Зигмунд Фрейд

Психопатология обыденной жизни. О сновидении

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с английского В. Желнинова

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Психопатология обыденной жизни

Забывания, оговорки, нелепые действия, суеверия и ошибки

Теперь весь воздух чарами кишит,

И этих чар никто не избежит[1].

И. В. Гете. «Фауст» (часть II, действие 5)

Перевод выполнен по изданию 1929 г., расширенному и дополненному в сравнении с первоначальным вариантом 1901 г.

Глава I

Забывание имен собственных

В 1898 г. я поместил в «Ежемесячнике психиатрии и неврологии» небольшую статью «О психическом механизме забывчивости»[2]. Содержание этой статьи послужит отправной точкой более подробного обсуждения. На примере, взятом из моей собственной жизни, я подверг психологическому анализу чрезвычайно распространенное явление – временное забывание собственных имен – и пришел к тому выводу, что этот вполне повседневный и в целом лишенный значимых практических последствий вид расстройства психических функций (а именно, способности к припоминанию) допускает объяснение, выходящее далеко за пределы принятых мнений.

Психолог, которого попросят объяснить, почему столь часто мы оказываемся не в состоянии припомнить знакомое имя, довольствуется, скорее всего, замечанием, что имена собственные вообще подвержены выпадению из памяти более всех прочих элементов, составляющих наши воспоминания. Дополнительно психолог выдвинет ряд более или менее правдоподобных предположений в доказательство этого своеобразия собственных имен, однако вряд ли сумеет усмотреть в этих событиях какую-либо иную причинную зависимость.

Для меня поводом для более пристального внимания к забыванию собственных имен стали наблюдения за некоторыми частностями в поведении отдельных индивидуумов (разумеется, подобное встречалось и встречается далеко не во всех индивидуальных случаях без исключения). Под такими случаями я подразумеваю те, когда чье-либо имя не просто выпадало из памяти, но и припоминалось неверно. Попытки вспомнить имя, ускользнувшее из памяти, приводят на ум другие – подставные, если угодно – имена; мы немедленно опознаем эти имена как ошибочные, но они упорно возвращаются и проявляют величайшую навязчивость. Сам процесс, который должен вести к воспроизведению искомого имени, тем самым как бы слегка видоизменяется и обусловливает своего рода подмену имен. Мне представляется, что указанное изменение вовсе не является произвольной игрой психики, что оно проистекает из неких правил, которые возможно выявить и которые подчиняются определенным закономерностям. Иными словами, я предполагаю, что подставляемое имя (имена) состоит в известной связи с позабытым именем; если эту связь удастся обнаружить, мы сможем, хочется надеяться, пролить свет на обстоятельства забывания имен.

В упомянутой статье я рассматривал в качестве примера имя того художника, кисти которого принадлежит фреска «Страшный суд» в соборе итальянского города Орвието[3]. Вместо искомого имени – Синьорелли – на ум упорно приходили два других – Боттичелли и Больтраффио, причем я сразу понимал, что эти подставные имена ошибочны и отвергал их, а когда мне назвали правильное имя, я признал его без малейших колебаний. Стремление установить, под какими влияниями и в силу каких ассоциаций воспроизведение имени Синьорелли оборачивалось ложным припоминанием имен Боттичелли и Больтраффио, привело меня к следующим выводам.

а) Причину того, почему имя Синьорелли ускользнуло из памяти, не следует искать ни в особенностях этого имени самого по себе, ни в психологическом характере того стечения обстоятельств, когда все случилось. Само по себе имя это было мне известно не хуже, чем подставное имя Боттичелли, – и несравненно лучше, чем подставное имя Больтраффио[4], о носителе которого я знал только, что этот художник принадлежал к миланской школе. Сами обстоятельства забывания имени выглядели совершенно безобидными и никак не помогали разобраться: вместе со случайным попутчиком мы ехали из Рагузы (в Далмации) в Герцеговину, беседовали, в частности, о путешествиях по Италии, и я спросил моего спутника, бывал ли он ранее в Орвието и видел ли знаменитые фрески художника (имя выпало из памяти).

