара, Серега Царев быстро шагал по выбитому асфальту, хмурясь и упрямо сжимая губы, еще по-детски полные, но уже окруженные тенью щетины. Месяц назад ему исполнилось восемнадцать, и он считал себя взрослым, что бы там ни говорила мама.

Завернув за угол крайнего дома – четырехэтажной панельной коробки, одной из шести, которые и составляли этот, обособленный от поселка, район на Заречной улице, – он оказался на дороге. Она плавно сбегала с холма к мосту, и там, ближе к середине, горбилась у перил одинокая мужская фигура. До самых буйно и дико разросшихся деревьев Старого поселка на другом берегу реки больше никого не было видно. Пустынная дорога серой лентой ныряла в них и исчезала в тени.

Низкое солнце уже не палило так безжалостно, но раскаленный за день асфальт щедро возвращал накопленный жар, так что о прохладе можно было и не мечтать. Спускаясь к мосту, Серега покосился в сторону пляжа – не опоздай Ника, они уже купались бы там!

Он снова нахмурился и прибавил шаг. Опаздывать было совсем не в Никиных правилах. Она отличалась болезненной пунктуальностью, над чем Серега, относившийся к жизни значительно проще, посмеивался время от времени.

На мосту – невиданное дело! – ему встретился Ваня-дурачок. Долговязый и такой сутулый, что под футболкой выпирали лопатки, похожие на обломки крыльев, с длинными худыми руками и такими же длинными худыми ногами, он напоминал странную птицу. Он топтался на месте, опасливо косясь на ленивую коричневатую воду. Внизу, на узкой полоске ржавого песка, бесилась стайка подростков. С визгом и писком они носились друг за другом, прыгали с разбега в мелкую рябь.

– Иди домой, – посоветовал Ване Серега, проходя мимо.

Тот испуганно посмотрел на него и скривился, дернув губами.

– Стра-ашно, – прошептал он, неожиданно сунувшись Сереге прямо в лицо. Брызнула слюна.

– Тьфу ты! – Серега отмахнулся, вытер щеку и повторил с нажимом: – Ваня, иди домой!

Лицо паренька снова скривилось. Большие влажные губы задрожали, словно он собирался заплакать, но вместо этого послушно повернулся и побрел в сторону Панелек, втянув голову в плечи и что-то неразборчиво бормоча себе под нос.

Оставив за спиной обмелевшую за лето Камышовку, Серега и думать забыл про Ваню-дурачка. Он быстро миновал старое пожарище, заросшее одичалыми яблонями вперемежку с молодыми елями и осинами, и вышел на улицу Ленина. Она единственная, если не считать десятка дворов в Тропинках, уцелела в Старом поселке после давнего пожара.

Магазинчик «Продукты», под который переделали старый кирпичный гараж на одном из пустующих участков у дороги, оказался закрыт. Дверь перечеркивала стальная полоса, из прорези в которой выпирала тронутая ржавчиной петля для навесного замка. Сам замок, весьма внушительного вида, вполне себе присутствовал. Больше похожий на ларек, этот магазинчик, куда Ника устроилась продавщицей на лето, работал до шести, и она явно ушла, но куда?

Серега в растерянности потоптался перед запертой дверью, зачем-то заглянул в зарешеченное окно, но ничего не смог разглядеть. Пнув попавшуюся под ноги жестянку из-под пива, он достал телефон и в очередной раз набрал Никин номер. Не дослушав равнодушное сообщение автомата, попытался сообразить, куда могла подеваться девушка. Думать мешали разочарование и гнев – они ведь договорились встретиться! Меньше чем через месяц Ника уедет в город, в институт, а Серега отправится в армию с осенним призывом. От обиды и недоумения его бросило в жар, сами собой сжались кулаки. Ведь она же говорила, что это последнее лето перед разлукой!

С трудом справившись с эмоциями, он свернул с улицы Старого поселка и углубился в заросли кустарника, решив, что единственное место, куда она могла отправиться, – дом отца. Серега там никогда не бывал, но по Никиным рассказам знал, что ее отец живет у продавщицы из «Тысячи мелочей» где-то в Тропинках, за пустырем. Полный решимости высказать девушке свое негодование, Серега напролом продирался сквозь дикую малину. «Найду, – думал он, – и все, блин, выскажу!»

Впервые по-настоящему он заметил Нику Бойко на линейке первого сентября. Стоял и таращился на нее, как последний дурак. Даже рот приоткрыл и не слышал, как классная сердито пыталась приструнить свой шестой «А», покрикивая на галдящих мальчишек и хихикающих девчонок. Ника стояла совсем рядом и что-то рассказывала кривоногой Машке. Прямая, как по линейке прочерченная челка завешивала лоб, а из-под нее на Машку смотрели удивительно чистые глаза. Губы шевелились, но слов Сережа не разбирал. Только смотрел и смотрел на девочку, залитую мягким светом сентябрьского солнца, не в силах поверить, что проучился с ней в одном классе целых пять лет!

Позже он часто думал, как бы поступил, если бы мог знать тогда, что жизнь превратится в муку на долгих четыре года. Ника никак не реагировала на его неумелые попытки привлечь внимание, разве что была всегда неизменно вежлива. Даже тогда, когда, сгорая от разочарования, он делал глупости вроде кнопок на ее стуле или дерганья за косы. «Зачем ты так?» – спрашивала она, серьезно заглядывая ему в глаза, и Серега заливался краской стыда.

Все изменилось на экзаменах в девятом классе. ОГЭ был для Сереги чем-то вроде прыжка в ширину – чтобы попасть в десятый, нужно было набрать необходимое количество баллов, а чтобы их набрать, предстояло вывернуться наизнанку. Но Ника-то стопроцентно останется в школе, а значит, и Сереге нужно было пробиться. Дошло до того, что русичка, оценив его потуги, сама напросилась помогать…

В утро перед последним экзаменом Серега пришел к школе слишком рано. Он уселся на «трибуну» – три жалкие скамейки перед спортплощадкой и замер, ни о чем не думая. Предчувствие провала грызло его всю ночь, не давая спать.

– Сережа, ты нервничаешь?

Не веря своим ушам, он вскочил на ноги и с глупым видом вытаращился на Нику. Она заправила волосы за уши и закрепила нарядным ободком. В утреннем свете мелкие камешки на нем сияли и переливались белым и синим, словно бриллиантовая корона.

– Можно, я с тобой посижу? – спросила она снова, не дождавшись ответа.

Серега, лишившийся дара речи и возможности дышать, только кивнул и рухнул обратно на скамейку. Ника аккуратно расправила короткую юбку и присела рядом.

– Я тоже нервничаю, – вздохнула она.

– Ты? – выдохнул наконец Серега. – Ты же отличница, с чего тебе нервничать?

Она пожала плечами.

– Я экзаменов боюсь, – призналась Ника и повернулась к нему. – Просто сердце каждый раз останавливается от страха.

Сердце останавливалось у Сереги, вот прямо сейчас и замирало, правда, по другой причине, так что он мог посочувствовать Нике совершенно искренне.

– А ты не думай об этом. Забудь про экзамен. Представь, что это просто контрольная. Ты же их как семечки щелкаешь.

По ее лицу проскользнула тень улыбки, но глаза остались печальными.

– Спасибо, я попробую.

– Даже не сомневайся, сработает. Только представь как следует!

У него кружилась голова от ее близости, от тонкого запаха чистых волос, от того, что, сама того не замечая, она легонько касалась его локтем. О том, что сам сидел и боялся еще пять минут назад, он уже напрочь забыл. Весь мир сузился до облупленной скамейки за школой, теней от старой липы, гуляющих по ее круглым коленкам, и розовой щеки, покрытой невесомым, золотившимся в утреннем свете пушком.

– А ты, оказывается, добрый, – удивленно сказала Ника и задумчиво, как-то по-особенному внимательно на него посмотрела.

Серега замер. Сердце пропустило очередной удар и никак не хотело запускаться снова, а когда запустилось, принялось молотить отчаянными и сильными толчками, сбивая дыхание.

После экзамена они возвращались из школы вместе. Окрыленный, Серега каким-то чудом наскреб необходимый минимум…

* * *

Тропинки так прозвали не зря. Нормальных дорог здесь не было, но через огромный пустырь, заросший травой по пояс и густым кустарником, вели народные тропы. Они разбегались и соединялись снова, направляя Серегу к цели. Первый дом возник неожиданно: кусты расступились, и Серега уперся носом в посеревший от времени штакетник. Немедленно загремела цепью и залаяла собака.

– Эй, есть кто? – крикнул он, опасаясь подходить слишком близко. Проверять длину цепи не хотелось.

– Что надо? – отозвался из-за забора мужской голос.

– Кто там? – перебил его женский и добавил несколько слов не по-русски.

«Цыганский дом!» – осенило Серегу.

В Тропинках было всего домов пять-шесть, остальные после пожара никто не восстанавливал. Район этот считался местными трущобами, чего только стоил дурной славы «цыганский дом». Серега слышал, что теперь в нем обитает большая семья не то таджиков, не то узбеков, но когда-то здесь действительно селились цыгане и доставляли жителям Старого поселка немало хлопот…

– Я ищу продавщицу из «Тысячи мелочей», – ответил он. – Не подскажете, где она живет?

– С другой сторона иди. Синий дом будет. Иди, собака злишь.

– Спасибо!

Серега почесал исхлестанную травой лодыжку и побрел вдоль забора. Небо начинало темнеть, и ему не терпелось поскорее выбраться из зеленого лабиринта к нормальному человеческому жилью.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – в который раз равнодушно сообщил Сереге автомат. В груди шевельнулся кусочек льда, заставив парня зябко повести плечами. А если Ники не окажется и у отца?

Сквозь заросли одичавшей малины проглянули огоньки. Синие стены дома в сумерках казались совсем черными, зато два окна манили приветливым теплом желтого света.

Серега выдрался из кустов, не обращая внимания на расцарапанные в кровь руки, и одним прыжком перемахнул невысокий заборчик. Сейчас его не волновало, есть ли во дворе собака и как отреагируют хозяева на столь бесцеремонное вторжение. Его слегка потряхивало на нервяке.

Чтобы отыскать вход, пришлось обойти дом. Отмахиваясь от осмелевших к вечеру комаров, он поднялся на крыльцо и постучал. Понимание, что Ники в доме нет, пришло одновременно с появлением ее отца в проеме открывшейся двери. Высокая суховатая фигура, освещенная со спины, замерла на пороге.

Андрей Бойко молча разглядывал Серегу с неразличимым в темноте выражением лица.

– Ты ведь фельдшерки сын? – спросил он наконец. – Что тебе здесь надо?

Серега замялся. Несколько месяцев назад семейную жизнь Бойко не обсуждал только ленивый, и Никин папаша даже расквасил пару особо любопытных носов, сунувшихся не в свое дело…

– Я не к вам, – пробормотал парень, прихлопнув комара на шее. – Я Нику ищу.

– Здесь? – искренне удивился мужчина. – Нет ее у нас. А в чем дело?

За его спиной мелькнул женский силуэт, на секунду загородив источник света, и Серега разглядел, что Никин отец хмурится. Помедлив, парень набрал полную грудь воздуха и выпалил то, что занозой засело в груди:

– Ника пропала. С работы ушла, а дома не появилась. Телефон отключен, магазин закрыт на замок, и у вас ее, значит, тоже нет…

Мужчина хмыкнул:

– Пропала, говоришь? Мало ли какие у нее дела? Ты-то ей кто будешь?

Почувствовав, как шею и лицо заливает жар, Серега дернулся. Комары, кажется, тоже это почуяли, и целая звенящая эскадрилья устремилась к его щекам и голой шее.

– Я – ее парень! – с вызовом заявил он и зачем-то добавил: – Мы собираемся пожениться.

– Неужели? – в голосе Бойко звучала насмешка. – Слушай, жених, шел бы ты домой. Уверен, Ника давно вернулась, а ты шаришься тут в темноте, только людей баламутишь. С чего ты взял, что она вообще может сюда прийти?

Серега промолчал. Не мог же он сказать, что узнал об этом от самой Ники? Она держала свои визиты к отцу в тайне, не хотела, чтобы узнала мать. Считала, что «ее это убьет».

– Ладно, – пробормотал он и треснул кулаком по перилам крыльца. – Извините.

Уже спустившись, чтобы уйти тем же путем, которым пришел, он услышал:

– Эй, малец, через калитку иди. Там вкругаля грунтовка до Ленина. На пустыре в темноте заплутаешь.

* * *

Лидии не спалось. Она ворочалась в постели, то утыкаясь носом в засаленные обои, то переворачиваясь на спину. В таком положении большие мягкие груди расползались по сторонам, вываливаясь из растянутых вырезов старой ночной рубашки, и жарко прилипали к вытянутым вдоль тела рукам. Она вздыхала, переваливалась на другой бок, но там мешал заснуть назойливый луч закатного солнца, бьющий сквозь щель в неплотно задернутых шторах. Ей было душно и тягостно. Хотелось завыть от отчаяния, словно она была не крепкой бабой сорока лет, а старой подзаборной собачонкой…

Около семи вечера она наконец встала, не выдержав дальнейших мучений, и поплелась на кухню, шаркая босыми пятками по голому линолеуму. В квартире висела густая знойная тишина, которую тщетно пыталось разогнать громкое тиканье пузатого будильника – такого старого, что Лидия помнила, как он поднимал на работу еще ее бабку.

В тяжелой со сна голове мысли едва ворочались. Ника еще не вернулась. Лидия с трудом припомнила, как дочь звонила днем, предупреждала, что пойдет на речку с Сережей. Подумав о Нике, Лидия невольно улыбнулась. Кажется, даже ломота в пояснице на миг отступила.

Дно бледно-желтого эмалированного чайника лизнули язычки огня. Лидия потушила спичку резким взмахом руки и выглянула в окно поверх разросшегося алоэ, распустившего по всему подоконнику зеленые щупальца. Во двор вползали знойные сумерки, и там было пусто. Одиноко торчал под поникшей рябиной покрытый пылью кузов старенькой соседской иномарки. Как сломалась зимой, так и прикипела колесами к земле за вытоптанной детской площадкой с облезлым каркасом давно сломанных качелей. Там тоже было пусто. Ребятня до темноты паслась возле речки, которая этим летом совсем обмелела из-за отсутствия дождей.

Из дома напротив вышла старушка Матвеевна. Тяжело опираясь на трость, она доковыляла до скамейки у подъезда и села, сложив на коленях руки, сухие, словно птичьи лапки. Больше ничего интересного за окном не происходило.

Чайник зашумел, фыркнул, принялся сердито плеваться кипятком из короткого носика. Лидия выключила газ и потянулась за кружкой. Ее пышное тело обдавало жаром от нагретого подоконника, от горячего чайника, от пылающего где-то в самой сердцевине ее существа огня неутоленных желаний, и только босые ноги охолаживал ползущий по полу сквознячок.

До начала ночной смены в теплице оставалось еще два с половиной часа, и Лидия могла не торопиться, но непонятное чувство отчаяния не проходило, наоборот – усиливалось, и теперь к нему добавилась тревога. Женщина отставила в сторону недопитый чай, резко, так, что болезненно хрустнули колени, поднялась и отправилась в душ, но прохладная вода тревогу не остудила. Сердце билось частыми толчками, разболелась голова. «Давление подскочило», – подумала Лидия, но вместо того, чтобы приладить на руку тонометр и выпить таблетку, принялась торопливо одеваться. Ткань платья застревала, цепляясь за влажную кожу, и женщина пыхтела, нелепо извиваясь грузным телом до тех пор, пока не смогла наконец застегнуть на боку молнию.

«Таки-так, таки-так», – громогласно тикал будильник в тишине квартиры, будто подгонял. «Поспе-ши, поспе-ши», – почудилось ей. Да куда спешить-то? До работы уйма времени! Тепличная развозка приедет к Панелькам в девять двадцать, как обычно… Черные стрелки на белом циферблате показывали семь часов пятьдесят минут.

Тишину пронзила резкая трель дверного звонка. От неожиданности Лидия вздрогнула всем телом. По голове пробежал противный зуд, словно там, под волосами, разом закопошилась сотня муравьев или волосы просто зашевелились без посторонней помощи, будто живые. Ноги вдруг ослабели. Она ощутила секундный страх, даже ужас, и мгновенно вспотела от унизительной беспомощности, сковавшей тело. Звонок повторился – долгий, настойчивый. Он катился через небольшую прихожую, через комнату, прямо сквозь застывшую на месте Лидию и разбивался о полированные дверцы шкафа, в которых отражалась ее гротескно расплывшаяся, напряженная фигура.

– Кто там? – сорвавшимся голосом выкрикнула Лидия через комнату, не в силах сдвинуться с места и не понимая, что с ней происходит.

– Это я, Сергей. Царев. Лидия Семеновна, откройте!

Лидия нахмурилась, пытаясь сосредоточиться, и внезапно в памяти вспыхнула короткая сценка.

– Мам, можно, я в субботу в район поеду? В кино.

Ника возникла за ее спиной неожиданно, и Лидия едва не расплескала суп. Половник в ее руке дрогнул, но густой гороховый бульон только качнулся по ободку да желто капнул на дно тарелки.

Лидия обернулась:

– Доча, ну зачем так пугать? С кем в кино? С Ларисой?

Девочки дружили с младших классов, хотя теперь, в десятом, Лариса стала реже появляться в доме Бойко. Лидия даже порадовалась, что они снова собрались куда-то вместе, но, как оказалось, радоваться было рано.

– С Сережей.

Половник глухо стукнул о дно тарелки.

– С каким еще Сережей? – нахмурилась Лидия, глядя на дочь.

Ника привалилась спиной к холодильнику. Растянутая футболка с побледневшим от стирок медвежонком на груди сползла с одного плеча, и в овальной петле широкого ворота виднелась тоненькая ключица. Шорты, в которые с помощью ножниц совсем недавно превратились старые джинсы, были ненамного длиннее трусов и совершенно не скрывали худенькие, но стройные ноги дочери. Она по очереди поджимала их, стоя босиком на полу, и доверчиво смотрела на Лидию.

«Какой Сережа? Ей же всего шестнадцать! – в ужасе подумала Лидия. – Цыпленок натуральный! Ребенок! Этого еще не хватало!»

Воспоминание двухлетней давности промелькнуло за какой-то миг, но было настолько ярким, что Лидии понадобилась целая минута, чтобы прийти в себя.

– Иду! – громко ответила она Сереже, но ноги будто приклеились к полу, и ей потребовалось немалое усилие, чтобы действительно сдвинуться с места и дойти до дверей. Казалось, даже воздух стал густым и вязким, сопротивляясь. В ушах тонко звенело.

«Давление. Не упасть бы», – подумала она перед тем, как открыла дверь и увидела Сережино лицо.

– Ника не приходила, – медленно произнес Серега, заглянув через плечо Лидии Семеновны.

Он не спрашивал, хоть и надеялся на то, что произошла какая-то глупая ошибка. Что Ника откроет дверь сама. Протягивая руку к пожелтевшей кнопочке звонка, Серега уже знал, что Ники дома нет, и всего лишь пытался обмануть себя, отогнать это леденящее сердце знание. Так что, когда в дверях возникла Никина мама, он не спрашивал – утверждал.

Лидия Семеновна пошатнулась и ухватилась за косяк, как если бы Серега ее ударил.

– Н-нет, – неуверенно сказала она и тут же, словно спохватившись, грозно сдвинула брови: – Вы же были вместе! Где она?

Отступив на полшага, он пробормотал то же, что уже сообщал Никиному отцу: магазин закрыт, Ники нигде нет.

Глава 3

Участковый

Дима Михайлов (теперь все чаще – Дмитрий Олегович), участковый Малинников и единственный представитель закона в поселке, писал ответ на сообщение в «Ватсапе». С Киром, другом по учебе, он переписывался регулярно. Того распределили на Дальний Восток, но зато сразу в отдел по борьбе с организованной преступностью. Вчерашний курсант Михайлов втайне жгуче завидовал другу.

Дверь в комнату приоткрылась без стука, и Дима обернулся, заранее негодуя. Конечно, на пороге стояла мама. Он открыл было рот, чтобы напомнить ей, что больше не мальчишка, а взрослый мужик, что врываться в комнату вот так – недопустимо, но что-то в выражении маминого лица его остановило.

– Что случилось?

Она протянула ему свой простенький мобильник:

– Это тебя, сынок. Лидочка Бойко.

Лидочка Бойко, по мнению Димы, уменьшительно-ласкательных не заслуживала. Гром-баба во всех смыслах, вечная бригадирша на работе и в жизни, прямолинейная, как столб, и такая же несгибаемая, она была из тех несносных борцов за абстрактную справедливость, которые считают свое понимание этой самой справедливости единственно верным. Что ей могло понадобиться в десять вечера?

Он взял телефон и сухо поздоровался:

– Добрый вечер, Лидия Семеновна. Я вас слушаю.

В мобильном сдавленно всхлипнули. Звук был влажным и противным, словно кто-то давился водой, пытаясь не утонуть.

– Димочка, гражданин участковый…

Гражданин участковый едва сдержался, чтобы не запустить телефоном в стену. Ну сколько можно? Он занимал эту должность четвертый месяц и все это время пытался отучить жителей поселка дергать его в любое время суток по малейшему поводу. С вышедшим на пенсию Захаром Ильичом они себе такого не позволяли!

– Лидия Семеновна, – деревянным голосом отчеканил Дима, прервав собеседницу, – если у вас ко мне дело, то приходите к девяти утра в участок. Там и поговорим. Спокойной ночи.

– Дима! – вскрикнула Бойко, словно ее ударили, и зарыдала так громко, что динамик телефона зафонил.

– Дима! – в унисон с рыдающей Бойко возмутилась мама и прошептала: – У нее дочь пропала. Нигде не могут найти…

– Что?

Девочку Бойко Дима знал. Тихая, вежливая, симпатичная выпускница. Единственная из всего выпуска, кому удалось поступить в институт в этом году. Полная противоположность матери.

– Успокойтесь, Лидия Семеновна, – уступил он. – Давайте по порядку…

– Пропа-ала-а, – провыла она.

Лейтенант Михайлов содрогнулся. Трудно было представить Лидию Бойко плачущей.

– По порядку, – скомандовал он, глазами указав матери на дверь.

– Ушла с работы и пропала. Домой не пришла. Сережа, ее мальчик, ждал во дворе, потом пошел навстречу, но ее нигде нет! Моя девочка!

Голос Лидии Бойко ввинчивался Диме в ухо, заставляя мобильник мелко вибрировать в руке.

– Так. Спокойнее, Лидия Семеновна, давайте разберемся…

– Спокойнее? – изумленно переспросила женщина. – Спокойнее?! – Теперь она перешла на крик.

– Если вы будете орать, – рявкнул почти оглохший Дима, – я прекращу беседу!

Это сработало. Бойко замолчала так резко, как будто подавилась словами.

– До которого часа работает магазин в Старом поселке?

– До шести.

– Во сколько обычно возвращается домой ваша дочь?

– В шесть тридцать, шесть сорок…

– Сегодня она никуда не собиралась после работы?

– Нет, я же сказала, ее ждал Сережа…

– Какой Сережа?

– Царев, с Окраек, Валентины-докторши сын.

Валентину Ивановну Цареву Дима, конечно, знал с детства, как и все, кто жил в поселке. Встречал и ее сынка – широкоплечего, вечно хмурого подростка.

– Царев отправился искать Нику, не нашел и позвонил вам? Лидия Семеновна, будьте благоразумны! Сколько Нике лет? Семнадцать?

– Восемнадцать будет через две недели, – прорыдал телефон.

– Мало ли почему восемнадцатилетняя девушка задержалась допоздна? Что же вы такой шум подняли? Пропала! И четырех часов не прошло… Если Ника не вернется к утру, а я уверен, что она вернется, приходите в участок, хорошо?

– Нет! Нельзя же так! Я заявление…

Бойко кричала что-то еще, но Михайлов оборвал разговор и вышел в прихожую. Мама дожидалась у двери.

– Мама, я прошу тебя, не поддавайся на эти уговоры, иначе у меня никакой жизни не будет.

Он сунул опешившей матери телефон в руки и с грохотом захлопнул за собой дверь.

В коридоре зазвучал приглушенный голос отца, и Дима прислонился к двери спиной, небольно пристукнув по ней затылком. Когда родители ушли в свою комнату, он вернулся к столу, но желание продолжать переписку пропало.

С самого детства, с тех пор, как начал понемногу соображать, Димка – младшенький и неожиданный ребенок – всегда оставался в доме на вторых ролях. А как еще, если в семье отец – герой, хоть и инвалид, а старший брат – пример во всем и образец для подражания? Вот только Димке вовсе не хотелось кому-либо подражать, ни отцу, ни брату, но только к тринадцати он смог понять, что именно этим и занимается. Старается если не переплюнуть, то хотя бы дотянуться до авторитета отца или безоговорочного превосходства Толика, брата, который был старше на девять лет… Где уж там! Тогда все и пошло наперекосяк. Димку заклинило. Он стал дерзить, болтаться по поселку с парнями постарше, почти забросил школу. К окончанию учебы все кончилось тем, что после пьяной драки он оказался в участке у Захара Ильича, прежнего участкового Малинников.

Крошечный загончик, отделенный от коридора толстой решеткой, позволял видеть всех входящих-выходящих. Бравада с Димки слетела быстро. Он хотел в туалет, проголодался и устал орать и дергать прутья «обезьянника», когда-то выкрашенные бледно-желтой краской, а теперь облезшие и покрытые пятнами ржавчины. Он понуро сидел на жесткой лавке у стены, когда с улицы в участок вошел отец. Бросив на Димку один-единственный взгляд, он скрылся за дверью кабинета. О чем там беседовал с ним участковый, Димка не знал и так никогда и не узнал, но, выходя, отец взглядом его не удостоил.

Захар Ильич продержал его за решеткой трое суток, что было нарушением любых правил. Еду и воду приносила уборщица тетка Зина. Поздно вечером третьего дня участковый втащил вконец отчаявшегося Димку в свой кабинет. За шкирку, как нашкодившего щенка. Бросил на стул и сказал:

– Если хочешь провести за решеткой всю жизнь, можешь продолжать в том же духе. Если не хочешь – через два месяца призыв. Иди-ка, дурень, в армию. Там доказывай свою крутизну таким же оболтусам, как ты сам. Бате с братом ничего доказывать не надо.

Тогда эти слова Димку не тронули. В армию он ушел, чтобы и правда в тюрьму не загреметь вместе с дружками. Догнала его наука Захара Ильича много позже. И привела обратно в Малинники с погонами лейтенанта на плечах…

* * *

К утру об исчезновении Ники Бойко судачили все Малинники. Кто-то в Тропинках видел, как среди ночи в дом Ирины Степцовой, продавщицы из «Тысячи мелочей» и сожительницы Андрея Бойко, вломилась зареванная Лидия с намерением отыскать там свою дочь. Эта фантастическая история обрастала все новыми красочными подробностями, по мере того как перекочевывала из дома в дом.

На пустыре между Тропинками и улицей Ленина до рассвета мелькали огоньки фонариков, а окрестности оглашали голоса Лидии, Андрея, таджика Холика и Сергея Царева, зовущие Нику.

К девяти часам возле свежеокрашенной двери участка собралась небольшая толпа. Ближе всех ко входу стояли супруги Бойко, старательно избегавшие смотреть друг на друга. Андрей сутулился, засунув руки в карманы, зеленая футболка с логотипом известной марки кофе потемнела под мышками от пота. Он заметно нервничал, то и дело принимаясь крутить головой, словно у него сводило мышцы шеи. Лидия, напротив, выглядела отрешенной. Химические кудряшки печально обвисли, над правым ухом в волосах застряла сухая веточка. Женщина смотрела прямо перед собой, но, кажется, ничего и никого не видела. Под окном мялся осунувшийся за ночь Сергей Царев, рядом, сложив на груди руки, стояла его мать. На металлических перилах крыльца сидела, уткнувшись в телефон, Лариса Голубева, близкая подруга Ники. Поодаль шушукались между собой несколько любопытных зевак из местных.

Лейтенант Михайлов хмуро оглядел собравшихся. Все лица были ему знакомы, ведь он родился и вырос в Малинниках, а за несколько лет службы и учебы здесь ничего не изменилось. Он протиснулся к двери, окруженный настороженным, даже несколько враждебным молчанием.

– Супруги Бойко, за мной, – строго скомандовал участковый и вошел в узкий коридорчик участка.

В небольшом кабинете царила духота. Из-за неправильно установленной решетки нельзя было распахнуть форточку полностью, а старая рама окна и вовсе не открывалась. В утреннем свете над канцелярским столом, половину которого занимал громоздкий серый ящик монитора, медленно плавали в воздухе редкие пылинки.

– Прошу. – Лейтенант занял свое место и указал Лидии на единственный оставшийся стул напротив.

Андрей Бойко растерянно огляделся, вытер ладони о мешковатые джинсы и присел на обитую черным дерматином скамейку у стены. Прямо под плакатом, призывающим голосовать за «Единую Россию», который остался от прежнего хозяина кабинета.

– Итак, Лидия Семеновна, – Дмитрий пристально всмотрелся в опухшее, разом постаревшее за ночь лицо женщины, – Ника не вернулась?

Она покачала головой.

– Вы понимаете, что, даже если я приму от вас заявление, оперативные действия начнутся только по прошествии трех суток?

– Как это? – подал голос Андрей.

– Такова процедура, – ответил участковый, коротко глянув в его сторону.

– А если с ней что-то случилось? Может быть, ей нужна помощь? – сипло проговорила Лидия. Было заметно, что каждое слово дается ей с трудом.

– А если ваша дочь загуляла? Уехала в район или вообще в город и вечером вернется обратно? – парировал Дмитрий, но, снова посмотрев в красные от слез глаза Лидии, поспешно продолжил: – Сделаем вот что. Заявление я ваше приму и к поискам подключусь, но хода ему не дам. Ведь придется открывать уголовное дело по сто пятой статье, так как Ника все еще несовершеннолетняя и ее исчезновение можно квалифицировать как убийство, если вы не знали…

Лидия вздрогнула всем телом. Под цветастым сарафаном колыхнулся большой живот.

– Я побеседую с Царевым, и вот, – он протянул Лидии визитку, – позвоните сюда. «Лиза Алерт», слышали?

Супруги переглянулись впервые за все время, что провели в участке. Нет, они ничего не знали о поисковиках.

Выходя, Лидия пошатнулась, и Андрей неловко подхватил ее под локоть. Грузная, одного роста с мужем, женщина дернулась, будто ее током шарахнуло, и резко выдернула руку.

«Ситуация», – вздохнув, подумал лейтенант.

Историю скандала в семье Бойко знали в поселке все, причем виновата в огласке была сама Лидия. Тихого и скромного главного электрика тепличного комплекса поначалу даже не осуждали. Ну загулял мужик, сбегал на сторону, эка невидаль! Так нет же! Лидия подняла такой скандал с кровопролитием, что прежний участковый, Захар Ильич, едва обеих – и жену, и соперницу – в каталажку не упрятал.

Лидия явилась в магазин и, недолго думая, вцепилась Ирине в идеальную укладку, громко сообщая посетителям о недостойном моральном облике соперницы, периодически прикладывая ту носом о прилавок. В выражениях она не стеснялась. Ирина умудрилась вывернуться из мертвой хватки, рискуя оставить в руках Лидии собственный скальп, дотянулась до китайского электрического чайника, которым и принялась молотить обидчицу по голове. К моменту появления в магазине участкового обе женщины были в крови, обе тяжело дышали и с ненавистью смотрели друг на друга из разных углов, удерживаемые неравнодушными соседями.

Подоспевший к остывшим углям виновник ссоры долго смотрел на жену, о чем-то думая, а потом обронил: «Я ухожу» – с такой небрежностью, что потряс даже любовницу. Судачили, что она вовсе не была готова к такому развитию событий, но в дом Андрея пустила, и с тех пор они жили вместе, тихо и замкнуто.

* * *

Серега хмуро оглядел убогую каморку участкового и плюхнулся на стул. Покрасневшие глаза паренька настороженно следили за участковым.

– Документы с собой? – спросил тот.

Серега кивнул и полез в задний карман джинсов.

– Давай выкладывай свою версию, – подогнал его лейтенант.

– Какую версию? Ты чего расселся? – неожиданно вспылил Серега. – Девчонка пропала, ее искать надо!

Он смотрел с яростью, готовый ринуться через стол и вцепиться Диме в горло.

– Ты побузи мне тут! – прикрикнул участковый.

– Побузи, – без тени уважения как к Дмитрию лично, так и к погонам на его плечах передразнил Серега, отец которого сидел уже седьмой год. – Я прошу, по-человечески прошу, нужно поиски организовать!

– Просит он, – покачал головой участковый, решив проигнорировать выпад подростка. – Кто тебе-то мешает? Листовки сделайте, в отряд «Лиза Алерт» обратитесь, я матери Никиной телефон дал, в соцсетях напишите… Рассказывай, когда ты в последний раз с ней разговаривал?

– Да вчера же! Около двух часов она сама позвонила. Жарища, вот мы и решили вечером на речку. Народу никого, вода теплая… Я ждал-ждал, а она не пришла. Стал звонить – телефон отключен. Пошел встречать, думал, задержалась… Вот. А ее нигде нет.

– Какой дорогой пошел?

– Какой она обычно ходит: через мост, дальше до Старого поселка, потом по Ленина до самого магазина.

– Кого-то встретил?

– Только Ваню-дурачка на мосту. Еще удивился, чего его на мост занесло, он же воды боится и высоты… Прогнал домой и дальше пошел. Под мостом ребятня плескалась. И мелкие, и постарше. А больше никто по пути не попался. Жара, чего шляться-то?

Дмитрий сделал пометки в новеньком блокноте, которым до сих пор ни разу не пользовался: «Мост; Ленина; магаз.; Ваня-дур.; дети». Чуть не сунул в зубы кончик дешевой синей ручки, вовремя опомнился и посмотрел на Царева. Взвинченный. Не сидит спокойно, ерзает на стуле. Глаза краснющие. Брови страдальчески заломлены. Руки – в кулаки. Здоровенные такие кулаки-то. И костяшки набиты.

– Где занимаешься?

– А? – не понял парень.

– Где боксируешь, спрашиваю.

– Уже нигде. В школе баловался… Так, качаюсь только немного. Мне в армию осенью.

– С Никой у тебя как, серьезно?

Сергей вскинулся, покраснел, аж уши запылали:

– Достали вы! Мы поженимся, как я вернусь! Будем в городе жить!

– Тихо! Чего орешь? Ты спал сегодня?

– Нет. И не собираюсь! Нужно Нику искать. Лейтенант, ну не сиди, ищи ее! Может, в район позвонить, пусть собак пришлют?

– Так, Царев, не умничай. Иди ищи. Без тебя разберусь, что мне делать. Узнаешь что-нибудь – сразу мне звони, понял? Номер запиши.

Дмитрий продиктовал парнишке номер своего мобильного, чего клялся никогда не делать, и выпроводил горе-жениха из участка. Вернулся к столу, открыл блокнот и записал: «Сергей Царев – мотив?» Пропажа девочки в таком месте, как Малинники, где даже по пьяни мужики скорее спать расползутся, чем драку затеют, была чем-то нереальным. Он никак не мог поверить, что с Никой что-то случилось, хотя неприятный холодок в затылке, который можно было бы назвать нехорошим предчувствием, верь лейтенант в подобную ерунду, намекал на то, что с девочкой стряслась беда.

«Подожду до завтра, – решил он, – а потом позвоню в район». Но ждать – не значило сидеть без дела, и участковый отправился в Панельки.

Глава 4

Поиски

Когда Лидия вышла из участка, ей стало совсем плохо. Она покачнулась и грузно осела прямо на ступени. Андрей, который шел позади, едва не врезался коленями в широкую спину жены. «Бывшей, – горько поправил он себя, – бывшей жены».

– Лида, ты чего?

– Ничего. Сейчас пройдет, – слабо прошептала она, пытаясь подняться.

– Посиди. Вон фельдшерка стоит. Сейчас позову.

– Не надо, – слабо отмахнулась Лидия, но Андрей не слушал.

Он быстро подошел к Валентине Царевой и кивком указал на обмякшую у перил Лидию. Валентина всплеснула руками и заторопилась к крыльцу:

– Лидочка, посмотри-ка на меня.

Лидия подняла голову. Площадь перед зданием администрации поселка плавно плыла, покачиваясь и увеличиваясь в размерах. Навес над остановкой, до которого было от силы метров двадцать, показался Лидии далеким и крохотным. Ее бросало из жара в озноб, она тяжело дышала и даже не пыталась сфокусировать взгляд на лице Валентины. Одна-единственная мысль удерживала Лидию от провала в спасительное забытье: «Ника! Я должна искать свою дочь!»

– Конечно-конечно, – быстро проговорила Валентина, как будто Лидия сообщила ей об этом вслух. А может, и сообщила? Реальность продолжала ускользать.

– Андрей Владимирович, а ну-ка, иди сюда! Помоги мне! – громко скомандовала Валентина.

От ее голоса в голове Лидии словно бомба рванула: мир заволокло красной пеленой, и она отключилась.

В себя пришла в чистеньком и уютном «лазарете» – фельдшерском пункте. Лежать было неудобно и жестко, правый бок и правая рука свешивались с края кушетки, которая не была рассчитана на пациентов такого объема. Лидия, кряхтя, повернулась, опустила на пол босые ноги и села. За приоткрытой дверью слышались негромкие голоса, но кто и о чем говорит, разобрать не получилось.

Стоптанные тенниски стояли под пустой вешалкой. Лидия с удивлением заметила, что они грязные, и не только они – ноги оказались еще грязнее… Ну конечно! Ведь она всю ночь ползала по пустырю и заброшенным участкам за пустырем в Тропинках, а потом отправилась прямо к участковому. На секунду она ощутила неловкость, но только на секунду. «Ника…» – полоснула мысль. Провалялась здесь неизвестно сколько, а дочку никто не ищет!

Лидия поднялась, подцепила ногами тенниски и вышла в коридор, на ходу разматывая узкую полоску бинта на сгибе локтя. Что именно туда вколола Валентина – неясно, но чувствовала себя Лидия на удивление бодро, даже воинственно.

* * *

Андрей разговаривал с докторшей, когда из кабинета выплыла Лидия. В первую секунду он растерялся, встретившись с женой взглядом – вместо жирной (чего уж греха таить) и сварливой бабы, в которую она превратилась, он вдруг увидел ту, прежнюю Лиду, которую когда-то любил до самозабвения.

Глаза Лидии горели неистовой силой, мгновенно преобразив и лицо, и даже оплывшую из-за диабета фигуру. Она словно выпрямилась, сбросила годы и килограммы, обернувшись собой прежней. Или – собой настоящей?

– Андрей! – окликнула она. Даже ее голос сейчас не вызывал у него тоскливого раздражения. – Зачем ты здесь? Искать нужно…

– Нужно, – послушно кивнул он. – Я с мужиками договорился, через полчаса сбор за мостом. Пацанчик Валентинин собрал одноклассников, кто еще в поселке, пошли по домам с фотографией. Наталья, секретарь главы – знаешь, наверное? Из канцелярии, молодая, – листовки печатает, – торопливо отчитался он перед Лидией.

Она кивнула, все еще не сводя с мужа глаз.

– Отлично. Сумку мою не видел? Там карточка, которую Димка дал.

– Лид, – заговорила Валентина, – позвонили уже. Тебе бы полежать еще…

Андрей скептически поджал губы. Эта Лида лежать не станет.

– С нами пойдешь или?.. – спросил он.

– С вами. Только девчат своих обзвоню.

Девчатами была ее бригада – в основном поселковые бабы, от сорока до пятидесяти. Лидка рулила ими с самого открытия теплиц. Андрей поежился – эти и до земного ядра докопаются, если в раж войдут. Главное, чтобы не переругались.

Ему все еще не верилось, что с Никой что-то стряслось. Молодая же! Мало ли какие у дочки тайны? С Лидией все по распорядку, а ей, может, свободы захотелось?

Лида была сиротой. Родители сгинули в пожаре, а бабушка, которая ее растила, умерла. Так, во всяком случае, Андрей думал поначалу. Это потом уже выяснилось, что в пожаре она потеряла только мать, а отец нелепо погиб, когда ей было тринадцать.

Они встретились поздним февральским вечером на остановке рейсового автобуса. Стоял такой мороз, что от дыхания слипались ресницы. Из угольной черноты за пределами фонарного света медленно и плавно падали редкие сверкающие снежинки. Сопя замерзшим носом, Андрей вышел к заметенной обочине и натолкнулся взглядом на высокую девчонку. Она закрыла нос варежкой, побелевшей и покрытой инеем, и крутилась на месте, подпрыгивая, притопывая, постукивая ногой об ногу и что-то негромко напевая в эту самую варежку. Больше на остановке не было ни души.

– Автобус не приходил? – спросил Андрей. Облако белого пара сопроводило его вопрос.

– Нет, – глухо отозвалась варежка, и над ней хлопнули пушистые белые ресницы.

Собравшись с духом, он рискнул поддернуть рукав и глянуть на часы. Судя по времени, последнему автобусу пора было бы приехать, но обледеневшая дорога оставалась пустынной. Автобус так и не пришел, и они отправились до поселка пешком, за разговором не замечая ни холода, ни времени.

* * *

Лидия не почувствовала никакого облегчения от того, что сообщил ей Андрей. Хотелось бежать, действовать, а не стоять, глядя в спокойное – ничто его не прошибает – лицо мужа. Впрочем, какой он теперь муж? Она отмахнулась от горькой мысли. О нем ли сейчас думать?

Пока шла к дому, проклиная ненавистное расплывшееся тело и гудящие ноги, позвонила Машке, самой бойкой из девчат. Конечно, они придут…

Во дворе собрались соседи, кто был не на работе. «Суббота же!» – вспомнила Лидия. Заметив ее, загудели, как растревоженный улей. В груди у нее потеплело – мало ли какие стычки у них бывали, беда всех собрала… Даже Анна Жлобина выползла из своих хором. Даже Витюня, сынок ее непутевый, своим мотоциклом в сторонке порыкивал.

– Народ! Наро-од! – зычно гаркнул сосед Рома, школьный физрук. – Тихо, все!

Народ притих.

– Лидия Семеновна, – обратился Рома к ней, тряхнув смоляными кудрями, – мы тут пообщались… Никто вчера после обеда Нику не видел. Похоже, она из Старого поселка не приходила, там искать нужно. Станислав Сергеевич в район поехал, в автопарк. Хочет поговорить со вчерашним водителем: может, Ника в автобус садилась?

Лидия удивленно посмотрела на кивнувшую ей Жлобину. Вон как? Жлобин старую обиду забыл? Что сынка его в полицию сдала? Что же, Бог все видит, и доброе, и злое…

– Спасибо, люди дорогие… – Лидия прикрыла глаза. Слова показались ей дешевыми, ненастоящими. Как можно высказать благодарность? Вот только Ника пока не нашлась… Она вздохнула и обратилась к соседям: – Я иду с мужиками за мост, кто хочет – присоединяйтесь. Переоденусь только. Там Андрей верховодит, позвоните ему, у кого вопросы будут. А у меня просьба: присмотрите тут, кто останется. Может, Ника домой вернется, пока мы ищем.

– Я останусь, – тихо отозвалась Галина, Вани-дурачка мать.

– Спасибо, Галя, – выдохнула Лидия.

«И правда, – подумала она, – куда ей уходить-то? Ваня следом увяжется, да и сам пропадет. Ищи и его потом». Белобрысого Вани нигде не было видно.

* * *

Участковый изо всех сил старался удержать невозмутимый вид, стоя перед широким, словно постамент для памятника, полированным столом поселкового главы.

– Ты, Михайлов, губы тут не дуй! Я должен первым узнавать о таких вещах, и от тебя, а не от жены! – ярился полный, круглотелый Иван Ильич Рецкий.

Он краснел лицом и выплевывал слова по одному, словно водой каждое запивал.

– Так точно, – бубнил Дима и кивал, старательно изображая китайского болванчика.

Все, как учил умудренный жизнью Захар Ильич, когда дела передавал. «Начальство, – наставлял он, – не бывает плохим или хорошим. Это – как болезнь заразная. Кто подцепил должность, будто другим становится. Ты с ними соглашайся, лейтенант. Спорить – бесполезно. Делай, как совесть подскажет, а на словах всегда соглашайся. Целее будешь, уж поверь мне. Я этих начальников на своем веку мно-ого перевидал».

Не согласиться сейчас было бы и вовсе глупо. Это был его, Димин, косяк. Не учел, что в Малинниках ни одно событие дольше пяти минут незамеченным не остается, вот и прокололся.

– Иван Ильич, – не выдержал он наконец, – я пойду? Девочку же искать нужно. Может, и не придется шум на весь район поднимать, сами управимся.

– Да-да, – кивнул глава, круглая голова мелко качнулась на короткой винни-пуховской шее. – Иди, Михайлов. Шум нам совсем не нужен. Какая помощь понадобится – звони.

В приемной лейтенант заговорщицки подмигнул секретарше Наташе, хорошенькой и неглупой девушке лет на пять его помладше. Она улыбнулась и молча показала ему верхний лист из целой стопки – яркое и тревожное объявление о пропаже Ники, с цветной фотографией. Дима кивнул, покосился на дверь начальственного кабинета и приложил палец к губам. Он сильно сомневался, что, предлагая любую помощь, Иван Ильич имел в виду сотню копий на своем цветном принтере. Похоже, знала о жадности своего шефа и Наташа. Она снова улыбнулась краешком полных губ и прикрыла стопку объявлений глянцевым журналом.

* * *

На съезде с моста столпилось человек тридцать. Участковый притормозил. Оттянул правой рукой ремень безопасности, высунулся из открытого окна и левой бухнул магнитную колобашку мигалки на крышу своей «четырнадцатой», а потом включил сирену. Народ испуганно прыснул по сторонам. Чистая показуха, конечно, но авторитета прежнего участкового у Димы пока не было.

Посеревшая лицом, но какая-то очень решительная, к машине подошла Лидия Бойко.

– Андрей мужиков организовал, пойдут по заброшенным участкам. Там ведь и подвалы старые, и пепелища с бревнами обгорелыми под зарослями – мало ли? – сообщила она.

– А женщины?

Человек восемь женщин, одетых, будто собрались по грибы, выстроились в кильватере своей предводительницы.