б) Понять, почему подлинное имя художника забылось, я сумел, лишь когда припомнил, о чем мы со спутником говорили ранее; тогда-то и стало ясно, что виной всему вторжение предшествующей темы в продолжение беседы. Непосредственно перед тем, как спросить попутчика, доводилось ли ему бывать в Орвието, я обсуждал с ним нравы и обычаи турок, проживающих в Боснии и Герцеговине. Я рассказывал со слов одного коллеги, лечившего этих людей, что для них привычно глубоко доверять врачам и покорно принимать удары судьбы. Если им говорят, что больной безнадежен, они обычно отвечают: «Господин (Herr), что тут скажешь? Будь возможно его спасти, ты бы спас, мы знаем». В этом рассказе прозвучали имена и названия – Босния, Герцеговина (Herzegowina), Herr, – которые поддаются включению в ассоциативную цепочку между именами Синьорелли[5], Боттичелли и Больтраффио.

в) Полагаю, именно размышления над нравами боснийских турок оказались способными нарушить дальнейший разговор, поскольку я отвлекся от этих размышлений прежде, чем успел додумать все до конца. Помнится, я хотел пересказать моему спутнику еще один случай, связанный в моей памяти с первым. Боснийские турки выше всего на свете ценят плотское наслаждение и потому, случись у них половое расстройство, впадают в отчаяние, которое выглядит поистине странным, если учесть их смиренное ожидание смерти. Один из пациентов моего коллеги сказал однажды: «Знаешь, Herr, если лишиться этого удовольствия, жизнь вообще бессмысленна». Повторю – я хотел было пересказать эту историю, но все-таки воздержался, не желая затрагивать в разговоре с посторонним такую тему. Тем самым получилось, что я отвлек собственное внимание от развития тех мыслей, которые были связаны со смертью и половым возбуждением. Кроме того, я находился тогда под впечатлением от известия, полученного несколькими неделями ранее, когда мне случилось ненадолго остановиться в тирольском местечке Трафои (Trafoi): мой пациент, на лечение которого я потратил много усилий, покончил с собой вследствие неисцелимой половой болезни. Я уверен, что по дороге в Герцеговину ни это печальное известие, ни его предыстория не всплывали в моей сознательной памяти. Однако звуковое сходство (Trafoi – Boltraffio) заставляет предположить, пусть мое внимание было намеренно направлено в другую сторону, что это воспоминание все же пришло ко мне в ходе беседы.

г) После всего сказанного уже невозможно рассматривать исчезновение из моей памяти имени Синьорелли как простую случайность. Я вынужден признать, что здесь проявил себя некий мотив. Это он побудил меня прервать рассказ о нравах турок и отгородиться от связанных с этим рассказом мыслей, как бы вычеркнуть из сознания все то, что касалось известия, полученного в Трафои. То есть я намеревался нечто позабыть – и вытеснил это нечто из памяти. Конечно, я хотел позабыть вовсе не имя художника из Орвието, а что-то другое, но этому другому удалось ассоциативно связаться с его именем, и мой волевой акт в итоге пропал впустую: я забыл кое-что против собственной воли, предполагая на самом деле забыть иное. Нежелание помнить относилось к одному воспоминанию, а неспособность вспомнить проявилась на другом. Разумеется, было бы проще, соотносись нежелание и неспособность с одним и тем же содержанием. Подставные имена, кстати сказать, перестали восприниматься столь произвольными, как изначально: они служили своего рода компромиссом, напоминая мне в равной степени о том, что я хотел вспомнить и что желал позабыть; они давали понять, что мое намерение позабыть нечто не увенчалось ни полным успехом, ни полной неудачей.

д) Поистине поразительна связь, что установилась между искомым именем и вытесненной темой смерти и плотского наслаждения, – связь, в которую включились и названия Босния, Герцеговина и Трафои. Ниже приводится схема, которую я составил в 1898 г. и которую воспроизведу здесь снова.