– Мы – на пустырь и в Тропинки, Никины одноклассники пошли вдоль реки до излучины. А завтра приедут волонтеры из отряда «Лиза Алерт», они будут искать в лесу…

Лейтенант подивился произошедшей с женщиной перемене. Утром она была раздавлена случившимся, а сейчас походила скорее на командира воинского подразделения – собранная, уверенная, спокойная. Разве что самую малость слишком. Слишком спокойная.

– Отлично, – ответил он и медленно проехал между занявшими обочины людьми, удивляясь, что их собралось так много. И так быстро. Время близилось к полудню.

* * *

Серегин телефон поминутно тренькал сигналами входящих сообщений. К августу из шестнадцати выпускников в поселке осталось только шестеро, не считая Ники: Денис Хлопотов, который, как и Серега, собирался осенью в армию; Дамицкий Игореха, который жил в Старом поселке и вот-вот должен был уехать в город; Никина подружка Лариса и еще две девчонки: Усовкина, чья мать работала главбухом в теплицах, да Шомова Светка – оторва, каких мало. И теперь все они, встревоженные, заваливали общую беседу класса в «Ватсапе» предположениями о том, куда могла подеваться Ника. Подключился даже Смирнов, живущий в Березняках, обещал поспрашивать среди своих, местных, а вдруг ее могло туда каким-нибудь ветром занести? Но Серега Царев знал, что ни в какие Березняки Ника не уехала. Она вообще никуда не могла уехать из поселка…

До вчерашнего дня он считал, что дебильное выражение «сердце подсказывает» не может иметь ничего общего с действительностью. Глупые придумки писателей, красивые слова. Однако сейчас он ощущал за грудиной тянущую ледяную пустоту. Всякий раз, когда мысли возвращались к Нике, эта пустота начинала раскрываться все шире, грозя поглотить его целиком. И там, в этой пустоте, пряталось ужасное убеждение, что Нику они не найдут, как ни старайся. Серега злился на себя. Ярость ненадолго спасала от чудовищного предчувствия, но оно никуда не исчезало и накатывало снова и снова, путая мысли, мешая думать и действовать.

– Сереженька, – позвала из кухни мама, – иди поешь хоть немного.

Есть не хотелось. Кусок просто не лез ему в горло. Любое прикосновение к вещам простым и обыденным вызывало в душе горькую волну возмущения: как они могут жить, словно ничего особенного не произошло? Есть, пить, спать, ходить на работу и смотреть телевизор, если Ника до сих пор не нашлась? А может быть, именно сейчас она голодна? Может быть, отчаянно нуждается в помощи?

– Я не буду, – пробурчал Серега, – бежать нужно. Мы с ребятами договорились пойти к старой ферме. Искать.

Мама нахмурилась:

– Разве вчера там уже не искали мужчины из Панелек?

– Искали. И что? Как будто за один вечер можно там все обойти? – вскинулся Серега.

Она покачала головой. Вздохнула.

– Сынок, я понимаю. Просто беспокоюсь за тебя. Там полно опасных мест – что не сгорело, то сгнило за годы и может развалиться в любой момент…

– Тем более! – горячился Серега. – А если Ника там? Застряла или, ну не знаю, ногу сломала? Я пошел, короче, ма. Позвоню, когда буду возвращаться.

– Хорошо, – обреченно согласилась мать.

* * *

Валентина тайком перекрестила широкую спину сына, перед тем как за ним захлопнулась дверь. О том, что Сережа с шестого класса был тайно влюблен в Нику Бойко, она знала. Знала и о том, что в десятом Ника ответила сыну взаимностью. Хорошая девочка, правильная, спокойная. Радоваться бы, да болело материнское сердце. Валентина боялась, что школьная любовь, как и ранний брак – она знала и то, что ребята собирались пожениться через год, – не принесут ее сыну счастья, но оказалось, что Сережку подстерегала совсем другая беда. Потеря любимого человека…

Валентина снова вздохнула. О потерях она знала многое. Ее бывший муж, Сережин отец, сидел за убийство человека, которого она любила всей душой…

Никто в Малинниках не мог понять, с чего вдруг непьющий и добродушный Женя Царев взял да и пристрелил из охотничьего карабина какого-то районного предпринимателя. Спас Женька репутацию своей жены. Ни словом не обмолвился о причинах своего поступка ни на допросах, ни позже – во время суда. Только Валентина догадывалась – не в ее репутации было дело. Женя защищал Сережку, ведь одиннадцатилетний мальчик оставался расти с ней, с матерью. С неверной женой…

* * *

В суматошных поисках, наспех организованных соседями и друзьями семьи Бойко, до бойни никто так и не добрался, и Серега с одноклассниками решили начать именно с нее. В поселке старая бойня пользовалась дурной славой. Поговаривали, что в ней живет призрак зоотехника Кузьмичева, которого можно увидеть в лунные ночи стоящим на краю обращенной в сторону телятника стены, откуда он замогильным голосом зовет свою погибшую в огне жену.

Старой дороги, ведущей от коровников на самый край поля, к бойне, практически не осталось. Среди высокой, жухнущей под палящим солнцем травы попадались лишь небольшие асфальтовые проплешины, но и они были покрыты глубокими трещинами и взорваны корнями вездесущего кустарника.

Негромко переговариваясь, ребята миновали останки основных строений бывшей фермы – коровников, телятника и огромного сенного сарая, чей остов больше всего напоминал скелет чудовищного динозавра, выпирающий из зеленого моря деревьев. Скрюченного, больного динозавра, погибшего в адском метеоритном огне.

В байку о призраке Серега, конечно, не верил, но чем ближе они подходили к бойне, тем больше ему становилось не по себе. Вокруг стоял непрерывный звон насекомых. Он вовсе не действовал успокаивающе, наоборот, бил по напряженным нервам резкими переливами.

– Какого черта мы сюда поперлись? – проворчал Денис, озираясь. Похоже, что ему здесь тоже не слишком нравилось.

– Ника! – неожиданно заорала Шомова, и все дружно вздрогнули.

– Чего орешь, дура? – грубо оборвал ее Игореха, ткнув в спину. – Так и разрыв сердца получить можно!

Серега с досадой пнул подвернувшийся под ноги кусок асфальта размером с яблоко. «Глупая затея, – подумал он. – Пройти сюда в сумерках мог только тот, кто эту дорогу наизусть знает, но чтобы сама Ника отправилась сюда на ночь глядя? Бред».

Кирпичный остов бойни, сложенной еще до войны, проглядывал над буйными зарослями. Проклятая малина оплела все подходы к нему и грозила в кровь разодрать каждого, кому придет в голову сунуться в ее густой полумрак. На крайних кустах светились на солнце спелые ягоды, огромные и яркие. Шомова не удержалась и сунула парочку в рот, жмурясь от удовольствия.

– Светка, ты жрать, что ли, сюда пришла? – недовольно буркнул Денис.

Серега потоптался на месте, выискивая проход в сплошной малинниковой стене, и вдруг обнаружил свежий лаз. Ребята столпились перед брешью в кустарнике и переглянулись. Кому могло понадобиться собирать ягоду здесь, если малиной зарос весь здоровенный пустырь в Тропинках, да и по краю леса у Старого поселка ее было полно?

Впереди, за кустами, что-то негромко брякнуло, и над прокопченным углом уцелевшей стены с шумом взметнулась в небо большая птица.

Не сговариваясь, ребята ломанулись в оставленный кем-то проход. Серега лез первым, не обращая внимания на колючие ветки, цепляющиеся за футболку и царапающие руки, на то, что с верхушек кустов дождем сыплются за шиворот спелые ягоды.

Протоптанный в кустах лаз сворачивал у глухой стены и вел в обход до большого пролома, из которого до сих пор торчал почерневший и искореженный пламенем рельс коньковой балки, проломивший стену почти до основания, когда рухнула крыша.

В развалинах снова брякнуло, а потом из-за горы щебня, заросшей сухим мхом и чахлой травой, раздался низкий утробный рык.

У Сереги волосы встали дыбом, он вздрогнул всем телом и словно прилип к месту, не в силах пошевелиться. За спиной с треском врубались обратно в заросли малины одноклассники, стремясь поскорее убраться прочь.

– Кто здесь? – просипел Серега, двумя руками вцепившись в острые грани обломанных кирпичей на краю пролома. – Ника? Отзовись!

Над кучей поднялась большая лохматая собачья голова. Пасть была оскалена, а темные глаза недоверчиво сверкали на Серегу из густой грязно-серой шерсти.

– Вот блин! – он едва не осел на разом подогнувшихся ногах. – Кыш!

Но собака уходить не собиралась, только зарычала низко, угрожающе. Где-то за кучей запищало.

– Эй! – попятившись от пролома и оглядываясь на малинник, крикнул вслед ребятам Серега. – Эй, это просто собака! Тут щенки у нее!

Обратно к ферме, которую накануне вдоль и поперек обшарили поселковые мужики, возвращались ни с чем, а на следующее утро в Малинниках появились первые машины поисковиков «Лизы Алерт».

* * *

Андрей Бойко взял на работе неделю отпуска за свой счет и встречал приезжих сразу за мостом. Когда показался первый джип в приметных наклейках, он замахал руками и попятился к пыльной обочине, показывая, куда съехать.

С пассажирского сиденья выбрался длинноволосый парень в красной бандане и, щурясь на солнце, протянул Андрею руку.

– Я Михаил, старший группы. А вы Андрей, отец Ники?

– Да, – кивнул тот.

– Отлично. Сегодня будет пять машин, человек двенадцать – пятнадцать. Шестеро могут остаться с ночевкой до среды, если мы не найдем девочку раньше. По возможности будут подтягиваться другие волонтеры. На сегодня нужно место, где поставить палатки, и еще необходимо помещение, где можно расположить координационный центр, – без долгих рассусоливаний приступил к делу парень.

Андрей, немного обалдевший от такого напора, только кивал, пытаясь сообразить, где ему разместить такую прорву людей. В конце концов местом для ночевки выбрали пустырь в Тропинках, недалеко от «цыганского дома». Координационный центр, недолго думая, Андрей предложил разместить в доме Ирины.

Немногословный мужчина средних лет в серых шортах и хлопчатобумажном жилете с огромным количеством карманов, так плотно набитых, что издалека жилет походил на спасательный, подогнал свой внедорожник к дому и принялся выгружать из багажника ящики, кейсы и коробки.

– Куда нести? – только и спросил он ошарашенного Андрея.

* * *

Ирина задержалась после работы, и новость о том, что в поселок приехали поисковики из района и даже из города, узнала только подходя к собственному дому. Возле открытой настежь калитки приткнулся к забору пыльный джип. Чуть дальше, там, где щебенка заканчивалась и грунтовка состояла уже только из пыльного суглинка, притулилась под старой яблоней серебристая легковушка. Со двора доносился громкий лай.

Изумленно моргнув, Ирина машинально заглянула через забор. На один безумный миг ей показалось, что она ошиблась домом, но, разумеется, это было не так. Она вошла во двор и закрыла за собой калитку.

На дорожке, выложенной старым кирпичом из развалин, суетились и тявкали две некрупные собаки с яркими платками на шеях. Их держали на поводках смурной парнишка лет двадцати и женщина постарше, одетая в кислотно-оранжевый жилет поверх футболки с длинными рукавами.

– Вы кто такие? – бросилась к ним Ирина.

Собаки замолчали и дружно повернулись в ее сторону, но не зарычали. Только уставились, задрав морды, с серьезным, почти человеческим интересом.

– Волонтеры отряда «Лиза Алерт», – за двоих ответила женщина. – Меня зовут Екатерина, а это Денис.

Дверь в дом тоже была распахнута, изнутри слышались голоса и неприятный писк. Медленно-медленно до Ирины начало доходить. С каменным лицом она обошла собачников и поднялась на крыльцо.

– …Третья группа выдвинется минут через восемь, ждем последнюю собаку. Да, квадрат тот же, – прерывая писк рации, вещал мужчина, сидевший спиной ко входу.

Стол был заставлен какой-то аппаратурой и раскрытыми ноутбуками. По полу к розеткам тянулись провода. Андрей, ссутулившись и засунув руки в карманы, напряженно нависал над незнакомцем, глядя на один из экранов.

– Что здесь происходит? – громко спросила Ирина, даже не пытаясь подавить возмущение.

Ее колотила мелкая дрожь.

– Ирочка! – обернулся Андрей. – Это ребята из поискового отряда. Мы решили расположить координационный штаб здесь, у нас…

– Да? – Если бы вопрос не выбросил из нее часть скопившегося за несколько минут яда, Ирина запросто захлебнулась бы им.

– Да… – уже не так уверенно ответил Андрей и добавил: – Давай выйдем. Не будем мешать…

Он буквально вытолкнул ее к двери на кухню и плотно закрыл ее за собой. И тут Ирина сорвалась:

– Не будем мешать? Я кому-то мешаю в собственном доме? Ты рехнулся, Бойко? Меня не забыл спросить, когда «принимал решение»?

– Ира, все так спонтанно… Так быстро случилось. И каждая минута дорога. Ника…

– О господи! Ника-Ника-Ника… Я устала слышать это имя! Я устала вообще! Мне вчерашней ночи хватило! Пришла домой, чтобы немного отдохнуть, а тут куча чужих людей и собак! Что за цирк ты устроил?

Секунду Андрей смотрел на нее в упор, лицо его дергалось, как будто не знало, на каком выражении остановиться, и наконец застыло. Он больше не выглядел провинившимся, растерянным ребенком. Моргнул и залепил ей пощечину.

Ирина отшатнулась, глухо стукнулась затылком о стену. Еще полгода назад она радовалась – непьющий, работящий, добрый и немногословный Андрей казался ей подарком судьбы, но теперь… С удивительно отстраненным спокойствием она осознала, что совсем его не знает. И, кажется, больше не хочет знать.

– Я пошла наверх, – выдавила она сквозь зубы. Щека горела огнем. – Чтобы через час здесь не было посторонних, понял?

– Понял, – выдохнул Андрей.

Он был потрясен этой оплеухой не меньше Ирины, судя по тому, как тряслись руки, но она настолько устала и была так зла, что только повернулась к нему спиной и стала медленно подниматься в мансарду.

Через час дом опустел. Андрей вернулся только к ночи и молча завалился спать на узкий диванчик. Она его ни о чем не спросила, а он не стал ничего рассказывать.

* * *

Почти неделю волонтеры прочесывали Старый поселок и лес, с собаками и без. Они зигзагами двигались по густому подлеску, время от времени дружно замирая и выкрикивая Никино имя. Самые крепкие полезли даже к старым вывалам. Их устроили, когда тушили пожар, чтобы отрезать путь огню дальше в чащу, но там был непроходимый бурелом, и большого смысла искать легко одетую девушку среди вывороченных с корнями деревьев не было.

Обыскали они и останки фермерских строений, даже в заиленном пруду на месте силосной ямы баграми шуровали, и квадрокоптер над полями запускали – никаких следов Ники так и не нашли. В первые дни волонтеров были десятки, потом – меньше. Под конец осталось всего несколько самых упорных, они продолжали обследовать лес и поля за бывшей фермой…

Глава 5

И дело, и тело

Когда последняя машина поисковиков скрылась в зелени Старого поселка за рекой, Антон Кирьянович Копылов вздохнул с облегчением. Он пнул пустую жестянку из-под пива, и та покатилась под уклон по бурому от жары ежику скошенной травы в сторону дороги, моста, ленивой Камышовки. Банка выскользнула из тени, которую давал дом, блеснула на прощание алюминиевым боком и пропала в придорожной канаве.

«Какие тебе грибы? – обреченно сетовала жена. – Как не было совести, так и нет. У людей такое горе…» Но дед Антон (так звали его все – от надоедливой ребятни до соседей) жену не слушал, в поисках не участвовал, а только ждал, когда неугомонные чужаки уберутся из леса. Только там, наедине с молчаливыми деревьями и самим собой, он чувствовал себя спокойно. Прошло больше двадцати лет, как он вернулся из тюрьмы, и скоро сорок – с той роковой ночи, когда он совершил самый страшный свой выбор, но жизнь так и не наладилась. И теперь уже никогда не наладится. Что там осталось-то? Ему пошел восьмой десяток, Марине – скоро семьдесят, дети и внуки давно разъехались и носа не кажут. Одна у него забава и есть – грибы да ягоды. Лес. Родной и предательский, спаливший всю его жизнь подчистую.

* * *

В день оглашения приговора Копылов был мрачен и собран. За то время, пока тянулось следствие и шел процесс, он израсходовал весь запас эмоций и теперь смотрел на вещи трезво. Глупо было бы надеяться, что его оправдают – лучшего козла отпущения и нарочно не сыскать. «Ну не председателя совхоза же сажать? – думал он. – Не районное начальство, которое год за годом оставалось глухим к нуждам фермы? Трагедия случилась. Погибли люди. Материальный ущерб оценивают по сей день. Кто-то должен понести наказание? Должен. Людям нужен виновник, и они его нашли. Нашли, на кого выплеснуть свою боль, свое негодование, свою ненависть. Нашли, на кого повесить просчеты и ошибки». Грустно усмехнувшись, поправил пиджак – синий, любимый. Интересно, его так и отправят по этапу в дорогом костюме?

Процесс был открытым и громким. В зале областного суда яблоку упасть было некуда, еще больше людей осталось ожидать вердикта на улице. Копылов посмотрел в зал – сплошь знакомые лица. Бледная до синевы, жалась к простенку жена Марина. Несмотря на то что за последним рядом люди стояли, место около нее оставалось свободным. Никто не захотел сесть возле его жены? Острая боль мгновенно сменилась презрением. Эх, люди…

В первом ряду, плечом к плечу притиснутые друг к другу, сидели Гришка Стрельников и Семен Зимчук. В другой ситуации Антона бы позабавило, насколько похожи их лица, полные напряженного ожидания. Возмездие – вот чего жаждали эти двое. Жена Зимчука в ту ночь сгорела на ферме. И только слепой в Малинниках не знал, что Гришка Стрельников был с ранней юности на ней помешан. Антон встретился с комсоргом глазами. Ненависть. И страх.

Гришка свидетельствовал против Копылова, «топил» его как мог. Несколько раз адвокат возмущенно просила судью не брать показания Стрельникова в расчет. На встречах дотошно расспрашивала Антона, в чем причина такой неприязни, но он не сказал, сам не зная почему. И сейчас, глядя ему в глаза, думал, чего больше в них: обвинения или страха? Причины этого страха – маленькой Лиды Зимчук – в зале суда, конечно, не было. Зато был тот, кто считал себя ее отцом, и Антон перевел взгляд на Семена, а потом снова на Гришку, который побелел и до вспухших желваков сцепил зубы. Впрочем, в желании отыграться на директоре фермы Стрельников был не одинок.

Со скамьи подсудимых абсолютно все, даже Маринка с сыновьями, казалось Антону далеким. На процессе много говорилось о том, что у людей внезапно оборвалась жизнь. Как в буквальном, так и в переносном смысле. Копылов чувствовал себя так, словно и его предыдущая жизнь действительно оборвалась. Оторвалась и медленно отлетает все дальше и дальше, а он стоит на краю пропасти, в которую она падает, и просто смотрит вслед.

Ему сто раз задавали один и тот же вопрос: «Почему?» Почему ты не стал героически вывозить своих соседей, как это сделал Олег Михайлов? Почему не возглавил эвакуацию? Почему не бросился в огонь, как сделали многие? Почему не предусмотрел? Почему не сигнализировал о бедственном состоянии пожарной техники, о халатности ответственных за ее содержание? Копылов молчал, даже не пытаясь оправдаться. Понимал, что оправдания не помогут. Все время, начиная с того страшного утра и до этого самого момента, он пытался понять только одно – почему уехал. Почему не смог остановиться, вернуться… Глубоко внутри ответ был, но признаться себе у него не хватало духа, и от этого душа наполнилась равнодушием. Безразличием к собственной судьбе.

Конечно, Антон знал, что не был повинен в пожаре. Защита вполне убедительно доказала, что даже при условии исправности ничем не помогла бы поселку пожарная машина, а ферму и вовсе было не спасти. Вот только те девять человек, которые сгорели в своих домах… Если бы он вернулся, мог бы вывезти кого-то из них? Возможно, да, а возможно, и нет.

Приговор Копылов выслушал стоя. Десять лет? Осмыслить срок не получалось. Это же четверть прожитой жизни! Мальчишки вырастут без него… Антон поднял голову и через весь зал посмотрел на плачущую Марину. «Они – живы и вырастут». Эта мысль заставила его примириться и со сделанным в ту страшную ночь, и с мрачным будущим, и с гулом возмущения, поднявшимся в зале суда.

* * *

Дед Антон одному ему ведомой тропой пробрался через непроходимую мешанину замшелого повала, сквозь густую стену молодого леса и вышел на «свой» участок. Эту часть леса давнишний пожар пощадил, не ходили сюда и люди – далеко, неудобно. На той стороне реки, за теплицами, было сколько угодно леса, но именно здесь Копылов чувствовал себя хозяином. Мыском вытянутый на пару километров за излучиной Камышовки участок целиком принадлежал ему одному. Деревья подступали к самой воде, а топкий берег зарос камышами, где гнездились утки.

Проверив свою землянку, давным-давно обустроенную под вывернутыми корнями старой ели, и перекусив на скорую руку, дед Антон поднялся и направился ближе к реке. Жара жарой, а от воды всегда сыро. Может быть, и выжила грибница-другая? Бродить в чаще он мог бесконечно долго, иногда по трое-четверо суток не возвращался в поселок.

К своему разочарованию, грибов он не обнаружил. Хорошо знакомые грибницы то ли погибли, то ли спрятались глубоко под землей, дожидаясь живительной влаги осени. Зато ягод было действительно много. Старый малинник вымахал выше его роста, но ягоды в нем оставались крупными и сладкими. Дед Антон не стал продираться насквозь, а пошел по краю, когда боковым зрением увидел что-то непривычное. Что-то, чего здесь раньше не было. Что-то, что не могло быть правдой. Под старой березой возвышался над поникшей травой свежий холмик. Не холмик даже – куча ломаных веток и побуревшей прошлогодней листвы.

Поставив корзинку в траву, чтобы не рассыпать собранную малину, дед Антон осторожно приблизился и замер, глядя на острый срез дерна, не прикрытый ветками. Он, конечно, не баба, в обморок не грохнулся, но мороз по коже продрал его основательно. Догадаться, что в лесу, возле самой реки, он наткнулся на свежую могилу, было несложно. Еще проще было понять, кто именно небрежно прикопан под березой – из-под листьев выглядывал краешек голубой ткани. В каком именно наряде исчезла дочка Лидии, дед Антон знал досконально. В то утро столкнулся с девочкой на лестнице. Как всегда, веселая и приветливая, она поздоровалась и, обогнав его, легко сбежала вниз по ступенькам. Короткий голубой сарафан мелькнул в дверном проеме у выхода, и больше Копылов ее не видел. Выходит, навстречу смерти торопилась.

Дед Антон вздохнул и, крякнув от назойливой боли в коленях, присел на корточки. Осторожно смахнув листья и комочки сухой земли с уголка ткани, он покачал головой. Так и есть, Никино это платьице…

* * *

Лидия сидела у окна, подперев тяжелую голову руками. Ни о чем не думала. Ничего не чувствовала. Вчерашняя истерика, когда последние поисковики развели руками, собрали свои вещички и укатили кто куда, была лишь вершиной того айсберга боли и непонимания, который разрывал ей душу.

Прошло пять дней, говорили ей. Люди устали, говорили ей. Ее нигде нет, говорили ей, но она ничего не желала слушать. Она да похудевший Сережа Царев – вот и все, кто еще верил. Даже Андрей сдался, хоть и делал вид, что продолжает верить тоже. Слишком хорошо она его знала. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Ну разве такое бывает? Чтобы живой человек бесследно испарился среди бела дня?

Во входную дверь постучали, но Лидия даже головы не повернула. В прихожей зашуршало, тихий голос осторожно спросил:

– Лида, ты дома?

И только потом из-за угла вывернула Галина с пирамидкой в руках, составленной из пластиковых коробочек.

– Вот и хорошо, что дома. Давай поешь немного.

Она принялась снимать разноцветные крышки, загремела тарелками, по-хозяйски выдвинула ящик кухонного стола, чтобы достать приборы… Лидия продолжала сидеть неподвижно.

Они были очень добры. Все они: соседи, подруги и недруги, старики и молодежь. Никино исчезновение никого не оставило равнодушным ни в самих Малинниках, ни в Березняках – небольшой деревне в пяти километрах ниже по течению, ни в районе. Но это никак не помогло, Ника не вернулась. Лидия отвернулась к окну. Теперь она никого не хотела видеть. Даже несчастную, а когда-то такую веселую и заводную Галку, Галину, Вани-дурачка мать.

* * *

Сначала позвонили во входную дверь, а потом в его комнату осторожно постучалась мама. Дима со вздохом закатил глаза: это уже переходило всякие границы! Он запретил матери звать его к телефону в нерабочее время, так обнаглевший народ теперь будет прямо домой являться?

Накинув рубашку, он вышел в коридор как был – в боксерах до колен и босиком. У двери стоял прямой, как палка, дед Антон с лицом графа Дракулы – холодным и загадочным. Кого-кого, но его Дима увидеть не ожидал. Да и не пришел бы сварливый старикан без веского повода.

– Добрый вечер, вы ко мне? – выполнил Дима ритуал.

– Одевайся, милиция, я соседскую девчонку нашел.

У Димы упало сердце. Буквально – провалилось куда-то в живот и залегло холодным камнем. Он растерянно уставился на старика Копылова, понимая, что выглядит глупо и беспомощно, но не мог заставить себя сдвинуться с места.

Дед Антон криво усмехнулся и обронил:

– Я снаружи обожду. Да поторопись, что ли. Далеко это.

Пока лейтенант суматошно метался по комнате, хватаясь то за брюки, то за дежурный планшет с бланками протоколов правонарушений, в голове сталкивались и отскакивали друг от друга обрывки мыслей. «Живая? Вряд ли. Вот ужас-то! Дед Антон сутками в лесу пропадает… В лесу она! Чертов старый уголовник, каменное сердце, даже в лице не изменился… Как же я Лидии Семеновне говорить буду?»

* * *

Дед Антон смирно сидел на скамейке, не замечая нахального комара, присосавшегося к морщинистой, дочерна загорелой руке. «Вот так-то, Гришка, отомстил тебе Боженька, комсорг хренов! – думал он. – Да только это еще не конец истории. Я свое слово пока не сказал!» Лидину девчонку было жаль, но из жалости шубу не сошьешь, а вот месть и без меха согреет. И ведь не ждал, не гадал Антон Кирьянович Копылов, что события таким боком повернутся, думал, что в могилу унесет все тайны да обиды.

* * *

Дмитрий с сомнением смотрел в сторону леса, где над молодыми деревьями кое-где до сих пор торчали голые черные стволы, такие мощные, что даже через столько лет не повалились на землю.

– А мы дотемна дойдем? – спросил он деда Антона.

– Дойти-то дойдем, а вот вернуться можем не успеть. Да ты не трусь. У меня там хибарка есть, переночуем.

Перспектива ночевки в лесу, рядом с трупом несчастной девочки, лейтенанта не обрадовала, но и оставлять все как есть до завтра тоже казалось ему неправильным.

– Ладно. – Он с силой захлопнул дверь машины. – Пойдемте, раз так.

Со слов Копылова он уже знал, что тело Ники похоронено в неглубокой могиле, и, пока они продирались сквозь лес, который, к слову, неделю пропахивали поисковики с собаками, лейтенант пытался понять, как она могла попасть так далеко в чащу.

«Парень, Сергей Царев, утверждал, что они не ругались. Лидия косвенно подтвердила его слова, рассказав, что днем дочь позвонила и сообщила, что собирается на речку с Царевым после работы. Оба потрясены пропажей девушки сильнее всех. Оба продолжают ее искать. С отцом в этот день она не виделась, хотя возможность такая не исключена. До появления Сергея Царева в доме Ирины Степцовой Ника уже полтора часа как отсутствовала, а по грунтовке от Центральной до дома в Тропинках минут пятнадцать хода». Все это он выяснил еще на прошлой неделе, проводя опрос каждого, кто хоть как-то мог быть причастен к исчезновению девушки.

Почувствовав, что старик забирает вправо, к реке, Дима включил геолокацию. Они действительно двигались в сторону от Старого поселка, туда, куда не забирались даже самые отчаянные грибники. Впереди должны быть сплошные завалы…

И они до них добрались. Глядя в спину восьмидесятилетнему деду, который с обезьяньей ловкостью карабкался по толстенным стволам, покрытым мхом, перебирался через нагромождения заросшей ивняком пади и подныривал под растопыренные корневища, Дима, пыхтя и потея, удивлялся: как могла пройти здесь девушка в открытых босоножках и летнем сарафане? Именно в такой одежде она ушла из дома в последний раз и в такой одежде ее видели в тот день покупатели магазина.

– Дед Антон, – просипел лейтенант, – а другого пути туда нет?

– Я другого пути не знаю, – не оборачиваясь, ответил старик.

В старый лес вошли в сумерках. Возможно, на открытой местности и было еще светло, но под густыми кронами уже поселился мрак.

– Черт! – воскликнул Дима, запнувшись обо что-то в полегшей траве, которая и без того цеплялась за ноги, и рухнул на вытянутые руки.

– Черт! – вырвалось у него снова, когда увидел, что чуть не ткнулся носом в изножье или изголовье свежей могилы.

Детали прятались в темноте, но тяжелый запах намекал на то, что на свету зрелище окажется драматичным. Поднявшись на ноги, он включил фонарик на телефоне, и в яркое пятно света попал клочок голубой ткани. Последняя надежда на то, что дед Антон ошибся, напутал что-нибудь по старости лет, растаяла.

Трясущейся рукой лейтенант поставил отметку на карте, дважды сверившись по геолокации, и обернулся к Копылову.

– Где ваша избушка на курьих ножках?

– А недалеко, – невесело усмехнулся тот. – Пошли, что ли?

* * *

Ночь показалась ему бесконечной. Уснуть Дима не смог и просидел до первых проблесков света, скрючившись на жестком топчане, который уступил ему хозяин. Едва стало возможным разглядеть стволы деревьев, он разбудил похрапывавшего во сне старика и выбрался наружу.

На свету все выглядело совсем неприглядно. Кроме краешка платья, из неглубокой ямы виднелась сильно раздутая фиолетовая стопа трупа. Ногти на пальцах были покрыты нежно-голубым лаком, и это зрелище неожиданно вызвало у лейтенанта приступ тошноты.

Пытаясь скрыть свое состояние от удивительно спокойного старика, он достал телефон, посмотрел на часы и набрал номер майора Шонкина, который приезжал открывать дело Ники Бойко.

– Слушаю, – сонно отозвался тот.

Дима тянуть не стал. В конце концов, ему едва исполнилось двадцать девять и это был первый труп, который ему пришлось обнаружить. Мучительно хотелось скинуть тяжесть такого груза на чьи-нибудь плечи покрепче.

– Мы нашли ее, товарищ майор. В лесу. Тело лежит в неглубокой могиле, скорее всего оно в плохом состоянии, но по всем признакам принадлежит пропавшей.

– Твою… – сипло выругался Шонкин. – Дай сообразить… Раньше двенадцати мы к вам не доберемся.

– По поводу добраться, – вздохнул лейтенант, – тут есть одна проблема. Вам, наверное, понадобится катер, но даже с него попасть на место будет непросто.

– Ты там бредишь, лейтенант? Может, авианосец тебе подогнать?

– Мне не до шуток, товарищ майор, – обиделся Дима. – Я провел ночь в лесу рядом с трупом не потому, что люблю ужастики, а потому, что выбраться отсюда не так-то просто! Сейчас скину вам координаты, сами убедитесь. Только имейте в виду, что на местности все куда хуже, чем на карте.

– Ладно, лейтенант, прости. Шесть утра, труп в лесу… Ты там это, огороди пока место, что ли?

– От кого? – едва сдерживая ярость, поинтересовался Дима.

Ему хотелось покрыть сонного майора сложными нецензурными выражениями. И по батюшке, и по матушке, и по всем близким родственникам в придачу. Вместо этого он спросил:

– Когда вас ждать? Я не смогу встретить группу в поселке…

– Разберемся. Будь на связи.

Майор отключился, а Дима повернулся к злополучной березе, которая наверняка была ровесницей деда Антона. Могила притягивала взгляд. Лейтенант отвернулся. Его снова замутило.

– Эй, участковый, – позвал из-за деревьев дед Антон. – Иди чайку хлебни. Долго будем подмогу ждать. Еще насмотришься.

Как будто ему хотелось смотреть! Дима сплюнул в сторону и побрел на голос старика. Даже проведя ночь в его лесной хибаре, больше похожей на блиндаж времен последней войны, он ни за что не нашел бы ее самостоятельно в густом лесу.

Через несколько шагов он уловил запах дыма. Ушлый старикан даже небольшую буржуйку в своем убежище соорудил. И как только допер составляющие?

Залив поселившуюся ниже ребер тошноту терпким черным чаем, крепким до густоты, Дима искренне поблагодарил старика.

– На здоровье, – ответил тот и добавил не к месту: – Жаль дурочку.

Лейтенант вспомнил, что квартира Копылова находится прямо над Никиной, а значит, они должны были часто пересекаться. Мысли тут же перескочили на девушку. «Как она могла сюда добраться? – крутилось в голове у Димы. – А никак. Никак не могла, значит, ее сюда принесли».

Дед, судя по всему, знал дорогу как свои пять пальцев, а Ника должна была бы брести наугад… «Нет, – подумал Дима, – должен быть другой путь».

В начале восьмого он набрал номер главы администрации и сообщил ему печальную новость. Попросил встретить в поселке следственную группу из района и мысленно возблагодарил Бога за то, что ошарашенный Иван Ильич не стал задавать лишних вопросов.

– Послушай, Дмитрий Олегович, – неожиданно заговорил дед Антон, помалкивавший, пока Дима вел телефонные переговоры, – скоро здесь будут твои коллеги и начнется настоящее веселье. Они весь поселок на уши поставят, а начнут-то с меня…

– И что? – не понял лейтенант.

– Хех, молодо-зелено! Ты ведь знаешь, кто я такой?

– Я в курсе, что вы были осуждены, если речь идет об этом.

– Об этом, об этом. И о том, за что именно – тоже, – покачал головой дед.

– Да это же сто лет назад было. Вы свое отсидели. Все уже забыли давно, – попытался успокоить старика Дима.

Но тот недобро сощурился:

– Ты, значит, так думаешь? Отца своего спроси, забыл ли он.

Лейтенант промолчал. Пожар лишил отца руки и оставил инвалидом, так что он точно не смог бы забыть, но при чем здесь дед Антон? Насколько помнил Дима, возгорание признали стихийным бедствием. Сильнейшая сухая гроза и ветер – вот что уничтожило Старый поселок, поля, ферму и лес на десятки гектаров вокруг.

– Послушай, участковый, ты подскажи там, что я проявил сознательность. Тебя вот сюда привел… Без меня вам никогда бы девчонку не отыскать.

Это было правдой. Больше того, Дима понимал, что без деда и обратно не выберется.

– Надо на берег сходить, поискать место, где можно на катере причалить, – вместо ответа предложил он.

– Успеем. Спешить нам некуда, – не согласился старик. – Раньше двух, а то и трех часов они здесь не появятся. Да и то если сильно поторопятся. Катер-то не в районе брать будут. Для того им сначала в Волково попасть нужно…

Волково стояло выше по течению реки, там, где Камышовка была и шире, и глубже. Судоходной ее не считали, но в Волкове рыбачили и имелся пункт рыбнадзора с двумя быстроходными катерами.

– Пообещай, – настаивал дед, – что не станут они меня в подозреваемые записывать. Я бы девчонку никогда и пальцем не тронул. А что своих лупил, так то – за дело. И пацаны они, опять же.

– В какие подозреваемые? – не слишком натурально разыграл удивление участковый.

– Ты дурачком-то не прикидывайся, Дмитрий Олегович, – скривился старик. – Землянка моя в двух шагах. Но не я это, конечно. Зато могу кое-что подсказать: одна туфелька-то нашей Золушки под самой березой валяется, будто с ноги свалилась. Но то – правая. А вот левой нет нигде. Это я сразу, вчера еще заприметил. И лопаты никакой нет ни рядом, ни поодаль. Не руками же та ямка копана. Принесли ее сюда, закопали, а инструмент прибрали с собой.

– Дед Антон, – задохнулся от возмущения лейтенант, – если вы так будете умничать с майором, он вас тут же убийцей и назначит. Еще и умышленную порчу места преступления припаяет за то, что вы тут все обшарили.

Он встал, кипя негодованием, но вдруг задержался. Четко, как наяву, снова увидел босую, посиневшую стопу трупа. Левую.

– Вообще-то вы правы. Не дошла бы она сюда. Не здесь ее убили. Но следствие будем вести не мы с вами. Пойдемте к реке.

– Ага, – кивнул старик, – не мы. Вот только они в поселке – чужие. Люди не будут с ними откровенничать, парень. Здесь многим есть что скрывать. Так что лови свой звездный час, участковый. Найди убийцу.

Лейтенант опешил. Потом вздохнул, подумав: «Старик явно выжил из ума».

У злополучной березы Дима задержался, отыскал в траве «туфельку» – потертую босоножку, но трогать не стал, только воткнул рядом колышек из сухой ветки. Шагая вслед за Копыловым, спускавшимся к невидимой реке, снова, как вчера, зацепился обо что-то ногой и, чертыхаясь сквозь зубы, потянул из травы довольно длинную крученую веревку. Связанная замысловатым узлом из двух кусков, она никак не могла оказаться возле могилы посреди глухого леса случайно. Положив ее так, чтобы было видно, он догнал старика у плотной стены камышей.

* * *

Труп Ники Бойко по реке увезли в Волково, а оттуда – сразу в город, на судебно-медицинскую экспертизу. Дима добрался до дома поздно вечером, да и то заглянул на минуточку, только чтобы переодеться да сбрить двухдневную щетину. Его ждала самая неприятная на свете миссия: сообщить Лидии Семеновне страшную новость. Дима боялся, что до ее ушей уже добрались слухи, ползущие по Малинникам.

Уходя, он заглянул в комнату родителей. Отец читал книгу под оранжевым абажуром старого торшера.

– Пап, я хотел спросить, – задержался в дверях лейтенант, – почему посадили деда Антона? Что на самом деле случилось в поселке тогда?

Отец отложил книгу, снял очки и машинально прикрыл левой рукой то место, из которого когда-то росла правая. Теперь там не было даже культи.

– Это долгий разговор, Димка.

– Хорошо, я пошлю запрос в архив. Просто я думал, что ты лучше знаешь…

Отец вздохнул:

– Ну конечно. Ты еще на свет не появился, а брат Толик у матери в животе сидел… Ферма была огромная. Животноводческое отделение совхоза «Рассвет» – вот как она называлась. И кормила все Малинники, прямо как тепличный комплекс сейчас кормит, только лучше. А Антон Копылов служил ее директором, большим человеком считался, на «Волге» разъезжал. Уважали его. До той самой ночи. Мне он тогда чуть ли не стариком казался, а на деле ему едва сорок с небольшим стукнуло. Молодой начальник.

Отец опять вздохнул и продолжил:

– Потом, на суде, много чего на свет повылезало: и де противопожарной безопасностью никто не занимался – ответственным числился тракторист-механик Филатов, который умер в больнице от ожогов задолго до суда, и единственная пожарная машина стояла без аккумулятора и с сухой цистерной, и с района в суматохе никто пожарных не вызвал… Да какое там! Пламя стеной шло, в столбы огневые заворачиваясь, ветер был такой, какого здесь сроду не видывали… Много всякого говорили, но главное, в чем его обвиняли: преступное несоответствие моральному облику советского руководителя.

Дима непонимающе уставился на отца. Тот криво улыбнулся:

– Это было другое время. Другая страна. Уголовных статей по такому обвинению, конечно, не было, и ему кроме всего прочего добавили оставление людей в опасности. Многие его тогда возненавидели, многие осуждали, ведь тридцать шесть человек сгорело заживо…

– Но не ты? – спросил Дима.

– Я в больнице лежал, сынок. И был полон гнева. Да только Копылов такой был не один, а сел – один за всех.

– Па, что именно он сделал-то?

– А ничего. Он ничего не сделал. Вывел свою «Волгу» из гаража, покидал в багажник барахло, какое успел, семью в салон усадил и рванул через мост, только пыль завилась. И ни за кем не вернулся. Хотя он еще Лиду Бойко, она тогда другую фамилию носила, с бабкой ее прихватил. Люди говорили, что старая чуть ли не поперек дороги легла, чтобы он их вывез. Там ад был. Настоящий.

– Так он просто струсил?

– Выглядит это именно так. Да так оно и было.

Димка покачал головой:

– Как же он решился после отсидки в поселок вернуться?

Старший Михайлов пожал плечами, придерживая единственной рукой пустой рукав.

– Десять лет прошло… Весь гнев люди на его семью выплеснули – на Марину да сыновей. Вот кому досталось… Да и вернулся он совсем другим человеком. А к тому времени у всех уже была другая забота – как бы с голодухи не помереть, сынок.

– Выходит, – задумчиво произнес Дима, – Лидию Семеновну дед Антон тогда спас? А теперь вот и Нику нашел тоже он…

– Выходит, так, – кивнул отец.

– Черт побери, пап, чего я еще не знаю о своем участке? – с горечью воскликнул Дима.

Отец печально посмотрел на него и ничего не ответил, только снова коснулся пустого рукава.

Глава 6

Когда свои хуже чужих

Сын ушел, но Олег Михайлов не спешил возвращаться к чтению. «Чего я еще не знаю?» – эхом звучало у него в ушах. «Слишком сложный вопрос, сынок, – подумал он, – чтобы можно было вот так, на бегу, тебе ответить». В очередной раз он с грустью осознал, что дети и даже дети детей выросли совсем другими. Все изменилось, и они принадлежат своему новому миру. Миру, в котором не так уж уютно живется многим из таких, как он сам.

– Олежа, чай будешь? – заглянула в комнату жена и встревоженно добавила: – Что с тобой?

– Ничего, – покачал головой Олег. – Димка хотел узнать про пожар, вот я и вспомнил…

– С чего он? Правда, что ли, Копылов Лидину девочку нашел?

– Правда. Димка как раз к Лидии отправился.

Вера охнула и прижала руки к груди.

– Ничего, мать… – Олег поднялся из кресла, неловко обнял жену одной рукой и уверенно продолжил: – Он справится. Пойдем-ка чаю попьем, ты же предлагала?

Но и за чаем тяжелые мысли не отпускали. Вера, посуровев, тоже задумалась о чем-то своем. Олег посмотрел на знакомое до каждой морщинки лицо и невольно вспомнил, какой она была в то лето…

* * *

– Ужас, да?

Вера стояла вполоборота к зеркалу, огладив ладонями платье так, что оно облепило круглый, футбольным мячом выпирающий живот.

– Никакой не ужас, – засмеялся Олег. – Ты самая красивая!

– Скажешь… Губы вон какие! И нос распух, и живот огромный… – В голосе Веры звучало неподдельное огорчение.

Олег искренне не понимал ее переживаний. Теплая, родная, со светящейся кожей и глубокой загадочностью темных глаз, Вера казалась ему прекрасной. Всякий раз, когда взгляд его падал на жену, сердце пронзала острая радость: «Моя! Моя!» Не каждому в жизни приваливает такое счастье – любить и быть любимым, это он понимал и ценил каждый миг своей новой, с Верой и будущим ребенком, жизни.

Не то чтобы Олег был завидным женихом – детдомовский, ни кола ни двора, только училище да армия за плечами, но девушки в Малинниках нового водителя вниманием не обходили. Так и вились вокруг, пока взгляд Олега не задержался на застенчивой невысокой Вере. Она смутилась, попятилась за спины товарок, да поздно было. Никого вокруг Олежка Михайлов больше не замечал, как отшептали.

Вера, конечно, не устояла перед его природным обаянием, и в конце лета сыграли свадьбу, шумную, комсомольскую. Верины родители уступили молодым свой дом, а сами перебрались в район. Под Новый год молодая жена осчастливила Олега, сообщив, что беременна, и счастливее его не то что в поселке – в мире никого бы не нашлось. В том страшном августе она была на сносях – забавно неуклюжая и озаренная таинственным внутренним светом…

* * *

Лейтенант стоял перед дверью в квартиру Лидии Бойко. Она была дома. Еще с улицы Дима заметил свет в окне ее кухни. Всю дорогу он пытался подобрать слова, да так и не смог. Как не смог и вообразить, что ждет его за этой дверью.

Мысленно обозвав себя трусом поганым, Дима коснулся кнопочки звонка.

Дверь распахнулась моментально – Лидия Семеновна ждала его в коридоре. Как давно? Увидев выражение ее лица, лейтенант непроизвольно сделал шаг назад. Все оказалось куда страшнее, чем он пытался представить.

Женщина была куда крупнее его и вдвое тяжелее. Одним движением руки, привыкшей к тяжелым ящикам с помидорами, она втянула Диму в квартиру, притиснула к стене и прошипела прямо в лицо:

– Найди того, кто убил мою девочку, участковый. Найди! Или я…

Она задохнулась от ненависти и боли, которая страшно искажала ее лицо, заставляя дергаться щеку.

– Или, Богом клянусь, я сама его отыщу и убью!

Как и ожидал лейтенант Михайлов, слухи его опередили. Но он пришел не только затем, чтобы сообщить о смерти Ники. Супругам Бойко предстояла процедура опознания в городе. Вид трупа девушки до сих пор стоял у Димы перед глазами. И запах… Лейтенант сглотнул.

Женщина внезапно побелела, будто смогла каким-то образом увидеть то, что уже никогда не забудет он, и отшатнулась.

– Мы приедем, – глухо сказала она, пряча листок с повесткой. – Найди его!

– Лидия Семеновна, не беспокойтесь, целая следственная бригада… – начал участковый и снова оказался притиснутым к стене.

– Ты! Ты должен его найти. Это сделал кто-то свой. Свой и должен его поймать.

Оказавшись за дверью, лейтенант пулей пролетел два лестничных пролета и выскочил во двор. Там, в свете тусклой лампочки над подъездом, собралось с десяток жителей Панелек. Они молча смотрели, как он рвет воротник форменной рубашки, забирается в свою машину и выруливает на дорогу.

* * *

– Да здесь не поселок, а интернат для инвалидов по зрению, слуху и речи. Сборище слепоглухонемых! – в сердцах выдал майор Шонкин, брякнув на стол тощую папку с протоколами опросов.

Он сердито пожевал кончик черного уса. Роскошные усы и заметная проплешина в редких волосах совершенно не подходили к его узкому лицу с высокими скулами и делали этого немолодого человека похожим на унылого актера провинциального театра. Так и хотелось сказать: «А у вас ус отклеился».

Участковый Михайлов подавил неуместный в данных обстоятельствах смешок. Ему действительно было жаль майора. Слова деда Антона оказались вполне пророческими. «Никого не видел, ничего не слышал» – вот и все, чего смог добиться следователь за последние несколько дней от перепуганных не на шутку жителей Малинников.

Как только в поселке стало известно, что Нику Бойко не только убили, а еще и жестоко изнасиловали перед смертью, над Панельками и центром, Окрайками и Старым поселком с его Тропинками повисла странная тишина.

«Был в Малинниках свой “алегарх”, а теперь и свой маньяк появился», – резюмировала настроение соседей острая на язык старушка Матвеевна, а мама донесла ее слова Диме, измученному небывалой для середины августа жарой и постоянным присутствием в маленьком участке посторонних людей.

– Что за народ, Михайлов? Что за народ? – горестно воскликнул майор, нервно шагая от стены к стене.

Дима отмолчался. Пять минут назад он столкнулся в узком коридорчике с потным и красным от злости местным предпринимателем Жлобиным, который, по всей вероятности, и вывел майора из себя.

– На меня в районе давят, из города интересуются, а я, словно в стену, уперся в это молчание.

– Товарищ майор, – осторожно начал Дима, – может, я могу помочь?

Шонкин снова задумчиво покусал кончик уса.

– Да у тебя ведь и своя работа есть? – не слишком уверенно произнес он. – И потом, ты успел столько сделать до обнаружения трупа…

– Да какая там работа? – прорвало лейтенанта. – Бабьи жалобы друг на друга разбирать? На пацанов, которые – о ужас! – курят и шумят на спортплощадке за школой по вечерам? Ну курят. Ну шумят. Я знаю кто. Все знают. И родители в том числе. Их, чертей, в дверь, а они – в окно. Наркотиков у нас, слава богу, не замечено, спиртное в поселке подросткам не продадут… Вы поймите, все Малинники на меня смотрят и чего-то ждут. Скоро дыру в спине взглядами просверлят. Мать извели расспросами: что да как? Почему, дескать, полиция не шевелится… Дайте мне работу, майор! Ну хоть с людьми поговорить, а?

– Может, ты и прав, лейтенант. Ты же местный, чего им бояться?

* * *

«В самом деле, чего?» – вспомнил Дима слова майора, опираясь локтями о прохладную поверхность прилавка в магазине «Тысяча мелочей».

Ирина Степцова, невысокая стройная брюнетка тридцати пяти лет, стояла напротив, прижавшись выпрямленной спиной к стеллажу с разноцветьем баночек, пузырьков, коробочек и тюбиков с зубной пастой. Она скрестила на груди руки, всем своим видом выражая степень будущей откровенности.

Лейтенант с интересом разглядывал собеседницу. Чем она приглянулась Андрею Бойко, можно было не гадать – женщина яркая, за собой следит, маникюр-прическа, все дела. А вот что нашла в муже Лидии Семеновны сама Ирина, оставалось для участкового загадкой.

– И все-таки, Ирина Борисовна, давайте уточним, как часто приходила в ваш дом Ника Бойко?

– Не часто. Может быть, раз в неделю.

– О чем они с отцом говорили? Может быть, ссорились из-за матери?

– Нет. Я, конечно, не подслушивала, но Андрей сказал бы. Ника просто скучала по отцу. Мне казалось, что она его не осуждала.

– Хорошо.

Лейтенант сделал пометку в блокноте и посмотрел на Ирину. Она продолжала стоять. Ровно, как солдат на плацу. За его спиной мерно шуршал кондиционер, в пустом зале магазина было очень светло и прохладно.

– Расскажите, что вы делали в день исчезновения Ники, начиная с шестнадцати часов.

– Я уже рассказывала, – равнодушно пожала плечами женщина. – Могу только повторить: до пяти часов была здесь, потом пришла Вика, моя сменщица. Мы договорились заранее, что она доработает за меня этот день – я была записана на стрижку. Где-то в половине седьмого вернулась домой. Потом пришел этот мальчик, Сергей, и началось…

– Где вы стриглись?

– Там же, в Старом поселке, на дому у Светы Тараскиной. Она в районе в парикмахерской работает два через два. Да у нее весь поселок стрижется, все ее знают. Ленина, двадцать один.

– Угу, – кивнул лейтенант и записал: «Тараскина. Ленина, 21; 17:30, 18:15».

– Когда проходили мимо продовольственного, он был еще открыт? Нику там видели?

– Нет. Я по другой стороне улицы шла. Опаздывала и по сторонам не глазела.

– Значит, в этот день вы Нику Бойко не встречали?

– Нет, – повысила голос Ирина, начиная терять терпение, – ни в этот, ни накануне. Я не лезла в его семью и с его дочерью не общалась!

– Спасибо, Ирина. Пока это все. Можно личный вопрос?

Женщина напряглась, но кивнула.

– Как Андрей Владимирович, держится?

– Наверное. Мы не затрагиваем дома эту тему. И так, куда ни пойдешь, только об этом и разговоры… – Ирина осеклась и замолчала.

– Ладно. Спасибо за откровенность.

Лейтенант захлопнул блокнот.

* * *

Михайловы жили в Кирпичиках – трехэтажных домах из белого кирпича на Центральной, совсем недалеко от здания поселковой администрации, на первом этаже которого размещались участок, почта и отделение Сбербанка. На работу и с работы Дима ходил пешком мимо автобусной остановки, Дворца культуры, который на его памяти всегда служил торговым центром, небольшого рынка, совсем недавно переставшего быть стихийным и получившего новенький забор и пластиковые крыши над прилавками, мимо цветущих палисадников под окнами Кирпичиков.

Попрощавшись с майором, которому предстояло еще пылить на своем синем «форде» в район, лейтенант отправился привычным маршрутом, на ходу размышляя об уликах, найденных в лесу. Самой большой загадкой оказалась веревка, на которую Дима наткнулся возле тела Ники. Даже на первый взгляд она была не совсем обычной. Туго скрученная, полтора сантиметра в сечении – такую в хозмаге не купишь. Состояла она из двух одинаковых по длине, но разных по состоянию кусков, связанных между собой хитрым узлом. Один кусок был практически новым, второй посерел от времени или от того, что долго пролежал на открытом воздухе. Судмедэксперты обнаружили на запястьях девушки следы от связывания, но ссадины и вывих оказались посмертными. В отличие от четких признаков удушения – сама собой подъязычная кость не ломается. А чего стоило отсутствие второй босоножки, в поисках которой криминалисты перерыли весь участок леса и камыши у берега в придачу? Про измятое и порванное платье даже думать не стоило – было понятно, что его никто не снимал. Но больше всего лейтенанта беспокоила именно веревка.

Он размышлял: «Если бы я, тьфу-тьфу, собрался кого-то на ней тащить, точно понимал бы, что веревку стоит взять подлиннее, а не вязал бы узлы, рискуя тем, что они оборвутся в самый неподходящий момент». Он даже остановился, пытаясь поймать ускользнувшую мысль. Достал телефон, открыл фотографию того самого узла и неожиданно засомневался: «А может, и не порвался бы. Может быть, убийца знал, что делает!»

Ускорив шаги, он поспешил к дому и, не переодеваясь, устремился к компьютеру, задав в строке поиска: «узлы». «Яндекс» вывалил ему кучу ерунды о вязании, спицах, макраме и даже вологодских кружевах. «Сложные узлы», – не сдался Дима, и поисковик вознаградил его, предложив «узлы морские». Уже на пятой картинке оказалось похожее плетение. Оно носило загадочное название «фламандская петля».

«Морской, блин, узел! Час от часу не легче. Весь поселок – сплошные мореходы, ага». Проклятый узел запутал дело еще больше.

Если убийца доставил Нику в лес по реке, то следовало искать лодку. Лодок в поселке было целых три. Две бесхозные тихо догнивали под мостом. Третья, плоскодонка, принадлежала старику Митричу – запойному пьянице, пребывавшему всегда только в двух состояниях: или под хмельком – и тогда он был приставуч и разговорчив, или в дупель – тогда не выползал из однушки на первом этаже дома в Панельках. На своей плоскодонке Митрич удил какую попадется рыбешку и скармливал бродячим котам, которые постоянно вились у него под окнами и бесили соседей по подъезду. Вот и все «мореходы» Малинников. В способности Митрича вязать морские узлы Дима сомневался, как и в том, что семидесятипятилетний алкаш мог жестоко изнасиловать молодую и физически крепкую Нику Бойко.

Кликнув по ссылке на «Википедию», лейтенант с удивлением узнал, что как раз в морском деле фламандская петля практически не используется из-за того, что ее сложно развязать, но зато этот узел вовсю вяжут альпинисты, удлиняя страховки, и зовут по-простому – «восьмеркой».

«Еще хлеще! – покачал головой Дима. – Моряков было недостаточно, теперь нужно и к местным альпинистам присмотреться, прямо Агата Кристи сплошная». Но пометку в блокноте сделал и решил, что завтра первым делом расскажет о своей находке майору Шонкину.

* * *

Витюню Жлобина – здоровенного лба, уютно устроившегося на шее отца с матерью, – на допрос в участок привела мать. Разговаривать с участковым «по душам», в неформальной обстановке, они категорически отказались. Майор оформил повестку без возражений – он хорошо запомнил неудачную беседу с главой семейства Жлобиных, а у Витюни в отличие от отца алиби не имелось.

Раздосадованная тем, что не может присутствовать на допросе совершеннолетнего – тому шел двадцать первый год – сына, Жлобина под окнами громко грозила жалобами в прокуратуру. Ее сынок, оказавшийся без поддержки, хоть и развалился на стуле перед лейтенантом, вытянув на полкабинета длинные ноги, обтянутые узкими, неровно продранными на коленях и бедрах джинсами, чувствовал себя не слишком уверенно. Он шнырял светло-голубыми глазами по стенам и нервно облизывал пухлые, как у младенца, губы. Чахлая испанская бородка, рыжеватая, как обычно бывает у блондинов, чуть заметно подрагивала вместе с нижней челюстью.

Дима внимательно изучал его паспорт страницу за страницей.

– Хорошо, – добравшись до корочки, начал он. – Виктор Станиславович, я хочу услышать подробный рассказ о том, что вы делали третьего августа, начиная с шестнадцати часов.

– А я чо, помню? – мгновенно набычился Витюня.

– Страдаете провалами в памяти? – участливо поинтересовался лейтенант под одобрительным взглядом майора, пристроившегося на скамейке с толстой папкой в руках. – Тогда позвольте напомнить: вас видели в Старом поселке, на улице Ленина, приблизительно в половине шестого вечера. Вы передвигались на мотоцикле «хонда» синего цвета, государственный регистрационный номер… И позже, уже около семи тридцати – на мосту, когда вы возвращались в Панельки, простите, в район Заречной улицы.

– Кто это меня видел? – проявил угрюмый интерес Витюня.

– Свидетели. И они подписали свои показания.

Парень подобрал ноги и развернулся лицом к участковому:

– Не знаю ничо. Даже если и видел меня кто – хочу и еду. Права у меня есть!

– Конечно, – кивнул Дима. – Права вам уже вернули, я проверил. Напомните, кстати, за что вы их лишались?

– А чо? Там, где проверяли, разве не написано? – буркнул Витюня.

– Я тебе похамлю, придурок, – мягко ответил лейтенант, понизив голос. Его коробило от отвращения. – Быстро выложил, где был и что делал, пока я тебя в клетку не засунул как подозреваемого в убийстве несовершеннолетней, совершенном с особой жестокостью.

Майор кашлянул и громко зашуршал бумагами, но Дима не обратил на него внимания.

– Кто подозреваемый? – прозрел Витюня. – Да вы чо? Я эту Нику и пальцем не трогал! Мне хватило того раза…

Тем разом был эпизод полуторагодовалой давности, когда, хлебнув пивка, Виктор Жлобин оседлал мотоцикл и отправился в Березняки к дружкам. На Тележной улице он не справился с управлением и свалился. Мотоцикл пролетел несколько метров и задел идущую из школы Нику Бойко, которая упала и сломала запястье. Лидия Семеновна написала на Витюню заявление, и старшему Жлобину пришлось задействовать все свои связи, чтобы сынок ограничился только лишением прав на год.

– Да не видел я ее в тот день! – с плаксивой ноткой в голосе продолжил Жлобин. Теперь он выглядел по-настоящему испуганным, растеряв все свои понты. – Был у Любки, можете проверить, – признался он.

– У какой? Адрес?

– Ленина, восемь. Трегубова Любка.

– И что ты делал у этой Трегубовой?

Витюня хотел было ухмыльнуться, даже губы дрогнули, кривясь на сторону, но, покосившись в сторону молчаливого майора, передумал и простодушно выдал:

– Трахались, чо еще-то?

– Это мы проверим, – с угрозой в голосе сказал лейтенант. – Вот, подпишите показания, гражданин Жлобин.

Не утруждаясь чтением, Витюня поставил закорючку. Дима вздохнул. Папаша Жлобин, хоть и был оборотистым дельцом, а сынка своего прошляпил конкретно.

– Здесь тоже подпиши, – подтолкнул лейтенант второй лист к руке парня.

– Эт чо? – подозрительно уставился на бумагу Витюня.

– Подписка. Дома сиди, из поселка не уезжай, пока не подтвердится твое алиби.

– Чо, и в Березняки нельзя? – изумился Витюня.

– И в Березняки.

– А если не подпишу? – неожиданно осмелел он.

– Посажу. До выяснения. Дел у меня много, сам понимаешь, так что процесс может затянуться…

Конечно, Дима не мог засадить Витюню, как бы ему этого ни хотелось, но слова возымели мгновенный эффект: накорябав очередную загогулину, парень вопрошающе уставился участковому в лицо.

– Свободен, – кивнул Дима.

– Ну и контингент у тебя на участке, Михайлов, – поднялся со скамейки майор, когда дверь за Жлобиным-младшим захлопнулась.

За окном послышались причитания и проклятья в адрес участкового от Витюниной матери, перемежаемые неразборчивым «бу-бу-бу» самого Витюни.

Дима пожал плечами. Оснований для того, чтобы по-настоящему подозревать Витюню, у него не имелось – кроме нелепой бравады невоспитанного юнца и папаши, который всегда прикроет, за мелкой и трусливой душонкой этого смазливого раздолбая ничего не было.

Чем больше он разговаривал с людьми, тем меньше ему нравилась эта история. Дима остро ощущал перемену, в одночасье произошедшую с жителями поселка. А ведь казалось, что он хорошо их знает! Некоторых – просто с пеленок.

* * *

После того как было найдено тело Ники, участкового и деда Антона допросили первыми. В разряд подозреваемых попали все жители поселка мужского пола, у которых на момент пропажи девушки не было алиби. У Димы такое имелось: с четырех до половины седьмого он находился в участке, и это могли подтвердить сразу несколько человек. Однако, когда следователь вел опрос, лейтенант на своей шкуре смог убедиться, насколько это неприятно, если на тебя падает тень подозрения. Сейчас такая тень накрывала добрую половину жителей Малинников и делала их замкнутыми, неразговорчивыми и подавленными.

* * *

Серега Царев тупо смотрел на фотографию Ники, размещенную десять дней назад на стене группы «Мы живем в Малинниках». С экрана ноутбука Ника улыбалась ему, глядя, казалось, прямо в глаза. Он помнил, когда был сделан этот снимок – в начале мая, тогда они всем выпускным классом собрались на шашлыки.

Место было выбрано спонтанно: кто-то предложил Старый поселок; кто-то вспомнил, что за остовом заброшенной фермы есть классная поляна, окруженная густым кустарником, и озерцо на месте силосной ямы. Накануне Серега, Игорь Дамицкий и Денис Хлопотов сходили на разведку. Поляна действительно имелась. Они натаскали из развалин кирпичей, чтобы соорудить рукотворный мангал, повыбрасывали в ближайшие кусты всякий хлам, и место для пикника получилось почти идеальным. Девчонки с вечера замариновали мясо, которое привез из Березняков Мишка Зенин – его папаша торговал в мясной палатке на рынке, а Ника раздобыла овощей из теплицы, в которой работала ее мать. Впереди был ЕГЭ, но окончание школы всем хотелось отметить уже сейчас. Из шестнадцати выпускников одиннадцатого класса средней школы в Малинниках на том пикнике собралось четырнадцать…

Глаза защипало, и Серега моргнул, удивленно почувствовав, как по щекам катятся слезы. Им было весело, черт побери! Прощай, школа! Здравствуй, новая взрослая жизнь! «И вот на хрена она мне теперь, эта жизнь, если Ники больше нет?» – наполняясь багровой яростью, подумал он.

На завтра были назначены похороны Ники, а он никак не мог отделаться от мысли, что все происходящее – просто кошмарный сон.

* * *

Хоронить в день рождения? Лидию отговаривали все, кто мог. Андрей уперся – «не дам!» – как будто его мнение имело теперь какое-то значение. Завтра ее доченька, ее девочка, должна была встретить свое восемнадцатилетие, а вместо этого Нику привезут из города в закрытом гробу, и даже поцеловать на прощание она ее не сможет…

У Лидии в груди словно натянулась тонкая тугая струна. Она резала, причиняла боль, но она же и не давала упасть бездыханной, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. С каменным лицом она выбирала место на кладбище, молча принимала помощь: девчата из ее бригады заказали в районе венки и пригласили батюшку на отпевание, Галина взялась организовать во дворе поминки. Поселковый глава неожиданно проявил щедрость и устроил погребение за счет бюджета. Сережа Царев тенью ходил за Лидией, и она его не прогоняла, видела – ему больно, но даже с ним не говорила. Слова закончились, как и слезы. Лидия окаменела.

* * *

На похоронах собрался весь поселок. С самого утра шпарило солнце. Воздух встал, придавливая собравшихся тяжелой духотой. На изнуряющей жаре притихли насекомые и птицы, и только заунывный речитатив священника безуспешно старался пробиться к Богу сквозь бледно-голубое, словно пролинявшее небо.

К раскрытой могиле было не подойти, а люди все прибывали. Дмитрий Михайлов тоже пришел, вместе с родителями. Он переводил взгляд с лица на лицо, сам не зная, что именно хочет увидеть. Чье-то раскаяние? Неужели тот, кто лишил Нику жизни, тоже стоит сейчас здесь, так же смотрит на обитый бордовым бархатом гроб, на серое, безжизненное лицо ее матери и почерневшее, осунувшееся – отца?

Отпевание закончилось. Лидия наклонилась, положила на гроб обе руки, как будто пыталась обнять, и Диме показалось, что она сейчас оступится и полетит в яму.

Вперед вышел Сергей Царев. У него дергались губы. Ни на кого не глядя, он встал в изголовье гроба и положил на него синюю коробочку, перевязанную подарочной лентой. «С днем рождения», – скорее догадался, чем услышал лейтенант и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В толпе, словно по команде, завыли бабы…

Дима смотрел, как гроб медленно опускается в яму под причитания женщин и сдержанные вздохи мужчин. У него тоже вырвался такой – непроизвольный, долгий. Острое чувство несправедливости происходящего заставило его отвести взгляд от могилы, как будто, если он не станет смотреть, девушка так и останется пока не найденной и, возможно, живой… Как будто он мог забыть копошащихся в глазницах и рту опарышей и почерневшие ноги трупа. Забыть то, как кричал на коллег из района судебный медик: «Осторожно! Могут оторваться конечности!» – когда тело доставали из ямы.

Лидия Бойко застыла у края могилы в странной позе – прижав к груди стиснутые кулаки и наклонясь вперед, словно хотела что-то разглядеть на самом дне. Могильщики принялись забрасывать яму сухой землей. Сергей Царев отвернулся, и у него затряслись плечи. Громко и жалобно заплакала Лариса Голубева…

Дима не выдержал и почти бегом бросился к машине. Мама и отец уже ждали внутри, на заднем сиденье. Мама двумя руками сжимала единственную отцовскую ладонь. Дима вдруг подумал, что они оба давно не молоды – отцу в январе исполнилось шестьдесят, а мама была всего на год младше. Даже старшему брату, Толику, который родился в год пожара, жил во Пскове и в поселок наведывался не каждый год, уже стукнуло тридцать семь.

Мысли неожиданно перескочили с траурной церемонии на брата. Этим летом они с детьми укатили в Крым, а значит, снова не приедут. И это – к лучшему. Дима включил передачу и задом выехал из негустого ряда как попало припаркованных машин.

Глава 7

Физкульт-привет!

Звонки и визиты земляков в квартиру Михайловых прекратились, как по волшебству, после новости об убийстве Ники. Теперь граждане обходили участкового стороной, шарахаясь, как от зачумленного, а потому он очень удивился, когда на пороге комнаты возникла мама с телефоном в руке.

– Димочка, это тебя. Ира Голубева.

Дима помнил только одну Голубеву – Ларису, подругу Ники. Он нахмурился, но телефон взял:

– Слушаю вас.

– Добрый вечер, Дмитрий Олегович. Я мама Ларисы Голубевой, она с Никочкой дружила…

– Добрый. Что-то случилось? – Нехорошее предчувствие сжало сердце участкового ледяным захватом.

– Можно, мы к вам зайдем, Дмитрий Олегович? Не хотелось бы приходить в участок… Дело уж очень деликатное.

– Ф-фу, – смог выдохнуть Дима. – Заходите, раз деликатное.

Отключившись, он укоризненно посмотрел на мать, но та только руками развела.

– Эх, мам, – покачал он головой. – Чай, что ли, поставь? Сейчас гости явятся.

Голубевы пришли через полчаса. Теперь Дима вспомнил Ирину Васильевну – заведующую почтовым отделением. Обычно подтянутая строгая женщина, сейчас она выглядела растерянной. Ее дочь, напротив, смотрела с вызовом, дерзко задрав узкий кукольный подбородок.

– Давайте в кухню пройдем, – предложил Дима. Принимать поздних гостей в своей не слишком прибранной комнате ему совершенно не хотелось.

Мать и дочь послушно отправились за ним.

– Понимаете, – начала Ирина Васильевна, разместившись на отцовском табурете возле окна, – Лариса не уверена, что с этим стоит…

Девушка фыркнула.

– Ма, может, я сама? – предложила она.

Дима молчал, предоставив семейству возможность самостоятельно определиться, кто из них будет говорить. Судя по всему, ничего страшного не произошло, так что он расслабился и приготовился выслушать очередную жалобу, пусть и «деликатного» характера.

– Короче, – не дожидаясь согласия матери, заговорила Лариса, – дней за пять до того, как пропала, Ника… – Она сбилась и заметно побледнела.

Лейтенант насторожился.

– Ника прибежала ко мне вот с такими глазами, – девушка сложила в кольца большие и указательные пальцы, демонстрируя, какого размера глаза были у погибшей Ники. – Она забыла в магазине книгу и вернулась, чтобы ее забрать, но магазин оказался открыт. Ника струхнула, потому что сама закрывала его, уходя. Короче, зашла осторожненько, и знаете, кого она там увидела? Нашего физрука и Виолетту. Они в подсобке… Ну не знаю, целовались или еще что… Ника хотела уйти тихонько, но ее заметили все равно. Физрук струхнул. Ника сказала, что никогда не видела таких белых лиц, какое было у него, а Виолетта только рассмеялась. Короче, Ника пришла ко мне советоваться, как лучше рассказать все жене Романа Николаевича, а я ее отговорила. Если бы знала, чем все кончится…

Голос Ларисы сорвался, но она только тряхнула головой и продолжила:

– Ника переживала очень, ведь у нее самой родаки… ну вы знаете. А на следующий день Роман Николаевич подкараулил Нику во дворе и сначала умолял молчать, не делать поспешных оценок, еще какую-то фигню нес, а когда Ника сказала, что думает о таких, как он, стал ей угрожать…

– Чем? – напряженно спросил Дима.

– Ну не знаю. Она не пояснила, потому что не очень-то испугалась. Просто Тимошку пожалела.

– Тимошка – это сын Романа, ему три года, – пояснила Ирина Васильевна. – А жена тоже в школе работает. В начальном классе преподает.

– Ох, вы запутали меня совсем. А кто такая Виолетта?

Лариса закатила глаза:

– Здрасте, полиция! Хозяйка магазина, где Ника работала.

При упоминании имени подруги она снова помрачнела.

Ну конечно! Дима вспомнил Виолетту Гольцову. Он беседовал с ней на следующий день после исчезновения Ники.

Тридцатилетняя Гольцова жила в Березняках, где у нее тоже был небольшой магазинчик, такой же, как в Старом поселке: пиво-воды, хлеб и мухи. Однако нехитрый ассортимент позволял ей передвигаться на крепком с виду «Ниссане-Паджеро» и одеваться так, словно она жила как минимум в областном центре, а не в деревне, где из достопримечательностей были только свежий воздух да коровьи лепешки. Поговаривали, что у нее хороший дом, но слишком высокий забор, чтобы его разглядеть.

Виолетта внаглую строила лейтенанту глазки, сверкая загорелыми коленями из-под белой юбки, но Дима такой сорт женщин не воспринимал. И был прав. Кроме коленок и красивой груди, самую малость выглядывавшей из глубокого выреза обманчиво строгой блузки, Гольцова обладала изрядной долей цинизма. После беседы с ней участковому захотелось помыть руки. Пожалуй, из всех, с кем он в те дни беседовал, она оставила самое неприятное впечатление. Нику ей было совсем не жаль, и она не скрывала своего безразличия к судьбе девушки, а переживала лишь о том, что осталась без продавца.

Дима перевел взгляд с дочери на мать и обратно. Обе женщины – совсем юная и взрослая, тронутая первыми признаками увядания – смотрели на него с немым вопросом. И Дима читал этот вопрос в их глазах так же ясно, как если бы он был задан вслух: «А вдруг это Роман убил Нику?» Ответа у лейтенанта не было. Пока не было.

* * *

Романа участковый совсем не знал, поэтому с утра покопался в картотеке, оставленной его предшественником. Компьютер прежний участковый так и не освоил, а потому все записи делал на бумаге. Папка, озаглавленная «Заречная, 3», нашлась быстро и была довольно пухлой. Физрук средней школы Роман Николаевич Поклонников, его жена Светлана Андреевна Поклонникова и сын Тимофей проживали в соседней с семьей Бойко однокомнатной квартире, выделенной им поселковой администрацией. Они появились в Малинниках, когда Дима был на учебе. Других сведений о Романе Поклонникове в папке не было.

Когда в участке появился майор Шонкин, Дима сидел, уткнувшись в монитор.

– Что ты там ищешь? – вместо приветствия сварливо спросил майор, направившись к столу с намерением потеснить лейтенанта.

– Я, кажется, нашел, – неуверенно прошептал Дима. Сердце готово было выскочить из груди, когда он развернул монитор к майору. – Вот, смотрите.

Тот склонился над столом и быстро пробежал текст глазами, покусывая ус:

– Ну и что? Это еще не основание…

И тогда участковый передал ему вчерашнюю беседу с Ларисой Голубевой. Шонкин помрачнел:

– Черт побери, Михайлов, как тебе это удается?

На экране компьютера была открыта страница Романа Поклонникова в «Фейсбуке». На фото загорелый и улыбающийся во весь рот молодой Роман висел на почти отвесной каменной стене, упираясь в нее ногами, обутыми в альпинистские ботинки. Красный страховочный трос убегал за край яркой картинки. Пост над фото был коротким: «Лето 2014, заповедник «Красноярские Столбы». Это было классно, ребята!»

– Он – долбаный альпинист, товарищ майор! – севшим от волнения голосом сказал Дима. – Я еле дождался утра, чтобы вам это показать!

– Что у него с алиби?

– Говорил, что находился дома с полудня до самого вечера. Жена подтверждает.

– Жена в данном случае – заинтересованное лицо, на ее показания полагаться нельзя. Я вызову группу, будем задерживать.

Майор внимательно посмотрел на Диму:

– Ты молодец, лейтенант Михайлов.

Дима почувствовал, что краснеет. Ему немедленно стало стыдно, ведь не ради похвалы следователя он пытался разобраться в этом запутанном деле. От стыда жар только усилился и запылали уши.

– Ну-ну, – усмехнулся майор, – я ж тебе не награду присваиваю, а похвалу ты, парень, честно заслужил. И в рапорте я тебя отмечу.

Он отошел к окну и, глядя сквозь решетку на пустую площадь перед зданием администрации, стал звонить в район.

Слух об аресте физрука облетел Малинники со скоростью реактивного лайнера. Удивленные и испуганные, жители поселка принялись названивать друг другу, пересказывая новость, которая к вечеру обросла совершенно невероятными деталями и домыслами.

Кто-то запустил камень в окно квартиры Поклонниковых, и маленький Тимофей чудом не порезался осколками стекла. Об этом печальном происшествии участковому сообщила не Светлана, мать Тимофея и жена физрука, а собственный отец, когда усталый Дима ввалился наконец домой.

– Сынок, – встретил его старший Михайлов прямо в прихожей, – нехорошие вещи творятся…

Дима застыл с тапками в руках и единственной мыслью – «что еще?» – в голове.

* * *

Ваня сидел на корточках посреди комнаты, раскачивался взад-вперед, обхватив руками голову и тоненько подвывая. Если не знать, что таким образом у него проявляется крайне подавленное состояние, можно было бы подумать, что он неумело напевает странную монотонную мелодию. Но Галина знала: сыну плохо и, если его не успокоить, станет еще хуже. Вот только она уже испробовала все средства, накопившиеся в арсенале за долгие годы, а Ваня никак не успокаивался. Хуже того, он принялся отталкивать мать, когда она пыталась приблизиться.

– Сынок! Сыночка, – беспомощно пролепетала Галина, когда он толкнул ее в первый раз, – так нельзя. Это же я, мама.

– Не-не-не, – промычал, мотая головой, Ваня и снова завыл.

Внезапно вой оборвался, и Ваня четко и громко произнес:

– Нельзя! Страшно!

А потом снова уткнулся лицом в колени и завыл.

Галина ругала себя последними словами за то, что не уследила за сыном и он оказался свидетелем того, как арестованного Романа выводили из подъезда и заталкивали в пыльный микроавтобус чужие мужчины с сердитыми лицами. Ваня неожиданно кинулся к ним, громко крича, и попытался схватить Романа за руку, но получил сильный толчок и свалился на асфальт. Поднялся страшный шум, соседи, только что изумленно наблюдавшие за всем со стороны, кинулись оттаскивать Ваню прочь, объяснять полицейским, что парень болен, звать Галину… Посреди образовавшейся сутолоки стояла, скрестив на груди руки, Лидия и не сводила тяжелого взгляда с Романа, который, заметив ее, обернулся и крикнул: «Я этого не делал! Это не я!»

Галина бежала к третьему дому со всех ног и успела как раз к тому драматическому моменту. В ответ на крик Романа Ваня и завыл. И выл, хотя теперь уже значительно тише, до сих пор.

* * *

Дима догадывался, кто мог засадить камнем в окно физрука, и не сомневался, что, будь у Царева шанс, он раскроил бы Поклонникову череп этим камнем. Почему-то пришли на память слова отца: «Весь гнев люди на его семью выплеснули – на Марину да сыновей. Вот кому досталось…» – и участковый содрогнулся. Чем та ситуация от этой отличается? Стали ли другими жители поселка? Во что превратят они жизнь ни в чем не повинной женщины и малыша? Почувствовав себя виноватым, он бросил тапки обратно на обувную полку и повернулся к дверям:

– Я в Панельки.

– Правильно, сынок, – сказал отец ему в спину.

Выйдя из дома, Дима, однако, повернул в сторону улицы Ермака, где жили Царевы. Сергея он увидел издалека. Парень сидел во дворе своего дома на тракторной покрышке, до половины вкопанной в землю, с бутылкой пива в руке.

– Выпиваешь? – подойдя, поинтересовался участковый.

Сергей не ответил, глядя прямо перед собой.

– Зачем окно разбил? А если бы мальчонку покалечил?

Парень дернул плечом, пиво плеснуло на вытоптанную траву.

– Я не хотел… Не подумал.

Внезапно он вскочил и уставился на участкового воспаленными глазами:

– Он убил Нику! Понимаете? Как зверь! И сидел рядом на поминках, и на похоронах стоял, и…

Голос сорвался, и Царев замолчал.

– Это еще не доказано, – стараясь говорить как можно убедительнее, ответил Дима. – Его пока только задержали…

– Участковый, ты скажи, просто так кого-то арестовывают?

Пропустив мимо ушей панибратское «ты», лейтенант вздохнул:

– Только суд может признать его виновным. А до тех пор он – подозреваемый. Как и добрая треть поселковых мужчин. Ты всем окна бить будешь?

– Да не буду я, – буркнул Сергей. – Мне больно, Дмитрий Олегович, – неожиданно прошептал он.

Дима кивнул:

– Знаю. И мне больно, и родителям Никиным. Тебе, конечно, больнее, но я обещаю, Царев, слово тебе даю – убийца будет наказан. Я не остановлюсь. Ты мне веришь?

Подросток опустил голову и кивнул.

– Вот и хорошо. А бухать завязывай. Не поможет.

Парень посмотрел на бутылку в руке так, словно увидел ее впервые, размахнулся и метко запустил в открытый зев мусорного бака под деревьями. В полете бутылка крутилась, расплескивая пену из горлышка.

* * *

Несмотря на то что уже стемнело, в длинном дворе между выстроенными в два ряда панельками тут и там толпились люди. Вокруг лампочек под козырьками подъездов вилась мошкара, но на нее никто не обращал внимания. Зато все обратили внимание на участкового, который вышел к сломанным качелям в центре двора и остановился там под единственным фонарем. Голоса затихли не вдруг, постепенно, и жители Панелек уставились на Диму.

– Граждане, дорогие, – начал он, не пытаясь подобрать слова, – вы все меня прекрасно знаете…

Послышались сдавленные смешки, женский голос звонко добавил: «С пеленок».

– Я пришел разъяснить вам некоторые моменты сегодняшнего происшествия. Вы все знаете, что Романа Поклонникова задержали, но задержание – еще не арест. А подозрение – не обвинительный приговор. У него есть жена и маленький сын. Они – ваши соседи. И потрясены случившимся не меньше вашего. Я прошу, проявите к ним сочувствие. Сегодня этой семье бросили в окно камень, а что будет завтра? У органов следствия есть причины подозревать многих, так что же, мы будем бить окна каждому? Убийца Ники Бойко будет найден и наказан по закону, я всего лишь прошу вас сохранять спокойствие и помогать следствию, если это потребуется.

– Слышь, участковый, а чего это ты на нас валишь? Не мы окно разбили! – раздался хриплый выкрик.

Дима узнал голос – это был Витюня Жлобин.

Его тут же заткнули:

– Молчи лучше, «не мы»! Кто стену в подъезде загадил?

Про стену Дима слышал впервые.

– А я откуда знаю? – огрызнулся Витюня, и на него зашикали со всех сторон.

Дима с удивлением смотрел, как люди выходят на свет фонаря из тени палисадников, из-под слабого мерцания подслеповатых ламп, окружая детскую площадку плотным кольцом.

– Дмитрий Олегович, вы нам скажите только – это он, Рома? – спросила пожилая женщина с платком на голове.

«Тетя Марина Копылова, жена деда Антона», – сообразил Дима.

– Не знаю. И никто пока не может этого сказать.

– Вот вы все выспрашиваете людей, все ходите, а Ника уже неделю как схоронена. Когда ж мы спать-то спокойно сможем? Ведь у нас тоже дети! Страшно же, убийца-то среди нас, выходит…

Толпа одобрительно загудела.

– Следствие… – начал было Дима, но оборвал сам себя. Так не годилось. Он поправился: – Мы ищем. Я ведь не просто так с каждым из вас беседую. И сейчас прошу: подумайте, вспомните, может быть, кто-то из вас видел что-то или кого-то в тот день, между шестью часами и половиной восьмого вечера. Любая мелочь может оказаться важной, даже если вы думаете, что это пустяк.

– А ну-ка, раздвиньтесь! – Вперед протиснулась Матвеевна. Она тяжело опиралась на свою палку, согнутая годами в спине, но зоркая и злоязыкая. – Я кой-чего видала.

Все головы разом повернулись в ее сторону. Приободренная общим вниманием, Матвеевна продолжила:

– Вечером чай пила в кухне. За день там нажарило, я окошко-то открыла да и сидела, ветерок с речки ждала. Автобус как прошел, пыль улеглась, так я и села.

«Шестичасовой», – машинально отметил Дима.

– Гляжу, Ваня на мосту, – продолжала старушка. – Куды-то побег. Автобусу помахал и дальше зашустрил на ту сторону. Хотела уже Галину звать, да ноги не ходют совсем…

– Матвеевна, не тяни, чего видала-то? – поторопил ее кто-то.

– Так говорю же: Ваня побег, автобус поехал, а после – машина просвистела. Ненашенская, с той стороны, с горелой. После Ваня оттеда на мост вернулся и долго там стоял, пока его Никин женишок не турнул… Все вроде. Такое тебе интересно, участковый?

Дима напрягся. Никто из опрашиваемых до сих пор машину не упоминал.

– Дарья Матвеевна, а вы не ошиблись? Точно машина чужая была?

– Я, может, и старая, но не дура, – обиделась старушка. – Посиди с мое у окна – весь транспорт наперечет выучишь.

– Что за машина-то, Матвеевна? – спросил кто-то из мужиков.

– Это я не знаю. Зеленая, как бутылка, и пыльная, будто по полям колесила.

– Спасибо, Дарья Матвеевна! – Дима подошел к старушке и положил ладонь поверх ее рук, упиравшихся в набалдашник трости. – Вот такие мелочи мне и нужны! – обратился он к людям.

– Жаль, Ваню-дурачка не спросишь. Он-то должен был ту машину видеть, раз навстречу ей ушел, – сказал кто-то.

Люди начали расходиться, а Дима направился к Лидии Бойко. Он давно заметил, что она стоит у открытого окна своей кухни и внимательно слушает разговор. «Если кто и спровоцирует жестокость по отношению к семье физрука, так это Лидия», – думал он, поднимаясь на третий этаж.

Возле двери в квартиру Поклонниковых стену украшала полустертая надпись красной краской из баллончика: «Убийца!»

Дима подумал, что позвонит старшему Жлобину сразу после визита к Лидии Семеновне. Он был уверен: у хозяина «Тысячи мелочей» найдется банка краски, чтобы его отпрыск смог исправить это безобразие.

* * *

Лидия услышала шаги участкового и открыла дверь, посторонившись в прихожей. Он вошел и остановился.

– Проходи, – глухо обронила она. Голос умер вместе со всеми чувствами, и она старалась говорить как можно реже.

– Спасибо, Лидия Семеновна, но я ненадолго. Роман…

– Слышала. И не верю, что это он. И ты не верь, участковый… – В горле встал ком. Лидия судорожно сглотнула и продолжила: – Я тебя винила первые дни, Дима. Что не побежал с нами сразу. Сейчас понимаю: не могли мы помочь. Так что не обижайся. Дядь Антон мне сказал, где вы девочку мою нашли… Никто бы и не подумал туда бежать.

Лидия действительно не верила в то, что сосед мог убить Нику. Крепкий и здоровый с виду, был он, по ее мнению, человеком с изъяном, с трухлявой сердцевиной. Такие на убийство не способны, и уж тем более на то, чтобы спокойно сокрушаться потом вместе с матерью убитой. Нет. Нику лишил жизни кто-то другой.

Лидия никак не могла позволить Димке Михайлову, которого знала еще белобрысым пацаненком, идти по ложному следу, но и помочь ему тоже не могла. Она замерла, оледенела внутри себя и ждала лишь того дня, когда убийца будет найден…

«Дядя Антон?» – Дима вспомнил, что именно старик Копылов спас маленькую Лидию от огня, видимо, этот факт их когда-то сблизил. Она очень похудела, платье висело на ней мешком, лицо было нездорового серо-зеленоватого цвета, вокруг глаз залегли темно-коричневые тени.

– Лидия Семеновна, вы себя как чувствуете? Вам бы к врачу…

Женщина посмотрела на него без всякого выражения и таким же невыразительным голосом ответила:

– Со мной все в порядке, Дима. Ищи его.

Дима кивнул и попятился к двери. Лидия Бойко совсем не была «в порядке». С ней было что-то сильно не так, но участковый не был психотерапевтом, а потому не знал, чем ей можно помочь. Разве что найти убийцу ее дочери?

Глава 8

За МКАДом жизни нет

Уличных камер видеонаблюдения в Малинниках было всего пять. Две из них не работали третьего августа; третья, та, что была на входе в отделение банка, имела слишком узкий угол обзора, в который не попадала дорога. Оставались только камера на здании администрации и та, которую в прошлом году установили в школе. Лейтенант посвятил им первую часть дня, но ни на одной записи за третье августа не сохранились…

Дима был разочарован. Загадочный зеленый автомобиль, который, кроме старушки Матвеевны, никто не приметил, не шел у него из головы. Новостей от майора тоже не было. Романа увезли в СИЗО, и лейтенант мог только гадать, что именно там сейчас происходит. Как говорил сам майор, на него давило и районное, и городское начальство, так что вряд ли физрука оправдают без веских причин.

Несмотря на то что сказала ему вчера Лидия Бойко, развеять подозрения участкового в отношении школьного учителя она не смогла. Слишком много совпадений: угрозы Нике, альпинизм, отсутствие надежного алиби… Смущали Диму только место, выбранное преступником для захоронения, и сама попытка скрыть следы. Закопай убийца труп поглубже, и Нику не нашли бы никогда.

Люди в поселке не знали деталей преступления, но участковый-то знал: Нику бросили в лесу уже мертвой. Возможно, убийца (Дима старался даже в мыслях не называть его по имени, ведь обвиняемым Роман пока не был) думал, что в эту часть леса никто не ходит, но что-то в этой версии не сходилось. К тому же, если считать, что он убил ее там, у березы, куда делась вторая босоножка? Девушка не могла дойти до места преступления босиком, не поранив ногу, но судебные медики никаких прижизненных травм на ее ступнях не нашли…

В участке было непривычно пусто. За последние две недели Дима успел привыкнуть к майору и теперь чувствовал себя брошенным. Телефон молчал, поселковые не спешили порадовать лейтенанта хоть сколько-нибудь существенными воспоминаниями о том злополучном дне, когда Ника Бойко так и не дошла с работы домой.

Повинуясь безотчетному порыву, Дима поднялся из-за стола и, закрыв участок, направился в сторону Панелек. Чувство, что он упускает что-то важное, не давало ему покоя.

Между Центральной и Заречной улицами тянулся прогон, не застроенный домами. Дорога взбиралась на холм между берегом реки и травянистым склоном. Мимо участкового вниз по склону пронеслись мальчишки на велосипедах. Со спины нагнал «УАЗ-Патриот» тепличной управы и притормозил, дожидаясь, пока Дима поравняется с кабиной.

– Подвезти? – высунулся в окно водитель директора, Димин одноклассник Лешка Губарев.

– А, давай! Мне в Панельки, – согласился лейтенант и полез в салон. – Куда гонишь? – поинтересовался он, откинувшись на спинку кресла.

– В Старый поселок, к бухгалтерше. Она на больничном, нужно печати куда-то поставить. – Леха мотнул головой в сторону заднего сиденья, не отрывая глаз от дороги.

Дима оглянулся: за спиной водителя лежала синяя пластиковая папка с бумагами.

– Понятно. Слушай, Леха, ты тут в поселке не встречал, случаем, темно-зеленую легковуху, не из наших?

Подумав секунд тридцать, Губарев покачал головой:

– Не-а. Не помню такого, а что?

– Да нет, ничего, жаловались, что быстро носятся, – почему-то соврал Дима.

– Бывает… Понаедут уроды всякие.

Они подъехали к Панелькам. От дороги к домам вел узкий проезд, но Леха сворачивать не стал, остановился перед поворотом.

– Спасибо, – кивнул приятелю Дима.

– Бывай, полиция! – шутливо козырнул тот и тронулся с места.

Не успел лейтенант пройти и пары шагов, как за спиной взвизгнули тормоза.

– Димас, я вспомнил! Видел я «мазду» зеленую дней десять назад!

Дима шагнул к машине:

– А точнее?

– Не, точнее не скажу, я ж как водитель троллейбуса – руки к рулю приросли, все дни в один сливаются. «Мазда» эта и правда гнала как очумелая. В сторону города меня по встречке обошла и того, скрылась за горизонтом.

– А номер, модель, хоть что-нибудь? – не надеясь на чудо, спросил Дима.

– Да хрен его разберет, что за модель. «Тройка», что ли? Небольшая. Номера, это да. Московские номера были.

– Спасибо, Лех! Может, ты разглядел и того, кто за рулем был?

– Иди ты! Она пулей проскочила, кого я там увидеть мог? В район за шефом ехал.

– Это во сколько?

– Я к восьми у него, значит, что-то около половины восьмого утра. Далась тебе эта «мазда»? Пролетели транзитом да и испарились. Где Москва, а где мы? Они же считают, что за их МКАДом жизни нет, – хохотнул Лешка. – Ладно, бывай.

– Пока.

Дима хлопнул ладонью по крылу «УАЗа», и тот стартанул с места, подняв маленькое пыльное облако.

* * *

Галина Охрипова вздрогнула и взволнованно посмотрела на сына. Он не проснулся. Лицо подергивалось, под веками бегали выпуклые глазные яблоки, губы время от времени страдальчески кривились, но резкий звонок в дверь его не разбудил.

– Слава богу, – прошептала женщина и заторопилась в прихожую, недоумевая, кто мог зайти к ним домой.

– Кто там? – тихо спросила она, наклонившись к щели между косяком и дверью. Глазка не было.

– Участковый Михайлов.

Галина торопливо выкрутила барашек старого английского замка.

– Вы к нам? – все еще не веря, спросила она у молодого полицейского, который совсем недавно – ведь не так много времени прошло! – вернулся из армии. А теперь вот успел отучиться аж в Петербурге и служит участковым!

– К вам, Галина Сергеевна.

– Ну проходите тогда, – смутилась женщина и зачем-то добавила: – Ванечка спит.

Она проводила участкового в кухню, на ходу оглядывая стол; простые открытые полки, затянутые пожелтевшим от времени тюлем; старую газовую плиту, на которой стояла эмалированная кастрюля со вчерашним борщом; маленький холодильник, сердито бурчащий в углу возле окна. Все было бедным, но чистым, и, казалось, ей совершенно нечего стыдиться, но отчего-то Галина испытывала неловкость.