Имя Signorelli раскладывается как бы на две части. Последние два слога (-elli) воспроизводятся в точности в одном из подставных имен (Botticelli), а первые два подвергаются переводу с итальянского языка на немецкий (signor – Herr), устанавливают целый ряд сочетаний с тем словом, которое фигурировало в вытесненной теме (Herr, Herzegowina), но по этой причине выпадают из сознательного воспроизведения. Замена произошла так, будто случилось некое смещение вдоль по словосочетанию «Герцеговина и Босния», причем независимо от смысла этих слов и от звукового разграничения отдельных слогов. То есть названия механически разделились, как обычно поступают с картинками-загадками при составлении ребусов. В результате имя Синьорелли заменилось двумя другими без всякого участия сознательного ума. Поначалу не удается обнаружить никакой связи между именем Синьорелли и вытесненной темой, помимо совпадения одних и тех же слогов (точнее, сочетаний букв).

Быть может, не покажется преувеличением утверждение, что условия, принимаемые психологами за необходимые для воспроизведения и забывания, – те условия, которые психологи норовят выявлять в известных соотношениях и расположениях психических элементов, – вполне согласуются с приведенным выше объяснением. Мы лишь добавили к давно признанным факторам забывания мотив как условие для ряда случаев – и прояснили механизм неправильного припоминания. Что касается упомянутого расположения элементов, оно необходимо и в нашем случае, иначе то, что вытесняется, не могло бы вступать в ассоциативную связь с искомым именем и тем самым обрекать последнее на вытеснение. Пожалуй, какое-либо другое имя, более приспособленное, если угодно, для воспроизведения, могло бы избежать такого забвения. Ведь подавленный элемент постоянно стремится напомнить о себе, но преуспевает в этом лишь там, где имеются соответствующие благоприятные условия. С другой стороны, вытеснение возможно без функционального расстройства – или, как мы могли бы с полным правом сказать, без малейших симптомов.

Сводя воедино все те условия, при которых забываются и неправильно воспроизводятся имена, мы получим следующую картину: 1) определенное расположение духа и ума, благоприятное для забывания; 2) вытеснение, имевшее место недавно; 3) возможность установить внешнюю ассоциативную связь между соответствующим именем и вытесненным элементом. Думаю, нет нужды приписывать особое значение последнему условию, потому что ассоциативная связь обыкновенно устанавливается очень просто, и это происходит в большинстве случаев. Зато встает более важный вопрос, может ли внешняя ассоциация служить достаточным основанием для того, чтобы вытесненный элемент помешал воспроизведению искомого имени; не требуется ли здесь иная, более тесная связь между двумя темами? При поверхностном наблюдении велик соблазн пренебречь этим последним требованием, так как выглядит убедительным временное совпадение, не предполагающее внутренней связи. Впрочем, при более внимательном изучении все чаще оказывается, что связанные внешней ассоциацией элементы обладают и некоторой содержательной связью, что очевидно в нашем примере с именем Синьорелли.

* * *

Ценность тех выводов, к которым мы пришли в результате нашего анализа имени Синьорелли[6], зависит, конечно, от того, считать ли данный пример типическим или единичным. Лично мне кажется, что забывание и неправильное воспроизведение имен происходит очень и очень часто именно так, как было описано выше. Почти каждый раз, как мне выпадало наблюдать это явление на собственном опыте, я получал возможность объяснить его указанным способом, то есть как акт, мотивированный вытеснением. Приведу еще одно соображение, подтверждающее типический характер нашего наблюдения. Нет, на мой взгляд, никаких оснований проводить принципиальное различие между случаями забывания, когда отмечается неправильное воспроизведение имен, и простым забыванием, когда подставные имена на ум не приходят. В ряде случаев эти подставные имена всплывают самопроизвольно; в других случаях их можно вызвать сосредоточением внимания, и тогда они обнаруживают такую же связь с вытесненным элементом и искомым именем, как и при самопроизвольном появлении. Решающее значение здесь имеют, по-видимому, два фактора – упомянутое сосредоточение внимания и некое внутреннее состояние, обусловленное свойствами самого психического материала (возможно, это и есть расположенность, в которой возникает необходимая внешняя ассоциация между обоими элементами). Следовательно, немалое количество случаев простого забывания без подставных имен можно отнести к тому же разряду, для которого типичен пример с именем Синьорелли. Не стану утверждать, будто сюда могут быть причислены все случаи забывания имен: наверняка найдутся иные, более простые явления. Но, думаю, можно с достаточной осторожностью заявить, подводя итог наблюдениям, следующее: наряду с обыкновенным забыванием собственных имен встречаются случаи забывания мотивированного, когда мотивом выступает вытеснение.