– Присаживайтесь, Дмитрий Олегович, – предложила она неожиданному гостю Ванечкин стул с высокой спинкой.

– Спасибо. Я, собственно, – участковый тоже бегло оглядел крохотную кухню, – хотел бы с самим Ваней поговорить…

Галина вздохнула:

– Он совсем недавно смог заснуть. Так разнервничался из-за ареста Ромы, что ночь не спал. Жалко его будить, да и что он вам может сказать? Ванечка – как ребенок, многого не понимает, да и слов знает совсем немного.

– А почему он нервничал? Роман как-то по-особенному к нему относился?

– Нет, что вы! – Галина даже руками взмахнула, отметая такую возможность. – Для меня это тоже загадка. Думаю, его просто напугали чужие люди во дворе.

Участковый нахмурился. Галина с внезапной жалостью отметила, что на лбу у него выступил пот, глаза красные, как будто он тоже провел бессонную ночь, а на левой скуле свежий порез с корочкой подсохшей крови. «Трудно ему сейчас!» – посочувствовала она мысленно.

– Тогда я спрошу у вас: с Ваней ничего необычного не произошло в день, когда пропала Ника Бойко?

Галина кивнула:

– Было странное. Было. Он спал днем, но вдруг начался приступ. Теперь это не часто случается, не то что раньше. Вот только я не помню, чтобы приступ начинался во сне, как в тот день. Я его разбудила, а он все повторял, что ему страшно. Запросился «ходить» – это он так прогулки называет. И ушел. Ему всегда легче становится, если кошку или собачку встретит, приласкает. Но вернулся сильно расстроенным, даже ужинать не стал, а снова улегся спать… Утром все прошло.

– Дело в том, Галина Сергеевна, что Ваню видели на дороге в Старый поселок, – сообщил участковый.

– Да что вы! – Она с улыбкой покачала головой. – Ванечка за реку не ходит, он воды боится.

– А в тот день почему-то пошел. И было это около шести часов вечера, когда Ника закончила работать. На мосту Ваня помахал шестичасовому автобусу и ушел в Старый поселок. Мне кажется, что он мог что-то или кого-то видеть там, Галина Сергеевна, потому что после половины седьмого он снова оказался на мосту, и его застал там Сергей Царев. Ваня, очень расстроенный, повторил ему то же самое, что сказал вам: «Страшно».

Галина в ужасе прикрыла ладонью губы. Ванечка на мосту? Это было пугающей новостью, а уж то, что он в одиночку ушел в Старый поселок, когда там орудовал убийца, заставило женщину съежиться от запоздалого страха за сына.

– Боже мой! – воскликнула она. – Вы думаете… – пугающие предположения с быстротой карусели закружились в голове, – он мог видеть убийцу?

– Не знаю, – со вздохом признался участковый. – Потому и пришел к вам. Если Ваня действительно видел, с кем встретилась Ника в тот злополучный вечер, и это был не Роман Поклонников, тогда становится понятно, почему его так взволновал арест, понимаете?

– Но я не знаю… – неуверенно пролепетала Галина.

Она действительно не знала, как заставить сына рассказать о событиях двухнедельной давности.

– Вы разрешите мне попробовать поговорить с Ваней? В вашем присутствии, разумеется.

Галина испуганно оглянулась. Из-за приоткрытой двери она видела голую бледную ногу сына, торчащую из-под свесившегося на пол покрывала. Истончившееся от многолетних стирок, оно служило Ванечке вместо одеяла все эти жаркие дни. Будить ребенка не хотелось, но то, что рассказал участковый, неприятно перекликалось с ее собственными страхами и подозрениями. Галина тяжело вздохнула и поднялась с табурета.

– Пойду разбужу его. Вы только здесь пока посидите.

Она не хотела, чтобы Ванечка предстал перед участковым неодетым. Со сна он обычно выглядел подчеркнуто не таким, как окружающие, а потому всегда казался ей особенно уязвимым.

Дима остался один в чистенькой, но поразившей его вопиющей бедностью кухне. На дворе двадцать первый век, а здесь, кажется, навсегда застыла середина двадцатого. Даже пожелтевшая от времени коробочка радиоприемника висела на стене, а перекрученный провод убегал куда-то за холодильник. «Неужели он все еще работает?» – поразился лейтенант.

Из комнаты раздалось недовольное ворчание. Слов не было, только звуки, словно обиженный щенок, которого потревожили, выражал свое несогласие. Галина Сергеевна заговорила-запричитала нежно, на одной ноте, ни на секунду не прерываясь, и ворчание стихло.

Дима ужаснулся. Как же она живет? На что? И что это за жизнь такая? Но в голосе женщины было столько искренней любви, что он тут же устыдился своих мыслей.

– Дмитрий Олегович! – позвала его Охрипова.

Лейтенант поднялся и вошел в комнату.

Ваня сидел на разобранном диване, упираясь локтями в колени длинных ног. Из-под задравшихся брючин виднелись белые носки. Красноватая от загара кожа на руках была покрыта белыми, выгоревшими на солнце волосками. Лицо, помятое со сна, тоже было красным, с облупившимся носом. Бледные, почти бесцветные волосы топорщились на макушке. Голубые глаза в светлых ресницах смотрели настороженно. С нижней губы тянулась ниточка слюны.

– Что нужно сказать, Ванечка? – ласково спросила Галина Сергеевна и взяла лейтенанта за руку.

Ванечкин взгляд переместился вслед за ее движением, а потом медленно зафиксировался на Димином лице.

– Здр, – буркнул паренек.

– Здравствуй, Ваня, – мысленно проклиная себя за предстоящее, поздоровался участковый. – Я Дима.

Ну не представляться же этому небритому двухметровому ребенку полным именем?

– Ванечка, дядя Дима хочет спросить тебя о… – Галина Сергеевна замешкалась.

– О речке, – подсказал лейтенант. – Ты любишь речку?

Ваня испуганно посмотрел на мать и замотал головой:

– Не-не-не.

– А мост? – продолжал Дима. – Ты ходишь на мост?

На этот раз Ваня не ответил. Он насупился, сдвинув белесые брови.

– Мама не разрешает ходить на мост, да? – не унимался лейтенант.

Ваня по-партизански молчал.

– Но ты ведь был на мосту. Тебя Сережа видел.

– Плохо! – заявил Ваня. – Плохо-страшно!

– На мосту страшно?

– Плохо-страшно-плохо – страшно-плохо, – попытался объяснить дурачок, немного повысив голос.

Галина Сергеевна испуганно посмотрела на Диму, но он только едва заметно кивнул, не сводя глаз с Ваниного лица.

– Ты пошел за мост, Ваня, что ты видел?

На несколько долгих секунд в комнате воцарилась тишина, во время которой лицо парня медленно искажалось, кривилось, а потом он затрясся крупной дрожью и выкрикнул:

– Страшно!

Лейтенант не глядя нашарил застежку кейса, который принес с собой, раскрыл его и вытянул два листа бумаги. Мельком глянув на первый, он повернул его к Ване:

– Ты видел Нику?

На листе была распечатана увеличенная фотография девушки.

– А-а! – вскрикнул Ваня. – Страшно!

Он слегка шепелявил, и слово звучало как «страфно».

Лейтенант немедленно закрыл первый лист вторым. Там был снимок Романа Поклонникова. Реакция Вани оказалась еще более бурной. Он вдруг тоненько завыл на одной ноте, и Дима не сразу сообразил, что в этом ужасном звуке можно разобрать слова: «Плохо, нельзя, плохо, нельзя».

Он переглянулся с испуганной, напряженно вытянувшейся в струну матерью Вани.

– Ты видел там Нику?

Ваня кивнул, не прекращая выть. Глаза его наполнились слезами.

– А дядю Рому ты видел с Никой?

Вой резко оборвался. Ваня жалобно всхлипнул.

– Не-не-не, – выдавил он и погрозил Диме пальцем: – Плохо-нельзя.

– Спасибо, Ваня, – мягко поблагодарил лейтенант.

Большего он и не ожидал.

– И вам спасибо, Галина Сергеевна, – обернулся он к женщине. – Я пойду.

– Страшно! – успокаиваясь, сообщил ему Ваня. – Плохо. Дай!

Дима с недоумением уставился на женщину.

– Что дать, Ванечка? – пролепетала она.

– Дай! – потребовал дурачок и протянул руку к кейсу.

Дима вынул фотографии. Ваня уверенно выбрал фото Поклонникова.

– Нельзя. Не-не-не! – заявил он и помотал головой. – Страшно! – ткнул он пальцем в снимок девушки и внезапно ударил по листу бумаги, выбив его из руки лейтенанта.

– Что ты, Ваня? – вскрикнула Галина Сергеевна, бросаясь к сыну.

– Постойте, – задержал ее лейтенант. – Нику кто-то ударил? – озвучил он свое подозрение.

– Страшно-страшно! – подтвердил дурачок, наклонился и хлопнул ладонью по фото.

– А как же дядя Рома?

– Не-не-не, – всхлипнул Ваня.

– Я понял, понял. Ромы там не было?

Дурачок закивал.

– Кто это был, кто ударил Нику? – Лейтенант не сводил глаз с подергивающегося лица парня.

– Не-не-не. Не-не! – выкрикнул тот и с силой шлепнул себя по лицу.

Галина Сергеевна метнулась к сыну, он снова завыл.

– Уходите, Дмитрий Олегович! Достаточно!

* * *

Этого было совершенно недостаточно! Дима в одиночестве спускался с холма по обочине дороги и негромко разговаривал сам с собой. Дурацкая эта привычка появилась у него во время учебы – проговаривая, он лучше запоминал материал, а позже выяснилось, что и обдумывать проблемы у него лучше всего получается вслух. Конечно, если ты идешь по забитому людьми Невскому проспекту, от уха за воротник куртки тянется проводок гарнитуры и ты бурчишь что-то себе под нос, это никого не удивит. Но в Малинниках такое выглядело бы совершенно иначе. Поселковые бы точно решили, что молодой участковый немного того, с головой не дружит…

«Даже если быть на сто процентов уверенным, что Ваня действительно что-то видел и я правильно его понял, то, блин, ни к какому месту его показания не пришьешь. Никто всерьез не будет рассматривать бред больного на голову человека, – рассуждал лейтенант. Он на миг представил, как рассказывает о своем эксперименте майору, и даже зажмурился. – Он не просто на смех меня поднимет, еще и перед всем районом опозорит. Ну на хрен!»

Вот только отмахнуться от того, что произошло в доме у Охриповых, было вовсе не просто. «Не-не-не!» Вани-дурачка, искренние и полные отчаяния, накрепко засели у Димы в голове. Поверив больному парню, он автоматически становился виновным в том, что следствие взяло в разработку невиновного человека…

Обливаясь потом под раскаленным до невнятного белесо-голубого цвета небом, он подошел к зданию поселковой администрации. Под железным козырьком крыльца у двери участка спиной к лейтенанту стоял человек.

– Вы ко мне? – отдуваясь и доставая ключи, спросил лейтенант.

Мужчина обернулся.

– Вы местный участковый? – спросив, он с сомнением оглядел Диму с ног до головы.

Лейтенант, раздраженный жарой, невеселыми мыслями и тоном незнакомца, в долгу не остался, оглядев того в ответ. Полный, высокий, рыжий. Красное лицо в пятнышках веснушек блестит от пота, светло-серая футболка потемнела на груди и под мышками, пузо нависает над ремнем синих хлопковых брюк…

– Лейтенант Михайлов, – представился он незнакомцу и попытался протиснуться мимо него к двери. – Позвольте?

– Жду уже час, – недовольно сообщил мужчина, но посторонился, давая лейтенанту возможность открыть дверь.

– Приемные часы – по расписанию, – мысленно посылая визитера к черту, ответил Дима. – Что у вас?

В кабинете было душно. Незнакомец запыхтел, хлопнувшись на стул.

– Хочу заявить о краже.

«Этого еще не хватало!» – подумал участковый. А вслух предложил посетителю представиться.

Рыжий толстяк оказался приезжим, дачником, снявшим на лето один из садовых домиков у реки.

– Лодку сперли, новую совсем! – возмущенно заявил он, пока Дима изучал его паспорт.

– Лодку? – удивленно переспросил лейтенант.

Оказывается, в поселке была еще одна лодка? Он насторожился.

– Давайте поподробнее: что за лодка? Обстоятельства пропажи – откуда пропала, когда?

– Да сегодня ночью! Я с утра порыбачить хотел, встал пораньше, пошел за сарай, где она у меня стояла, а там – пусто! Только брезент валяется.

– Лодка стояла на участке? – удивился Дима.

– Ну да. Надувная. Да у меня же фото есть! – засуетился посетитель, по паспорту – Ильинский Герман Яковлевич, доставая телефон из кармана. – Вот она, лодочка моя. Мотор-то я снял, он в сарае был, а лодка тю-тю. Вы уж поторопитесь искать, а то лето скоро кончится, мне в город уезжать.

– Разберемся, – задумчиво сказал Дима, разглядывая увеличенный снимок на экране смартфона. – Пишите заявление, будем искать.

Поминутно вытирая обильный пот, толстяк запыхтел над листом бумаги, а лейтенант внимательно к нему приглядывался.

– Герман Яковлевич, когда вы приехали в поселок?

– А? – мужчина поднял голову. – Тридцатого июля. Мы с женой уже второй год сюда внучку возим… А что? Речка есть, ягод полно, овощи – ешь не хочу – в магазине при теплице. Это только дураки в Турцию летят, а нам своя природа, родная, больше нравится.

– Внучке сколько лет?

– Шесть, – с гордостью ответил Ильинский. – На будущий год в школу пойдет.

Участковый смотрел на ручку в толстых, как сардельки, пальцах Ильинского и думал о том, что третьего августа и эта его лодка уже была в Малинниках.

Толстяк ушел, оставив заявление и все свои данные, и Дима принялся изучать неразборчивые каракули.

Пропала лодка надувная из ПВХ BoatMaster 300 с двумя веслами, стоимостью двадцать тысяч рублей. Из особых примет на носу лодки имелся фирменный знак: желтая рыба, вписанная в овал. Правда, такой знак могли иметь все лодки этой марки. Другой приметой, уже более существенной, была свежая проклейка возле транца под мотор длиной около восьми сантиметров. По словам Ильинского, весила лодка совсем немного, около двадцати килограммов, и унести ее с участка через заднюю калитку, которая выходила к реке, мог даже подросток.

Глава 9

Чужая лодка

Майор позвонил участковому рано утром:

– Михайлов, я звоню предупредить, что физрука вашего мы отпускаем. Не он это.

Еще не дослушав, Дима едва не разорвался пополам: с одной стороны, он почувствовал облегчение, от которого внезапно ослабела рука с телефоном, а с другой – ужас оттого, что придется смотреть несчастному Роману Поклонникову в глаза.

– Экспертиза не нашла совпадений в остатках тканей из-под ногтей жертвы с этим вашим альпинистом. Да и сам он, прямо скажу, на убийцу не тянет – раскис, как только фотографии с места преступления увидел. Весь пол нам заблевал, а потом вырубился. Пришлось врача вызывать, думали, помрет. Дали мы с тобой маху, лейтенант. Я буду после обеда, жди меня на месте.

– Слушаюсь, товарищ майор, – отрапортовал Дима, чувствуя фальшь в собственном бодром голосе каждой клеточкой тела. – У меня здесь новости появились, так что вы – очень кстати.

– Опять новости? – радости в голосе майора не наблюдалось. – Ладно, до встречи.

Лейтенант сунул телефон под подушку и уткнулся в нее лицом. Если бы только можно было не вставать, не выходить навстречу этому ужасному дню! В том, что день будет ужасным, Дима не сомневался. Какого черта он выбрал эту собачью работу? Зачем ввязался в расследование, если и без него бы прекрасно обошлись? Как посмел какой-то урод убить невинную девушку на его участке, взбаламутив жителей Малинников – его соседей, друзей, родителей, – самого спокойного и скучного места на земле?

Дима ударил кулаком по кровати, подушка подпрыгнула на спружинившем матраце, телефон выскользнул и свалился на пол, и уже там, на полу, залился истерической трелью звонка.

Свесившись к нему поближе и чувствуя, как кровь приливает к голове, участковый рявкнул:

– Да!

– Дмитрий Олегович, это я, Царев. Вы сказали звонить, если что-то узнаю…

– Что у тебя? – Дима внезапно почувствовал себя таким усталым, словно с тех пор, как проснулся, прошло не десять минут, а десятеро суток.

– Я сейчас на берегу, там, где недострой. Вы можете приехать?

Голос Царева показался лейтенанту странным.

– Сиди на месте, жди меня, я сейчас приеду. Тебе ничего не угрожает? – внезапно спросил он, не зная, чего ожидать.

– Нет, это… другое.

Недостроенное здание небольшой больницы, у которого к концу перестройки и последовавшего за ней бардака не успели закончить даже первый этаж, сколько Дима себя помнил, всегда имело вид заросших травой и ивняком развалин. Еще будучи школьником, он бегал туда после уроков с пацанами. Там втихаря курили старшеклассники, там упражнялись в острословии и неприличных рисунках на стенах, там тайком пробовали первую в жизни выпивку и целовались с девчонками по вечерам. Как выглядит недострой сейчас, Дима не знал, но не думал, что там могло что-либо измениться.

Царев сидел на вывалившемся из стены куске кирпичной кладки размером с холодильник и курил.

– Не знал, что ты куришь, – вместо приветствия проворчал лейтенант.

– Теперь знаете, – вяло огрызнулся Сергей. Он затоптал окурок и поднялся. – Пошли. Это там, у реки, в камышах. Я колышек поставил, чтобы не потерять.

Лейтенант спустился к реке по едва заметной тропинке вслед за подростком, но у зарослей камыша тот внезапно свернул прямо в густые кусты, продираясь сквозь них напролом. Дима отстал на пару шагов, чтобы упругие ветки не хлестнули в лицо, и Царев почти скрылся из виду.

– Сюда, – позвал он через пару минут.

Дима двинулся на голос и вышел на истоптанную прогалину чуть больше пары метров в диаметре. Примятая трава выглядела свежей, а вот листья на обломанных ветках кустарника успели скрутиться и завянуть.

– Что здесь? – начиная раздражаться, спросил он.

– Не здесь. Там, в воде… – Сергей указал в камыши.

Теперь лейтенант увидел сухую ветку, воткнутую в камыши у самой воды, и, направившись к ней, внезапно провалился в мокрый ил.

– М-мать! – выдергивая из чавкнувшего ила ботинок, выругался он.

Царев стоял с каменным лицом, вот только губы у него странно побелели.

Добраться до ветки, не замочив ног, не получилось. Черпанув в оба ботинка, Дима раздвинул упругие стебли камыша. Там, где Царев воткнул свою вешку, наполовину утопленная в зеленоватую тину, пяткой кверху торчала босоножка.

– Это ее, Никина, – лишенным эмоций голосом сообщил парень.

– Черт! Как ты ее нашел? – обернулся Дима.

Вода пропитала носки, ботинки увязали в иле, но теперь это его не волновало.

Сергей пожал плечами.

– Нашел, – тупо повторил он.

Лейтенант достал телефон, сфотографировал находку, раздвинул камыши пошире и обнаружил, что справа, за целыми стеблями, некоторые сломаны, и явно не вчера.

Выбравшись на берег, он позвонил майору и сообщил о находке, а потом повернулся к подростку:

– Царев, я должен знать, что ты тут делал.

– Я набухался вчера. Не могу больше, слышишь, участковый? – с надрывом выплюнул Сергей. – Здесь проблевался и отрубился. А утром полез к воде лицо сполоснуть, чтобы маму не пугать своим видом… А там она торчит… Как она сюда попала, Дмитрий Олегович?

– Река принесла, – озвучил самую вероятную версию Дима. – Иди домой, Царев. Мать, наверное, с ума сходит.

– Я звонил, – буркнул парень.

– Иди. Приведи себя в порядок. Майор из района едет. Скорее всего захочет тебя допросить.

Дима посмотрел в спину уходящего Царева и, стянув обувь, принялся выжимать пропитанные грязной водой носки.

* * *

– М-да, дела… – покачал головой майор, когда благоразумно обутый в отцовские резиновые сапоги участковый вытянул босоножку Ники из вязкого ила.

– Выплыва-ают расписны-ыя Стеньки Ра-азина челны-ы! – грянуло из-за плотной камышовой стены.

По ушам поющего прошелся целый зоопарк, он неимоверно фальшивил, вопил во всю мощь своих легких и не узнать его было совершенно невозможно. Мимо проплывал Митрич, и был он очевидно нетрезв.

– Кто это? – вздрогнув от неожиданности, спросил майор.

Митрич продолжал орать и, судя по тому, что почти не двигался с места, выгребал против течения.

– А, местный алкаш. Сейчас…

Дима зашел в камыши, раздвигая их руками, как корабль, форштевнем рассекающий волну перед собой, и остолбенел. Вдоль берега медленно двигалась надувная лодка BoatMaster, заявление о пропаже которой участковый принял не далее как вчера! Сидящий на веслах Митрич выглядел абсолютно счастливым и абсолютно пьяным.

– Твою ж!.. Митрич! Митрич, а ну греби сюда! – заорал Дима и рванулся вперед.

Вода хлынула в сапоги через край, мгновенно наполнив их прохладой, и сделать следующий шаг оказалось почти невозможно. Однако Дима попытался, запнулся и едва не упал лицом в реку.

– Ась? – прекратил петь старик. – Хто? Димка? Чего надыть?

Вместо того чтобы повернуть к берегу, он только быстрее заработал веслами.

– Куда? – крикнул лейтенант. – Сюда, говорю, греби, к берегу!

– Моя лодка! – донеслось по воде. – Я первый ее нашел, а этот жирный упырь упер! Не отдам!

– Ах ты, старый… Ну, причалишь ты у меня!

Дима стоял в воде, которая плескала в середину бедер, беспомощный и злой. Он только что обнаружил лодку дачника Ильинского. Вот только кому она на самом деле принадлежала?

Митрич бодро выгреб на середину Камышовки, и теперь его плавно сносило течением в сторону моста.

Лейтенант зло плюнул в воду и полез обратно в камыши, с трудом вытягивая ноги из илистого дна. Майор терпеливо дождался, пока Дима стащит сапоги, выльет из них воду и переобуется в кроссовки, оставленные на берегу.

– Ну? – подтолкнул он участкового, когда тот наконец завязал шнурки и разогнулся.

– Нашлась лодка, – неохотно сообщил Дима. Ему не хотелось говорить майору, что ее украл Митрич, но придумать что-либо он не успел. – Сейчас поеду заберу.

– Нет уж, – покачал головой майор. – Вместе поедем.

Он поднял с травы полиэтиленовый пакет с Никиной босоножкой и полез в заросли малины, уже изрядно потоптанные.

Дима поплелся следом, чувствуя, как с мокрых, облепивших ноги джинсов на носки и кроссовки стекает вода, и досадуя на себя самого. Митрич, конечно, идиот, но все можно было утрясти миром, а теперь старику не поздоровится.

* * *

Как лейтенант и предполагал, лодку Митрич спрятал под мостом, завалив всяким хламом, который, разливаясь по весне, приносила река.

Чертыхаясь и отмахиваясь от прячущихся в прохладной тени комаров и мошек, они с майором разбросали по сторонам полусгнившие доски, пластиковые канистры, две покрышки, какие-то сухие ветки, кусок рваного брезента, позеленевшие обломки пенопласта и огромный, слипшийся от влаги пласт картона, который скорее всего в лучшие дни служил коробкой из-под холодильника. Лодку Митрич заботливо перевернул кверху дном. Дима оттащил ее немного от бетонного основания моста и, подцепив за толстый круглый борт, перевалил в нормальное положение. На корме, возле прямоугольного транца, по борту тянулась светло-серая заплата. Весел в проушинах не было. Видимо, Митрич унес их с собой.

– Та самая? – только и спросил Шонкин, вытирая пот со лба. К его жилистой шее присосался здоровенный комар, которого Дима не решился согнать.

– Да, – кивнул он.

– Ну, поехали тогда, навестим этого алкаша.

– А лодка?

– А лодку пусть нам вот те пацаны постерегут. – Майор кивнул в сторону мальчишек, плескавшихся неподалеку.

Дима скривился: «Эти постерегут!» Пятнадцатилетние близнецы Тимофеевы были головной болью и Панелек, и школы, и его, участкового, головной болью тоже.

– Мы по-другому сделаем, – предложил он.

До Панелек, где жил Митрич, было рукой подать. Лейтенант отряхнул песок, налипший на мокрые штанины, и быстрым шагом двинулся к подросткам:

– Эй, пацаны!

Две головы синхронно нырнули под воду, но долго оставаться в таком положении они не могли, так что Дима просто стоял и ждал. Сначала вынырнул старший. Потом младший. Все их различие состояло в нескольких минутах при появлении на свет и заметном шраме на подбородке младшего.

– Помощь нужна, – серьезно сказал Дима.

Старший фыркнул, сдувая воду, текущую с волос на лицо:

– Чего делать?

– Лодку видите?

– Ну…

– Нужно донести до Панелек.

– Мы что, рабы египетские? – дернул плечом младший.

Почему египетские, Дима уточнять не стал.

– Как хотите. Придется опять мать в участок вызывать…

– Это за что? – деловито осведомился старший, подходя ближе к берегу.

– Так в прошлый понедельник на пустыре в Тропинках кто костер разводил?

Братья переглянулись и в один голос возразили:

– Не мы!

– А видели именно вас и жалобу написали. Сушь стоит, а вы – костер…

– Докудова тащить?

– До деда Митрича подъезда. Она нетяжелая.

– Знаем, – ляпнул младший, и старший лягнул его под водой, вызвав небольшую волну у ног.

Шонкин отправился в Панельки на своем «форде», а Дима сопровождал мальчишек, которые несли BoatMaster за пластиковые ручки, накрепко впаянные в борта. Лодка колыхала дном в такт шагам, и казалось, что желтая рыбина, нарисованная на ее тупом дутом носу, с удивлением таращится на вырастающие перед ней дома…

* * *

Митрич пребывал в полной уверенности, что ничего необычного не произошло. Он спокойно кормил трех разноцветных кошек, бросая им какие-то ошметки из распахнутого окна. Кошки вставали на задние лапы, опираясь передними о стену дома, и мявкали, пытаясь перехватить друг у друга еду прямо на лету.

– Ки-иса, – пьяно бормотал Митрич. – Киса-киса.

Появление участкового, майора и близнецов с лодкой сначала ввело его в ступор. Он часто заморгал бесцветными ресницами, все еще продолжая пьяно улыбаться, как будто мимика запаздывала за мыслью. А может быть, запаздывала и сама мысль. Дима решил, что второе, потому что Митрич непонимающе смотрел то на лодку, фантасмагорично выплывшую из-за желтых цветков подсолнуха в палисаднике, то на майора, то на самого Диму. Испуганные кошки ринулись прочь прямо через невысокий заборчик по клумбам. Наконец до отуманенного самогонкой разума Митрича дошло, что полиция явилась по его душу, и он мгновенно исчез в глубине квартиры.

– Митрич, – позвал лейтенант. – Анатолий Дмитриевич, выходите.

– Ага, счас… – донеслось из окна.

– Митрич, тут майор из Следственного комитета. Не выйдешь сейчас, так тебя арестуют и в район увезут. В СИЗО. И опохмелиться не дадут.

Диме показалось, что он услышал, как заскрипели шестеренки в напрочь пропитых мозгах старика.

– А я чего сделал-то, чтобы в СИЗО? – ворчливо поинтересовался Митрич откуда-то из глубины комнаты.

– Выходи, потолкуем.

После недолгого молчания в подъезде хлопнула на сквозняке дверь и в окне взметнулась грязным парусом сто лет не стиранная занавеска. Митрич зашаркал по ступенькам.

– Ну вышел, – сощурился он, покачиваясь в дверях подъезда. От него за версту разило сивухой.

– Пацаны, свернули уши и марш обратно на речку! – скомандовал Дима.

Удивительно, но те послушались и, бросив лодку, исчезли из поля зрения. Лейтенант не сомневался, что дальше пышного куста дикой розы они не ушли, но и на том спасибо. Все равно через минуту о происходящем узнает весь поселок – из соседних окон уже высовывались любопытствующие.

– Гражданин, э-э… – попытался взять инициативу в свои руки молчавший до сих пор майор.

– Велейкин, – подсказал Дима.

– Велейкин. Расскажите, где вы взяли лодку?

– Какую? – буркнул трезвеющий на глазах Митрич.

– Вот эту! – рявкнул Дима.

– А, так эт самое. Моя она.

– Давно? – спросил майор.

– Вы не слушайте этого городского! Он ее у меня украл! А я назад забрал! – возмущенно затараторил Митрич, брызгая слюной из щербатого рта.

– Где ты лодку взял, Митрич? – ласково спросил Дима. – Где нашел? Когда?

– Так десятого дня, кажись, не помню. Рыбу ловил, смотрю, у берега в камышах застряло чего-то. Я погреб – а там она, родимая, только сдулася из-за дырки и наполовину потопла… Я ее из камышей выволок на берег, в ней тина да вода, на свою не затащить было, и уплыл. Думал, посуху приду заберу. Это недалеко было, чуть выше больнички брошенной. Место я заприметил верно…

– А что потом?

– А что потом? – переспросил Митрич, почесав тощий живот под растянутой майкой неопределенного цвета. – Пришел домой, выпил маленько с устатку. Мне же не тридцать, как тебе, тяжести-то волохать… Ну и сморило меня. А утром прихожу – нет лодки! Как померещилась!

– А как же вы, гражданин Велейкин, снова ее обнаружили?

– Чего там обнаруживать? – махнул рукой Митрич. – Через три дня на реке и увидал этого жирдяя. Он и заклеить успел, и надуть, и мотор к ней присобачил! А только моя она! Зря, что ли, я ее на берег вытягивал, живот надсаживал?

– Значит, ты проследил за Ильинским, узнал, где он держит лодку, и украл ее прямо с участка?

– Не украл! – запальчиво возразил Митрич, по-бабьи взвизгнув. – Свое забрал!

– Понятно. Ты скажи, в лодке ничего не было, когда ты ее из реки вытаскивал?

– Ничего. Весла да полки.

Дима вздохнул.

– Собирайся.

– Куда? Я же все сказал! Моя она! – покачнулся старик.

– Место покажешь, где ее нашел.

– Когда точно это произошло? – спросил майор.

– Да не помню! Тут столько всего было… В ночь суетился народ, поиски-шмоиски, спать – не уснул, так с утра и пошел порыбачить…

Дима и Шонкин переглянулись.

«Интересно, он подумал о том же, о чем и я?» – мелькнуло у лейтенанта в голове.

– А как же лодка? – внезапно спросил Митрич.

– Это не лодка, гражданин Велейкин, а вещественное доказательство. Лодку мы у вас изымаем, – строго сказал майор и повернулся к виновнице переполоха, занимающей весь подход к подъезду. – Сдуть бы ее надо…

* * *

Спал Дима плохо. Проснулся посреди ночи – в глаза как песка сыпанули, а сон не идет. «Получается, – завелась шарманка бесконечных мыслей, – что Ника Бойко перед смертью все-таки пересекла мост и попала на эту сторону. Здесь ее преступник убил и на лодке отвез в лес. Потом вернулся и лодку у берега порезал, решив затопить». Что у него пошло не так, Дима не знал, но лодка не затонула полностью, и ее обнаружил Митрич, а потом и Ильинский. Вспомнив толстяка, Дима хмыкнул: «Вот же жучара!» Все разузнал – и что за модель, и сколько стоит… Пытался соврать, что купил у приятеля, потому и чека нет, до последнего выкручивался, пока майору не надоело… Даже мотор успел приобрести, в район не поленился съездить девятого числа, на следующий день после того, как Нику нашли.

«Может быть, убийца торопился? Или было темно? – думал лейтенант. – Нет, вряд ли совсем темно. Как бы он в темноте управился? А как он вообще со всем управился? Откуда взялась эта лодка? Где и кто убил Нику?» Вопросы роились в гудящей Диминой голове, как злые пчелы, но ответов на них не было. Измученный, он смог уснуть только под утро.

Глава 10

Ошибки и их последствия

Много дружеских связей расторгнуто, много домов обращено в развалины доверием к клевете».

Лукиан Самосатский

Роман Поклонников вышел из автобуса, не доезжая до Панелек. В сумерках дома на плоской вершине холма походили на речные теплоходы – длинные цепочки огней плыли над вечерним туманом в низине. Роман ссутулился, засунув сжатые кулаки в карманы джинсов, сошел с дороги и начал подъем на холм через заросли спутанной, высохшей на жаре травы прямиком к своему дому. Идти по асфальтированному проезду, а потом через двор на глазах у соседей не хотелось. Чем ближе он подходил к Панелькам, тем медленнее шел и сильнее стучало сердце.

Утром его вывели из камеры, вернули ремень, триста сорок рублей и разряженный телефон. «Свободен» – вот и все, что он услышал от мрачного старлея. Волна облегчения накрыла Романа с головой, от внезапной слабости подкосились ноги. Он смог только кивнуть и устремился к выходу. Ярость пришла позже – перед ним даже не извинились! А еще позже, в автобусе, ползущем прочь от города в сторону районного центра, Романа догнал страх. Именно он заставил физрука пробираться к родному дому с тыла, как вора, как преступника…

«Что теперь будет? – думал Роман. – Здесь не родной Красноярск и даже не райцентр. Это Малинники, где и бродячей собаки не найдешь – каждая имеет хозяина. И все знают всех в лицо». И каждый житель поселка теперь считает, что именно он, Роман, преподаватель физкультуры в средней школе, изнасиловал и убил свою ученицу и соседку Нику Бойко! Его отпустили, но для поселковых это не будет значить ровным счетом ничего… А как же Света? Что она думает о нем теперь? Роман не сомневался, что жене уже известно о его связи с Виолеттой.

При мысли о том, что через пару минут встретится с ней, Роман запнулся и остановился под самыми окнами своего дома. Сердце сильно билось, прогоняя кровь упругими толчками, и она пульсировала в висках и в кончиках пальцев. Он понял, что боится повернуть за угол и войти во двор, к освещенному входу в подъезд, где его непременно увидит кто-нибудь из соседей, а может быть, и Лидия Семеновна… «Боже! Помоги мне!» – пробормотал никогда не веривший в Бога Роман и сделал первый шаг.

Ну конечно! Она стояла на лестничной площадке, скрестив на необъятной груди полные руки, слегка расставив ноги-тумбы. В призрачном свете засиженной мухами лампочки Лидия Семеновна показалась Роману чудовищем, женским воплощением Франкенштейна. На мертвом сером лице женщины жили только глаза. Тяжело дыша и не моргая, она уставилась на застывшего посреди лестничного пролета Романа. Никогда раньше – ни в армии, когда в полной выкладке едва не утонул в болоте, ни в горах, когда сорвался в первый раз и болтался на страховке, не в силах найти опору для рук и ног, – он не испытывал такого ужаса.

«Пипец», – промелькнуло в голове, и это была последняя мысль перед тем, как соседка заговорила:

– Отпустили?

«Да», – хотел бы ответить Роман, но язык прилип к небу, а губы склеились намертво. Он смог только кивнуть.

– И правильно. Ты ведь этого не делал? Не убивал мою дочь? – Говорила Лидия Семеновна негромко, но слова набатом гремели в ушах Романа.

– Нет! – вытолкнул он из пересохшего рта.

– Хорошо. Иди, чего замер? Света извелась вся.

Пятясь боком, словно краб, Роман обошел женщину и нашарил кнопку звонка своей квартиры.

* * *

Весть о том, что физрука отпустили, облетела Малинники в один миг. Поселок снова замер в непонятном ожидании. Улыбки потеряли искренность, приветствия стали натянутыми.

Дмитрий Михайлов снял ботинки и устало прислонился к стене коридора. Непрекращающаяся жара выматывала. Он вытер пот со лба, но оторваться от прохладной стены не хватало сил.

– Тяжелый день? – выглянул из комнаты отец.

– Что-то вроде того. Это пекло меня доконает.

Отец сочувственно улыбнулся:

– Не сдавайся, сынок. Пойдем, там у мамы окрошка.

Дима хмыкнул. Окрошка! Если бы она могла остудить заодно и его мысли… Есть не хотелось совершенно, но, к своему удивлению, глубокую глиняную тарелку с волнистой каемкой по краю – мамину «салатную», – полную холодной окрошки, он одолел без труда.

– Пап, как мне успокоить людей? – спросил он, когда тарелка опустела.

– А ты уверен, что их нужно успокаивать? – вопросом на вопрос ответил отец. – Учителя вы отпустили, значит, тому, кто виновен в смерти девочки, сейчас снова стало неуютно. Глядишь, и выдаст себя чем-нибудь.

– Да не могу я сидеть и ждать, пока убийца себя выдаст! – с горечью покачал головой Дима. – А успокоить людей нужно. Ты не видишь разве, как тихо вокруг? Все волками друг на друга смотрят. Еще день-два, и начнут снова окна бить. Если не физиономии. Я понятия не имел, что в поселке у каждого по скелету в шкафу… Вот сейчас все и повылезает.

Мама выключила воду и повернулась к столу:

– По скелету, говоришь? Да не по одному, Димочка. Только это вовсе не значит, что в Малинниках живут сплошь негодяи. Это – жизнь.

– Жизнь? – Дима удивленно уставился на мать. – Ты говоришь, что жизнь заставила Поклонникова изменять жене и угрожать своей ученице? Сделала Митрича алкашом, а потом еще и вором? Принудила Царева бить Поклонниковым окна, а Жлобина-младшего портить стены в подъезде?

– Но ты же сам все прекрасно понимаешь, Димка, – вмешался отец. – Сынок Валентинин камнями кидался от отчаяния, от боли. Виноватым он себя чувствует, скорее всего думает, что не защитил девочку. Витюня – всем известный раздолбай. Его хлебом не корми – дай гадость сделать. А что касается Митрича, то мама права. Жизнь у него нелегкая получилась. Как-нибудь расскажу тебе его историю. Не стоит винить человека за то, что сломался. Не всякий удар возможно вынести.

Лейтенант покосился на пустой рукав отцовской рубашки. «Но ты же смог», – подумал он. Отец перехватил его взгляд и покачал головой, но больше ничего к своим словам не добавил.

* * *

Сергей Царев сидел перед раскрытым ноутбуком. Черная надпись «Найдена. Погибла» перечеркивала объявление о поиске Ники на сайте поисковиков. Перечеркивала сведения о ее возрасте, о том, во что она была одета в день исчезновения. Перечеркивала его, Серегину, жизнь.

Он ничего больше не чувствовал – ни боли, ни злости, ни отчаяния. Мама напичкала его какими-то таблетками, но и без них Сергей ощущал себя опустошенным до бессилия. Никина босоножка стала последней каплей, утопившей нелепую, безумную надежду на то, что Ника жива и все происходящее просто страшная ошибка. До той минуты, когда он наткнулся на босоножку у реки, даже похороны не смогли заставить его поверить, что Ники больше нет и никогда не будет. Ни ее тихого смеха, ни застенчивого «не надо», когда, одуревая от близости ее губ и запаха волос, Серега лез целоваться. Не будет свадьбы, троих – они так решили – детишек, не станет Ника учительницей младших классов, как мечтала… Потертый ремешок голубой босоножки, торчащий из буро-зеленой жижи, ослепил Серегу жестокой правдой.

О том, что физрука отпустили, Сергею испуганным шепотом сообщила мама, встревоженно глядя на него, как будто ожидала, что сын немедленно кинется совершать какую-нибудь глупость. Но Серега только губы поджал. Ярость, душившая его в день ареста учителя, улеглась, а с ней исчезла и пелена, мешавшая сомнениям. Конечно, физрук не стал бы убивать Нику. Может, он и скотина, но уж точно не идиот.

Машинально перебирая в памяти лица соседей, знакомых и друзей, Серега никак не мог остановиться ни на одном, представить, что кто-то из этих людей поднял на Нику руку.

Вздохнув, он закрыл ноутбук и поднялся. Движения давались с трудом. Чувствуя себя столетней развалиной, Серега поплелся на кухню, где мама оставила приготовленную для Лидии Семеновны еду. Как бы плохо ему ни было, а Никиной матери было во сто крат хуже. За последние недели Серега сблизился с ней и сейчас не смог бы сказать, отчего так робел раньше. Конечно, помочь несчастной женщине старались все, но по какой-то причине она наотрез отказывалась и впускала в дом только Серегу да мать Вани-дурачка, Галину.

* * *

Ваня снова не смог перейти через мост. Стоял на въезде, держась за перила дрожащей рукой, и не мог сделать ни шага. В его детском сознании боролись между собой два «страшно» и одно грозное «нельзя». Если с «нельзя» он давно научился ладить и оно затихало, стоило перейти на другую сторону моста, то «страшно» теперь начинали завывать в голове на два режущих голоса еще на спуске с холма.

Ваня сжимал голову руками, затыкал уши, но голоса не унимались, споря все громче. Страшное жило там, за мостом. Оно могло больно ударить так, что Ваня снова и снова падал в колючие кусты на обочине дороги. Оно грубо кричало. Оно увезло Нику – добрую и красивую – так далеко, что она никогда больше не поможет Ване поймать хрупкую желтую бабочку, чтобы близко-близко посмотреть, как та цепляется черными ножками за его палец, раскрывает крылья и улетает в небо… Другое страшное могло прийти к большой собаке, которая жила там, где «нельзя». Сегодня Ваня нес ей немного костей, которые мама дала для киски. Собака ждала Ваню, а он плакал возле моста, никак не решаясь сделать шаг…

* * *

– Свет, так больше нельзя!

Роман поставил Тимошку на пол и вручил сыну игрушечный вертолет без лопастей, которые были давно откручены и потерялись.

– Ур-ру! – загудел Тимошка, подняв игрушку над головой, и побежал по комнате.

Света продолжала молча разбирать вещи в шкафу. Она молчала третий день. Так ни слова и не сказала с тех пор, как Роман вернулся из города.

Утром он слышал, как жена разговаривала с матерью по телефону, и с ужасом понял, что она собирается уезжать. Тогда он вспылил, натолкнувшись на ее молчание, как на стену. Не выдержали напряженные до предела нервы. Она только посмотрела строго, как на одного из своих учеников, и отвернулась.

– Свет, пожалуйста… – Роман попытался обнять жену за плечи.

Она осторожно вывернулась.

– Я виноват. Я… Господи, я так раскаиваюсь в том, что связался с Виолеттой…

При звуке этого имени Светлана вздрогнула и повела плечами.

– Прости меня! Прости… Я не знаю, почему… Я люблю тебя, люблю Тимошку. У нас все было так хорошо…

– Так хорошо, – неожиданно заговорила жена, по-прежнему стоя к нему спиной у распахнутого настежь шкафа, – что ты бегал к этой самовлюбленной торгашке в подсобку?

Она говорила тихо, но в голосе звучали такие ярость и боль, что Роман невольно отступил от этой напряженной спины, запнулся о край паласа и рухнул на диван, больно приложившись локтем о подлокотник.

– Мы уедем, Рома. Мама уже ждет. Я просто не смогу с этим жить, и говорить тут не о чем.

Вот теперь она повернулась лицом, и Роман понял – это конец. Светку, прямую, как столб, можно было переубедить аргументами в споре, но сломать – никогда. Он и полюбил ее отчасти именно за внутреннюю силу, прячущуюся за скромной внешностью студентки-зубрилки. В груди поднялась тяжелая, злая волна отчаяния.

– Не о чем? Тима, иди к папе, сынок!

Тимошка послушно подбежал и с размаху ткнул игрушкой ему в живот, карабкаясь на колени.

Роман крякнул и выдавил:

– О сыне поговорить не хочешь?

– Нет, – Света покачала головой. – Ты же неглупый, Ром. Никакой суд тебе его не отдаст. Тимошка едет со мной.

– Тогда я тоже еду! – взорвался Роман.

Тимошка задрал голову и засмеялся:

– Мы едем к бабуле!

– Точно, сынок. К двум, между прочим, бабулям…

Света покачала головой и снова занялась вещами. Больше она ничего не сказала.

* * *

Андрей Бойко сидел на пустыре, прямо на траве, со всех сторон окруженный зарослями одичавшей малины. Перед ним на обломке почерневшей от времени доски стояли бутылка и высокая чашка с отбитой ручкой. На белом фаянсовом боку чашки летели да никуда не улетали разноцветные воздушные шары.

Он чувствовал себя таким же шаром – отпущенный с тонкой нити, неприкаянно болтался в воздухе, совершенно не понимая, что же ему теперь делать… Домой идти не хотелось. Да и не ощущал Андрей Иринино жилье своим домом. Больше не ощущал. А если покопаться в себе, чего он не любил, то можно было обнаружить, что синий домик в Тропинках его домом никогда и не был. Охотнее всего он пошел бы сейчас на кладбище, к свежей могилке Ники, но боялся столкнуться там с Лидией.

Он плеснул водки на треть чашки и выпил залпом. Поморщился и закусил размякшей от спелости ягодой с ближайшего куста. Алкоголь мигом ударил по телу – в болезненном спазме сжались сосуды у горла, плеч, рук и груди. Пить ему было нельзя совсем, но какое это теперь имело значение? Перетерпев минутную боль, он прислушался к себе, ожидая, что опьянение распустит тугую пружину вины, потерянности и горя, которая сжимала душу. Но – нет. Ничего такого не произошло.

Третью неделю Андрей жил у Ирины гостем, чужаком, задержавшимся в доме слишком надолго, и не знал, куда ему теперь податься.

«Меня спросить не забыл, прежде чем пустить в мой дом посторонних?» Он помотал головой, стараясь отогнать видение перекошенного яростью лица Ирины. Заткнуть бы уши, чтобы не слышать злого шепота, похожего на шипение взбесившейся змеи. «Не нужны мне тут эти бродяги! – выплевывала она свой яд. – И так никакого покоя нет, только и слышно со всех сторон: Ника да Ника. Скорее бы уж нашли ее, живую или мертвую».

Андрей отрешенно посмотрел на свою руку. Рука мелко дрожала. Та самая, которая с размаха залепила Ирине пощечину, звонкую, разом оборвавшую злое шипение. Он поднял бутылку «Финляндии», посмотрел сквозь нее на свет и опрокинул над чашкой, наливая до краев.

Было понятно, что Ирина никогда не простит ему этой пощечины, но – Андрей грустно усмехнулся – это не имело совсем уж никакого значения. Она бросила в его сердце самый тяжелый камень, женщина, которую он считал своим спасением! «Живой или мертвой!» До той проклятой минуты Андрею и в голову не приходило, что Ника может умереть. А после этих слов страшное сомнение плесенью расползалось в душе, и когда ему сообщили, что Нику нашли, он испытал облегчение, а не ужас. Оказалось, что неизвестность может быть чудовищней самой страшной новости. Он ненавидел себя за это облегчение, за то, что его не оказалось рядом с дочерью – хотя ну как бы он мог? – за то, что Лида осталась с горем один на один, а он не знал, как подступиться, как помочь…

В кустах зашуршало. Из зарослей высунулась большущая лохматая собачья башка. Батыр, пес из «цыганского дома», внимательно посмотрел на Андрея невыразительными медвежьими глазками, засопел, высунул язык, с которого потекла струйка слюны, и исчез. Через минуту кусты снова затрещали, и пес вернулся не один. На крохотную полянку вышел Холик, один из таджиков.

– Сало`м, Андрей, – поздоровался он. – Зачем пьешь на такой жара? Зачем один? Пойдем в дом, плов у нас. Большой казан вчера делал.

Андрей поднял голову. Идти не хотелось, не хотелось вставать, шевелиться. Водка наконец возымела эффект, и темное, покрытое ранними морщинами лицо Холика расплывалось перед глазами.

– Нет, – мотнул Андрей головой, отчего к горлу подкатила тошнота. – Не пойду.

– Пойдем, – настойчиво повторил Холик. – Нельзя тебе на солнце. Будет плохо.

– А пусть! – упрямо начал Андрей, собираясь сказать, что хуже быть не может, но продолжить не смог. Поляна закружилась в глазах бешеной каруселью, и он упал на траву, ничего уже не чувствуя.

* * *

Лидия шла к двери, автоматически переставляя тяжелые ноги. Звонок был долгим и чересчур настойчивым, пришлось встать с кровати. Не заглядывая в глазок, она открыла, и равнодушие сменилось проблеском удивления – на площадке стоял Холик, разнорабочий из теплиц, тот самый, что помогал искать Нику в первую ночь.

– Здравствуй, Лидия Семеновна. – Вид у него был смущенный.

– Здравствуй.

– Ты это, не ругай, – мялся он.

Лидия посторонилась, молча предлагая таджику войти внутрь квартиры. Он неуверенно оглянулся, будто ища поддержки, и, не найдя, бочком проскользнул в коридор.

– Пойдем, чаю налью. Ты по делу? – с трудом проговорила Лидия, преодолевая сухой спазм в горле, который появлялся всякий раз, когда она пыталась что-то сказать.

– Да. Помощь надо.

– От меня? – Она повернулась с чайником в руке и внимательно посмотрела на гостя: наголо обритая голова с черной тенью прорастающих волос блестела от пота, глазки в сеточке морщин бегали по сторонам, никак не решаясь остановиться на чем-то одном. – Говори, я слушаю.

– Там это… У нас места мало, семья большой. Я не могу его выгонять, совсем не могу. Забери? Плачет он. Водка пьет и плачет. Некуда мне идти, говорит. А как же – некуда? Ты ему жена. Помоги. Плохой Андрей, совсем больной стал. Беда у вас, я знаю. Я бы тоже водка пил, плакал бы, но моя семья меня на улице не бросил. Нехорошо. Ника нет, пусть Аллах покарает тот зверь, который ее убил, но вы – есть. Возьми его домой, Лидия Семеновна. Виноватого – возьми, а то и мужа потеряешь.

– Какой он мне муж? – пошевелила одеревеневшими губами Лидия.

– Какой есть, – быстро отозвался Холик.

Она сняла с плиты чайник, налила в чашку заварки, плеснула кипятку.

– Где он?

– Говорю, дома у нас. Два день. Мой собака нашел его в кусты. Совсем пьяный, как мертвый. К Ирина не идет, плачет, водка просит, смерти просит. Синий, дышит плохо. Возьми его?

– А Ирина что? – скрестила руки на груди Лидия.

Таджик кашлянул в чашку, едва не расплескав чай:

– Слышать не хочет. Прогнал меня. Злой.

Лидия встала у окна. Во дворе, громко крича, гонялись друг за другом мальчики лет восьми. Одного из них она узнала, это был внук соседки с третьего этажа, второй показался незнакомым. Мысли текли вяло, заторможенно. «Возьми… Что он, вещь какая? И что я с ним делать буду? Видеть не могу!» Что делать с Андреем-изменником, при всех унизившим ее тогда, в ноябре, она знала. Но что делать с Андреем, опустившимся до пьянства и ночевок на пустырях? И все-таки он был ей мужем почти двадцать лет…

– Ладно. Иди домой. Найду машину и приеду, – ответила она Холику.

Проводив невысокого щуплого таджика до двери, Лидия вернулась в кухню и растерянно огляделась. В раковине громоздились немытые тарелки, на столе и на полу валялись какие-то крошки… В большой комнате было почище, но разобранная постель некрасиво выставила на обозрение скомканное и смятое белье, и экран телевизора отсвечивал пушистым слоем пыли. Она не помнила, когда убиралась или меняла белье в последний раз… Только за дверью в комнату Ники царили порядок и прохладный полумрак. Все вещи лежали на своих местах, линолеум был чисто вымыт, кровать – аккуратно заправлена, на столе стояла фотография с траурной лентой. Тут Лидия с маниакальным упорством мыла и протирала каждый уголок ежевечерне, словно все еще ждала, что Ника вот-вот вернется…

Позвонив Маринке, которая замещала ее в теплице, Лидия договорилась, что они с мужем отвезут ее вечером в «цыганский дом», и неохотно, будто по обязанности, взяла в руки тряпку… Пусть они разошлись, но приводить в неубранный дом кого бы то ни было, даже бывшего мужа, не годилось. Она даже испытала запоздалый стыд перед Холиком, перед Галиной и Никиным пареньком, Сережей, за то, что они видели все это безобразие. Устыдилась и удивилась. Не все ее чувства умерли. Что-то кроме ненависти к убийце еще оставалось.

Часть вторая

От судьбы не уйдешь

Глава 1

«Олигарх»

Женя Стрельникова металась по большой спальне, курсируя от гардеробной к распахнутой пасти огромного чемодана, который был разложен на супружеской кровати.

– А костюм? Второй костюм брать будешь? – крикнула она мужу, сидевшему в столовой.

– Мне и первый не слишком нужен, Женюшка, – сипло отозвался шестидесятитрехлетний Григорий, привычно объединяя имя молодой жены с ее статусом. – Куда мне там ходить? Нарядят в больничную рубашку, вот и все одежки.

Он тяжело, с присвистом дышал и недовольно разглядывал свою руку – бледную, со вздувшимися венами. «Нет, – подумал Григорий, – все правильно. Больше тянуть уже нельзя».

Операцию по аортокоронарному шунтированию ему предлагали сделать уже лет пять, но Стрельников отчаянно сопротивлялся. Как только воображение рисовало открытую грудную клетку и слабо трепещущее сердце – его сердце, – из глубины существа поднимался внутренний протест. Но, если быть честным, это был просто страх. Он боялся умереть на операционном столе, так и не поняв, что умирает.

«Угу, – пробилась в мысли горькая ирония, – зато теперь-то ты прекрасно это понимаешь. И умираешь каждую минуту».

– Гриш, какую футболку, эту или вот эту? – появилась на пороге Женя.

Григорий улыбнулся:

– Обе давай. И костюм, – внезапно добавил он. – Будет в чем домой везти, если что-то пойдет не так.

Женя вспыхнула, замахнулась вешалками. Футболки взметнули рукава, как будто ожили и тоже выразили свое негодование.

– Я тебе покажу «не так»! Даже думать не смей на эту тему!

Она развернулась и исчезла в спальне.

Григорий тяжело вздохнул. Молодость не желает думать о смерти. Евгении было двадцать восемь, на два года меньше, чем Стасу, его сыну от первого брака. Когда они решили пожениться, это вызвало массу пересудов и кучу домыслов. Если бы кто-то осмелился, покрутил бы пальцем у виска прямо перед ним, но Гриша был уверен – крутили, и многие, у него за спиной. Седина в бороду… Что же, может, и так, но два последних года стали едва ли не самыми спокойными и счастливыми в его жизни. Женя, назло всем сплетням, искренне любила, и Григорий тихо и умиленно удивлялся: за что же ему под конец жизни выдали такое вот счастье?

– Так, господин Стрельников, – вошла она в столовую, – вещи собраны, документы – в кейсе, машина через пятнадцать минут. Может, чайку? На дорожку?

– Нет, птичка моя хлопотливая, – покачал головой Григорий. – Присядь-ка рядышком.

Женя придвинула стул и села. Нежно взяла его лицо в ладони, теплые, с тонкой розовой кожей, на которых он губами изучил каждую линию, и серьезно посмотрела в глаза:

– Гриша, не фокусничай там, ладно? Я прилечу двадцатого июля, так что во время операции и после буду рядом. И не волнуйся – ничего плохого не случится. Просто не может случиться.

– Да кто мне там фокусничать позволит, Женюшка? Немцы – они, знаешь ли, ого! Орднунг!

– Вот и хорошо, что орднунг! С тобой только так и можно, – улыбнулась она.

Григорий смотрел, как свет пробивается сквозь рыжеватые пряди ее волос, заставляя их сиять. Хотелось пересчитать едва заметные веснушки на лице, разгладить губами тоненькую морщинку между бровями, поймать выдох с теплых губ, но он только устало улыбнулся:

– Все будет хорошо. Я постараюсь быть послушным, мой генерал.

– То-то же! – Она улыбнулась в ответ, но в голубых глазах жила тревога.

– Пора.

Он поднялся – тяжелый, высокий, проигрывавший войну с лишним весом, и сердце заколотилось в груди неровно, с перехлестами. Снова подумал, глядя на жену: «За что мне такое чудо?» – и медленно двинулся в холл огромной квартиры.

* * *

– Продолжается регистрация на рейс SU2152 авиакомпании «Аэрофлот», Москва – Дюссельдорф…

Аэропорт Шереметьево привычно гудел. Все выглядело так, словно они собрались лететь куда-нибудь на Бали предаваться радостям украденной из рабочего графика передышки, но не в этот раз.

– Гриш, как приземлишься, сразу звони, ладно? – заглядывала она ему в лицо.

– Конечно, Женюшка. Все, не тревожься. Меня встретят. Там до Аахена пару часов ехать всего, часам к шести буду уже в клинике…

Университетскую клинику в Аахене ему посоветовал хороший знакомый, который перенес такую же операцию двумя годами раньше. Григорий навел справки, и его все устроило.

– Пока, родная.

Он коснулся губ жены, поймав сладкий выдох, и на секунду прикрыл глаза. «Все будет хорошо», – мелькнула тревожная мысль. Не мысль – мольба. Жить хотелось отчаянно.

* * *

Утонув в широком кресле бизнес-класса, он мрачно смотрел, как за иллюминатором убегает назад серая лента взлетной полосы. Вернется ли он, Григорий Стрельников, в Москву, игрушечной панорамой раскинувшуюся под брюхом самолета? Летать Григорий не любил, но за долгие годы к постоянным перелетам привык. Предпочитал заснуть и проспать большую часть полета. Во взбудораженном мозгу крутились обрывки мыслей об оставленных на попечение партнеров делах, о Жене, старавшейся изобразить бравый вид и незаметно смаргивавшей слезинку с ресниц… Он не заметил, как провалился в сон.

* * *

И снова он, младший сержант Григорий Стрельников, трясется в кабине попутки по разбитой дороге. Воротник парадной рубашки давно расстегнут, фуражка и китель, украшенный такими аксельбантами, что им позавидовал бы и маршал, лежат на коленях. «Еще немного, – думает Гришка, – еще два поворота – и прямая через лесополосу, потом старый мост, а за ним уже поселок!» Он не стал предупреждать родных телеграммой, как сделали многие ребята из его взвода. Просто сел в поезд и проспал трое суток, чтобы поскорее прошло время. Из города в район ходил рейсовый автобус, а уж поймать попутку в Малинники не составило для него труда, главное – знать, где искать.

Поблагодарив немногословного шофера, Гриша спрыгивает с подножки сразу за мостом и всей грудью вдыхает прохладный, пахнущий водой воздух. Перегибается через перила деревянного моста и счастливо смеется от щемящего чувства, переполнившего грудь. Камышовка неспешно несет темную воду в тень под мостом, в высоком небе суетятся птицы, впереди из-за деревьев виднеются крыши крайних домов. «Дома!» – радостно трепыхнулось сердце.

Гриша ставит на землю коричневый чемоданчик, натягивает китель, застегивает воротник рубашки. «У солдата выходной, пуговицы в ряд, ярче солнечного дня золотом горят…» – мурлыкает он в такт шагам, направляясь по дороге к поселку. Расплавленным золотом чистой радости горит его душа.

– Мать! – от калитки кричит он во двор. – Встречай солдата!

Она бегом кидается навстречу из летней кухни, на ходу вытирая руки о передник и причитая на весь поселок:

– Гришенька! Сыночек! Гришенька!

Пока Гриша неловко обнимает ее, неожиданно маленькую, прижавшуюся к груди лицом, и осторожно оглаживает трясущиеся плечи, из-за забора выныривает патлатая голова Санька, соседского пацана.

– Ух ты! Вернулся! – присвистывает он. – С приездом.

– Сыночек мой, – не унимается мать, но обнимать перестает, только любовно оглядывает его, словно хочет навсегда запомнить таким – в дембельской форме, со смущенной улыбкой.

– Ладно, ма, ладно, – смущенно ворчит Гришка. – Эх!

Он оглядывает двор, дом, сарай, пристройку и пустую собачью конуру:

– А где Вулкан?

– Так помер он, сыночка. В прошлом году еще. Старый же был совсем…

Кудлатого Вулкана Гришка знал всю жизнь.

– Эх, – повторяет он уже без восторга, – жаль псину. Ну ничего, ма. Другого возьмем, я же дома теперь!

Говорит и сам наконец начинает верить в то, что вернулся.

– Ой, а чего же мы стоим-то? Ты же с дороги, поди голодный?

– И голодный, и пропылился весь! Я ополоснусь, а ты уж стол сообрази. Только до Зои дойду.

Мать, собиравшаяся двинуться к дому, замирает на месте.

– Что? – настораживается Гришка.

В груди ворочается неприятный холодок. Зоя перестала писать и отвечать на его письма довольно давно, но Гришка был уверен: что бы там ни случилось – девчачья ерунда. Он вернется, и Зоя никуда от него не денется. Да и мать каждый раз писала, что с Зоей все в порядке. Работает-де…

– Что? – повторяет он, потому что мама не отвечает, пряча глаза.

– Не ходи ты к ней, сынок. Замуж выходит Зоя.

– Куда? – не верит Гришка. – За кого?

Кулаки сжимаются сами собой, а сердце бухает, как поршень танкового движка, норовя раздвинуть ребра.

– За городского. Не ходи.

– Когда свадьба? – глухо спрашивает он, дернув ворот рубашки.

– В воскресенье.

Идет второй час пополудни четверга, 26 мая 1976 года.

* * *

Мелодичный сигнал пробился в сознание, вырвав его из сна, и в первые мгновения Григорий не сразу сообразил, где находится. Горело табло «Пристегните ремни». Приятный голос КВС сообщил, что самолет начинает снижение… «Дюссельдорф, Аахен, клиника», – вспыхнуло в мозгу. Таких ярких и реалистичных снов он не видел уже лет тридцать… С чего вдруг? Почему именно этот день? Почему мама? Григорий думал, что давно не помнит ее лица, однако же во сне увидел его четко, во всех подробностях. Зоя… Почему – Зоя? Почему он вспомнил ее теперь, когда стал наконец счастлив, несмотря ни на что?

* * *

– Как долетели, Григорий Валерьевич?

Русский водитель, черноволосый и усатый, легко, как пушинку, закинул его чемодан в багажник черного «мерседеса».

– Прекрасно, – прохрипел Григорий.

Ему было невыносимо душно даже в тени, под эстакадой огромного аэропорта, и хотелось скорее загрузиться в кондиционированный салон автомобиля.

– Женюшка, я уже в машине. Да, встретили. Да, все отлично, – позвонил он жене, едва разместившись на заднем сиденье.

«Мерседес» вырулил на автобан и набрал скорость.

* * *

Здания клиники должны были поражать современной архитектурой, но Григорию было не до того. Словно из-под воды, он вполуха слушал переводчика, беседуя с врачом, полноватым и слишком, как ему показалось, молодым для своей репутации. Обследование… Анализы… Почему снова? Ведь он все это сделал в Москве? Оказывается, немцы не только педанты, но и перестраховщики. Да ладно, черт с вами!

Он подписал кучу бумаг, веером разложенных на столе, оставляя на каждой размашистую подпись: «Г. Стрельников». Формальности казались сейчас нелепыми. Если умрет, то претензии предъявлять никто не будет. В брачном контракте с Женей ее полномочия, как супруги, были безжалостно кастрированы юристом и ею самой – так она хотела показать всему миру, насколько равнодушна к статусу своего мужа. «Гриш, плевала я на твое добро! Мне ты нужен!» А Стас? Этот только рад будет, если папочка «ласты склеит», по его же выражению. Парень шел вразнос, и Григорий уже устал бороться с этой бедой.

* * *

На третий день пребывания в клинике ему совсем поплохело. Врачи и медсестры, исключительно вежливые, но по-деловому отстраненные, старались сохранять видимость спокойствия, но получалось это не всегда. Да и к чему были их актерские потуги, если Григорий едва дышал, несмотря на пластиковую маску респиратора на лице? Он и сам прекрасно понимал, что может не дотянуть даже до операционного стола. То просыпаясь, то проваливаясь в забытье, он желал уже только одного – чтобы все поскорее закончилось.

Но немцы сдаваться не собирались, и к ночи ему полегчало настолько, что он смог заснуть спокойно.

* * *

Он стоит в управе, собираясь устраиваться на работу. Сидеть без дела оказалось невыносимо. Со времени Зоиной свадьбы, на которую он, от греха подальше, не пошел, прошло две недели, а они так еще и не виделись. Солнышко ласково лижет деревянный пол перед закрытой дверью отдела кадров, и Гришка нетерпеливо корябает доску носком ботинка, когда в коридоре появляется Зоя.

Она расцвела, повзрослела и похорошела. У Гришки даже дух перехватывает, когда он наталкивается на нее взглядом. С огромным трудом подавив желание броситься навстречу, он продолжает подпирать спиной простенок между окнами, но глаз так и не отводит.

– Гриша! – радостно восклицает Зоя.

Григория аж подбрасывает от звука ее голоса.

– А я все думала – зайдешь… – Она останавливается рядом, как будто ничего особенного и не произошло.

– А я думал, ты меня дождешься, – резко отвечает Григорий. Получается грубо. Его корежит от боли и обиды, а сердце лупит так, что Зоя должна слышать этот грохот.

Она удивленно смотрит ему прямо в глаза:

– Но я же тебе писала… Я же извинилась…

– Да что ты? – еще более грубо спрашивает он. – Что-то я никаких извинений не получал.

– Как же? – Зоя совсем теряется. – Я написала еще осенью, что встретила Сеню и полюбила. Я не умею обманывать, Гриша. Так случилось…

Она почти плачет – глаза увлажняются и становятся еще красивее.

Гришка сцепляет зубы и бормочет сквозь них:

– Не получал я такого письма. Ишь, честная какая. Меня любила, пока я рядом был, а как ушел родине долг отдавать, так другого полюбила, значит?

– Гриш, – Зоя уже шепчет, – я думала, что люблю. Я же не знала, как это бывает… И про письмо – не знала… Прости меня, пожалуйста!

– Уйди! Ненавижу! – шипит Гришка и выметается из управы сам, первый.

Ярость и обида рвут душу в клочья. Но его пугает другое: то, что единственным желанием остается прикоснуться к ее мягким розовым губам – и гори оно все огнем!

* * *

Григорий проснулся со стоном – отголоском того стона, что разбил ему сердце давным-давно, в другой жизни.

Весь день, пока его, отрешенного и почти безучастного, зачем-то снова обследовали и кололи, он вспоминал то, что казалось ему надежно забытым. Вычеркнутым из жизни. Похороненным. Почему старая любовь напомнила о себе именно сейчас? Не потому ли, что сердце наконец ожило и отдалось новой? Он не знал.

* * *

Надежда на то, что Зоя с мужем уедут к нему в город (с глаз долой – из сердца вон), не оправдалась. Семен устроился в совхоз мотористом и жил в доме тещи. Гришка страдал, но страдать тихо у него не получалось. Натурой он был деятельной, из армии пришел с наградой, так что парторг скоренько подхватил его под свое крыло.

– Будешь у нас комсомолом командовать! – заявил он.

– Так меня же не выбирали, – попробовал отмежеваться Григорий.

– Выберут, – подмигнул парторг. – А срок придет, в партию вступишь. Мы, Григорий, с тобой на переднем фронте! Комсомол и партия – самые главные движущие силы в жизни страны. Собрание на следующей неделе, будь готов.

– Всегда готов, – по-пионерски ответил Гришка, не зная, радоваться ему такому доверию или печалиться.

Печалиться оказалось некогда. Коллектив молочного хозяйства был в основном молодой, так что комсомольцев в Малинниках было, почитай, каждый второй взрослый, а партийных, кто еще на пенсию не вышел, – втрое меньше. И Гришка с головой погрузился в работу. Поселковые девчонки дружно сохли по нему, и комсорг – пропадать, так с музыкой! – ни в чем себе не отказывал, но сердце упрямо твердило только одно имя: Зоя. Аж заходилось, проклятое, стоило ей на горизонте мелькнуть… Не смог Григорий ее возненавидеть, как ни старался. И разлюбить не смог. Вся ненависть и вина достались на долю Семена Зимчука. Его комсорг на дух не переносил, но приходилось держать себя в руках, должность спасала от необдуманных поступков. Но спасти его от греха так и не смогла.

Зоя сама пришла к нему однажды на прием. К тому времени у комсорга уже появился свой кабинет в управе – клетушка, увешанная стендами с агитацией. Григорий, не ожидавший остаться с Зоей один на один в тесной комнате, сгреб в кулак отчетную ведомость, да так и замер.

– Гриша, я по личному делу, – выдавила она, опустила глаза и покраснела.

Сумасшедшая надежда взметнулась в сердце Гришки, толкнув в лицо всю кровь, которая была в организме, аж глаза заслезились. «Пьет? Бьет? Развод?» – заметались в голове предположения одно нелепее другого. Ничего подобного за Семеном Зинчуком не водилось. В других обстоятельствах комсорг даже счел бы его своим парнем.

– Что? – протолкнул сквозь сжавшееся горло Гришка.

– Я не знаю, как сказать…

Она посмотрела ему в лицо. Серые глаза были чисты и безмятежны.

– Сеня детей очень хочет. Мы третий год стараемся, и – ничего. У врачей были. Я в город ездила – все нормально.

О том, что Зоя ездила в город, Гришка знал. Он знал почти все, что она делала. Вот только никак не мог понять, к чему она клонит, а потому промолчал. Зоя вздохнула:

– Люблю я его, Гриш. Без памяти люблю, вот как ты меня. Если не рожу, уйдет он. Рано или поздно… Помоги мне. Никто ничего не узнает. Никогда. Если у нас получится, этот ребенок будет моим и Сениным, от тебя ничего не потребуется, только молчание…

– Да ты сдурела? – Гришка выскочил из-за стола, перевернув стул. Тот с грохотом отлетел в сторону.

Он схватил ее за руки повыше локтей, намереваясь тряхануть как следует, чтобы привести в чувство, но Зоя неожиданно запрокинула голову и приоткрыла губы…

Не хватило у Гришки сил удержаться на краю пропасти. Ухнул с головой. Впился в эти губы, наверняка делая ей больно, но Зоя только руки на плечи ему закинула, прильнув жарко, так, что Гришка покачнулся, будто ему под дых засадили.

Лидочка родилась 15 августа, ровно через девять месяцев после самой безумной недели в его жизни, той самой, которую Зоин муж провел на курсах повышения квалификации в районе. С тех пор Зоя избегала Григория всеми силами и при встречах холодно смотрела сквозь него.

После пожара, похорон и суда Григория забрали на повышение в район, а потом и в город… Надежда когда-нибудь обрести дочь растаяла навсегда вместе с гибелью Зои: Семен цеплялся за последнее, что у него осталось в жизни, а Григорию и цепляться было уже не за что. Доказать, что Лида – его дочь, он не мог.

Вернувшись в Малинники в двухтысячных, он узнал, что Семен умер, а Лида вышла замуж и вполне счастлива. Какое-то время он намеревался остаться в поселке после развода с женой, даже начал отстраивать дом-усадьбу, да так и не закончил. Бизнес властно потянул обратно в Москву, а теплицы – что теплицы? – капля в море его финансовых интересов… Иногда Григорий интересовался делами дочери, знал, что у него растет внучка, но тайну так никому и не раскрыл, кроме Копылова, которого тогда, на суде, топил с отчаянием и яростью человека, чья любовь сгорела заживо, а вместе с ней и его душа.

Глава 2

Завещание

Григорий позвонил своему нотариусу за три дня до операции с просьбой приехать в клинику немедленно. Немедленно не вышло. Лощеный и лоснящийся от пота Яков появился в тени больничного сада – чудесного, уставленного скамейками и засаженного цветами и деревьями – только через день. Он степенно вышагивал по дорожке, оттопырив губу и поблескивая золотыми дужками солнцезащитных очков. Григорий криво ухмыльнулся: Яков вовсе не был снобом, но подавал себя именно таким.

– Вот ты где, старый бес! – увидел его Яков.

– Давай присаживайся. Я думал, не успеешь, – подвинулся Григорий, ногой откатив кресло-каталку подальше от скамейки. Сейчас ему было уже не осилить пешей прогулки от клиники до парковой зоны.

– Когда это Яша тебя подводил? Хреново выглядишь.

– Сам знаю. Ничего, подлатают – запрыгаю, как новенький. Привез?

– Привез, конечно, – кивнул Яков, стянул с крупного носа очки и пристально уставился в лицо Григорию.

– Что, желаешь убедиться, что я в своем уме? – хохотнул тот и скривился: грудь обожгло болью, дыхание сбилось.

– Да, желаю. Работа такая, – серьезно ответил Яков.

– В своем. Доставай свои бумажки, а то скоро медперсонал прискачет, мне ж оперироваться завтра…

– Евгения еще не приехала? – невпопад поинтересовался Яков.

– В три пятьдесят прилетает, к вечеру будет. Не виляй, scrivener[2], – нетерпеливо поморщился Григорий, – давай записывай.

Яков обреченно вздохнул и потянулся к большому кейсу, который приволок с собой.

– Печатающее устройство с портативным принтером? Прогресс, однако! – усмехнулся Григорий.

– Диктуй давай, бланк открыт и заполнен.

– Погоди, не помню, как там было-то? Я, Григорий Валерьевич Стрельников, находясь в здравом уме…

– Это уже есть, хотя насчет ума я сомневаюсь, – оборвал его Яков. – По делу давай.

– А по делу будет не очень длинно. Мою недвижимость в поселке Малинники вместе со всем, что находится в доме и на территории усадьбы, а также полный пакет акций Малинниковского тепличного комплекса, его постройки и земли, принадлежащие мне на правах собственности, завещаю Бойко Веронике Андреевне, с правом вступления в наследование по достижении совершеннолетия.

– А как же Стас? – изумленно спросил Яков. – Он же сын тебе…

– Стасу остаются две машины, квартира на Арбате, в которой он живет, и ежемесячное содержание в размере двух тысяч евро сроком на пять лет.

– Да ты что?

– А ничего. Если мой недоумок-сынок не придет в себя за это время, он уже никогда в себя не придет. Ему тридцать почти, помнишь? Все остальное, движимое и недвижимое, включая вклады в Швейцарии, – это для Жени.

– Она знает, что ты меняешь завещание?

– Нет. Ты ей ничего не скажешь, а я скажу только о том, что включил в него Веронику.

– Кто она такая, эта Вероника? Судя по всему, ей еще и восемнадцати нет… Что ты успел натворить? – Яков прижал пальцем кнопку «Печать» и напряженно ждал ответа.

Григорий хотел рассмеяться, но закашлялся и заперхал, как столетний дед.

– Я натворил, как ты выразился, много лет назад, – отдышавшись, пояснил он. – Вероника – моя родная внучка, только она об этом не знает. И вообще, до сегодняшнего дня об этом знали только двое – я и еще один старикашка. Теперь нас стало трое… Кхе…

* * *

Женя встревоженно и жадно ощупывала взглядом каждый миллиметр его лица, крепко держа за свободную от капельницы руку.

– Выглядишь неплохо, – соврала она, зная, что Григорий не поверит.

Спорить он не стал, в этом не было ни смысла, ни необходимости. Назначенная на завтра операция больше не пугала, как раньше. Из прозрачного пакета в вены вливалось спокойствие и отрешенность.

– Я должен тебе кое-что сказать, родная.

– Не надо. Молчи лучше.

Женя поправила легкое одеяло и снова впилась взглядом в его лицо. Тонкие брови жены сдвинулись, заломив кожу над переносицей, в глазах застыл тот самый страх, который только-только отпустил Григория.

– Я должен. Если что… – он помедлил, но не для того, чтобы выдержать эффектную паузу (что он, кстати, частенько использовал), а потому что переводил дыхание, – если меня не станет, Яков Рубинштейн тебе поможет и с делами, и с бумагами. Он был сегодня здесь, мы обо всем договорились.

– Зачем? Зачем здесь был Яков? – еще больше нахмурилась Женя.

– Я немного изменил завещание, малыш. Добавил в него одну родственницу. Думал, что смогу помочь ей сам, но, если умру, пусть ей помогут хотя бы мои деньги. Я виноват перед ней и ее матерью.

При последних словах Женя моргнула, а потом вдруг улыбнулась.

– Да ты – ловелас! – тоном судьи, зачитывающего обвинение, произнесла она. – После операции все мне расскажешь про эту «родственницу», понял, муж мой?

– Слушаюсь, мой генерал, – прохрипел Григорий, кряхтя от застрявшего в груди смешка.

– Больше ничего не изменил? – подозрительно прищурившись, спросила Женя.

Григорий повозил головой по подушке в знак отрицания. Она наотрез отказывалась от роли его душеприказчика, и ссориться сейчас ему совершенно не хотелось.

– Так, Стасу содержание чутка урезал.

Женя поджала губы. У них были разные взгляды на парня. Женя его жалела, как и многие из друзей, но Григорий оставался непреклонным – он считал, что дал сыну все, что мог, для успешной карьеры и жизни, а тот, как жадный птенец, только и умел раскрывать клюв пошире, требуя еще и еще и не собираясь ничего делать самостоятельно.

– Он, между прочим, звонил вчера, спрашивал про твое самочувствие.

– Неужели? Ну-ну…

Григорий был совершенно уверен, что Стас был последним человеком на земле, которого интересовало состояние его здоровья. Разве что в смысле близости к смерти.

– Гриш, ты зря. Он переживает, – попыталась заступиться за его сына Женя.

– Не сомневаюсь, – прохрипел Григорий. – Давай не будем о нем? Давай о нас? Я не все сказал, птичка-невеличка.

Женя улыбнулась.

– Во-от! Вот такую я тебя люблю больше всех на свете. Спасибо, что появилась в моей жизни. Если позволит Бог, мы с тобой еще почудим!

– Мы непременно почудим и разрешения ни у кого спрашивать не будем! Ты ведь не трусишь?

– Абсолютно.

– И я не буду. Я знаю вот тут, – она потянула вялую Гришину ладонь и приложила к своей груди, – все будет хорошо.

Он ухмыльнулся и сделал попытку просунуть руку в вырез блузки. Женя шутливо хлопнула его по запястью и смущенно оглянулась на медсестру за стеклянной преградой окна в палату. Та резко опустила голову.

– Ты – похотливое животное! – заявила жена, подавив смешок.

– Называй вещи своими именами, Женюшка. Старый развратник? Похотливый козел?

– Не старый и не козел, но близко к истине. Да ну тебя! – отмахнулась она.

А потом пришел серьезно настроенный врач и прекратил это безобразие, выставив Женю из палаты. Но Григорий еще долго улыбался и слышал в ноющем сердце ее тихий смех.

* * *

Стас Стрельников нашарил под подушкой неумолкающий мобильник и просипел в микрофон, не открывая глаз:

– Слушаю…

– Станислав, это Яков. Жду у себя в офисе через час.

Ответить Стас не успел, в ухо ввинтились короткие гудки.

– Какого хрена? – проворчал он, но глаза продрал.

Комнату заливал свет из высоких окон. Посмотрев на часы, Стас спустил ноги на пол и, покачиваясь, посидел, тупо пялясь на разбросанные по полу вещи.

– Что случилось?

На низкой тахте за его спиной зашевелились, и чья-то рука провела по спине от шеи до голой задницы. Стас с недоумением обернулся. Он совершенно не помнил, с кем провел эту ночь.

– Стасик, у тебя же есть кофе? – капризно растягивая слова и хлопая наращенными ресницами, спросила девица, не то Дина, не то Яна.

Решив не гадать, как она оказалась в его постели, Стас буркнул:

– Сорян. Некогда кофе распивать. Труба зовет. В смысле – дела.

– Как? – Девушка приподнялась на локте, и спутанные белые волосы прикрыли обнаженную грудь. – Ты же обещал на байке покатать…

– Отмена.

Стас поднялся, чувствуя ломоту во всем теле и привкус блевотины во рту. Углядев на полу нечто красное, сверкающее пайетками в солнечном свете, он подцепил это ногой и швырнул на тахту.

– Одевайся, я ухожу через десять минут.

– Но мне нужно в душ! – возмутилась хозяйка пайеток ему в спину.

Не отвечая и больше не обращая на девицу внимания, Стас направился туда сам. Стоя под прохладными струйками воды, бьющими из никелированной лейки под потолком стеклянной кабины, он с тоской думал о том, что придется пилить через Садовое кольцо в душном салоне такси. С трудом удерживаясь на ногах и упираясь руками в голубую майолику облицовки, чтобы не упасть, он отмел мысль о том, чтобы сесть за руль.

«Что я вчера сожрал? И где?» – подумал Стас. Насчет выпивки он не сомневался: в любом состоянии пил одно и то же – виски. А что касалось другого… Денег почти не было. Чем угостили, то и сожрал. Похолодев, он выставил левую руку, развернув локтем вниз. Шумно выдохнул, плюнув водой – никаких следов укола не обнаружилось. «Бля. Надо как-то выкручиваться, а то проснусь однажды с иглой в вене. Или – не проснусь», – пожурил себя он.

Вода сделала свое дело. В голове немного прояснилось, и он вспомнил, почему стоит под душем вместо того, чтобы трахнуть еще разок блондинку, то ли Яну, то ли Дину. «Дядя Яша!» Сердце замерло. Неужели – все? Стас резко крутанул барашки кранов и, обмотав бедра полотенцем, выскочил из душевой кабины.

Блондинки не было. В его большой квартире-студии спрятаться не получилось бы и у мыши. «Умница! – с минутным облегчением мысленно похвалил ее Стас. – Встретимся еще раз – расцелую!» Торопливо одевшись и зачесав со лба мокрые волосы, он сгреб со столика в прихожей ключи, портмоне и вышел из квартиры.

* * *

Яков Рубинштейн вздохнул, увидев Стаса на пороге своего кабинета. Парень у Гришки был, конечно, большим шалопаем, но Яков не одобрял того, как друг и давний партнер к нему относится. Развод не развод, а сын есть сын. Даже если он такой непутевый. Зато красавец, каких поискать, правда, разгульный образ жизни уже начинает сказываться. Яков невольно нахмурился, заметив синяки под глазами Стаса, нездоровый оттенок кожи, которого не мог скрыть даже искусственный загар, и мелко подрагивающие руки. У Якова было три дочери, и к Стасу он всегда испытывал покровительственную нежность. Хотя в зятья такого не пожелал бы и врагу.

«Нет, – в который раз подумал Яков, – мои девочки ни в какой Лондон учиться не поедут. Вот пример того, что чужбина и отсутствие родительского контроля может сделать с талантливым ребенком».

– Привет, дядь Яша! – Стас завалился в кожаное кресло (Halo Bedford – образчик особого пристрастия Якова Рубинштейна к монументальной мебели) и небрежно скинул на пол подушку из-под спины. – Зачем звали?

В глазах парня горел жадный интерес, но он не решился задать вопрос напрямую.

– Отец в коме, – сухо ответил Яков.

– О!

После этого восклицания, насквозь пропитанного фальшью, Стас мог бы не продолжать.

Яков покачал головой:

– Так бывает. Надеюсь, все будет в порядке. Кома медикаментозная.

– А-а… – протянул парень и тут же добавил: – Зачем пугаете, дядь Яш? Надо Женьке позвонить, ведь она же там? С ним?

– Там, там. Я тоже был там позавчера. Потому тебя и позвал. Ты знаешь, я отношусь к тебе почти как к сыну…

– Ну? – Стас поднял голову и вперил в лицо Якова неожиданно острый, холодный взгляд.

– Отец переписал завещание. Кончай ты свои загулы, Станислав. Если он умрет, будешь жить на жалкие копейки, да и те рассчитаны только на пять лет.

– Не понял? – Стас приподнялся над креслом, вцепившись в край дубового стола так, что побелели пальцы. – А в чью же пользу все отойдет?

– Весь капитал отец оставляет Евгении, кроме Малинников.

– Да? Значит, мне – только эта занюханная деревня, а Женьке – все?

– Нет. Занюханная деревня, как ты выразился, – крупное предприятие с солидным годовым оборотом и капитализацией плюс недвижимость – отойдет Веронике Бойко. Больше я ничего не знаю. А говорю тебе все это только потому, что еще не поздно взяться за ум. Твой отец жив, он тебя любит, хоть и строг. Покажи ему, что и ты достойный наследник. Завещание поменять недолго, как видишь.

Но Стас не слушал. Яков смотрел, как исказилось его лицо: мука, отчаяние, злоба, и наконец – ненависть. Такого Яков не ожидал и впервые засомневался в том, что поступает правильно. Но парень сумел взять себя в руки. Черты лица разгладились, приняв обычное – бесшабашное – выражение.

– Спасибо, дядь Яш! Только ты меня и любишь в этом мире. Я подумаю над тем, что ты сказал. Правда подумаю. Ты, это, не подкинешь деньжат? Я на мели совсем… У отца сейчас не спросишь, Женьки тоже нет…

Яков покачал головой и полез в стол. В верхнем ящике, в медном антикварном ларце он держал небольшую сумму наличными для непредвиденных расходов. Отсчитав три бумажки по сто долларов, подумал и со вздохом добавил еще две.

– Иди. Иди и думай. Да, Стас, – окликнул он, когда единственный сын Григория уже был возле двери, – за деньгами больше не приходи.

* * *

«С-сука!» – скрипел зубами Стас, слетая вниз по лестнице. В висках стучало, перед глазами расплывался мир. «Что, б… делать-то?!» – взвилась испуганная мысль.

– С-сука! – прорычал он вслух, выскочив на улицу, и какой-то мужик испуганно отшатнулся.

Пятьсот баксов – это даже не смешно. Сейчас он был готов полететь в проклятую Германию и придушить отца собственными руками. Остановившись посреди улицы, Стас уставился на инстинктивно сжавшиеся кулаки. Нет, с таким завещанием это было бы плохим выходом! Если отец «крякнет» – а в этом Стас совершенно не сомневался, – дело примет печальный оборот. Какая-то неизвестная отцовская шалава оттяпает жирный кусок наследства, а остальное уйдет к Женьке! За долю отцовской жены Яков ему хребтину переломает, с его-то опытом, но оспорить не даст, и Стас был готов с этим смириться. Смазливую простушку Женьку папаша любит всерьез, тут все понятно, но что за Вероника? Как ее там? Бойко?..

Мысли перескакивали с одного на другое, лишь бы не возвращаться к самому страшному – на послезавтра назначена встреча с Киром, и ему нужно будет что-то говорить… Если Кир позволит Стасу говорить, а не вышибет все зубы разом. Шестьдесят косых зеленью – не шутки.

Каким образом Стас умудрился накопить такой долг, он и сам толком не понимал. Как и того, сколько в этой сумме фактического долга, а сколько – процентов по нему. Ну гулял на широкую ногу. Было дело. А папаша, с-сука, кран прикрутил… Ну нюхал. Брал, да. В долг брал. Не раз. Не два. В голове отлично уживалась спокойная уверенность в том, что он обязательно выкрутится и деньги вернет, с неприятными «звоночками», которые в последнее время звучали все чаще. То вдруг не впустили в Ikon, клуб, в котором он был едва ли не прописан, то знакомый дилер перестал реагировать на телефон…

Когда у отца случился кризис, Стас приободрился. «Вот он, выход! Наследство! – думал он. – Женька, дура малахольная, так упорно свистела всем, что ее не интересуют деньги мужа, что даже на брачном контракте настояла, где подчеркивала, что ни на что не претендует. Флаг ей в руки! А мне деньги нужны». Кир, по всей вероятности, читал не только Кастанеду, но и таблоиды с желтой прессой в придачу, иначе как объяснить, что закрытые двери вновь распахнулись перед Стасом и белая дорожка завернулась в ленту Мёбиуса? А теперь все рухнуло из-за какой-то отцовской шмары!

Стас зашипел и с удивлением осознал, что стоит возле ограждения перед проезжей частью и со всей дури лупит по нему кулаком. Руку свело от боли. «Тварь!» – выкрикнул он отчаянное, неизвестно к кому обращенное. Мимо двигался равнодушный поток машин, мелькали их синие, черные, красные и белые лакированные бока. В салонах сидели водители и пассажиры, но никто и головы не повернул в сторону хорошо одетого парня с перекошенным от отчаяния лицом. До Стаса с его проблемами никому не было дела.

Глава 3

Рыбаки и рыба

Когда в кабинет участкового постучали, он занимался тем, что снова и снова пересматривал записи в своем блокноте, теперь исписанном почти до половины. Мысль о том, что он упустил что-то очень важное, какую-то крошечную деталь, которая позволит сложиться мозаике дела и выведет его на убийцу, не давала Диме покоя.

– Входите, – задумчиво предложил он и неохотно закрыл блокнот.

– Здрасте.

В дверном проеме объявился щуплый мужчина, худой и невысокий. Издалека он смог бы сойти за мальчишку-подростка, если бы не зализанная прядкой пегих волос проплешина и не морщины, изрезавшие загорелое дотемна лицо.

– Здравствуйте. Проходите. По какому вопросу?

– Я, это, гражданин начальник, – тон посетителя был смущенно-заискивающим, – про лодку свою узнать.

– Какую лодку? – изумился Дима.

– Так люди говорят, лодку мою вы нашли…

Лейтенант вытаращился на посетителя, не отдавая себе отчета, что выглядит странно, если не глупо – с отвисшей челюстью и подскочившими до середины лба бровями.

– Вашу лодку? – тупо переспросил он.

– Ну, мою. Только в мае купил, – сокрушенно выдохнул мужичок и с надеждой посмотрел на Диму: – Это правда? Нашли?

– Так… – Участковый сделал над собой усилие, чтобы прийти в чувство. – Давайте-ка разберемся. Сначала представьтесь. Документы с собой?

Мысли в Диминой голове понеслись наперегонки. Еще одна лодка? Или – настоящий хозяин той самой? Но это значит, что он и есть убийца? Или нет?

Мужчина кивнул и засуетился, охлопывая карманы затасканного матерчатого жилета, надетого прямо поверх сетчатой трикотажной майки.

– Вот! – с облегчением извлек он паспорт. – Как положено. И на лодку документы имеются. Она зарегистрирована. Была. В рыбнадзоре…

– Посмотрим, – нахмурился лейтенант, открывая потрепанную книжицу паспорта. – Козлов Иван Дмитриевич, уроженец Каменска-Подольского, прописан: поселок Волково, улица Гравийная Дорога, дом шесть, – прочитал он вслух и принялся сравнивать фотографию со вспотевшим оригиналом, нервно теребившим край жилета.

– Все верно, гражданин начальник. Я это.

– Хорошо. Что за лодка вас интересует?

– Как же? – изумился Козлов. – Вы ведь ее нашли? Вот, – он снова полез по необъятным карманам жилета, – документ…

Дима развернул мятый бланк с расплывшимся штампом «4 участок Отдела государственного контроля надзора и рыбоохраны по…ской области». Это была копия постановки на контроль плавсредства – лодки надувной BoatMaster 300, принадлежащей гражданину Козлову И. Д., как лицу, неоднократно уличенному в ловле рыбы незаконными средствами и привлекаемому к административным взысканиям за браконьерство.

– И что же случилось с вашей лодкой? – спросил лейтенант, глядя на посетителя в упор.

– Да там целая история, гражданин начальник, – махнул рукой Козлов. – Сосед мой, Чавкин, лодку взял порыбачить в начале августа, как раз перед тем, как я в больницу-то загремел, значит. Заплатил немножко, все как водится. И жене моей, Настасье, рыбу обещал… А возвращаюсь я на прошлой неделе из города и гляжу, сосед чего-то не рад. Он, гад такой, сцепился с какими-то приезжими на реке, рыбу, говорит, всю распугали. Вишь, реку-то они не поделили… Ну они ему лодку мою и того… Ножиком чикнули. Лодка тонуть начала, еле выплыл, говорит, а ее, родимую, кормилицу мою, течением уволокло незнамо куда. Он и так, и эдак, денег, мол, у меня небогато. А мне теперь что? Куда я без лодки? На инвалидную пенсию не разжируешь… Разругались мы вдрызг, гражданин начальник, а ведь лет тридцать забор в забор мирно жили. Эх…

Мужчина махнул рукой и опустил голову.

– Послушайте, Козлов, какого числа, говорите, сосед вашу лодку утопил? – спросил Дима.

– А я не говорил. На следующий день, значит, как я в больницу лег. Второго, утром.

Дима лихорадочно соображал. Если второго утром лодка Козлова уже была порезана неизвестными, то третьего вечером на ней никак не могли перевозить Нику Бойко, ни живой, ни мертвой. Но откуда тогда рядом с ней взялась Никина босоножка? И та ли это лодка?

– Допустим, – обратился он к Козлову, – что мы нашли действительно вашу лодку. Но как вы можете это доказать?

Мужчина непонимающе уставился на участкового.

– У меня же документы, – пролепетал он, указав на лежащие перед Димой бумаги корявым пальцем.

– Таких лодок тысячи, – не согласился лейтенант. – Нужна примета какая-нибудь.