Глава II

Забывание иностранных слов

Слова, обычно используемые в нашем родном языке, защищены, по-видимому, от забывания в условиях нормального употребления. Но совсем иначе, как известно, обстоит дело со словами иностранными. Предрасположенность к их забыванию очевидна для всех частей речи, а начальная ступень функционального расстройства проявляется в неравномерности нашей готовности обращаться к чужеземным словам – в зависимости от нашего общего состояния здоровья и от степени усталости. В ряде случаев забывание опирается на тот же механизм, который был раскрыт нами в примере с именем Синьорелли. Чтобы доказать это, я приведу анализ всего одного, зато крайне показательного случая, когда забыто было иностранное слово (не существительное) из латинской цитаты. Позволю себе изложить этот небольшой эпизод подробно и наглядно.

Прошлым летом я возобновил, путешествуя на вакациях, знакомство с одним молодым человеком, получившим университетское образование и прочитавшим, как я вскоре догадался, некоторые мои психологические работы. В разговоре мы коснулись – уже не вспомнить, почему – социального положения той народности (Volksstammes), к которой мы оба принадлежим; честолюбие побудило моего знакомого посетовать на то, что его поколение обречено, как он выразился, «хиреть», что ему не дано развивать свои таланты и удовлетворять свои потребности. Эту страстную речь он закончил известным стихом Вергилия – тем самым, в котором злосчастная Дидона завещает грядущим поколениям отомстить Энею: «Exoriare…» – и так далее[7]. Вернее, он хотел так закончить, но в точности цитату вспомнить не сумел – и попытался спрятать свой промах при помощи перестановки слов: «Exoriar(e)… nostris ex ossibus ultori». В конце же концов он с досадой сказал: «Пожалуйста, не смотрите столь насмешливо, будто вам доставляет удовольствие мое смущение. Лучше помогите мне. В строке явно чего-то не хватает. Как она, собственно, звучит в подлиннике?» – «Охотно помогу, – ответил я и процитировал латинский текст. – Exoriar(e) aliquis nostris ex ossibus ultori». – «Как глупо позабыть такое слово! – воскликнул он. – Впрочем, вы утверждаете, что мы ничего не забываем без причины. В высшей степени интересно было бы узнать, каким образом я, по-вашему, умудрился забыть это неопределенное местоимение aliquis».