– Да какая у нее примета? Дырка только… – сокрушенно развел руками Козлов.

«А ведь мужичок-то прав! Дырка – тоже примета», – пришло в голову Диме.

– Сосед ваш дома, не уехал никуда?

– Не, – помотал головой Козлов. – Куда ему ехать?

Дима посмотрел на часы. Приемное время заканчивалось.

– Сделаем вот что: сейчас поедем к вашему соседу, и я попрошу его точно указать, где именно на лодке было место пореза. Если его показания совпадут с имеющимися у нас данными, то ваша версия будет принята к сведению.

– Принята к све… А лодку, лодку-то мне вернете? – испуганно подскочил Козлов.

– Пока не могу сказать. Ну что, едем?

* * *

Андрей Бойко с трудом продрал глаза. По потолку тянулась длинная тень. Люстра, немного смещенная от центра комнаты, в эту тень не попадала, и свет на стеклянных гранях ее подвесок больно резанул по глазам. Он зажмурился. Не может быть! Привиделось, что он снова дома, почему-то лежит на узком нераскладном диване для задержавшихся до ночи гостей, хотя таких гостей у них давным-давно не бывало.

В глотке пересохло, и он сделал мучительную попытку сглотнуть вязкую слюну. К горлу подкатила тошнота и мгновенно заболела – нет! – взорвалась болью голова. Андрей застонал.

– Очнулся? – прозвучало над головой. – На, выпей.

Он снова разлепил глаза и с трудом сфокусировал взгляд. Бред не закончился, превращаясь в натуральный кошмар: рядом стояла Лида и протягивала ему полупустую банку с зеленоватой жидкостью. Жажда взяла верх над изумлением, и он всем существом потянулся к этой банке, в несколько больших глотков выхлебав рассол вместе с плававшими в нем остатками укропа.

– А-а-а! – благодарно выдал организм, минуя команды растерянного мозга, и принял сидячее положение.

Андрей поставил опустевшую банку на пол между босыми ногами и поднял голову. Лида продолжала стоять рядом.

– Что? – прохрипел он. – Как я сюда попал?

– Я привезла, – спокойно ответила она. – Холик приходил, просил тебя забрать.

– Холик? – Андрей совершенно ничего не понимал.

– Да. Ты у него пару дней пил.

О том, что он пил, могла бы и не говорить – его мутило, комната покачивалась, и только Лидия оставалась неподвижной, словно ось вращения мира. Он уцепился за нее взглядом.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Не знаю, Андрюш. А куда тебе еще идти-то?

Это «Андрюш» укололо в сердце. Так она его звала когда-то очень давно, а в последние годы он превратился в нечто неопределенное, не имевшее имени. «Ты не забыл? Когда ты полку прибьешь? Чего опять наследил?»

Он не помнил, почему оказался в «цыганском доме», сам ли ушел от Ирины, или она его выгнала, но вздохнул с облегчением. По крайней мере, туда он возвращаться не собирался.

– Поешь? – спросила Лида, так и не изменив выражения лица – застывшее, пустое.

– Угу-м-мы, – непонятно промычал Андрей. – Мне бы в душ… Можно?

Она снова пожала плечами и вышла из комнаты.

Андрей неуверенно поднялся на ноги, обнаружив, что на нем только трусы, мятые и несвежие, вздохнул и поплелся в ванную. Дверь в комнату дочери оказалась закрытой, но просто пройти мимо он не смог. Толкнул плечом и замер на пороге. Ветерок из открытого окна раздувал тонкую занавеску. На письменном столе стояла большая фотография в деревянной рамке, с угла перечеркнутая траурной ленточкой. На фото Ника застенчиво улыбалась в камеру…

Андрей застонал и сполз по косяку на пол, зажимая рот руками. Из горла рвались сухие, каркающие звуки, из глаз, больно защипав воспаленную роговицу, хлынули едкие слезы. Таким его и нашла Лидия.

* * *

– Николай Андреич, вас! – оторвал Шонкина от заполнения отчета стажер Саня, протягивая городской телефонный аппарат вместе с трубкой.

Майор Шонкин приподнялся и потянулся через стол, громко чертыхнувшись, когда задел локтем медную фигурку собаки. Немецкая овчарка – память о любимой Найде, умершей в прошлом году, – с глухим стуком брякнулась на пол.

Совсем разозлившись – ведь специально отключил мобильный, чтобы не дергали, потому что отчет зависал уже третий день, но кто-то оказался догадливым, – он раздраженно рявкнул в трубку:

– Да!

Коротко стриженная голова молодого стажера нырнула за штабель папок на соседнем столе.

– Добрый день, товарищ майор! Это участковый Михайлов, из Малинников…

Шонкин узнал голос лейтенанта и внутренне напрягся. Что он там еще придумал?

– Говори, лейтенант.

– Тут такое дело, товарищ майор…

У товарища майора засосало под ложечкой. Он тоскливо оглядел стены кабинета.

– Нашелся хозяин нашей лодки. Сам пришел. Из Волкова он. Лодка утонула там же, еще второго числа. Я проверил, все так и было…

– Михайлов, – процедил сквозь зубы Шонкин, – не лез бы ты больше в это дело, а?

– Да я же… – начал оправдываться участковый, но неожиданно замолчал.

– Что ты там проверил? – неохотно спросил Шонкин.

– Показания. Лодке нанесли повреждения неизвестные после ссоры на воде. Порезали ножом. Потерпевший точно указал место пореза, нарисовал даже. Оно соответствует проклейке на нашей лодке. И да, рыбнадзор эту лодку регистрировал за хозяином – тот браконьерит понемногу…

– Какого ж черта этот рыбнадзор нам сведений не дал? – вспылил майор.

– А хозяин в больнице был, лодкой пользовался сосед, пенсионер, не судимый, бывший электрик. Он и повздорил с незнакомцами… Так что рыбнадзор и не знал ничего, товарищ майор.

– Да етит твою налево! Что с этим делом не так? За какой конец ни тронь, все рассыпается! – в сердцах выдал Шонкин.

Участковый на том конце помолчал и неуверенно спросил:

– Отдадим мы ему лодку?

– Кому?

– Хозяину.

– Подождет. Я сам все сначала проверю!

Майор бросил трубку и снова обвел взглядом кабинет. Кроме спрятавшегося в своем углу стажера и самого Шонкина, в нем никого не было.

– Стажер! – рявкнул он. – Метнулся вниз, принес кофе. Двойной. Крепкий чтоб. И найди мне капитана Ильиных!

Парнишка поспешил выполнить приказ в точности, молнией выскочив из-за стола, и на выходе второпях едва не врезался лбом в дверь.

* * *

Лодку пришлось вернуть. Майор смотрел на Диму исподлобья, но что лейтенант мог поделать? Еще одна зацепка канула в никуда, и осталась только Никина босоножка, найденная неподалеку от заброшенного больничного недостроя.

На следующий день вместе с оперативником Ильиных, на два года старше Димы, но уже капитаном, они облазили всю заброшку, поковырялись в каждом воняющем кошачьим и человеческим дерьмом углу в надежде найти хоть что-нибудь, но тщетно.

Когда они вернулись в участок, участкового ждал сюрприз: горячий привет из прокуратуры в виде письма.

– Да что же за день такой! – горестно взвыл Дима и осекся.

Ильиных удивленно поднял голову, он как раз зашнуровывал свои белые кроссовки, которые сменил на разношенные «гады» прежде, чем лезть в развалины.

– Ты чего? – спросил он.

И лейтенант не сдержался:

– Да ну его к черту! Это не работа, а хрен знает что! Прокуратура требует обосновать отказ в возбуждении дела, понимаешь? Дела! Месяц назад сосед одной нашей старушенции – мегера та еще, я ее по детству помню – с ней повздорил. Ну и пнул ее клумбу. Не прав, конечно, но хорошо, что не саму бабку, с другой стороны. Сломал ей розу. Она их под окнами выращивает. Та – ко мне. Заявление накатала. Требует возместить ущерб. Материальный и моральный. Умные же все… Стоимость той розы – сто двадцать рублей, и то на рынке зимой. Я в возбуждении дела отказал.

– Ясно, – хохотнул капитан. – Бабуля не поленилась в прокуратуру сгонять?

– Ну…

– Соболезную, – пряча усмешку, наклонился к кроссовкам капитан. – Запущено тут у вас. То ли дело наша работа: знай по помойкам всяким ковыряйся да трупы бомжей из коллекторов выковыривай…

Лейтенант вздохнул:

– Да нет. Работа как работа. Просто сейчас как-то не ко времени. С убийством этим…

– Слушай, Михайлов, кто-то же должен и старушек защищать. Даже если они мегеры. Не кисни. На твоих Малинниках жизнь не заканчивается. Ладно, поехал я, майор там совсем не в духе.

– Угу. Спасибо. Удачи.

Капитан ушел, и Дима остался один. Вместо того чтобы думать, как ему поступить с треклятым «делом о сломанной розе», он снова вернулся мыслями к Нике Бойко. Рука сама потянулась к блокноту с записями. Из всех значимых улик в деле остались только веревка с места преступления да босоножка Ники, найденная рядом с недостроем. Дима смотрел на свои записи, но строчки медленно расплывались перед глазами. Он вспомнил, как торчал задник босоножки, подпираемый загустевшей на жаре темно-зеленой массой тины.

Подскочив как ужаленный, участковый сорвался с места и только зашипел сквозь зубы, когда ключ отказался проворачиваться в замке. Дима дергал дверь, руки тряслись от нетерпения. Наконец замок уступил, щелкнув, и лейтенант скатился по ступенькам. Бросив быстрый взгляд в сторону Панелек, он повернул к дому. Туда было ближе.

– Ма! – с порога крикнул он в глубину квартиры.

На шум выглянул отец:

– Нет ее дома, сынок. В магазин ушла.

– Черт! – выругался Дима и наклонился к обувной полке.

На пол полетели его тапки, стоптанные шлепанцы отца, кроссовки, мамины тапочки с пушистыми помпонами. Последними он вытянул «выходные» босоножки матери, которые, кажется, не видел на ней ни разу.

– Что ты там ищешь? – с веселым интересом наблюдая за обувным погромом, спросил отец.

– Ничего, пап. Нашел уже. Прости, тороплюсь.

Дима прихватил с крючка ключи от машины и вышел из квартиры с одной сиреневой босоножкой в руке. На Никину она походила мало: та была на мягкой подошве, без каблука, а у этой подошва казалась тоньше и жестче, плюс имелся невысокий пустотелый каблучок. Но для задуманного лейтенантом это пока не играло особой роли.

Кинув ее на пустое сиденье пассажира, Дима завел машину и выехал со двора на Центральную. Свернув в переулок, где начинались дачные домики, он уперся в тупик и, выскочив из машины, полез сквозь кустарник напролом к близкой, но не видной отсюда реке.

Как он и ожидал, вода у берега оказалась покрыта зеленой тиной. Осторожно воткнув в нее мамину босоножку, Дима ждал. Ничего не происходило. Одинокий предмет маминого гардероба торчал из пузырящейся вязкой массы, как ложка из банки с рыночной сметаной, и тонуть не собирался. Только слегка покачивался вместе с влажным и воняющим гнилью зеленым островком. В камышах робко распевались перед вечерним концертом лягушки.

Дима вытащил босоножку и поспешил обратно к машине. Сиреневая кожа ремешков и половина подошвы позеленели и покрылись неаппетитными сгустками. Отбросив закравшееся в мысли опасение, что мама вряд ли обрадуется результату его экспериментов, лейтенант снова выехал на Центральную и помчался к мосту. Не доезжая, остановил машину на обочине и бегом спустился к песчаному берегу, который все в поселке именовали пляжем. Завернул форменные брюки до колен, стянул ботинки и вошел в чистую воду.

Босоножка покачалась на воде пару секунд и, словно маленький «Титаник», задрала носок к небу. Каблук перевесил и утянул ее в воду целиком. Дима повторил действо трижды, и она трижды пошла ко дну.

Довольный, он выудил почти чистую, но основательно промокшую босоножку из воды и, подхватив ботинки с носками, вернулся к машине.

– Что мы имеем? – спросил он себя, обуваясь.

Носки не желали натягиваться на влажные ступни, но лейтенант упорствовал.

– Ника потеряла ее на этой стороне, не на той. Переплыть реку у ее обувки не вышло бы. И потеряла она ее у берега, там, где камыши и собирается тина. Скорее всего когда труп грузили в лодку. Вместе с тиной босоножка могла дрейфовать, но не слишком далеко от того места, где ее и нашли. Значит, нужно обыскивать берег, – бормотал он себе под нос, справившись с носками и зашнуровывая ботинки. – А значит, лодка все-таки была! И она где-то спрятана. Осталось только понять – где?

Глава 4

Дурочка деревенская

«Гугл» нашел пять женщин с таким именем во «ВКонтакте» и девять – в «Инстаграме». Только одна из всех указала местом проживания Малинники. Стас открыл ее страницу и удивленно почесал в затылке. Судя по профилю, девчонке было семнадцать. Самая обычная – русые волосы до плеч, вздернутый нос, пухлые губы, причем свои, уж в этом Стас разбирался.

Он полистал фотографии, которых оказалось совсем немного. Какая-то сельская вечеринка, она среди таких же подростков; зимний пейзаж, и девчонка неумело позирует возле березы – в голубом пуховике и без шапки; она же – у воды, на песке. «Фигура хорошая», – машинально отметил мозг. Что общего у отца могло быть с этой девчонкой, всеми достоинствами которой могли быть только красивые серые глаза да губы? Ну, может, еще задница. Это казалось какой-то ошибкой, нелепицей.

Над фальшивым камином в его студии, прямо по центру пустой бронзовой рамы, резко контрастировавшей с белой кирпичной стеной, неумолимо отсчитывали время цифры на сером экране электронных часов. До встречи с Киром оставалось чуть меньше суток.

* * *

– Стас! – Кир, само радушие, повернулся и раскинул руки, будто намеревался заключить его в объятия.

Стас остановился в растерянности. Впрочем, Кир руки опустил сразу же, не сделав ни шага к нему навстречу.

– Привет, – выдавил Стас.

– Привет-привет. Проходи, садись. Надеюсь, ты принес мне добрые вести? – улыбнулся хозяин дома.

От его улыбки Стасу всегда становилось не по себе. Так наверняка улыбаются крокодилы: широко разевают пасть с немереным количеством зубов, а глаза при этом осматривают жертву холодным взглядом рептилии. На рептилию он и походил: вытянутый лысый череп весь в неровных буграх и шишках, узкое лицо с длинным подбородком, глубоко запавшие бесцветные глаза, большие веки – в складках, а губы такие узкие, что рот кажется красной раной на бледном лице. Сколько ему лет, не знал никто, как и того, откуда он появился. Кир быстро стал своим на всех модных тусовках ночной Москвы, и у него можно было достать все, что угодно: от VIP-карты любого клуба и билета на закрытые мероприятия, любой наркоты, любого лекарства из разряда запрещенных до нужной суммы денег в любой час дня и ночи. Вот только стоили его услуги немало и проценту по ссудам мог позавидовать самый жадный банк. Зато качество услуг не хромало. Только рассчитывайся вовремя…

Стас прошел по изношенному до бесцветности ковру – и скажи, что он персидский! – и опустился в неудобное кресло напротив хозяина дома, покосившись на верзилу, с каменной рожей застывшего за его спиной.

– Ну же, Стас, не томи! Какие у нас новости?

Вкрадчивое «у нас» заставило Стаса вздрогнуть. Еще два дня назад он был курицей, от которой ожидали золотых яиц, а сегодня?

– Отец пока в коме. Операция прошла не так гладко, как все рассчитывали, – начал он.

– Все? – забавляясь, перебил его Кир и тут же посерьезнел: – Я в курсе состояния здоровья твоего папаши, мальчик. Лучше скажи, зачем ты был у всеми уважаемого Якова Самуиловича?

«Б… он и это знает? Следит, что ли?» Стас съежился. Сейчас он казался себе ничтожным и беспомощным. Ему нужно было «поправиться», без допинга мозг работал плохо, да к тому же раскалывалась голова и мучил сушняк после вчерашней попытки залить ломку алкоголем.

– Он сам позвал, – жалко пролепетал он. – Говорил об отце, об ответственности… Бред нес, короче. Считает, что отец не выживет.

– Будем надеяться. – Голос Кира стал таким же ледяным, как и пронизывающий, немигающий взгляд. – Что ты корчишься? – вдруг спросил он. – Пустой, что ли?

Стас смог только кивнуть, чувствуя, как радостно подпрыгнуло сердце. Мало того что прямо сейчас Кир, кажется, не собирается его прикончить, так еще и даст поправиться!

– Моя доброта меня же и погубит, – проворчал Кир и обернулся к амбалу: – Принеси!

Через пару минут мир и вовсе перестал казаться Стасу ужасным. На самой границе сознания мелькнула тень какой-то гениальной мысли, но поймать ее Стас не успел.

– Ладно. Иди, – отпустил его Кир. – Я согласен подождать еще немного, но помни – твоя жизнь уже стоит меньше, чем ты мне должен.

* * *

– Женька, привет! – прокричал он, даже не думая пригасить ощущение радужной эйфории, сменившее тягостный груз страха.

Позвонить мачехе – смех да и только с этой степенью родства – он собирался два дня, но сейчас это казалось плевым делом.

– Стас… – Она замолчала.

– Что? – остановился он, едва не забыв опустить поднятую для шага ногу.

– Грише не лучше.

Судя по звукам, Женя силилась сдержать слезы.

– А что врачи? – наконец сообразил показать обеспокоенность Стас.

– Говорят, что делают все возможное.

– Все будет хорошо, Жень! – искренне заверил Стас. Умирать прямо сейчас отцу не следовало.

– Я тоже надеюсь, Стас, но мне страшно! – вдруг заплакала она.

«Тебе-то, дуре, чего бояться? Считай, райскую жизнь в лотерею выиграла», – внезапно разозлился он, но вслух сказал только:

– Держись! – И оборвал разговор.

Нужно было немедленно решать что-то с малолеткой из Малинников.

* * *

Глеб Свиридов жил в Марьиной Роще. Стас зарулил в проезд между домами и издалека увидел его потрепанную машину, припаркованную напротив подъезда.

Они были знакомы еще со школы, правда, потом их дорожки на время разошлись – Глеб остался в Москве, а Стас уехал в Лондон, – но в последнее время снова стали пересекаться.

Брезгливо покосившись на замызганную стену вокруг кнопки звонка, Стас треснул ногой в железную дверь. Она отозвалась глухим гулом.

– Кто? – поинтересовался Глеб через долгую минуту.

– Открывай давай! Дед Мороз, блин! – отозвался Стас.

– Ты запоздал, дедушка, август нынче, – заявил Глеб, пропуская его в квартиру.

Стас хохотнул и мимо хозяина потопал в комнату, из которой тянуло застоявшимся запахом табака. Глеб ковылял следом.

– Дело есть, – завалившись на продавленный диван, заявил Стас.

– Да ну? – удивился друг, неловко опускаясь в потертое кресло напротив.

На стене заливался автоматной очередью и мелькал вспышками большой телевизор – последний привет из лучших времен Глебовой жизни.

* * *

Они выехали в ночь, когда Москва ненадолго освобождается от бесконечных пробок. Рулили по очереди, но Стасу не доставляло никакого удовольствия управлять старой «маздой» Глеба, и он успел десять раз пожалеть, что перестраховался и не поехал на своей машине.

Глеб похрапывал на соседнем сиденье, а Стас щурился на фары встречных фур и, сцепив зубы, негромко матерился.

План был простой: уговорить, а если не получится, припугнуть девчонку, чтобы подписала отказ от наследства. В таком случае права на наследование ее доли должны были перейти к сыну, так как Женя – чертовски удобная мачеха! – от претензий отказалась еще два года назад!

Он покосился на приятеля. До упора отодвинув пассажирское кресло назад, чтобы вытянуть искалеченную ногу, Глеб беззаботно спал. Густая щетина черной тенью покрывала его щеки и подбородок, козырек бейсболки сполз на глаза. Руки приятель скрестил на груди, и даже в расслабленном состоянии они вызывали у Стаса невольную зависть: качайся не качайся, а такой мускулатуры ему не видать. Комплекцией не вышел. Глеб и до того, как стал ходить в горы, был парнем спортивным, а альпинизм сделал из него настоящего атлета. Не случись с ним то злосчастное падение, он был бы сейчас где-нибудь в Тибете, карабкался на Эверест.

Стас взял его для компании, а не только из-за машины. Одному было как-то… не то чтобы страшно, но даже сейчас при мысли, что все может сорваться, в животе появлялся неприятный холодок.

Он снова глянул на Глеба и невесело усмехнулся. Отец все тыкал его «целью в жизни». Ну вот. У Глеба она была. И цель, и любимое дело, и успех, и бабки. И что? Все накрылось, когда он неудачно свалился в какой-то из своих поездок в горы. Бабки и нормальная квартира уплыли к врачам. Их хватило, чтобы выжить, но не хватило на то, чтобы починить ногу. И теперь Глеб представлял собой жалкую тень себя прежнего. Спивался потихоньку в своей задрипанной однушке. На волне эйфории от кокса Стас посулил ему денег на операцию, если поможет получить отцовские бабки, и Глеб не раздумывал ни секунды.

Приятель, словно почувствовав, что думают о нем, зашевелился во сне. «Пожалуй, – подумал Стас, – денег я ему и в самом деле дам». Как-то получилось, что приятелей, желающих весело провести время, вокруг него было хоть отбавляй, а друзей, готовых помочь в трудный момент, не оказалось. Только Глеб.

* * *

Интернет проник даже в такую дыру, как Малинники. Из него Стас и узнал, где искать Веронику Бойко. Они проехали через Старый поселок около двух, и Глеб остановил машину, не доезжая до магазина, где работала девчонка.

Стас закидывался с самого утра, чтобы не спать – ведь он провел за рулем большую часть ночи.

– Пойти с тобой? – спросил Глеб.

– Не. Я только гляну на нее да жратвы какой-нибудь прикуплю – в папашиной «фазенде» лет пять никого не было, да и не достроена она. А вечером мы ее прихватим и потолкуем. Сейчас – смысла нет. Вдруг люди какие-нибудь явятся… – ответил Стас.

– Ок, ну иди тогда, – пожал плечами Глеб.

Вероника оказалась ниже ростом и симпатичнее, чем он представлял ее по фото. Она вежливо и доброжелательно обслужила Стаса, тщательно отсчитала сдачу и сама сложила покупки в большой полиэтиленовый пакет-майку.

– Не страшно одной? – прежде чем отойти от прилавка, спросил Стас. – Место какое-то глухое…

– Ну что вы? – застенчиво улыбнулась девчонка. – Я же тут всех знаю. Это в Старом поселке людей мало, а за мостом – сами увидите – почти как в райцентре.

Выходя, Стас столкнулся в дверях с неопрятным мужиком в растянутой футболке и мысленно похвалил себя за решение отложить разговор до вечера. Свидетели ему были не нужны.

– Ну, – поинтересовался Глеб, когда он загрузил на заднее сиденье пакет и забрался в салон, – там она?

– Там. Не думаю, что будут сложности. По-моему, у отца просто крыша поехала… Вернемся к шести, когда магазин закрывается, и потолкуем. Она дура полная. Деревня, что тут добавить? Все у нас получится.

Стас пихнул приятеля локтем в бок:

– Поехали. Не мозоль глаза.

– Кому? – оглянулся тот.

Улица была пуста.

* * *

Главные ворота недостроенной резиденции отца оказались закрыты, но Стас и не собирался их трогать. У противоположной оконечности высокого кирпичного забора была грунтовка, по которой когда-то подъезжали к дому машины со стройматериалами. Там тоже имелись ворота. Именно через них и планировал попасть на территорию Стас. Из ностальгических воспоминаний отца он знал, что в главном доме работы по внутренней отделке так и не завершились, но гостевой дом был достроен и обставлен. Отец даже прожил в нем какое-то время, когда разводился с матерью Стаса.

Дорога тянулась вдоль забора, поворачивая вслед за ним так, что совсем скоро шоссе пропало из вида. Она заросла травой, в которой местами проглядывали проплешины серого гравия и песка. Машина подпрыгивала на неровностях, и подвеска жалобно поскрипывала.

Ворота были на месте. Стас подергал ржавый навесной замок на толстой цепи. Она соединяла створки через дыры в металлической обшивке ворот. Снизу в землю входили два штыря. Пожав плечами, Стас вернулся к машине, достал из сумки аккумуляторный шуруповерт, который взял с собой специально, и зажал в нем сверло. Провертеть дырку в нужной точке, как это было на видео с «Ютьюба», оказалось не так-то просто, но в конце концов дужка подалась, и он вытянул ее до конца. Освобожденная цепь с грохотом потекла из дыры и тяжелой змеей соскользнула в сухую траву. Раскачав одну из створок, Стас, пыхтя и пачкая руки, вытянул штырь из земли и толкнул ее от себя. С громким скрипом ворота раскрылись, освобождая проезд.

– Прошу. – Он развел руки, приглашая Глеба заезжать внутрь, и закрыл за ним ворота, снова пропихнув цепь на место.

– А нехилое местечко, – протянул Глеб, медленно двигаясь к дому под красной черепичной крышей, на который указал ему Стас.

– Сам не ожидал, – озадаченно озирался по сторонам тот.

Территория оказалась огромной, главный дом – целый дворец – поблескивал затемненным стеклом больших окон в отдалении, окруженный деревьями. Гостевой – залитый солнцем, одноэтажный, но вовсе не маленький, чем-то напомнил ему испанские виллы. Сходство усиливал запах близкой воды. За домом возвышалась еще одна постройка, у самого забора, который, если Стасу не изменяла память, в этом месте близко подходил к реке.

Он торопливо вылез из машины и вошел в тень открытой веранды, ограниченной полукруглыми арками. Дверь в дом была заперта, но Стас бесцеремонно разбил ближайшее окно кочергой, прихваченной возле большого, погребенного под сухими листьями мангала. Стекло зазвенело, осыпаясь, и он испуганно оглянулся. Только что чувствовал себя полноправным хозяином, и вдруг все изменилось. Запустение этого места, тишина, прерываемая только звуком работающего двигателя, и острый звон – воровской звук – подействовали на нервы.

«Надо выпить! – решил он. – Да, точно! Выпить. Тяжелая ночь…» Он посмотрел на свои руки с зажатой в них железякой – они мелко дрожали. Или – не выпить? Совсем немного допинга ему бы не помешало.

– Глеб! Выгружайся! – крикнул Стас и, больше не обращая внимания на звон осколков и хруст под ногами, быстро очистил края рамы.

* * *

Откинувшись на затянутую белым чехлом спинку дивана, он шумно выдохнул. Все шло идеально! Еще два часа – и дело будет сделано!

Глеб налил себе виски, совсем немного, на дно бокала, и протянул бутылку Стасу:

– Будешь? Или тебе достаточно твоего порошка?

– Плесни, – лениво отозвался Стас. Двигаться не хотелось.

Они выпили, потом, кажется, выпили еще…

Стас проснулся от дикой головной боли. Застонав, он скатился с дивана на пол, совершенно не понимая, где находится, и только посмотрев на часы, начал что-то соображать. Было без четверти семь. Утра! Четвертое августа, суббота.

Глеб храпел, раскинув руки, на соседнем диване. Инкрустированный перламутром стол был завален объедками, разорванной упаковкой, пустыми пивными банками. На полу валялась пустая литровая бутылка из-под виски.

– Твою мать! – простонал Стас, обхватив голову руками. – Глеб, вставай, мы все проспали!

– Мм? – не открывая глаз, промычал Глеб. – Чего?

Не ответив, Стас ткнул приятеля кулаком в бок и поднялся с пола. Часто моргая слезящимися глазами и пытаясь не рухнуть обратно на диван, он схватился за телефон и принялся рыться в Сети.

Глеб зашевелился и медленно сел. Глаза у него были совершенно безумными.

– Который час? – хрипло спросил он.

– Утро, – не прекращая своего занятия, буркнул Стас и внезапно замер, вытаращившись на экран телефона. – Бля! Эта Вероника ночью пропала! Ее поселковые повсюду ищут! Во всех местных группах такой хай!

Он рухнул на диван и уставился на Глеба.

Тот непонимающе смотрел на него.

– А чего ты всполошился? – проскрипел он и, откашлявшись, продолжил: – Это же хорошо? Если ее не найдут? Вот только… – В черных глазах мелькнула тревога. – Стас! Нам надо убираться отсюда! Что бы с ней ни случилось, не хочу, чтобы это связали со мной. Ну и с тобой, разумеется!

Стас потряс головой. Боль всколыхнулась обжигающим студенистым комом, в который по утрам превращался мозг. Глеб уже сметал со стола мусор в пакет. Поймав недоуменный взгляд Стаса, пояснил:

– Не стоит оставлять здесь следы присутствия.

Стас молча указал на разбитое окно.

– Мало ли когда и отчего его расколошматило, – пожал плечами приятель.

Он был прав. Во всем. Им следовало валить, и чем скорее, тем лучше! Стас потянулся и схватил пустую бутылку, чтобы добавить к мусору в пакете.

Через десять минут они закрыли ворота, пропихнув цепь в дыры так, чтобы свободные концы были не видны с дороги. Сломанный замок забросили в машину и покатили к шоссе.

Глеб хмурился и сосредоточенно жевал сразу полпачки жевательной резинки. Обогнав по пути какого-то ротозея, он вдруг зашелся булькающим от слюны смехом:

– А прикольно кто-то за нас работу сделал, а?

Стас, не отрывавший взгляда от зеркала заднего вида в ожидании погони, повернулся к другу и почувствовал, как напряжение отпускает его, а вместе с ним тает и головная боль. Он улыбнулся, а потом расхохотался, истерически повизгивая и хлопая себя по коленкам.

* * *

Целую неделю он напряженно следил за новостями из забытых богом Малинников, удивляясь совпадению – роковому для сероглазой девчонки и спасительному для него. А потом стало не до них. Воскресным утром позвонила Женя. Подобравшись и приготовившись издать горестный вопль, Стас ответил на звонок.

– Стас! Стас! – кричала в трубку Женя. – Он очнулся!

Пол под его ногами странно накренился, в глазах потемнело от ужаса. Стас резко согнулся и чуть не блеванул.

– Что? – непонимающе прошептал он и, чудом заставив себя разогнуться, просипел: – Ура!

Женя, кажется, ничего не заметила, продолжая восторженно кричать:

– …В сознании. Меня узнал! Дышит сам! Врачи говорят: кризис миновал!

– Отлично… Я так рад… Привет ему передай.

Стас уцепился свободной рукой за спинку стула и давил на нее изо всех сил. Так, что ладонь свело от тупой боли, но, по сравнению с той болью, которая заставляла острым спазмом сжиматься горло, эта была просто ничем. Пропал! Он окончательно пропал!

Глава 5

К истокам радостей и бед

Лейтенант Михайлов бросил весла и вытер пот тыльной стороной кисти. Ладони саднило. Плечи ныли. Спина казалась криво сляпанной из горячих кирпичей, которые если не прожгут насквозь промокшую от пота футболку, то непременно рассыплются, и не будет больше участкового в Малинниках. Третий день он обшаривал берег на тяжелой и неповоротливой плоскодонке Митрича и наконец выше излучины Камышовки наткнулся на что-то вроде сходен. То ли недостроенные, то ли местами разобранные на доски местными жителями, они тянулись от добротной постройки на берегу до самой воды.

Стена постройки являлась продолжением глухого кирпичного забора, под углом к воде уходившего в поблекшую зелень деревьев дальше на берегу. Прочные на вид деревянные ворота в стене выходили на карниз, от которого и начинались сходни, и были закрыты.

Дима перешагнул лавку. Лодка качнулась на воде, и он нелепо расставил руки, балансируя. Кое-как замотав веревку за склизкий от тины столб, торчавший из воды рядом со сходнями, лейтенант перебрался на них. Половины досок настила не хватало, на их месте зияли длинные дыры, а оставшиеся были прилично ободраны, будто по ним тащили что-то тяжелое. И, судя по цвету царапин, не очень давно.

Он добрался до ворот, перепрыгивая через дыры на месте отсутствующих досок, и подергал за железные кольца, которые служили ручками. Запертые изнутри ворота не шелохнулись. Над ними тянулись два длинных узких окна, также закрытых, но добраться до них без лестницы он бы не смог. Оглядываясь в поисках того, чем можно было бы ее заменить, Дима случайно бросил взгляд на противоположный берег. До него было метров сто пятьдесят, и река лениво катила мимо густой чащи леса и поросшего камышовыми зарослями берега. «Камышовыми зарослями!» – молнией промелькнуло в мозгу.

Лейтенант отчетливо вспомнил, как помогал подтянуть к берегу катер со следственной группой через проклятые эти камыши… Он торопливо полез за телефоном, надеясь, что здесь будет работать Интернет. Судя по отметке на карте, место, где нашли Нику, оказалось совсем ненамного ниже по течению реки, а постройка и забор были частью территории усадьбы Стрельникова, владельца тепличного комплекса. О ее существовании лейтенант, конечно, знал, но никогда здесь раньше не бывал.

Усадьба находилась за поселком, попасть в нее можно было, если съехать с шоссе, ведущего в район, на второстепенную дорогу, которая уходила через лес в сторону реки и оканчивалась тупиком у главных ворот, о чем красноречиво информировал дорожный знак на шоссе. Дима проезжал мимо этого знака сотню раз, но даже мысли не возникало свернуть и полюбопытствовать.

Дрожащей от усталости и возбуждения рукой лейтенант набрал номер майора Шонкина и сразу сбросил, не дожидаясь ответа. Сунул телефон в карман спортивных штанов, застегнул молнию и принялся с остервенением отдирать длинную доску от настила, бормоча:

– Хрен его знает, когда дадут разрешение на обыск и дадут ли вообще. Стрельников – большая птица! Я только загляну, и вот если лодка там…

Что изменит обнаружение лодки внутри постройки в смысле доступа в усадьбу, Дима не знал, зато был уверен, что без нее им такого разрешения никто не даст в принципе. Да и майор, скорее всего, пошлет его по всем известному адресу. Не станет рисковать в очередной раз ошибиться. Стрельников – не какой-то физрук, а крупный московский бизнесмен!

За пыльным окном царил полумрак, но угадать острый лодочный нос под брезентом было несложно. Дима, скользя и засаживая занозами намозоленные руки, сполз по доске обратно на сходни и, шипя от боли, снова полез в карман за телефоном. На этот раз сбрасывать звонок он не собирался.

* * *

Шасси ударили по посадочной полосе, и Григория вдавило в сиденье под громкий гул реверса. Он остро ощутил на груди наличие послеоперационного шва, но не испугался. Напротив – радостно ухмыльнулся. Раз болит – значит, живой!

Женя сжала его руку. Этот сигнал – «я здесь, я рядом» – он чувствовал постоянно. Даже кувыркаясь в багрово-черном ничто, знал, что ее тонкие пальцы вот так же крепко держат за руку, не давая сорваться в пропасть. И он выкарабкался.

Немцы отпустили его неохотно, но Григорий их опасений не разделял. Он чувствовал себя значительно лучше, чем все последние годы, и уж точно – чем до операции.

– Второй шанс дается не для того, чтобы лежать в постели, – заявил он ошарашенному лечащему врачу, и тот что-то возмущенно закаркал переводчику по-немецки.

Григорий только рукой махнул:

– Не переводи, и так понятно, что он может сказать. Я еду. Спасибо этому дому, как говорится, пора к другому.

* * *

Москва встретила холодным для конца августа дождем и неожиданным сюрпризом. Рядом с водителем мялся Стас, вытягивая шею и высматривая кого-то в толпе. Вот он переместил взгляд в сторону и напоролся на Григория. Секундное замешательство на лице сына смазала неуверенная улыбка, и он бросился вперед, расталкивая встречающих.

– Пап!

– Привет, сынок. – Григорий даже не пытался скрыть удивления: – Ты зачем притащился? Домой бы заехал…

Стас снова смешался, но ему на выручку поспешила Женя, запросто чмокнув парня в щеку, для чего ей пришлось встать на цыпочки:

– Привет! Сумку мою забери.

Она вручила Стасу баул с документами, лекарствами и прочей дорожной шелухой, а водитель уже катил к выходу чемоданы.

Возле машины нарисовался какой-то пронырливый хмырь с камерой и успел сделать пару снимков до того, как Григорий скрылся за тонированным стеклом салона. Стас рявкнул что-то непечатное, но Женя затолкнула его на переднее сиденье и села рядом с Григорием.

– Поехали домой, Вить, – скомандовал тот водителю, и машина сорвалась с места.

* * *

На этот раз майор Шонкин не спешил с выводами. Еще одна лодка? Следы на почерневших от времени досках сходней? Почти напротив места преступления? И кто об этом сообщил? Лейтенант Михайлов? Тот самый, который сообщал про физрука и лодку номер один? А теперь нужно побеспокоить уважаемого человека, чтобы произвести обыск на его участке? Да неужели?

Майор, как наяву, увидел неподдельное удивление своего начальства. «Нет, – решил он, – для начала нужно убедиться самому». Тащиться в Малинники, от которых у него начинала подавать признаки раздражения застарелая язва желудка, совершенно не хотелось, но и посылать туда кого-то из оперативников не стоило. В конце концов он решил, что лучше пока никому не сообщать о находке лейтенанта. Хоть краснеть потом не придется.

Михайлов встретил его возле здания администрации и предложил ехать на своей машине. Майор с сомнением покосился в сторону обшарпанной «Лады» участкового, но возражать не стал, только хмыкнул.

К владениям бизнесмена Стрельникова они доехали быстро, но, пропустив нужный поворот, съехали на едва заметную грунтовку немного дальше.

– Это куда мы? – спросил Шонкин.

– К реке, товарищ майор. Этой дорогой почти до нее доедем, останется пройти чуть-чуть.

– Разве что чуть-чуть, – проворчал майор, вытирая вспотевшую шею.

От жары не спасал даже ветерок из открытого окна машины.

«Чуть-чуть» превратилось в продирание сквозь заросли травы и кустов, а потом – в спуск по крутому берегу к самой воде. Но впереди виднелись толстые столбы сходен, и Шонкин ничего не сказал участковому.

К сходням с берега кто-то прислонил складную лестницу, так что взобраться на них большого труда не составило. Лейтенант, с обезьяньей ловкостью вскарабкавшийся следом за майором, вытянул лестницу наверх и прислонил к одному из пыльных окон добротной постройки.

– Лодка там, товарищ майор. Сами увидите. Но и это – не главное…

Шонкин уже поставил ногу на ступеньку, но оглянулся:

– Не главное? А что же тогда?

– Я покажу, – заверил лейтенант.

Сунувшись носом к стеклу и углядев очертания лодки, майор нечаянно вдохнул пыль с рамы и чихнул, закачавшись вместе с лестницей. Он схватился за наличник, пальцы соскальзывали, а тело никак не могло прийти в равновесие, балансируя на ненадежной опоре. Неожиданно лестница прекратила качаться, и майор посмотрел вниз – молодой участковый держал ее, навалившись всем весом. «Молодежь! – сердито подумал Шонкин. – Мог бы и сразу придержать!» Но вслух пропыхтел другое:

– Спасибо. Ты не забывай, парень, что мне не тридцать уже… Что там еще хотел показать?

Лейтенант виновато развел руками:

– Моя, то есть Митрича, лодка – под сходнями. Пойдемте, вы все сами увидите…

Они спустились по сходням к воде. В длинных щелях под ними лениво шевелилась темная тина. От края досок до покачивающейся на реке лодки было около полуметра в высоту. «Должно быть, когда река не пересыхает, сходни уходят прямо в воду», – подумал майор.

– Я решил проверить, что будет, если переправиться прямо на ту сторону, – налегая на весла, сказал участковый. – Течение не сильное, и совсем незаметно, что нас сносит…

Майор оглянулся на берег. Постройка со сходнями оставалась прямо за спиной.

– Но это только пока мы у берега, товарищ майор. А ближе к середине реки все будет по-другому.

Через пару минут Шонкин оглянулся снова и с удивлением отметил, что их заметно снесло вниз по течению.

– А если шустрее грести?

– Можно и шустрее, товарищ майор, но я сегодня уже нагребся, да и обратно нам против течения выплывать. Хотя если убийца плыл вечером, да с трупом в лодке, то он наверняка греб активнее меня.

Лейтенант запыхтел, но ритм ускорил.

– Вон, смотрите!

Он мог бы и не показывать. Майор уже и сам видел место, куда, если они так и будут плыть, причалит лодка. Участок с ломаным и подрубленным камышом, вытоптанный и примятый, было видно издалека. Именно там грузили на катер тело погибшей девочки.

– Поворачивай, Михайлов. Мне нужно доложить о новых обстоятельствах дела, – вздохнул майор.

* * *

Яков позвонил рано утром. Григорий еще не виделся и не разговаривал с ним после возвращения, а потому почувствовал легкий укол совести.

– Яша! Рад слышать! – бодро поприветствовал он старого друга.

– По голосу слышу – оклемался, – отозвался Яков. – Гриша, я заеду? Есть важное дело.

– Да хоть сейчас! – подтвердил Григорий, мысленно корректируя плотный график переговоров.

На личные встречи он пока не ходил, работал из дома. Не хотел пересудов о своем состоянии, а общение по скайпу никого не напрягало, к тому же экономило время.

– Не сейчас, а часа через полтора, – прогудел Яков своим бархатным баритоном.

– Договорились! Жду.

Григорий закончил разговор и позвал жену:

– Женюшка, к нам Яша заглянет через часок. Есть чем его угостить?

Женя улыбнулась:

– Найду. Видели бы тебя твои собеседники! Для Якова-то брюки наденешь?

Григорий притворно вздохнул:

– Придется.

Дома он расхаживал в пижамных штанах – светло-голубых в мелкую синюю полоску, мягких и удобных. Но в камеру попадал приличный «верх» – рубашка и пиджак. Он как раз собирался подключиться к утреннему совещанию в офисе.

Яков приехал ровно через полтора часа и с порога показался Григорию чем-то встревоженным. От завтрака отказался, но не от кофе – Женя варила прекрасный кофе, и Яков это знал. Когда она оставила их в кабинете одних, Яков переплел пальцы и пристукнул сложенными кистями рук по столу. Это всегда служило началом неприятной беседы. Григорий насторожился:

– Не тяни, выкладывай.

– Малинники, – начал Яков. – Поступил запрос из Следственного комитета района на обыск твоей усадьбы.

– В связи с чем? – удивился Григорий. – Я там лет пять не появлялся…

– Знаю, – Яков замолчал, опустив глаза.

Это насторожило Григория еще больше. Яшка, который молчит, должен сообщить что-то поистине пугающее.

– Яш, ты жути не нагоняй, – попросил он, ощущая, как холодеет в груди от недоброго предчувствия.

– В связи с расследованием дела об убийстве. Погибшая – Вероника Андреевна Бойко, – медленно выговорил Яков, напряженно глядя на Григория.

Секунду, долгую секунду до него не доходило, а потом сбилось дыхание.

– Что? – прохрипел он, машинально хватаясь за грудь, но предательское сердце работало ровно, как исправный мотор, только в висках застучало.

– Веронику убили. Еще третьего августа, когда ты был в клинике.

– Кто? – воскликнул Григорий, поднимаясь из-за стола.

– Не нависай, – поморщился Яков, – сиди. Еще успеешь попсиховать, а тебе вредно. Не знаю кто. Но какие-то следы привели к твоей усадьбе.

– Женя! – крикнул Григорий. – Женя!

Она появилась на пороге.

– Звони Вите. Мы едем в Малинники. Сейчас!

– В этом нет необхо… – начал Яков, но Григорий его оборвал:

– Мы едем. И ты – тоже.

– Разумеется, – покорно согласился юрист и бросил быстрый взгляд в сторону ничего не понимающей Евгении.

* * *

Яков отправился в областной город по воздуху, а значит, должен был опередить их с Женей на несколько часов. Григорий лететь не захотел, и они ехали на машине. «Девять часов в пути, – уговаривала жена. – Может, передумаешь?» Но он уперся. Конечно, в этом был резон, просто Женя многого не понимала. Ему нужно было время. Чтобы принять случившееся и подготовиться к неизбежному – встрече с дочерью.

Григорий пытался вспомнить, когда видел ее в последний раз. Сразу после похорон погибших в пожаре? Она стояла рядом с Зимчуком, крепко держась за его палец ручонкой, и потерянно смотрела по сторонам… Или позже? Перед отъездом в город? Тогда все жили в наспех сколоченных времянках на пустынном берегу Камышовки, и не столкнуться нос к носу казалось делом невозможным, и все-таки он старался этого избежать… Лидочка с Зоиной матерью шли куда-то, и она оглянулась на Гришу… Да. Это и был самый последний раз. Взрослую дочь он бы и не узнал, и не узнавал, бывая в комплексе по делам и, скорее всего, встречаясь с ней в теплицах. Но внучка… Григорий следил за девочкой одно время. Ему клали на стол фотоотчеты… Это было до того, как в его жизни появилась Женя.

За окном тянулись холмы, мелькали перелески и небольшие одинаковые деревеньки, каких по стране тысячи. Речушки, которые машина перепрыгивала по бетонным и железным мостам, города… Они трижды останавливались перекусить и размять ноги. От долгого сидения у Григория начинала зверски ныть поясница и отекали ноги.

«Уже скоро», – билась жилка на виске. Уже скоро, а он так и не придумал, что сказать дочери, потерявшей ребенка… Какими словами сообщить ей, что она его дочь? Как ответить на естественный вопрос: почему? Почему он молчал все эти годы?

– Гриш, тебе плохо? – наклонилась к нему Женя.

– Душно, – прохрипел он. – Вить, сделай попрохладнее.

– Ты можешь объяснить, что там случилось?

Терпению Жени можно было позавидовать, но Григорий только с силой сжал ее руку:

– Подожди, Женюшка. Я все-все тебе расскажу. Позже…

* * *

Дима встречал их у поворота к усадьбе. За «фордом» майора с шоссе плавно и почти бесшумно скатился темно-синий микроавтобус «Мерседес-Спринтер», тонированные окна тускло блеснули на солнце. Пропустив хозяина усадьбы и майора с оперативниками вперед, лейтенант пристроился глотать пыль в хвосте колонны.

Дорога закончилась у ворот. Из автобуса вышел полный лысеющий человек в идеально отглаженном костюме и направился к ним. Дима наблюдал, выставив локоть в окно своей машины. Мужчина набрал код на электронном табло замка, и чугунные створки, украшенные затейливой ковкой, послушно разошлись в стороны.

Заехав за границу забора, лейтенант присвистнул от удивления. Такого он просто не ожидал. Главная дорога упиралась в засыпанную прошлогодней листвой круглую площадь, которую обнимал двухэтажный дом. Нет, он не был похож на дворец и не страдал безвкусицей, как современные постройки новых русских, но приковывал к себе внимание настолько, что Дима даже огорчился, когда, проехав по кругу, машины двинулись по одной из боковых дорожек в сторону реки и остановились возле дома поменьше, под красной черепичной крышей. Лейтенант тоже затормозил и вышел из машины, не сводя глаз с деревянного строения в тени, у самого забора.

Майор мог бы и не брать Диму с собой, но почему-то позвал, и за это участковый был ему благодарен. Не то чтобы хотелось получить компенсацию за натруженные на веслах плечи, скорее – убедиться в правоте собственной догадки. На этот раз.

Он не слышал, да и не слушал, о чем говорят с майором и оперативниками двое мужчин и молодая женщина, приехавшие на «Спринтере». Не гадал, кто из этих двоих хозяин усадьбы. Ему было все равно. Укрывшаяся в тени постройка манила к себе, как мощный магнит, но Дима старался проявить сдержанность и принялся внимательно оглядывать все вокруг. Особо смотреть было не на что, кроме выбитого стекла в одном из узких окон у входа в дом, но подойти ближе мешали столпившиеся на открытой веранде люди. Они, кажется, спорили, а потом открыли дверь и вошли в дом.

Лейтенант остался снаружи один и, воровато оглянувшись, направился к загадочной постройке, внимательно глядя себе под ноги. На половине пути остановился и присел на корточки, разглядывая смятую обертку от шоколадного батончика «Баунти». Обойдя находку, двинулся дальше по дорожке, выложенной красноватым камнем.

Широкая и высокая дверь в постройку оказалась приоткрытой, но заглянуть внутрь Дима не успел – его остановил резкий окрик:

– Михайлов, стой!

Вздрогнув от неожиданности, лейтенант замер. «Бли-ин!» – пропутешествовала в голове единственная оставшаяся мысль, остальные как ветром выдуло из головы приказом майора. Медленно повернувшись, он встретился взглядом с насупленным Шонкиным. Тот сердито покусывал ус. Позади него стояли двое из «мерседеса» и парочка оперативников. Третий, знакомый Диме капитан, присел перед брошенной на дорожку оберткой.

– Кто разрешил? – рявкнул капитан, подойдя, и оттер Диму от двери.

– Прошу, – обратился он к высокому седовласому мужчине с болезненно бледным лицом. – Только, пожалуйста, будьте осторожны и смотрите под ноги. Постарайтесь ни до чего не дотрагиваться.

– Конечно, – глухо отозвался тот и, бросив своему спутнику: «Яша, останься», потянул на себя тяжелую дверь.

* * *

В лодочный сарай хлынул дневной свет из двери. Григорий вошел внутрь, и годы, как в кино, отмотались назад на ускоренной перемотке. Сколько? Пять? Шесть? Около шести лет он не приезжал в Малинники, но здесь ничего не изменилось за это время. Почти не изменилось, но кое-что было не так, как он помнил. Брезентовый чехол на простенькую алюминиевую «Тактику» был наскоро наброшен, а не закреплен, и свисал на сторону одним концом. Над длинным дубовым верстаком, под полками, прямо по центру, торчал пустой веревочный крюк, а сам верстак оказался опустошен. Все, что на нем лежало, валялось на полу. В стороне, там, где хранились снасти и лодочный мотор, на досках пола темнели какие-то пятна. Здесь, как и в гостевом доме, определенно кто-то побывал, оставив следы поспешной попытки скрыть свое присутствие.

Григорий тяжело вздохнул и вернулся к ожидавшему его майору:

– В сарае побывали. Лодка стоит ближе к воротам, не на месте, чехол снимали, разбросан кое-какой инструмент, нет канатов.

– Спасибо, Григорий Валерьевич. Вы позволите? – Майор указал на вход в сарай.

– Конечно. Делайте свою работу, – кивнул Григорий.

Ответив, он посмотрел в сторону дома. Женя сидела на веранде – маленькая печальная фигурка. Кивком пригласив за собой Якова, Григорий направился к ней.

– Я останусь. Дело серьезное, Гриш, – качнул головой Яков.

– Ну, как знаешь, тебе виднее.

До гостевого домика было всего ничего, но Григорий будто ступил в вечность – с трудом передвигая ноги, продирался сквозь упругую стену времени обратно к настоящему. Единственному настоящему – к жене. Пришло время все рассказать, но у него не было ни слов, ни сил. Чертовски захотелось выпить, но Женя бы не позволила, да и где сейчас взять спиртное?

– Гриша! – Она вынырнула из задумчивости и вскочила с ротангового кресла. – Ну что там?

– Там тоже кто-то побывал.

– Воры?

– Не знаю. Непохоже, чтобы что-то пропало. Может, пойдем в дом?

– Нельзя. Меня просили побыть здесь, там работают полицейские.

Женя казалась напуганной. У Григория заболело в груди.

– Тогда давай посидим здесь, родная. Я тебе кое-что расскажу…

Глава 6

Секрет старой бойни

– Сы! Сы-ы! – шипел Ваня-дурачок, вцепившись обеими руками в перила Нового моста.

По подбородку текла слюна, она же пузырилась на губах. В глазах стояли слезы. Он смаргивал их и продолжал напряженно всматриваться в дорогу, смело убегавшую на противоположный берег реки. Никаких машин – ни синих, ни зеленых, ни белых. Никакого ужасного «нельзя», кроме испуганного маминого. Но он по-прежнему боялся. До слез, до икоты, до тошноты. Не разумом, но почти звериным чутьем Ваня понимал: нужно спешить. Ходить быстро-быстро, так, что потом заболят ножки и он станет хромать, как… Новый приступ страха скрутил живот.

– Сы! – отчаянно выкрикнул Ваня в блеклое небо и погрозил ему слабым кулаком.

Что-то изменилось вокруг, и он удивленно уставился на свои ноги. Топ, топ. Загребая носками кедов внутрь, они медленно шли по мосту. Ваня раскрыл рот. Разжал пальцы рук, из-за которых почти падал, отклоняясь назад все сильнее, выпрямился и вдруг широко улыбнулся.

– Гы! – сорвалось восхищенное со слюнявых губ.

Ноги не слушались ни маму, ни Ваню. Они не боялись!

Растопырив пальцы ладонями кверху и время от времени пожимая плечами, Ваня-дурачок быстро семенил через Старый поселок к сгоревшей ферме. В самом конце улицы Ленина, за перекрестком, от которого дорога уходила в сторону деревни Березняки и дальше через поля к большому шоссе, он присел на корточки и погладил сначала левый, а потом и правый кед.

Врач-дефектолог, наблюдавшая Ваню последние несколько лет, упала бы в обморок от такой осмысленности действий, но ее рядом не было, а Ваня поднялся и снова засеменил вперед. Со стороны могло показаться, что худой сутулый парень просто натер пятки, но очень спешит куда-то по хорошо знакомой дороге.

Несмотря на жару, на нем была серая спортивная куртка, рукава которой едва доставали до середины предплечий, а карманы распухли от содержимого. К тому же это содержимое было то ли мокрым, то ли жирным, и ближе к резинке с обеих сторон от расстегнутой молнии расплывались темные пятна.

Никем не замеченный, дурачок миновал остатки фермы и двинулся дальше, к старой бойне. Нырнул в заросли малины, точно в лаз, протоптанный за долгое лето, и, выбравшись к пролому, позвал: «Сы! Сы!» – что на его собственном языке означало «собака». Имен Ваня давать не умел, но эта собака была особенной, и ее звали именно Сы. Если бы он умел писать, то записал бы это слово с большой буквы.

Вокруг царила тишина. Из пролома не доносилось ни звука, ни шороха. Ваня торопливо засунул руки в карманы и выгреб объедки: кости вареной курицы с остатками жил и кожи, шкурки от колбасы, полгорбушки батона, раздавленное и размякшее яйцо всмятку…

– Сы? – позвал он снова и полез внутрь разрушенного здания.

За грудой кирпича, превратившейся в поросший мхом холм, собаки не было. В темной щели под пластами проржавевшей железной кровли никто не пищал и отвратительно пахло. Ваня сморщился, но не отступил и по плечо засунул туда длинную руку. Нащупав что-то мягкое, пушистое, потянул наружу… и с криком отполз в сторону, не замечая, как трещат и рвутся на коленях брюки. Распухшее, уродливое неподвижное тельце, покрытое рыжеватым мехом, лежало неподвижно. Маленькая мордочка скалилась острыми зубками, язык почернел, глаза затянуло мутной пленкой.

– Сы? – в ужасе позвал Ваня, но собака так и не появилась.

Тогда он скорчился возле длинной железной балки и заплакал. Горько, обиженно, размазывая по лицу слезы жирными от объедков руками.

* * *

Галина Охрипова сбилась с ног, разыскивая сына. Ведь отлучилась совсем ненадолго – до рынка добежала, и сразу обратно, а Ваня куда-то исчез. Кто-то видел, как он шел к реке, но там его не оказалось. Не было и за домами на холме, где он любил наблюдать за стрекозами. Не было ни у кого из соседей – время от времени некоторые привечали несчастного парня, угощали печеньем или пирожком.

В очередной раз обежав весь длинный двор Панелек, Галина присела на скамейку перед своим подъездом, тихие слезы застилали глаза. Женщина поникла, опустив на колени подрагивающие, шершавые от стирок дешевыми порошками руки, и вся усталость последних лет вдруг тяжело навалилась ей на плечи.

– Не могу, – прошептала она, ни к кому не обращаясь. Да и не было вокруг никого.

Вся жизнь – горькая, нескладная – пролетела в голове за считаные минуты бессилия и слабости.

В давнишнем пожаре Галя потеряла всю семью: маму, новорожденного братика, отца, который был в поле и чьих останков даже не смогли отыскать. Ее взяла к себе двоюродная отцовская сестра, немолодая и одинокая. Как Галина потом узнала – сама она почти ничего не помнила лет до пяти, – после того, как ее вытащил из огня отец Лидии, она три года не разговаривала, хотя слышала и понимала все, что ей говорили. Только иногда нападал ступор, и она часами могла смотреть в одну точку, ни на что не реагируя. Тете пришлось непросто, она не выдерживала и частенько срывалась на Галю – кричала и даже шлепала. Но к семи годам девочка оттаяла и в первый класс пошла вместе с ровесниками, в новую, только что открывшуюся в поселке школу. Училась плохо, до восьмого класса дотянула кое-как и уехала в район учиться в ПТУ, на повара. К тому времени она была такой, как все подростки, – веселой и полной надежд на прекрасное будущее, хотя время уже было непростым. Возвращаться в Малинники Галя не собиралась. Встретила в районе Николая, будущего мужа, который был на пять лет старше, и думала уехать с ним в город, но судьба распорядилась по-другому. Тяжело заболела тетя, и Галя с Николаем приехали жить в поселок. Коля нашел работу на строительстве теплиц, они поженились, и в год, когда скончалась тетя, у них родился Ванечка.

Диагноз сыну поставили не сразу, зато сразу же после того, как стало известно о дальнейшей судьбе Ванечки, муж подал на развод. Он пытался уговорить Галю отдать Ваню на попечение государства, но для нее это было невозможно, немыслимо! Сразу после развода Николай уехал, и с тех пор Галина не видела его ни разу, хотя алименты исправно приходили на почту, пока Ванечке не исполнилось восемнадцать.

Врачи, которых Галина объехала немало, определили возможную связь Ваниной патологии с глубокой детской травмой, которую она перенесла в детстве, и на всю жизнь оставили в ней чувство вины перед сыном. Она жила, стараясь отдать ему всю нерастраченную любовь своего сердца.

Сморгнув слезы, Галина вдруг увидела свои руки – натруженные, в синих набухших венах. Подняла голову, будто просыпаясь от сна, и вскочила – во двор входил Ваня. Его высокую сутулую фигуру она узнала бы и за километр, но на этот раз что-то с ней было не так. Женщина судорожно вздохнула и бросилась сыну навстречу.

Ваня шел медленно, совсем согнувшись под непривычной тяжестью. Ножки болели, особенно одна, но он старался идти ровно, чтобы не стать похожим на то чудовище, которое – он всхлипнул, но не от страха, а от совсем незнакомого чувства, раздиравшего грудь, – было во всем виновато. Конечно, он не использовал таких понятий, просто в его сознании прочно связались страх, боль и горе с тем, из-за кого он так долго не решался дойти до Сы и теперь нес в раздувшейся куртке ее холодных, неподвижных, ужасно пахнущих детей. Маленьких Сы. Трех мертвых щенков. Он не знал, зачем несет их домой, зачем вообще едва не застрял в глубокой норе, вытаскивая их одного за другим. Совсем недавно он радовался вместе с ними, играя в секретном месте, и никому бы не доверил своей маленькой тайны, а сейчас ему хотелось помощи. Хотелось рассказать обо всем маме, но он не знал как. А еще хотелось кричать и биться, как он делал обычно. Спрятаться за криком, сжать голову руками и подождать, пока все не пройдет, но тогда детки Сы могли выпасть прямо на дорогу. Он терпел и шел, поддерживая снизу куртку, и крик – громкий и полный ярости – звучал только в голове, никак не помогая его маленькому миру стать таким, как всегда.

* * *

– Дмитрий Олегович! – возмущенно вскрикнула Елизавета Борисовна Напалкова. Скорее взвизгнула, пискляво и неприятно.

Дима невольно прикрыл глаза и терпеливо повторил:

– Я настойчиво рекомендую вам принять компенсацию ущерба и извинения, Елизавета Борисовна. К тому же вчера я заметил, что ваша роза не погибла окончательно. Кажется, я видел бутон?

– И что? – капризно надула губы старушенция. – На носу сентябрь, она не успеет расцвести! Самое ему место на скамье подсудимых, варвару! Вот ты, Михайлов, хоть и вырос, а ума не нажил. Не умеешь уважить старость! Заявление забирать не стану! И в прокуратуру еще раз съездить мне не лень!

Конечно, не лень, мегера ты эдакая! Лейтенант убрал со стола руки и сжал их в кулаки.

– А хотите, он самолично засадит розами весь палисадник? – взяв себя в руки, предложил Дима. – Без всякого суда. Я мог бы его обязать это сделать, если только вы согласитесь.

Обязать лейтенант не мог, но был уверен, что несчастный не откажется.

Старушка задумалась. Густо подведенные черным глаза за толстыми стеклами очков заблестели. Губы сжались, пряча неестественно яркую помаду в черточках вертикальных морщин.

– Сам? Под моим контролем?

Дима вздрогнул, сообразив, что судебное разбирательство, возможно, не самое страшное в таком случае.

– А пусть! И розы – не абы какие, а флорибунда!

– Флори… что? – переспросил ошарашенный лейтенант.

– Флорибунда. Это сорт роз, но откуда тебе знать? Насколько я помню, по ботанике твои оценки никогда не поднимались выше тройки.

Дима холодно улыбнулся. Вредная старуха была такой всегда, даже в то время, когда еще преподавала в средней школе Малинников.

– У вас отличная память. Ну так что? Мне вызвать Геннадия Саблина, чтобы огласить ваше решение?

– Зови! Возможно, я в тебе ошиблась, Дмитрий… – Старушка помедлила и добавила: – Олегович. Верно люди говорят, ты не хуже Захара справляешься.

С этими словами она поднялась и, громко отстукивая деревянной тростью каждый шаг, направилась к выходу.

Проводив бывшую учительницу взглядом, Дима открыл свой блокнот. С прошлого четверга записей в нем существенно прибавилось. Майор Шонкин держал лейтенанта в курсе расследования, особенно после следственного эксперимента с лодкой. Царапины на досках сходен были оставлены именно ею. Преступник тащил лодку волоком до самой воды и потом умудрился поднять ее обратно. «Хотя, – Дима погрыз кончик ручки, вспоминая, – я ведь тоже смог это сделать, пусть и не без труда».

Алюминиевая лодка «Тактика-270» весила двадцать пять килограммов, судя по описанию модели в Интернете, да плюс весла. Стоя по шею в воде, задрать ее нос на полметра вверх Диме не удалось, тогда он выбрался на сходни и вытянул лодку за полукруглую ручку на носу, правильного названия которой так и не спросил. Чуть жилы не надорвал. Преступник, вероятно, был чертовски силен: переплыть реку на веслах (мотор из лодочного сарая оставался нетронутым, на нем не обнаружили отпечатков); затащить тело Ники в лес; вырыть, пусть и совсем неглубокую, могилу; снова вернуться уже против течения; поднять лодку на сходни и уволочь обратно в сарай? Да он был просто монстром!

Криминалисты нашли в гостевом доме усадьбы два набора свежих отпечатков, но в лодочном сарае остались отпечатки только одного из взломщиков. Идентифицировать их не удалось – в базе они не значились. Кроме того, в сарае присутствовали следы борьбы, на полу обнаружились пятна крови, принадлежавшей Нике Бойко. Но следствие снова зашло в тупик. Вернулось к самому началу.

Лейтенант перевернул страницу, написал: «Фламандская петля, зеленая машина. “Мазда”? Московские номера?» – и дважды подчеркнул написанное. Больше никаких зацепок для того, чтобы искать неизвестных преступников, не было.

* * *

Состояние здоровья Григория заставляло Якова волноваться, как и то, что друг наотрез отказался вернуться в Москву вместе с ним, собираясь встретиться с дочерью до отъезда. Самому Якову делать в поселке было уже нечего – никто не подозревал его клиентов, которых не было в стране во время убийства. Терзаясь тем, что так и не рассказал Гришке о том, что сообщил Стасу детали завещания, Яков решил во всем разобраться сам. Не верилось, что Станислав мог на такое решиться.

Яков позвонил ему прямо из аэропорта. По телефону голос парня звучал неуверенно. Якову показалось, что Стас пьян. Пьян в два часа дня! Велев ему немедленно явиться в офис, Яков отправился туда же.

Он был очень расстроен. Всю дорогу из Малинников, а потом полтора часа полета он безуспешно пытался убедить себя, что тревожные мысли – это просто маразм, излишняя мнительность юриста, нарушившего основное правило, разгласившего тайну завещания, но отделаться от подозрений так и не смог. Не разбирая деталей, он рассеянно провожал взглядом пейзаж, мелькающий за окном машины, и нервно постукивал пальцами по подлокотнику. Туфли привычно жали после перелета. Яков пошевелил пальцами и поймал себя на желании разуться, а потом походить босиком по траве. Удивившись, он попытался вспомнить, когда в последний раз ему такое удавалось, и не смог. Автомобиль влился в плотный поток на въезде в город.

* * *

Стаса трясло. Бросало из жара в холод. Тело ломило, из носа текло, что вынуждало его периодически шмыгать, как сопливого пацана. Не знай он, в чем причина, списал бы свое состояние на сильную простуду, может быть, даже грипп. Списал бы с радостью, но обманывать себя и дальше уже не получалось.

Он отчаянно не хотел тащиться в офис дяди Яши, но призрачная надежда на то, что удастся выпросить у сердобольного юриста немного денег, заставила его выползти из дома. Улица слепила и шумела. Прохожие разговаривали слишком громко, машины – те просто ревели, проносясь мимо, а жиденькие лучи сентябрьского солнца огнем жгли его кожу. Нацепив солнцезащитные очки и сунув руки в карманы, Стас нырнул в спасительную прохладу метро.

Как бы плохо ему ни было, но не заметить, что дядя Яша выглядит помятым и расстроенным, Стас не смог.

– Явился? – вместо приветствия услышал он.

– Пришел, – хрипло не согласился Стас.

– Очки сними, Станислав. Хочу посмотреть тебе в глаза.

Яков обошел стол и навис над Стасом, распластавшимся в кресле.

Кривясь от режущей головной боли, Стас стянул очки с носа. Рука дрожала.

– О Иисус! – выпрямился пораженный Яков.

– Я болею, дядь Яш, зачем звали?

– Вижу я твою болезнь. Как ты посмел, щенок? Зачем в Малинники поехал? Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Что? – От неожиданности Стас на секунду забыл о боли и выпрямился в кресле, пытаясь сообразить, кто мог знать о поездке в Малинники. Решив, что никто, кроме Глеба, он слабо отмахнулся: – Какие Малинники? Никуда я не ездил…

– Не ври! – рявкнул Яков. – Я тебя насквозь вижу! Ты хоть знаешь, кем была эта девочка?

– Какая девочка? – все еще пытался увильнуть Стас.

Голову сдавило, и перед глазами замелькали бледно-желтые круги. Противостоять напору разъяренного Якова было очень трудно.

– Та самая. Вероника Бойко, которой твой отец завещал комплекс в Малинниках.

– Ну и кем? – кривясь, спросил Стас. – И вообще, дядь Яш, что за допрос? Какое мне дело до какой-то исчезнувшей девчонки?

Слова опередили мысли. Как глупо!

Яков посерел лицом:

– Так ты там был, подонок!

– Да, что такого-то? Ну был, – неохотно признал Стас. Он устал сопротивляться и хотел только одного: чтобы его оставили в покое. – Хотел увидеть, кто моему папаше дороже родного сына. Но она пропала в тот день. Мы даже поговорить не успели…

– Идиот… – Яков пошатнулся и прислонился к столу. – Эта девочка – твоя племянница, дочь твоей сестры. И внучка Григория. А ты ее убил.

– Что? – вскочил Стас. – Я не… Как это убил? Кто? Не-ет, дядь Яш, я тут ни при чем!

Кабинет покачивался и расплывался в глазах, но мгновенный выброс адреналина прочистил Стасу мозги не хуже дозы.

– Ты зачем залез в усадьбу? – напирал Яков.

Сложив два и два, Стас решил, что об этом никому знать не следует. Уж в усадьбе-то их точно никто не видел!

– Не был я в усадьбе. Зашел в магазин, купил у нее бутылку воды и уехал. О чем там говорить-то было? Дура дурой. Хотел припугнуть, чтобы отказ от наследства написала, но решил, что всегда успею…

– Ах ты… идиот! Не хочешь мне правду говорить, придется с полицией объясняться. Они же выйдут на тебя рано или поздно!

– Но это правда! – От выкрика боль вернулась и стиснула лоб горящими клещами. – Я понятия не имел, что ее убили! Подумал – сбежала. Мне же лучше, нет наследника, и ладно.

– На чем сидишь? – неожиданно грубо спросил Яков.

– Герыч, – прохрипел Стас, понимая, что деваться уже некуда, и скрючился в кресле.

– Давно?

– Не. На кокс денег нет…

Впервые в жизни Стас увидел презрение в глазах человека, всегда относившегося к нему как к сыну. Он понял, что убедить Якова не получается. Вечно так – меньше всего тебе верят, когда говоришь правду.

Спину невыносимо ломило. Свет резал глаза. Он почувствовал себя зверем, загнанным в угол. Последний срок возврата долга, который назвал ему Кир, истекал через два дня. Отец куда-то уехал и не отвечал на его звонки и сообщения. Деньги кончились совсем, а попытка продать оформленный на фирму отца автомобиль окончилась провалом. У Стаса не осталось ничего, а теперь дядя Яша окончательно выбил почву из-под ног.

Кое-как ворочая мозгами, Стас сообразил, что запросто станет подозреваемым в убийстве – с таким-то мотивом, и взвыл:

– Дядя Яша! Я не убивал! Вы мне верите?

От напряжения в голове что-то щелкнуло, как лопнувший мыльный пузырь, и все вокруг окрасилось в красный…

Яков прыснул в лицо Стаса водой, но парень только застонал, не приходя в себя. Встревоженный не на шутку, Яков вышел из кабинета, на ходу бросив секретарю: «Сейчас вернусь. Отмени все встречи», и спустился на три этажа ниже, в закрытый филиал известной клиники, где трудился наркологом его хороший знакомый.

Тяжелые мысли разъедали душу. Он знал Стаса с детства, различить, когда тот врет, а когда говорит правду, мог без труда. Весь огромный опыт работы с людьми и знание человеческой психики также указывали на то, что парень не убивал Веронику. В том, что он оказался в Малинниках, была только его, Якова, вина… Просчитался, не подозревая, как низко успел скатиться Стас за последние полгода. Да и Гришка тоже хорош! Виноватыми были все, всем и расхлебывать. Кто бы ни убил девочку, отвести подозрение от Стаса будет очень непросто.

Когда Яков вместе с врачом вернулся в кабинет, Стаса там не было. Как не было и ларца с деньгами в ящике стола…

* * *

– Димочка! Ну наконец-то! – встретила его мама. – Что-то ты совсем уж долго сегодня.

– Так получилось, ма.

Дима переобулся и отправился в ванную, по пути поприветствовав отца. До скрежета зубовного хотелось встать под прохладный душ и смыть с себя пыль и пот. Если бы с такой же легкостью можно было смыть разочарование! Новый день не принес никаких подвижек в деле Ники Бойко. Жизнь поселка вошла в привычную колею, и Дима испытывал глухую тоску от того, как быстро затягиваются раны в человеческой памяти.

– Сынок, вареники с картошкой будешь? – спросила мама, когда он, посвежевший, вышел в коридор.

– Съел бы целую кастрюлю, – честно признался голодный до невозможности Дима.

– Тут звонила Галя Охрипова, – осторожно сказала мама, поставив перед ним полную миску больших, желтых от растопленного масла вареников.

– У? – с полным ртом промычал Дима.

– Просила зайти, когда будет время.

– Угу, – кивнул он.

Настроение стремительно улучшалось. Даже то, что ей опять названивали, не вызвало у него обычного раздражения.

Глава 7

Дурное семя

До пожара кладбище находилось за границей поселка, левее моста. Его так никуда и не перенесли, и теперь оно краем вползало на выгоревшие когда-то участки.

Григорий и Женя медленно шли по пыльной грунтовке мимо облезших оградок, скамеечек и однотипных железных пирамидок надгробий. Дальше, на холме, начинался частокол крестов – там были могилки еще с тех, допожарных времен. Нику похоронили рядом с Зоей и Семеном, это ему сообщил местный участковый. Григорий впечатывал в теплую пыль тяжелые шаги, думая о том, что судьба никогда не успокоится на его счет. Поддавшись внезапному порыву, он притянул к себе тонкую фигурку жены, словно пытался оградить от невидимых бед. Она напряглась и подняла голову, вытягивая наружу зажатый телами букет.

– Гриша, ты что?

– Ничего, – ответил он, но объятия не ослабил.

Казалось, что дорогу к Зоиной могиле он забыть не в состоянии, но кладбище разрослось, и в конце концов Григорий остановился, растерянно оглядываясь. На пригорке кто-то копошился между могилами.

– Постой, Женюшка, я спрошу. Думал, сами найдем, а что-то не вижу…

– Иди, – печально улыбнулась жена.

Она поддерживала его всю эту безумную неделю, выслушивала покаянные излияния и не давала окончательно провалиться в черную яму вины.

Петляя между надгробиями, Григорий двинулся к полной женщине в траурной косынке, но, не дойдя нескольких шагов, замер, пробитый навылет болью узнавания.

Это было то самое место, где похоронили жертв пожара. Тридцать девять одинаковых пирамидок… Кусты сирени и оградки, клумбы и скамеечки сделали участок неузнаваемым с первого взгляда. Услышав шаги, женщина обернулась от свежего холмика, засыпанного огромными бордовыми георгинами. В изголовье стоял деревянный крест с фотографией юной девушки, а по бокам холмика были могилы Зои и Семена Зинчук.

Григорий в упор смотрел на женщину, не в силах пошевелиться. Лида совсем не была похожа на Зою, скорее – на его мать, такую же грузную и полногрудую. Только глаза… Глаза у нее были Зоины.

– Потерялись? – просто спросила она.

– Во времени, – с трудом заставил себя ответить Григорий, тиская в руках цветы и не замечая, как шипы впиваются в кожу.

Она стряхнула землю с рук. Нежным, материнским прикосновением огладила перекладину креста, будто живую, и вздохнула.

– Лидия? – решился Григорий.

– Да. – Она нахмурилась.

– Вот, – он протянул ей цветы – восемнадцать пунцовых роз, – это для Ники.

– Вы ее знали? – удивилась женщина.

«Лидия! Это – моя дочь!» – Григория прошиб пот.

– Я знал Зою, вашу маму. И вас… в детстве.

Чтобы скрыть волнение, он повернулся к дороге и махнул Жене рукой. Она подошла и отдала ему второй букет. Григорий присел перед ухоженной могилкой Зои и положил цветы. Время перестало существовать. Исчезла недоумевающая сорокалетняя женщина, так похожая на его мать, исчезла молодая красивая Евгения. Остались только они – Григорий и Зоя.

– Здравствуй, Зоенька. Видишь, как оно все получилось… Мы с тобой переступили черту, и нет нам прощения. Но ты меня все же прости. Я не смог. Не успел. И он не смог. Прости нас обоих.

Григорий погладил глянцевый овал фотографии и повернулся к жене и дочери:

– Лидия… Семеновна. Нам бы поговорить…

После его признания между ними повисла оглушительная тишина. Григорий Стрельников смотрел в лицо чужой, измученной страшной потерей женщины и видел только глаза, покрасневшие от долгих слез, но не потерявшие внутреннего света, – глаза своей первой любви. Глаза дочери, перед которой навсегда останется виноватым.

– Не верится, – наконец смогла выговорить Лидия. – Что же вы столько лет молчали?

Григорий пожал плечами. Уж на этот вопрос ответ у него был:

– А разве я был тебе нужен?

Лидия зачем-то обвела глазами кладбище, задерживая взгляд то на крестах и надгробиях ниже по холму, то на одинаковых памятниках тем, кто погиб при пожаре, и остановилась на осыпанном цветами холмике.

– Пожалуй, что и нет, – кивнула, соглашаясь. – И прежде я в вас не нуждалась, а теперь, – она махнула рукой, – и подавно. За то, что к могилке пришли, – спасибо, а большего вам уже и не сделать. И не хочу я, чтобы в поселке кто-то знал, что мы вроде как родня. Не нужно это.

* * *

Звонок застал Григория врасплох. Они только успели попрощаться с Лидией и спускались к машине.

– Слушаю, Яша, – пропыхтел Григорий. Ему было нехорошо.

– Гриш, у нас беда.

Такого голоса у Якова он не слышал никогда, даже в девяностых, когда беды – настоящие, реальные и грозящие реальными смертями – случались с ними не раз и не два.

– Что стряслось? – выдохнул Григорий.

– Станислав…

Забравшись в салон микроавтобуса, в его кондиционированный прохладный уют, Григорий подтолкнул замолчавшего друга:

– Ну, что он еще натворил?

Зная, как Яков относится к его сыну, паниковать Григорий не спешил. Усталый, с начисто опустошенной душой после долгой беседы с Лидией, он спокойно ждал ответа.

– Стас был в Малинниках в день убийства.

– Как?

Григорий увидел в затемненном стекле отражение собственного лица: отвисшая челюсть, вытаращенные глаза.

– Я виноват. Это я, Гриша, – упавшим голосом сообщил Яков. – Я сказал ему, что ты поменял завещание в пользу девочки… Прости меня. Я не думал, что он… Но это не он! Он не убивал. Я говорил с ним. Он не мог. У него сильнейшая ломка. Он подсел на героин…

Слишком. Это было уже слишком. Принять сказанное по отдельности, разобраться и решить, кого и как наказать, – это он еще мог, но вот так, все вместе… Григорий посерел лицом и молча завалился на бок. Трубка выпала из ослабевших пальцев и кричала голосом испуганного Якова из-под сиденья. Женя вспорхнула встревоженной птицей и обняла-потащила наверх, обхватив руками и защищая от всех и вся…

Он пришел в себя в гостевом доме усадьбы. В спальне, под крышей. Рядом сидела незнакомая женщина в белом. Женя стояла у окна, залитая закатным светом, и зябко обнимала себя за плечи. Она выглядела безликим силуэтом с картины, вписанной художником в полукруглую раму.

– Что случилось? – приподнялся Григорий.

Нигде не болело, но казалось, что голова набита ватой. Серой и комковатой, с палочками и мусором, которой они с мамой когда-то утепляли окна, прокладывая пространство между рамами.

– Обморок, – мягко ответила женщина. – Внезапный скачок давления. Вам, Григорий Валерьевич, после такой операции покой и режим нужен…

– Да-да. Спасибо. Знаю. – Он отстранил теплую руку, попытавшуюся прощупать у него пульс, и позвал Женю: – Женя, мне нужен телефон. Срочно.

Она выразительно покосилась в сторону врача.

– Срочно! – повысил голос Григорий.

– Вам нельзя…

– Можно. И нужно. Вы ведь местная? – Он пристально вгляделся в лицо женщины, но не увидел знакомых черт.

– Да, я фельдшер. Больницы в Малинниках нет. Даже поликлиника и та в районе.

– Ясно. Вы не знаете телефон парнишки, участкового? Это очень важно.

– Я знаю телефон его матери. Подойдет?

– Да, спасибо.

Вернулась Женя с мобильным, и Григорий выжидающе уставился на врача.

– Что ей сказать? – спросила она.

– Пусть передаст сыну, чтобы приехал сюда. Срочно. Или даст мне его номер, я сам позвоню.

* * *

Дима посмотрел на дисплей телефона. «Номер не определен», – высветилось там под настойчивый зуммер звонка.

– Ладно, – сказал он сам себе и прогнал зеленую иконку с трубкой к краю экрана.

– Дмитрий Олегович? Стрельников говорит. Нам нужно увидеться. Это срочно.

Сказать, что от изумления у лейтенанта Михайлова отвалилась челюсть, – не сказать ничего. Он только промямлил:

– Где?

– В усадьбе. Сейчас.

Стрельников оборвал разговор, а Дима еще несколько секунд слушал тишину в трубке. Что могло понадобиться Стрельникову? Дело ведет майор Шонкин, и хозяин усадьбы, теплиц, заводов-газет-пароходов об этом прекрасно знает. Дима нахмурился и поднялся из-за стола. Какая разница? Приказано? Беги давай…

В попытке сохранить достоинство он старался не ускорять шаги по пути до дома, возле которого была припаркована машина, но что-то внутри екало от нетерпения. Какая-то жилка чувствительно подрагивала. Неспроста позвал его Стрельников, ой неспроста.

* * *

Лейтенант позвонил Шонкину под вечер. В кухне жена стряпала что-то необычайно ароматное, и майор глотал слюни перед телевизором. Но поужинать по-человечески не удалось. От новости, которую сообщил ему участковый из Малинников, Шонкин вскочил. Судя по расстроенному голосу лейтенанта, он тоже понимал, в какую историю они вляпались с признанием московского бонзы. Золотая молодежь всегда выходила сухой из воды, попутно доставляя немало головной боли работникам правоохранительных органов. И подобные подследственные могли стоить карьеры, а то и жизни…

Размышляя о том, с какого перепуга Стрельников решил сдать следствию собственного сына, майор оделся, заглянул к жене и, утянув прямо со сковороды румяную котлету, промычал:

– Буду поздно…

Дослушать гневную тираду не позволила дверь в квартиру, которая, захлопнувшись за его спиной, отрезала самую бурную середину от многострадальных ушей мужа.

* * *

Денег в тяжеленьком ларце дяди Якова оказалось неожиданно мало. Три полтинника и сотенная. С минуту Стас думал над тем, не продать ли и саму коробочку – судя по всему, она могла стоить дороже своего содержимого, – но не решился. Такого дядя Яков мог и не простить. Поставил ее на стойку администратора в фойе офисного центра и вышел на улицу. Очки почти не спасали от мучительной рези в глазах и совсем не влияли на головную боль. Она заполняла всю черепную коробку ото лба до затылка и не давала думать. Любая мысль вызывала спазм, от которого ему хотелось заорать или вцепиться кому-нибудь в морду.

Пошатываясь и натыкаясь на прохожих, Стас добрался до Сокольников, где жил Гном. У Гнома можно было взять, но то, что он толкал, было дерьмовым, совсем за гранью. Криво ухмыляясь, Стас продирался сквозь последние капли разума, проявившиеся неожиданным отвращением к себе, любимому.

– Как низко я пал, говоришь? – бормотал он, отвечая невидимому собеседнику. – А кто меня сюда затолкал? Ниже некуда? Вот послезавтра Кир покажет, что очень даже есть!

Вспомнив о Кире, Стас передернулся. Две девчонки лет по пятнадцати, стоявшие у подъезда, шустро отскочили в сторонку, как от зачумленного. Стас хрипло рассмеялся им вслед и захлебнулся от приступа боли. Терпеть больше не было сил, и он ломанулся в дверь подъезда.

Злой выговор Гнома за то, что явился сам, без звонка, Стас пропустил мимо ушей. Он молча выгреб из кармана деньги, добавил телефон и протянул низкому, скрюченному неизвестной болезнью Гному:

– На все.

Гном сграбастал и то и другое и беззвучно исчез в глубине квартиры. Откуда-то из ее теплого нутра доносилась музыка. «Шопен», – с удивлением узнал Стас, но тут же забыл об этом, потому что Гном сунул ему в карман избавление. От проблем. От боли. От страха и стыда. Нужно только потерпеть еще чуть-чуть, добраться до дома, и все будет хорошо. Он обязательно выкрутится, ведь всегда выкручивался…

Обратная дорога превратилась в ад. Стас казался себе то Маресьевым, ползущим по труднопроходимому лесу, то Христом, несущим на Голгофу свой крест. Ввалившись в тишину студии, опустился на пол возле двери. Стянул куртку и на карачках пополз к кровати. К тумбочке. К шприцу. Последняя цель в жизни оказалась чудовищно мелкой, но он уже не осознавал злой иронии этого факта. Вена благодарно приняла темную жидкость, сразу всю. Жадность тела, не выдержавшего страданий, оказалась сильнее разума и заглушила его безмолвные вопли…

* * *

Для майора было бы сюрпризом, если бы он знал, с какой легкостью получили московские коллеги ордер на арест Станислава Григорьевича Стрельникова. Препятствий просто не было. Ни звонков сверху, ни намеков на положение отца подозреваемого – ничего.

Дверь никто не открыл. На стук отреагировала пожилая соседка из квартиры напротив. Испуганно оглядев бравых бойцов, она шепотом сообщила, что «Стасик уже пару дней не показывался».

Станислав Стрельников, а вернее, его труп обнаружился на полу возле огромной кровати, со шприцем в вене и желтыми потеками вокруг оскаленного в странной гримасе рта. Видавший виды оперативник готов был поклясться, что в последний миг своей жизни подонок смеялся, пока пена не заткнула ему глотку. Он мог только надеяться, что погибший от передоза Стрельников смеялся над собой, а не над ними, разочарованно топчущими белый ламинат пола своими берцами.

Глава 8

Ваня-дурачок

– Сынок, а ты про Галю Охрипову-то забыл? Она опять звонила, – напомнила мама, когда Дима вернулся домой.

Он совсем забыл, мама была права. За всеми событиями последних дней он забывал поесть по-человечески. Где уж думать про несчастную женщину из Панелек?

– Заеду завтра с утра обязательно, – пообещал Дима.

Ночью он долго не мог уснуть. Все, что случилось, основательно выбило из колеи. Смерть стрельниковского сынка остановила следствие. Как теперь узнать, с кем именно он приезжал в Малинники? Оперативники в Москве подняли десятки его знакомств, но никого похожего пока не нашли… Ворочаясь с боку на бок, Дима думал о завтрашнем визите к Охриповым. А что, если показать парнишке машину?

С утра он зашел в здание администрации и заглянул в приоткрытую дверь приемной.

Секретарь Наташа сидела боком к входу, откинув голову на спинку кресла. Она подставила лицо солнечным лучам и закрыла глаза. Губы девушки приоткрылись в слабой полуулыбке. Недолго полюбовавшись и прогнав мысль о том, что когда-нибудь у него появится время, чтобы пригласить ее на свидание, участковый кашлянул.

Девушка вздрогнула и повернулась вместе с креслом, нацепив на лицо маску дежурного приветствия, но, увидев Диму, вдруг смущенно улыбнулась:

– Добрый день, Дмитрий Олегович! А глава с утра уехал в район…

– Он мне и не нужен, – подошел к стойке лейтенант. – Я к вам, Наташа. С просьбой.

Через пару минут из принтера выполз лист бумаги с четкой фотографией зеленой «мазды» третьей модели. Дима аккуратно убрал его в папку и, помедлив, нерешительно спросил:

– Могу я вас куда-нибудь пригласить? Вы всегда так помогаете…

«Идиот! Помогаете…» – Он вспотел от отчаяния.

– В кино? – вдруг ответила девушка. – Говорят, в районе показывают последнюю часть «Людей в черном».

«Согласилась? Она согласилась? Хочет, чтобы я свозил ее в район?» – Сердце чуть не выскочило у Димы из груди.

– С удовольствием!

Наташа давно нравилась ему. Он пошел бы с ней даже на «Смешариков», даже на пустой экран стал бы смотреть, лишь бы она сидела рядом…

– Мне пора, но я могу зайти после работы, – предложил лейтенант.

– Хорошо, – улыбнулась девушка.

* * *

Галина Сергеевна оказалась дома одна. На удивленный вопрос «где Ваня?» она отодвинула штору и указала за окно. Дима выглянул и увидел, что парень сидит на корточках возле небольшого холмика. Он выглядел очень грустным и что-то говорил – губы шевелились не переставая.

– Ваня стал разговаривать? – обернулся к Галине Дима.

– Нет, что вы. Разве что на своем языке. Но с ним действительно что-то происходит. Я потому вас и пригласила… Понимаете, несколько дней назад Ванечка принес домой трех мертвых щенков. Их никто не убивал, не подумайте. Мне кажется, они погибли от голода. Совсем маленькие… Я похоронила их там. – Она указала на холмик. – Он был в ужасном горе, плакал так, что я не могла его успокоить. Кричал. Бил себя по лицу. Все время пытался мне что-то сказать. Знаете, – Галина Сергеевна печально улыбнулась, – он у меня очень добрый, как ангел, но тут я даже испугалась. Никогда не видела, чтобы Ваня был в ярости. И еще он все время пытался показать мне фотографию Ники, ту, помните? Вот я и решила: может, вам удастся что-нибудь понять? В прошлый раз получилось ведь…

Лейтенант кивнул. Именно этого он и хотел – понять Ваню.

– Я схожу приведу его, – сказала Галина Сергеевна. – Подождите.

Ваня, кажется, обрадовался. Во всяком случае, его «здр» прозвучало достаточно оптимистично. Но, увидев изображение машины, он отшатнулся.

– Сы! – крикнул Ваня. Лицо его исказилось, он взмахнул руками и выбежал из комнаты.

Лейтенант и Галина Сергеевна успели только обменяться ошарашенными взглядами, как Ваня снова появился на пороге. В руках он держал измятый лист бумаги.

– Фотография Ники, – шепнула женщина.

– Страшно! – заявил Ваня, брызнув слюной прямо Диме в лицо, и ткнул грязным пальцем сначала в один снимок, а потом в другой. – Сы…

– Так он называет щенков, – снова зашептала Галина Сергеевна.

Парень поник, но внезапно выпрямился и зло ткнул пальцем в машину на фото, продырявив ей капот.

– Ваня, послушай меня! – попытался привлечь его внимание лейтенант.

Парень, набычившись, не сводил глаз с «мазды».

– Ва-ня, – нажал Дима.

Тот медленно перевел взгляд на него.

– На этой машине увезли Нику, да?

Ваня быстро закивал, сделал странный, неустойчивый пируэт по комнате, размахивая руками. Покачнулся, чуть не врезался в стул, согнулся, будто ему врезали под дых, и рухнул на диван.

Галина Сергеевна рванулась к сыну, но он уже поднимался, тыкая пальцем в картинки и выкрикивая свое «страшно-плохо».

– Ванечка, тебе плохо?

Дима покачал головой, а Ваня отвел в сторону руку матери.

– Ты шел к своим «сы»? – рискнул предположить лейтенант. – На ту сторону?

Ваня тоненько заскулил, имитируя щенячий писк.

– Пойдем, – сказал Дима. – Покажешь мне.

Теперь он уже не сомневался в том, что парень видел все, что произошло.

– Не волнуйтесь, – повернулся он к обеспокоенной матери, – он просто пытается нам рассказать, что случилось с Никой Бойко. Ваня видел, как ее похитили.

– Но… – Женщина выглядела совсем растерянной. – Знаете, Ванечка сильно изменился за эти дни. Мне даже кажется, что он стал… более взрослым. Я понимаю, что это невозможно, но… Смотрите сами!

Ваня не обращал на них внимания. Он был занят тем, что терпеливо и сосредоточенно пытался завязать шнурки на стоптанных кедах.

– Двадцать лет это делала я, а три дня назад он вдруг оттолкнул мою руку, потом поцеловал ее и завязал шнурки сам.

Дима покачал головой:

– Думаю, эти щенки много для него значили. Их смерть потрясла его, что-то сдвинула в сознании. Впрочем, я далек от психологии.

Ваня поднялся и пошаркал к двери. Дима двинулся следом.

У самого моста парень замедлил шаг, прошептал «нельзя», опустил голову и быстро-быстро засеменил вперед, не оглядываясь на Диму. Когда впереди показался магазин, в котором работала Ника, Ваня остановился и повернулся лицом к лейтенанту.

– Страшно, – сообщил он.

Дима торопливо достал из папки оба снимка.

– Ника, где была Ника? – указал он на ее фото.

Парень попятился к магазину и неожиданно преобразился. Он выпрямился, поднял руку к плечу, словно взялся за что-то, и пошел навстречу лейтенанту, забавно выбрасывая ноги. Дима немедленно вспомнил, что Сергей Царев и Лидия Семеновна в один голос утверждали, что у девушки с собой была небольшая сумочка, которую так и не нашли.

– Отлично, Ваня! Ты просто молодец! – похвалил он парня. – А где была машина?

Ваня нахмурился, вернулся назад, сошел с тротуара, больше похожего на обочину, и медленно побрел по дороге, издавая тихое гудение. Потом резко остановился и, сильно прихрамывая на левую ногу, бросился к Диме. Схватил его за руку и потянул к дороге. Тут же бросил Диму, забежал с другой стороны и снова принялся тянуть – уже за другую руку – с криком «нельзя!».

Потрясенный, лейтенант спросил:

– Ты хотел ему помешать? Человеку из зеленой машины?

Ваня закивал:

– Нельзя! Плохо-плохо!

– А что случилось потом? Вот ты тянешь Нику туда, – лейтенант указал на обочину, – а он – туда. Что сделал плохой человек?