Я с готовностью принял этот вызов, надеясь получить новый вклад в свою коллекцию. «Сейчас мы это узнаем, – сказал я. – Но должен попросить, чтобы вы сообщали, откровенно и не анализируя, все, что вам придет в голову, едва вы сосредоточите свое внимание на позабытом слове без какого-либо определенного намерения»[8]. – «Хорошо. Мне приходит в голову курьезная мысль расчленить слово следующим образом: а– и – liquis». – «Зачем?» – «Не знаю». – «Что вам приходит дальше на ум?» – «Дальше идет так: реликвии, ликвидация, жидкость, флюид… Дознались вы уже до чего-нибудь?» – «Нет, до этого далеко, продолжайте». – «Ладно. – Тут он язвительно усмехнулся. – Еще я думаю о Симоне Трентском, реликвии которого я видел два года тому назад в одной церкви в Тренте. Думаю об обвинении в кровавом навете[9], выдвигаемом как раз теперь против евреев, и о книге Кляйнпауля[10], который во всех этих мнимых жертвах усматривает новые воплощения, так сказать новые издания Христа». – «Эта мысль не совсем чужда той теме, которую мы с вами обсуждали, когда вы подзабыли латинское слово». – «Верно. Я думаю, далее, о статье в итальянской газете, которую я недавно читал. Помнится, она называлась “Что говорит святой Августин о женщинах?” Итак, что скажете?» – «Я жду». – «Ладно. Теперь будет нечто такое, что уже наверняка не имеет никакого отношения к нашей теме». – «Пожалуйста, воздержитесь от высказывания мнений». – «Да, я уже понял… Мне вспоминается один забавный старичок, с которым я познакомился на прошлой неделе. Настоящий оригинал. Похож на большую хищную птицу. Зовут его, если хотите знать, Бенедикт». – «Что ж, мы имеем, по крайней мере, сопоставление святых и отцов церкви: святой Симон, святой Августин, святой Бенедикт. Одного из отцов церкви, кажется, звали Ориген. Три имени дают детям и поныне, как и имя Пауль, которое входит составной частью в фамилию Кляйнпауля». – «Еще мне вспоминается святой Януарий и его чудо с кровью…[11] Вообще, впечатление такое, что все идет как-то уже механически!» – «Погодите. Святой Януарий и святой Августин оба связаны с календарем, это ясно. Однако напомните, в чем состояло чудо с кровью святого Януария?» – «Да вы наверняка знаете. В одной церкви в Неаполе хранится сосуд с кровью святого Януария, и в особый праздничный день в году эта кровь чудесным образом разжижается. Народ чрезвычайно дорожит этим чудом и приходит в сильное возбуждение, если оно почему-либо медлит случиться, как было однажды при французах[12]. Тогда командир – или, может, это был Гарибальди? – отвел в сторону священника, махнул рукой в сторону солдат, выстроенных на улице, и сказал – мол, он надеется, что чудо вскоре совершится. Так и вышло…» – «Что же дальше? Почему вы запнулись?» – «Теперь мне и вправду кое-что пришло на ум… Но это слишком личное и не подлежит огласке… К тому же я не вижу никакой связи и никакой надобности рассказывать об этом». – «О связи предоставьте судить мне. Я, конечно, не могу заставить вас рассказывать о неприятном, однако и вы тогда не требуйте от меня, чтобы я объяснил, каким образом вы забыли слово aliquis». – «Вот как? Значит, настаиваете? Хорошо, я внезапно подумал об одной даме, от которой вполне могу получить известие, очень неприятное для нас обоих». – «О том, что пропущены месячные?» – «Как вы смогли отгадать?» – «Это ничуть не трудно, вы меня достаточно подготовили. Смотрите сами – календарные святые, разжижение крови в определенный день в году, возмущение толпы, когда событие не происходит, недвусмысленная угроза, что чудо должно совершиться, не то… Вы сделали из чуда святого Януария прекрасный намек на нездоровье вашей знакомой». – «Сам того не ведая! По-вашему, из-за этого вот тревожного ожидания я был не в состоянии воспроизвести словечко aliquis?»

«Мне представляется это совершенно несомненным. Вспомните ваше желание расчленить слово a-liquis и дальнейшие ассоциации: реликвии, ликвидации, жидкость… Я мог бы еще добавить сюда святого Симона, принесенного в жертву ребенком; вы ведь подумали о нем, вспомнив о реликвиях…» – «Прошу, остановитесь. Не нужно принимать настолько всерьез эти мои мысли, пускай я ничего не придумывал. Наверное, стоит признаться, что дама, о которой идет речь, – итальянка; это в ее обществе я посетил Неаполь. Но разве это не может быть совпадением?» – «Можно ли объяснять все случайностью, решайте сами. Я лишь отмечу, что всякий подобный случай, подвергнутый анализу, приведет вас к столь же замечательным “случайностям”»[13].