Ваня проковылял два хромающих шага и несильно ударил Диму в солнечное сплетение. Рука инстинктивно поднялась, чтобы поставить блок, но Дима удержался. Ваня попятился и сел в кусты.

– Ты упал? А Ника? Что стало с Никой?

Парень опустил голову и печально повернулся к мосту.

– Он увез ее?

– Страшно! – подтвердил Ваня.

– Ты боялся переходить мост, потому что плохой человек сделал тебе больно? – Дима взял парня за руку, помогая подняться. – Думаешь, твои щенки, сы, умерли из-за тебя?

– Не-не-не, – замотал головой Ваня и ударил себя по щеке, а потом захромал, описывая широкий круг.

– Из-за него? Из-за хромого человека на зеленой машине?

Ваня кивнул. Дима боялся ошибиться, но ему на миг показалось, что в глазах парня мелькнули искорки ненависти.

«Скорее всего он недалек от истины. Где бы ни пряталась сука со щенками, многодневная суета поисков могла спугнуть ее, и она оставила щенков. Если бы парнишка не боялся, добрался бы до них сразу, может, и успел бы спасти. Если бы еще догадался…» – подумал Дима.

– Спасибо, Вань. Пойдем домой. Мама волнуется.

– Мам? – спросил Ваня, но не двинулся с места, напряженно глядя на лейтенанта.

Дима вздохнул:

– Я его найду. Найду и накажу, обещаю. Сделаю плохо и страшно.

Ваня растянул губы в слюнявой улыбке, а потом повернулся и бодро пошлепал обратно к Панелькам.

* * *

Майор отправил московским коллегам дополнение к ориентировке. Теперь, кроме зеленой «мазды» третьей модели, там фигурировала хромота разыскиваемого преступника. Делиться с москвичами источником этой информации он не стал. Методы Михайлова были слишком сомнительными даже для него, а другие могли просто не понять таких способов ведения дела. И тем не менее Шонкин в молодом участковом больше не сомневался, подумывая, как бы переманить его к себе в район. Он и сообщил лейтенанту, что криминалисты не нашли совпадений в отпечатках пальцев на месте преступления в лодочном сарае с отпечатками погибшего Станислава Стрельникова.

* * *

Закончив разговор с Шонкиным, Дима надолго задумался. Выходило, что сынок хозяина теплиц не убивал Нику Бойко, хотя следы его присутствия в гостевом доме усадьбы вроде бы говорили об обратном. «Интересно, – задался он вопросом, – а знает ли Григорий Стрельников о том, что его сын не убийца?» Назвать парня невиновным Дима не смог даже в мыслях. Что же там произошло, в этом проклятом сарае, и почему убили девушку? Не верилось, что Ника стала случайной жертвой залетных московских наркоманов, избалованных вседозволенностью.

Бросив короткий взгляд на дверь в коридор, как будто на белой краске могли чудесным образом проявиться ответы на мучившие его вопросы, он выдохнул и решительно набрал номер Григория Стрельникова.

Бизнесмен ответил практически сразу, не оставив Диме ни малейшего шанса передумать:

– Слушаю вас, Дмитрий Олегович.

Подумав, что хорошая память на имена наверняка помогла Стрельникову достичь того, чего он достиг в жизни, Дима сообщил ему последнюю новость о сыне.

– Я в курсе, – сухо отреагировал Стрельников, – но все равно спасибо.

Лейтенанту очень хотелось спросить, почему Стас оказался в Малинниках, но Стрельников еще раз поблагодарил его и отключился. Ни повода, ни полномочий для другого звонка у Дмитрия не было, и он с сожалением вздохнул. Впрочем, бизнесмена даже не было в стране, когда произошло убийство, вряд ли он знал, куда в тот день отправился его непутевый сын. Однако сидеть и спокойно ждать, пока московские коллеги безуспешно разыскивают преступника, Дима не мог. Сейчас ему казалось, что ответ кроется здесь, в Малинниках, и найти этот ответ может только он сам.

* * *

Роман Поклонников шинковал капусту на засолку. В маленькой кухне было душно, несмотря на распахнутое настежь окно. По спине Романа сползали струйки пота, противно щекоча кожу. Оборчатый передник жены едва прикрывал край синих семейных трусов, к босым ногам то и дело прилипала жесткая капустная стружка, слетавшая на пол с разделочной доски. Роман орудовал длинным ножом со странным удовольствием. Пряный запах щекотал ноздри, из комнаты доносился звонкий голосок сына и тихий, воркующий – жены.

Примирение стоило Роману больших усилий. Нет, Света его не простила. Пока не простила, но он знал, что выиграл эту битву за свою семью, ведь то, что жена осталась, было для него самым ярким свидетельством ее любви. «Время, сынок, – сказала ему по телефону мама. – Дай ей время, и все наладится. Если, конечно, ты больше не станешь гулять кобелиной». Гулять? Сейчас глупый и совершенно ненужный секс с Виолеттой казался Роману непонятным умопомрачением. Но оправдывать себя он не собирался. После того как едва не потерял то, что действительно любил, что-то в голове со щелчком встало на место. Жена и маленький сын – вот что отныне составляло его маленькую вселенную. А остальное хотелось забыть, как страшный сон.

Звонок в дверь не заставил его прерваться. Острый нож продолжил с хрустом входить в обкромсанный бок бледного кочана, оставляя за собой стопочку узких капустных лент.

– Рома, это к тебе, – заглянула в кухню жена.

Он оглянулся через плечо, и рука с ножом замерла. На побледневшем лице Светланы отражался неподдельный испуг.

* * *

Решение обратиться к Поклонникову вызвало у лейтенанта жаркий спор с самим собой. «Совесть у тебя есть? – вопрошал внутренний голос. – При чем здесь совесть? – пытался отбиться другой, более хладнокровный. – Из-за тебя человека весь поселок проклинал, за решетку засадили!»

– Задержали только, – возразил лейтенант вслух и осекся, заметив удивленный взгляд мамы.

– Прости, ма, это я не тебе, – пробормотал Дима и чуть ли не бегом ретировался из кухни.

В том, что Роман не встретит его с распростертыми объятиями, Дима не сомневался, но его собственные чувства, как и чувства несчастного Поклонникова, имели куда меньший вес по сравнению с чувствами родителей Ники, таявших от горя в соседней с физруком квартире. Так что, наплевав на сомнения в этичности своего визита, Дима отправился в Панельки.

Дверь открыла жена Романа.

– Вы? – прошептала она и замерла, уронив руки.

– Простите, – стушевался лейтенант, – Роман дома?

Молодая женщина кивнула и попятилась, позволяя Диме пройти в прихожую, а сама толкнула кухонную дверь плечом, навалилась всем весом, будто ей стало трудно удерживать равновесие, и на минуту исчезла за ней.

Поклонников выскочил в коридор, и участковый сделал шаг назад. В поясницу впилось ребро высокой тумбы, занимавшей угол крохотной прихожей.

Босой, в нелепом переднике с торчащими из-под него мускулистыми волосатыми ногами, с перекошенным от ярости лицом и ножом, хищно нацеленным куда-то в область Диминого горла, Роман был страшен. И смешон.

В следующий миг лейтенант увидел, что рука Романа дрожит, на покрасневшем лице трясутся губы и он пытается, но никак не может выговорить что-то. Скорее всего, гневное и оскорбительное.

– Вон! – наконец сорвалось с губ Поклонникова. – Из моего дома – вон! Из нашей жизни!

Дима понимал Романа и в какой-то мере даже ему сочувствовал, но только грустно покачал головой.

– Не могу. Я пришел потому, что здесь никто, кроме вас, не разбирается в альпинизме. Мне нужна помощь, Роман. Вы ведь хотите, чтобы убийца Ники был найден?

– При чем здесь… – почти выкрикнул Поклонников, продолжая угрожающе направлять нож в сторону участкового. – Идите вы со своими вопросами! С меня хватит!

– Роман, Ника была вашей ученицей. Ее родители – ваши соседи. Вам с ними по одной лестнице ходить, зная, что могли помочь и не стали…

– Я сказал, уходи, – внезапно перешел на ты физрук, опуская руку с ножом. – Не могу тебя видеть…

– Хорошо, – согласился Дима, но с места не сдвинулся, просто не мог уйти.

Оказалось, что он пришел к Поклонникову не только за информацией. А может быть, и не столько за ней. Он смотрел в опустошенное схлынувшим гневом лицо Романа и пытался подобрать слова к внезапно охватившему его чувству вины.

– Я хочу… хотел извиниться. – Продолжение застряло в горле. Дима потер взмокшую от жары шею и тоже перешел на ты: – Знаешь, Роман, от ошибок не застрахован никто.

Поклонников дернулся, но лейтенант не дал его гневу взорваться снова.

– Главное – признать ошибку и исправить, если это возможно. Я поторопился с выводами, едва не сломал тебе жизнь и даже не задумывался о том, что сделал, до этого момента. Если найдешь в себе силы – прости! Но искать убийцу я не перестану, и твоя помощь нужна не мне лично. Она нужна, чтобы этот мерзавец получил то, что заслуживает. Чтобы больше никто не пострадал от его рук. Чтобы твоя жертва, в конце концов, не оказалась напрасной.

Дима замолчал, продолжая в упор смотреть на Поклонникова. Тот тоже молчал. С лица схлынули краски, стали видны синяки под глазами.

– Мне твои извинения не требуются, – упрямо мотнул головой он. – Если бы не Ника… Чего ты хочешь?

– Подозреваемый заметно хромает. Среди улик мы нашли веревку, связанную вот таким узлом, – лейтенант достал из кармана брюк свернутый вчетверо лист бумаги с рисунком фламандской петли и протянул его Роману. – Я все еще думаю, что убийца как-то связан с альпинизмом.

Роман развернул немного помятый лист и несколько секунд не отрывал взгляда от картинки. Потом ошарашенно уставился на участкового.

– Так это из-за него? Из-за узла меня чуть не посадили? Из-за простой «восьмерки»?

Дима с трудом удержался, чтобы не развести руками, и продолжил говорить, чтобы не позволить Поклонникову снова разъяриться:

– Ты ведь занимался альпинизмом? У тебя же есть друзья, знакомства, сообщества какие-то ваши… Нужно как-то узнать: кто из вашей среды получал серьезные травмы в горах в последние несколько лет?

– Издеваешься? – поднял голову Роман. – Ты хоть знаешь, сколько народа ходит в горы в нашей стране?

– А мне не нужны альпинисты со всей страны. Наш подозреваемый – москвич.

– Звучит как полный бред.

– Знаю, – вздохнул Дима. – Ты поможешь?

Роман пожал голыми плечами. Аппликация большой ромашки на груди передника шевельнула лепестками.

– Я поспрашиваю. Но это все равно бред.

– Спасибо! Звони в любое время, телефон запиши.

– Вон на тумбочке ручка. Сам запиши, – отозвался Роман и вернул измятую картинку.

Лейтенант торопливо черкнул на ней номер мобильного.

Глава 9

Отцы и дети

Август заканчивался, а жара все не отступала. Михайлов-старший, отдуваясь, нырнул в спасительную прохладу подъезда и медленно поднимался к дверям своей квартиры, пытаясь выудить из глубокого кармана ключи. От духоты закружилась голова и он, плюнув, потянулся к кнопочке звонка, надеясь, что жена окажется дома. К его удивлению, дверь открыл Димка.

– О! – удивился Олег Васильевич, проходя в прихожую. – А ты чего не на работе?

– Да вот пообедать заскочил.

– Дело хорошее, – пробормотал Олег, просовывая ноги в растоптанные домашние шлепанцы. – А чего кислый такой?

Вид у сына был действительно неважнецкий, он хмурился и покусывал нижнюю губу, как если бы прокручивал в голове одну и ту же навязчивую мысль. Что, впрочем, Олега не удивляло – Димка совершенно зациклился на поисках виновного в смерти Лидиной дочки.

– Понимаешь, па, – Димка поплелся следом за отцом в кухню, – я никак не могу взять в толк, что связывало Стаса Стрельникова с Никой. Его отец молчит, но мне сорока на хвосте принесла, что он встречался с Лидией Семеновной.

– А почему ты у Лидии-то не спросишь? – повернулся к Димке отец.

– Не знаю. Она сейчас не очень разговорчивая…

– Хотел бы я тебе помочь, да не знаю, смогу ли? Когда-то давно, до пожара еще и до того, как я в Малинники приехал, Гришка Стрельников «ходил» с матерью Лидии, Зоей. Вот только она не за него замуж пошла, а потом и погибла…

Михайлов-старший замолчал, потирая культю. Память всколыхнулась воспоминанием: Гришка соскакивает с подножки рафика и топает к своей калитке, а из окна соседнего, директорского, дома слышно, как бубнит телевизор, и за розовой занавеской мелькает тень хозяина.

– Знаешь что? – очнулся Олег Васильевич. – Ты у Копылова спроси. Они с Григорием соседями жили. Может, он что-то подскажет?

* * *

Деда Антона лейтенант нашел во дворе Панелек. Тот сидел в чахлой тени побуревшего от жары тополя и суровой ниткой зашивал прореху в старом, выгоревшем до желтизны брезентовом рюкзаке. Услышав шаги, Копылов сдвинул на нос очки с толстыми линзами и прищурился, разглядывая Диму.

– Здравствуйте, дед Антон, – кивнул Дима.

– И тебе не хворать, – буркнул старик.

– Я к вам…

– Вот радость-то, – Копылов кисло усмехнулся. – Садись, чего стоишь над душой? Только свет застишь.

Дима опустился на скрипнувшую скамейку рядом со стариком. Туда, где на ней еще оставалось место, тень не дотягивалась. Нагретые доски обожгли кожу сквозь тонкую ткань брюк, и лейтенант невольно привстал, охнув. Старик снова ухмыльнулся и снова принялся за шитье.

– Дед Антон, вы же до пожара Григория Стрельникова хорошо знали?

– Ну, – неохотно отозвался Копылов.

– Скажите, что может связывать его с Лидией Семеновной?

Лейтенант не особенно надеялся на то, что от беседы со стариком будет какой-то толк. Копылов был себе на уме, да и не любил ворошить прошлое. «А кто бы любил на его месте?» – успел подумать Дима до того, как рюкзак съехал с тощих коленей собеседника и шлепнулся в теплую пыль под ногами.

– Тебе что за дело? – неожиданно вскинулся Копылов.

Удивленный такой реакцией, Дима подобрался, как почуявшая зайца борзая.

– Я пытаюсь понять, почему сын Григория Стрельникова приезжал в Малинники и почему в усадьбе оказалась именно Ника, а не кто-то другой.

Старик нахмурился, вглядываясь Диме в лицо. Лейтенант видел, что он сосредоточенно о чем-то размышляет.

– Гришка без памяти любил Лидину мать, – ответил наконец Копылов и потянулся за рюкзаком.

– Это я знаю, отец сказал.

– А то, что Лидия – Гришкина дочь, он тебе не сказал? – ядовито поинтересовался Копылов. – Тогда, в пожар, я их с бабкой вывез, потому что Гришка просил-умолял. Сам-то он Зою, мать Лидину, побежал спасать, как и муж ее, Семен. Да не успели оба.

До Димы не сразу дошел смысл сказанного.

– Выходит, Вероника Бойко – внучка Григория Стрельникова?

– Была внучкой, – нахмурился дед Антон. – Да только ни Лидия, ни ее девочка о том знать не знали.

– А вы? Почему молчали до сих пор? – возмутился Дима.

– Не спрашивал никто, вот и молчал, – отрезал Копылов. – Все у тебя? Иди тогда, мне дело делать надо.

* * *

Дозвониться до Григория Стрельникова Дима не смог, но майор дал ему телефон толстячка-адвоката, и тот сразу же взял трубку.

Уже через три минуты лейтенант сложил в голове ясную картину появления Стаса Стрельникова в поселке, несмотря на то что адвокат его отца не ответил прямо ни на один вопрос. Но это и не требовалось. Вот только новая информация ни на шаг не приблизила Диму к убийце. «Мотив у Стрельникова-младшего был, еще и какой! – размышлял он. – Но к убийству Ники он непричастен. Во всяком случае, прямо – непричастен. А значит, убийца имел собственный мотив, который оказался весомее, чем у Стаса».

От ощущения того, что он близок к разгадке, перехватило дух. «Нужно ехать в Москву! – неожиданно решил Дима. – Все ответы – там!»

Почему в Москву? Лейтенант вспомнил, что все в этом деле то и дело упиралось в события далекого прошлого. Словно все судьбы так или иначе коснувшихся гибели Ники Бойко людей были переплетены между собой, связаны прочными, фламандскими узлами. Чем Станислав Стрельников отличался от остальных? В его жизни тоже существовало прошлое, и если среди его друзей настоящего убийцу не нашли, может, он прячется в прошлом?

* * *

Кабинет адвоката наводил на невольные мысли о финансовом благополучии хозяина. В Москве уже понемногу хозяйничала осень, и широкое окно заливало дождем, размывая вид на Москву-реку. Дима отказался разместиться в роскошном кожаном кресле, предпочтя ему обычный стул, и переводил взгляд с одного собеседника на другого. Сорок лет разницы в возрасте делало их почти стариками. Динозаврами. Такими же опасными и… уходящими во тьму эпох.

Разговор был почти закончен, но лейтенанту казалось, что он по-прежнему что-то упускает. Григорий Стрельников, под внимательным взглядом своего адвоката, рассказал о первом браке, о том, что развелся, когда Стасу было восемь лет, и до самого возвращения сына из-за границы тесного контакта с ним не поддерживал – не позволяла бывшая жена. Так что о детских годах Стаса он знал немного. После смерти матери Стас перебрался в купленную отцом студию в центре (ту самую, где его и нашли), а квартиру матери в Сокольниках продал и быстро промотал деньги. По словам Стрельникова-старшего, тесной дружбы сын ни с кем не водил, а если такое и было, то отец ничего об этом не знал.

Дима вздохнул – эту информацию подтверждали усилия московских коллег. Следователи пустили в разработку многочисленные связи Стаса, но все они оказались пустышками.

– Вы можете дать мне прежний адрес Станислава? – спросил лейтенант.

– Да, – односложно ответил Стрельников, кивнув лысоватому адвокату.

Тот быстро записал адрес на квадратном бежевом бланке с логотипом нотариальной конторы и подвинул по столу к Диме.

– Спасибо, – поднялся он и в одиночестве направился к выходу.

Провожать его не стали. Лейтенанта этот факт только порадовал. Стрельников выглядел плохо – бледный, с темными кругами вокруг глаз, а адвокат, отчего-то напомнивший Диме пожилого, но задиристого и важного бойцового петуха, был ему просто неприятен. Дима хмыкнул, ступая в сверкающий хромом лифт офисного здания: осуждать его, наверное, не стоило. Работа такая.

* * *

Старая школа, одна на три квартала, сверкала новыми окнами в белоснежных пластиковых рамах. Лейтенант сунулся было с парадного входа, но тот оказался закрыт. Покрутив головой и вспомнив, что до первого сентября еще несколько дней, Дима обнаружил оживление возле пристроенного к школе спортзала. Стайка подростков о чем-то шумно препиралась на желтом ковре листвы, опавшей с высокой березы.

– Ребят, а как в школу попасть? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Вон дверь открыта, видите? – махнул рукой тощий паренек в оранжевой толстовке.

Дима шел по длинному коридору, который насквозь пробивал свет из новых окон, и губы дрогнули в невольной улыбке. Не до конца выветрившийся после летнего ремонта запах свежей краски, этот теплый, почти сентябрьский свет, распахнутые двери в тишину школьных кабинетов на минуту вернули ему ощущения детства.

– Молодой человек, вы кого-то ищете? – догнало его со спины.

– Ищу, – обернулся лейтенант, подумав, как метко попал вопрос в самую суть того, зачем он здесь оказался.

– И кого же?

К нему подходила крохотная, словно Дюймовочка, немолодая женщина с очень короткой стрижкой. Карие глаза строго и оценивающе смотрели сквозь линзы огромных очков.

– Я ищу человека, который мог учиться в вашей школе лет двенадцать-тринадцать назад, – мгновенно отреагировал Дима, опознав в собеседнице учителя. Кем еще могла быть женщина с такой безукоризненной дикцией?

– Очень странное желание. – В глазах и голосе женщины мелькнула подозрительность.

– Простите, я не представился, – исправил оплошность он и достал удостоверение.

– Понимаете, Дмитрий Олегович, Татьяна Викторовна уже на пенсии, а я в этом классе уроков не вела, так что помочь вам не могу, – со вздохом сообщила ему новая знакомая полчаса спустя.

Крохотная женщина оказалась не кем иным, как директором школы, в которой действительно учился когда-то Станислав Стрельников, и даже сумела найти в архиве его личное дело.

– А вы не знаете, как мне ее найти?

– Конечно, знаю. Татьяна Викторовна – заслуженный учитель, мы совсем недавно поздравляли ее с семидесятилетием. Я дам вам адрес и телефон, раз так нужно.

– Очень нужно, спасибо вам, – искренне поблагодарил Дима.

* * *

Петляя в зеленых дворах непомпезной пятиэтажной столицы по дороге к дому бывшей классной Стаса, Дима думал о той легкости, с которой все складывалось. Не значит ли это, что впереди ждет очередной тупик?

Идти оказалось совсем недалеко. За типовой железной дверью было слышно, как в ответ на мелодию звонка кто-то завозился, потом глухо спросили:

– Кто там?

– Татьяна Викторовна Сомина дома? Это из полиции.

В квартире помолчали, потом заскрежетал замок и дверь открылась.

– Я – Сомина.

Дима вздрогнул. Учительница Стаса сидела в инвалидном кресле.

* * *

– Стасика помню отлично!

В отличие от тела, голова у Татьяны Викторовны работала на все сто и с памятью был полный порядок.

– Вот, – протянула она Диме фотографию, – это выпускной класс. Вот – Стасик. Видите, какой красавчик? И большой умница. Медалист!

О своем ученике женщина говорила с неподдельной гордостью.

– А с кем из класса он дружил, вы не помните?

Татьяна Викторовна покачала головой:

– Ни с кем особенно. Он все с мальчиком из параллельного «Б» класса вместе ходил. Не помню, как его звали. У нас два иностранных языка в школе – английский и немецкий. Как раз «Б» был «немецким» классом, а я учитель английского. Они и жили, кажется, в одном доме, если я ничего не путаю. А что случилось? Почему Стасиком полиция интересуется? Он ведь за границу уехал, кажется?

Дима стушевался. Сказать ей правду, что Стас погиб от передозировки, казалось совсем немыслимым. На ходу сочинив небылицу, он наплел что-то про друга, который пытается его разыскать, и – вы же никому не скажете, что я пользуюсь служебным положением? – он согласился помочь…

Успокоенная, бывшая учительница, ловко управляясь с громоздким креслом, заставила Диму выпить чашку чая с печеньем и все рассказывала, каким умным и талантливым был один из лучших ее учеников…

Узнать у директора школы, кто из «Б» класса был прописан в том же доме, что и Стас Стрельников, оказалось делом пяти минут. Теперь у лейтенанта было два имени: Глеб Свиридов и Антон Лапушкин. Дима почти не сомневался: один из этих двоих и есть тот самый хромой водитель зеленой «мазды». Вечером ему в гостиницу дозвонился Роман, и сомнений больше не осталось.

– Я, кажется, нашел того, кого ты хотел, – без приветствий начал он. – Два года назад случился инцидент при восхождении на пик Коммунизма. Оборвалась страховка, и двое альпинистов сорвались. Оба – профессионалы, москвичи. Выжил только один, но остался калекой. Его имя Глеб Свиридов. Говорят, что сильно опустился, сменил адрес и уже с год его никто не видел.

Дима медленно выдохнул, пытаясь унять зачастившее сердце:

– Спасибо, Роман. Спасибо тебе!

– Угу, – промычал физрук. – Удачи.

* * *

Майор Шонкин выслушал лейтенанта молча. Дождавшись, пока тот закончит свой возбужденный (а говорить спокойно не получилось) монолог, велел сидеть и ждать, а потом звонок просто прервался.

Сидеть? Лейтенант вскочил и заметался по номеру. В голову лезли самые невероятные предположения о том, куда и как может скрыться Глеб Свиридов, пока майор связывается с Москвой и решает вопрос о задержании подозреваемого. Нет, Дима отлично знал, какова процедура, но сидеть спокойно у него просто физически не получалось. Сколько времени может уйти на проверку? День? Неделя? Да он с ума сойдет за это время…

С ним связались только на следующий день. Незнакомый майор юстиции предложил подъехать в Следственный комитет…

Глава 10

Падение

В то утро он поздно проснулся. Голова трещала с похмелья, но Глебу это даже нравилось. После того как до него дошли слухи о гибели Стаса, жизнь окончательно лишилась надежд, и Глеб занялся саморазрушением по полной. Доковыляв до раковины в ванной, он напился прямо из-под крана, а потом сунулся под холодную струю затылком, который нещадно ломило. В висках репетировал ансамбль юных барабанщиков, но это уже почти не мешало ему жить. Нужно было только добраться до ближайшего магазина.

Не заморачиваясь подбором гардероба, Глеб натянул покрытые подсохшей грязью кроссовки, влез в ветровку, выудил из кармана смятые бумажные купюры и, пошатываясь, пересчитал их. Он пил каждый день, почти перестал есть и на улицу выползал только за новой порцией дешевого пойла. Собутыльников у него не было – на остатках былого достоинства он пьянчуг на дух не переносил. Ведь он – не опустившаяся скотина, а человек, пострадавший от вопиющей несправедливости судьбы!

Крепкий организм сдаваться не спешил, и взлелеянная им одинокая смерть почти в пустой квартире все не наступала. Каждое утро он удивлялся тому, что все еще жив, и каждый вечер изливал пьяные слезы перед постером к фильму «Эверест», который закрывал около метра драных обоев на стене комнаты. Но стоило немного протрезветь, и перед глазами возникала девчонка в голубом сарафане. Он ненавидел себя за неспособность о ней забыть. Ненавидел и ее, ненавидел до такой степени, что казалось: появись она вдруг воочию, и он непременно убил бы опять! Алкоголь позволял ненадолго забыться, а потом все повторялось сначала, мучительно четко прокручивая в памяти события той злополучной ночи.

* * *

В половине шестого Глеб принялся трясти бесчувственного Стаса, но тот не просыпался. Наркота и виски вырубили его окончательно. Плюнув, Глеб вышел из дома и в раздумье остановился возле машины. Хотелось побыстрее закончить с этой мутной историей и уехать домой. Он бы уехал прямо сейчас, бросив здесь одуревшего Стаса – вот же дебил! – если бы не деньги, которые тот пообещал. Деньги, которые могут вернуть прежнюю жизнь. Глеб снова плюнул под ноги и нетвердой походкой направился к машине. На такой жарище развезло и его, но встретить здесь гибэдэдэшников он не боялся, в такой глуши они, как правило, не водятся. В его голове созрел простой и гениальный план: он сам привезет сюда девчонку, а когда Стас очухается – поговорит с ней. Ведь выцепить ее из дома наверняка будет сложнее, чем подобрать по дороге с работы, как они планировали раньше.

Все удалось бы ему без шума, если бы не этот долговязый придурок! Проехав мимо магазина, Глеб увидел девчонку, которая возилась с амбарным замком. Он развернулся и подкатил как раз тогда, когда она, перекинув через плечо ремешок маленькой сумочки, направилась в сторону моста.

Выскочив из машины, он окликнул:

– Вероника!

Девчонка оглянулась с недоумением на лице.

– Постой! – Он догнал ее, припадая на больную ногу, и прихватил за локоть. – Я – на ту сторону. Давай подвезу!

– Не надо меня подвозить, – с неожиданной силой вырвала она руку.

– Да давай же ты! – рассердился Глеб и схватил снова, теперь уже покрепче.

И тут появился белобрысый парень с рожей клинического идиота. Откуда он вынырнул, Глеб так и не понял.

– Э-э! – закричал он, тряся головой, как припадочный. – Нейзя! – И потащил девчонку на себя за другую руку.

В другое время Глеб счел бы ситуацию смешной, но не теперь. Не приведи боже на улице появится кто-нибудь еще, и тогда пропало дело. Он неловко – мешала занятая рука – размахнулся и засадил парню под дых. Тот мгновенно выпустил Веронику и повалился в кусты, которые скрывали какую-то канаву. Только кеды мелькнули.

Девчонка дернулась и заорала. Пришлось треснуть и ее, но тут Глеб перестарался. Она хэкнула и стала оседать на землю. Затолкав ее на заднее сиденье машины, Глеб тронулся с места и расхохотался – ну, полный же пипец!

На подъезде к мосту он оглянулся. Волосы закрывали девчонке лицо, одна рука свешивалась с сиденья и покачивалась на неровностях дороги. «А так даже лучше! – подумал Глеб. – И никто ее не увидит, и она шуметь не будет».

Подъехав к деревянной постройке в глубине участка, он сшиб замок монтировкой и заглянул внутрь – идеально! Ори не ори – не доорешься. Решив, что, когда она очухается, в себя придет и Стас, Глеб отволок Веронику в сарай и положил в затянутую брезентовым чехлом лодку.

После «геройской» вылазки ему остро захотелось добавить, тем более что адреналин отчасти смыл опьянение и в мозгу зашевелились неприятные мысли. «Ты куда влез, Глеб? Это уже похоже на уголовку…» Обойдя спящего в прежней позе Стаса, он налил себе полный стакан и махнул его в два больших глотка, заглушая ненужные вопросы. Впереди маячили деньги на операцию, и он готов был пойти на что угодно, чтобы их получить. Чтобы повернуть время вспять и уйти в горы.

Сколько раз он жалел, что его нашли тогда и спустили вниз! С какой страстью ненавидел врачей, подаривших видимость жизни! Разве это была жизнь? Лучше бы он умер тогда в горах. Остался там навсегда! Он снова налил себе и снова выпил. «Ничего, посидит в сарае, не облезет. Сговорчивее будет», – подумал о девчонке.

Стас продолжал спать. Глебу стало скучно. Он вышел наружу в надвигающиеся сумерки. Откуда-то потянуло прохладой. Заквакали лягушки. Внезапно их мирный концерт прервали приглушенные крики и стук в дверь.

– Очухалась!

Глеб поковылял к сараю. Намерения у него были самые мирные – успокоить ее. Возможно, даже привести в дом, угостить пивом. Там еще оставалась пара нетронутых банок. Но едва он открыл дверь, как получил сильнейший удар по голове прямо на пороге.

– Ах, б…! – заревел он от обиды и боли, наваливаясь на дверь спиной, чтобы Вероника не смогла выскочить наружу.

В полутьме она стояла напротив с чем-то похожим на черенок от лопаты в руках. Глаза – в пол-лица от страха.

– Дура! – прошипел Глеб и одним движением вывернул палку из ее рук, но она сдаваться не собиралась – отскочила и неумело замахала руками, как курица, пытающаяся взлететь.

Внезапно его скрутил приступ ярости. Сейчас он просто ненавидел Стаса, храпящего в доме, эту чокнутую в дурацком коротком платье, ноющую боль в ноге и полную беспросветной тоски жизнь. Глеб боком придвинулся ближе, опираясь на здоровую ногу и намереваясь поймать эти бестолково мечущиеся руки. Одна из них мазнула по щеке и оставила горящий след царапины.

– Да, б… успокойся!

Глеб скрутил ее, прижал к себе спиной. Перекрещенные спереди руки крепко схватил за запястья, дыша ей в затылок. И тогда она извернулась и со всей дури лягнула его в травмированное колено! Мир взорвался ослепительной вспышкой боли. Совсем озверев, он повалил Веронику на пол и пару раз крепко приложил кулаком по лицу. Она замычала, но дергаться не перестала. Глеб придавливал ее к полу своим весом, ловил руки, прижимал ноги… На него накатило острое желание трахнуть ее прямо так, на полу, не раздевая. В этом не было ничего сексуального – это было звериное, яростное стремление подавить, сломать сопротивление, подчинить себе…

Она выла, извивалась и ерзала под ним, пыталась укусить за лицо. Пару раз ударив, одной рукой он прижал к полу ее руки, закинув их за голову, другой – немного придавил тощую шею, чтобы ограничить доступ кислорода и пригасить невероятно буйный темперамент. Она конвульсивно задергалась под ним, что-то хрипя.

– Да-вай, да-вай, милая! Я догоню… – задыхаясь, выпалил Глеб.

Выпитое сделало процесс почти бесконечным. Наконец он закончил, охнул, тяжело навалился на распростертую под ним Веронику, расслабившись и рефлекторно подергиваясь. Она не пошевелилась. Не издала ни стона, ни всхлипа.

– Ну, – пьяно и удовлетворенно прошептал Глеб, – угомонилась?

Она не ответила. На него накатила добродушная лень.

– Ладно, не злись. Вставай. Пойдем выпьем.

Вероника не пошевелилась, не свела ноги, не одернула мерцающее во мраке платье.

– Э! – еще не осознавая беды, толкнул ее Глеб. – Ты чего?

Тело покачнулось и замерло. Мгновенно протрезвев, он приложил к тонкой шее пальцы. Частый пульс бился только в них. Вероника была мертва.

Скорее машинально, чем осознанно, Глеб вскочил и нашарил у входа выключатель. Под потолком замигала длинная лампа, осветив неподвижное тело на полу. Он так и застыл у двери, одной рукой придерживая спущенные джинсы. Лицо Вероники потемнело, а на шее, вывернутой набок, темнел след. След от его руки!

Глеб схватился за голову, шагнул, едва не упал, запутавшись в штанинах, неловко натянул их и сел рядом с девушкой на пол. Его затрясло. Взгляд, как у безумного, непрерывно кочевал от расслабленного неживого лица с заметным кровоподтеком на скуле – к верстаку, от верстака – к укрытой брезентом лодке, и обратно. Он посмотрел на часы. Было без пятнадцати девять вечера. Снова посмотрел на верстак. Напоролся взглядом на моток толстой веревки, свернутой в аккуратное кольцо и висевшей на железном крюке. Медленно поднял взгляд к потолочной балке. Слишком высоко… Сумасшедшая мысль о том, что можно закончить все и сразу, заставила его дернуться. Какого хрена? Глеб неловко поднялся и поковылял наружу, плотно прикрыв за собой дверь.

В доме было темно. Он нашел выключатель торшера – распахнутой кверху чашечки цветка на тонкой черной ноге, с лампочкой вместо пестика – и посмотрел на Стаса. Тот продолжал разгуливать в мире своих видений. Полуприкрытые глаза закатились, между губами хищно поблескивала белая эмаль зубов. Вздрогнув от отвращения, Глеб опрокинул бутылку с виски прямо в рот и выпил оставшееся, не ощутив вкуса.

К одиннадцати он решился вернуться в сарай. Открыл закладной запор на воротах с противоположной от входа стороны и с удивлением обнаружил спуск к реке, освещенной ярким лунным светом. Мысль сверкнула ярче серебристой дорожки на воде. Он похромал к лодке, убедился, что весла на месте и дырок в корпусе нет, сдернул с крюка моток веревки и свалил легкую лодку с деревянных подставок. «Там ее никогда не найдут! А если и найдут, то не скоро. Поди найди, когда уже сгниет или звери сожрут», – думал Глеб. Он больше не испытывал страха, а жалости к девчонке не было с самого начала. Она была всего лишь глупым препятствием на пути в горы.

Глеб не заметил, как с ее ноги слетела босоножка и упала в дыру между досками настила. Невысокая, девушка оказалась довольно тяжелой, к тому же безвольно обмякшее тело было невероятно трудно нести к лодке, пытаясь не сломать себе шею, провалившись в одну из широких щелей. Глеб тащил Нику, припадая на искалеченную ногу, и мстительно улыбался. «Будешь знать, как бить по больному месту!»

Когда Глеб уже был на противоположном берегу реки, выяснилось, что веревка, которую он прихватил из сарая, состоит из двух кусков, и оба они слишком короткие для того, чтобы вытянуть лодку из камышей. Не задумываясь, он связал самый простой и надежный узел, потянул за концы и ухмыльнулся. Эта – не оборвется в отличие от той, что однажды не выдержала его. Какая ирония!

Потом он связал запястья трупа и волоком оттащил его подальше от воды прямо по земле. Маленькой лопатой, найденной в сарае, наверняка было удобно копать червяков для рыбалки, но никак не могилу в темноте леса. Лезвие лопаты то и дело натыкалось на корни и камни, так что взмокший от усилий и окончательно протрезвевший Глеб плюнул и, свалив тело в неглубокую яму, просто присыпал его собранными на ощупь ветками и сухой листвой. Кому придет в голову искать девчонку в такой глуши?

Вернувшись в дом, он выхлебал обе банки дешевого и теплого пива и рухнул на диван, соседний с тем, на котором постанывал во сне Стас. Дело было сделано, и о нем следовало забыть. Чем раньше, тем лучше.

* * *

Того, что за ним придет полиция, Глеб не ожидал совершенно. Его тяготило не чувство вины и ожидание возмездия, а глупость совершенной в Малинниках ошибки, из-за которой, как ему казалось, все и пошло наперекосяк. Из-за проклятой деревенской дуры не осталось никаких надежд. К вечеру он снова напился и медленно сползал по спинке дивана, провожая глазами журнальный столик, уплывающий куда-то вбок вместе с опустевшей бутылкой и баночкой из-под шпрот.

Звонок давно не работал, а стука пьяный Глеб не услышал. Когда дверь с грохотом слетела с петель, он почти вскарабкался на недоступную вершину, залитый нестерпимо ярким солнечным светом, и весь мир распростерся у его ног там, внизу…

* * *

В квартиру Дима смог войти только после того, как Глеба проволокли мимо него оперативники. Голова задержанного безвольно моталась, он что-то невнятно мычал и вис на руках двоих крепких ребят из московского СК. В запущенном и пропитанном алкогольной вонью жилище Глеба Свиридова спокойно и без суеты работали следователи и криминалист.

Лейтенант держался в стороне, стараясь не мешать коллегам. Он оглядывал комнату с чувством брезгливого недоумения. Глеб, про которого он так много успел узнать за последние дни, и тот опустившийся до животного состояния парень, который убил Веронику Бойко, никак не желали совместиться в его сознании.

Во время обыска в квартире обнаружилась небольшая темно-синяя женская сумочка. Дима подошел к столу, на который выложили для описи ее содержимое. Рядом с дешевой расческой и тюбиком гигиенической помады лежали ключи от квартиры семьи Бойко – длинный ригельный с обшарпанной пластмассовой головкой и простой металлический от английского замка. К кольцу для брелока был пристегнут маленький замурзанный плюшевый медвежонок. В груди лейтенанта застыл воздух, раскаляясь от незнакомого и оттого пугающего чувства ненависти.

Стараясь взять себя в руки, Дима дождался, пока понятые подпишут протокол, и взял ключи, уже упакованные криминалистом в полиэтиленовый пакет для вещдоков. Серый игрушечный медвежонок грустно смотрел сквозь прозрачную пленку крохотными бусинками пластмассовых глаз. От этого неживого взгляда веяло укором. «Смотри, – словно говорил зверек, – моей хозяйки больше нет, а ее убийца ест, пьет и ничего с ним не случилось». «Это ненадолго!» – мысленно пообещал игрушке лейтенант, крепко сжав ключи в ладони. Со дня смерти Ники прошел ровно месяц, а ему казалось, что успела промелькнуть целая жизнь.

Телефон девушки так и не нашли, и только позже, во время допросов, выяснилось, что Глеб умудрился продать его – простенькую неновую модель – за пятьсот рублей в каком-то ларьке…

* * *

В ту ночь, когда Дима Михайлов держал в кулаке Никины ключи, Антона Копылова разбудил грохот. Он приподнялся с бешено бьющимся сердцем. Жена тоже проснулась и села, подтянув легкое одеяло к лицу. В бледном свете вспышки за окном дед Антон увидел ее глаза, расширенные от ужаса. Тридцать шесть лет жизни исчезли в один миг, превратились в мираж. Он вдруг почувствовал горький запах дыма и снова вздрогнул от долгого раската грома… Не может быть!

Дед Антон, забыв про больные колени, кубарем скатился с кровати и застыл у раскрытого окна. Из непроглядной темени вырывались зигзаги молний и лупили куда-то в Камышовку, за Панельки. А потом по подоконнику что-то стукнуло. Раз. И еще раз. И еще.

Ливень обрушился на поселок серебряной стеной. Ветер швырнул мгновенно намокший тюль деду Антону в лицо, и он на секунду превратился в белесое привидение. Отдернув ткань, он продолжал стоять, вцепившись руками в подоконник, а дождь все лил.

В домах напротив замерцали огоньки. Осветилось одно окно, за ним другое… Разглядеть за стеной воды, чьи фигуры приникли к стеклам, не было никакой возможности, но Копылову это и не нужно было. Он знал, кого сорвала с постелей гроза, первая за полтора месяца изнурительной жары. Старушку Матвеевну, Митрича, Галю Охрипову, пожилую мать торгаша Жлобина. Где-то в Кирпичиках встал к окну Олежка Михайлов, загорались огни в Старом поселке… Все они, так или иначе пережившие страшный август 1983 года, стояли возле своих окон и смотрели, как судьба, природа или Бог (каждому – по вере его) дарит прощение. Оплакивает погибших и несет надежду живым. Словно дает Малинникам еще один шанс.

* * *

– Встать, суд идет! – объявила секретарь, молодая и чрезвычайно серьезная женщина с волосами цвета моркови.

Дима еще раз оглядел зал перед объявлением приговора Никиному убийце. Знакомые лица застыли в ожидании. У Лидии Бойко покрасневшие глаза казались стеклянными – совершенно неживой, остановившийся взгляд не отрывался от зарешеченного бокса, в котором, опустив голову, сидел осунувшийся Глеб Свиридов. Андрей Бойко нервно озирался, время от времени потирая ладони. Сергей Царев в форме срочника ракетных войск хмуро смотрел перед собой. Супруги Стрельниковы тоже были в зале, и под распахнутым пальто молодой жены бизнесмена можно было заметить округлившийся живот. Но больше всех Диму поразил Ваня Охрипов – торжественный и тихий. Они с Галиной Сергеевной сидели в последнем ряду, но Ванина голова возвышалась над остальными. Он не кривлялся, не закатывал глаза, не размахивал руками, а чинно ждал и, похоже, был единственным, кто заметил взгляд лейтенанта. В ответ на него Ваня моргнул и пошевелил губами. «Плохо-страшно», – догадался Дима и уверенно кивнул, вспомнив свое обещание.

Эпилог

Дорожный указатель «Коррекционный центр “Ваня” – 1.0» на повороте к бывшей усадьбе Стрельникова был виден издалека. Чуть дальше красовался свежеустановленный навес над автобусной остановкой. В этот час она должна бы пустовать – автобус из города недавно проехал, а следующий будет только через час, но на скамейке притулилась одинокая фигурка.

Капитан Михайлов снизил скорость – отчего же не подвезти припозднившегося пассажира? Молодая женщина подняла голову, и сердце Димы совершило чувствительный кульбит в груди – на него со смущением и радостью смотрела Наташа.

Пока она садилась в машину, пристегивалась, неловко пытаясь попасть в защелку ремня и старательно хмурила брови, пряча радость от неожиданной встречи, Дима мучительно пытался сообразить, что она могла делать здесь совершенно одна? И почему, почему они так давно не виделись?

– Я думал, что ты уехала, – наконец заговорил он, отъезжая от остановки.

– А я и уезжала, – повернулась к нему Наташа. – На переподготовке была. Два дня как вернулась. Вот хочу в новый Центр устроиться работать, у меня же образование педагогическое, а ты как?

Дима на секунду оторвал взгляд от дороги и мельком глянул на Наташу. Ветерок из приоткрытого окна машины легко шевелил прядку волос на макушке, щеки пылали. Она смотрела на него открыто и радостно, так, словно с момента их неслучившегося свидания не прошел целый год. Словно всей этой истории со следствием, командировками, судом, которая отняла тогда у Димы все силы и время, никогда и не было. Не было того дня, когда он вошел в здание администрации с букетом цветов, чтобы выйти оттуда с тем же букетом и поникшей головой – оказывается, Наташа уже месяц как там не работала…

– Я – нормально. Там же, – ответил он, снова уставившись на дорогу.

Конечно, у нее кто-нибудь уже есть. Разве может такая девушка в городе остаться одна?

– Я сегодня к твоей маме заходила, – вдруг негромко сообщила Наташа. – Она сказала, что ты в район уехал. Мы только на полчаса разминулись.

Капитан непроизвольно сжал ладонь на руле. В ошеломленном мозгу медленно проворачивались шестеренки логики. «Она заходила не к маме, раз спрашивала про меня. Значит – ко мне?»

– Дим!

– А? – буквально утонув в Наташиных глазах, он машинально снизил скорость и слегка повернул руль вправо – теперь машина едва не цепляла колесом пыльную обочину.

– Я скучала. Все думала о тебе. Понимаю, ты теперь в Малинниках герой, но…

* * *

Над пустынной дорогой, где притулился у обочины потрепанный автомобиль участкового, над сияющими крышами теплиц, над притихшей Камышовкой и лесом, над бывшей усадьбой Стрельникова звенело очередное лето. Ни сама усадьба, ни тепличный комплекс московскому бизнесмену больше не принадлежали. Ими управлял Фонд Вероники Бойко. Усадьбу превратили в самую современную клинику для детишек с отклонениями в умственном развитии. Говорили, что туда едут со всех сторон света. Родители самой Ники, как и мать Вани Охрипова, состояли в попечительском совете Центра. А больше ничего в Малинниках не изменилось.

Примечания

1

Машинно-тракторная станция.

2

Писака (англ.).

Content

Наталья Николаевна Ильина
Фламандская петля

Пролог

Часть первая В тихом омуте…

Глава 1 Пожар

Глава 2 Ника

Глава 3 Участковый

Глава 4 Поиски

Глава 5 И дело, и тело

Глава 6 Когда свои хуже чужих

Глава 7 Физкульт-привет!

Глава 8 За МКАДом жизни нет

Глава 9 Чужая лодка

Глава 10 Ошибки и их последствия

Часть вторая От судьбы не уйдешь

Глава 1 «Олигарх»

Глава 2 Завещание

Глава 3 Рыбаки и рыба

Глава 4 Дурочка деревенская

Глава 5 К истокам радостей и бед

Глава 6 Секрет старой бойни

Глава 7 Дурное семя

Глава 8 Ваня-дурачок

Глава 9 Отцы и дети

Глава 10 Падение

Эпилог

Примечания