* * *

Целый ряд причин заставляет меня высоко ценить этот краткий анализ, за который я искренне благодарен своему спутнику. Во-первых, я получил возможность воспользоваться источником сведений, к которому обычно не имею доступа. По большей части мне приходится добывать примеры нарушения психических функций в обыденной жизни через наблюдение за самим собой. Несравненно более богатый материал, доставляемый многими невротическими пациентами, я стараюсь оставлять в стороне во избежание возражений, что здесь все объясняется именно неврозами или их последствиями. Вот почему для моих целей особенно важными оказываются те случаи, когда посторонний человек в душевном здравии соглашается быть объектом подобного исследования. Приведенный анализ имеет и другое значение, ибо проливает свет на забвение слова без появления подставных слов и подтверждает установленный мною выше факт, что появление или отсутствие подставных слов не может обусловливать сущностные различия[14].

Но главная ценность примера aliquis заключается в другой особенности, отличающей его от случая с именем Синьорелли. Воспроизведение имени нарушалось воздействием цепочки размышлений, незадолго до того оборванной, но по своему содержанию не стоявшей ни в какой заметной связи с новой темой, заключавшей в себе имя Синьорелли. Между вытесненным элементом и темой забытого имени существовало лишь временное сходство, которого было достаточно для того, чтобы оба эти элемента связались один с другим посредством внешней ассоциации[15]. Напротив, в примере aliquis нет и следа подобного: самостоятельная вытесненная тема не занимает непосредственно перед случившимся сознательное мышление и не продолжает затем воздействовать в качестве расстраивающего фактора. Расстройство воспроизводства обусловлено природой самой темы – против выраженного в цитате пожелания выдвигается бессознательное возражение. Обстоятельства следует себе представлять следующим образом. Говоривший сожалеет по поводу того, что нынешнее поколение его соотечественников ограничено в правах; это новое поколение, предсказывает он вслед за Дидоной, отомстит притеснителям. Тем самым он высказывает пожелание о потомстве. В этот миг является противоречащая мысль: «Да полно! Неужели ты так горячо желаешь себе потомства? Это неправда. В каком затруднительном положении ты очутишься, если поступит весть, что тебе предстоит обзавестись потомством от известной тебе женщины! Нет, не надо потомства, при всей потребности в мщении». Это противоречие выражается тем же способом, что и в случае с именем Синьорелли: образуется внешняя ассоциация между каким-либо идеациональным (умственным. – Ред.) представлением и каким-нибудь элементом отвергнутого пожелания, причем произвольным, в высшей степени искусственным путем. Второй же существенный пункт сходства со случаем имени Синьорелли заключается в том, что противоречие опирается на вытесненные элементы и исходит от мыслей, которые могли бы отвлечь внимание.

На этом мы покончим с различиями и внутренним сходством обоих примеров забывания имен. Мы познакомились еще с одним механизмом забывания – нарушением хода мысли силой внутреннего противоречия, восходящего к вытеснению чего-либо. Это, на мой взгляд, понять проще, и с данным процессом мы неоднократно будем встречаться в дальнейшем изложении.

Глава III

Забывание имен и словосочетаний

Наблюдения, сходные с приведенными выше – по поводу забывания отдельных единиц в цепочке иностранных слов, – заставляют задуматься над объяснением забывания словосочетаний на родном языке: требуется ли тут существенно иное обоснование? Обыкновенно мы нисколько не удивляемся, когда заученная наизусть формула или стихотворение спустя некоторое время воспроизводятся неточно, с изменениями и пропусками. Впрочем, забывание не является равномерным и единообразным воздействием на целое, каким бы то ни было; наоборот, ему как будто подвергаются отдельные «куски» целого, и потому представляется полезным изучить также ошибочные случаи подобного рода.

Один молодой коллега в разговоре со мной высказал предположение, что забывание стихотворений на родном языке во многом, не исключено, опирается на те же мотивы, что и забывание отдельных частей в цепочке иностранных слов. При этом он вызвался выступить в качестве объекта исследования. Я спросил его, на каком стихотворении он хотел бы произвести опыт, и он выбрал «Коринфскую невесту» Гете – стихотворение, которое ему близко и из которого он помнит наизусть несколько строф целиком. С самого начала опыта коллега выказал любопытное замешательство. «Какие там первые слова? – спросил он. – Von Korinthus nach Athen (из Коринфа в Афины. – Ред.) gezogen или Nach Korinthus von Athen (в Коринф из Афин. – Ред.) gezogen?» Я тоже призадумался, но потом со смехом заметил, что уже само название стихотворения не оставляет сомнений в том, куда лежит путь героя этого текста. Воспроизведение первой строфы прошло гладко – без очевидных искажений. Первую строку второй строфы коллега вспомнил не сразу, а далее продолжил так:

Aber wird er auch willkommen scheinen,

Jetzt, wo jeder Tag was Neues bringt?

Denn er ist noch Heide mit den Seinen

Und sie sind Christen und – getauft[16].

Он еще не дочитал строфу до конца, а я уже насторожился; по окончании же последней сроки мы оба согласились с тем, что где-то произошло искажение. А поскольку нам не удалось исправить этот сбой самостоятельно, то мы взяли с полки томик Гете, отыскали это стихотворение – и, к нашему удивлению, выяснили, что вторая строка этой строфы выглядит совершенно иначе: содержание подлинника оказалось как бы вычеркнутым из памяти моего коллеги и заменилось другим, чужеродным. У Гете стих гласит:

Aber wird er auch willkommen scheinen

Wenn er teuer nicht die Gunst erkauft?[17]

Слово erkauft рифмуется с getauft двумя строками ниже, и мне показалось странным, что даже такое необычное сочетание слов в строфе («язычник», «христиане», «крещены») мало помогло восстановлению текста.

– Можете вы объяснить, – спросил я коллегу, – почему в этом стихотворении, столь хорошо вам, по вашим словам, знакомом, вы полностью заменили одну строку? Быть может, у вас найдутся догадки о причинах состоявшейся подмены?

Коллега, поразмыслив, привел объяснение, пусть и с явной неохотой:

– Строка Jetzt, wo jeder Tag was Neues bringt («Ныне, когда каждый день приносит что-то новое». – Ред.) кажется знакомой. По всей видимости, я произносил эти слова недавно, рассуждая о своей практике, которая, как вам известно, вполне меня удовлетворяет. Но почему она встроилась в стихотворение? Пожалуй, вот почему. Строка Wenn er teuer nicht die Gunst erkauft меня очевидно раздражала. Она напоминает о сватовстве, которое было отвергнуто, но которое теперь, ввиду своего улучшившегося материального положения, я хочу повторить. Большего я вам сказать не могу, однако ясно, что при утвердительном ответе мне вряд ли может быть приятной мысль о том, что оба раза за чувствами скрывается меркантильный расчет.

Это было вполне понятно даже без выяснения дальнейших подробностей, но я все-таки продолжил расспрашивать.

– Как вышло, что вы ухитрились связать ваши личные дела с текстом «Коринфской невесты»? Неужели у вас тоже, как и в этом стихотворении, имеются различия религиозного характера?

«Где за веру спор,

Там, как ветром сор,

И любовь, и дружба сметены».

Я не угадал, но забавно было наблюдать, как своевременно заданный вопрос открывает собеседнику глаза и побуждает сообщать в ответ что-то такое, что прежде, быть может, и вовсе не приходило ему на ум. Коллега бросил на меня уязвленный, даже негодующий взгляд и негромко произнес следующие строки:

Sieh’ sie an genau!

Morgen ist sie grau[18].

– Она несколько старше меня, – прибавил он коротко.

Чтобы не мучить коллегу дольше, я прекратил расспросы. Полученное объяснение показалось мне достаточным. Но удивительно, что попытка прояснить безобидную будто бы ошибку памяти вскрыла столь глубинные обстоятельства личной жизни человека, связанные вдобавок с неприятным аффектом.

* * *

Другой пример забвения части известного стихотворения я заимствую из рассказа К. Г. Юнга[19] в авторском изложении.

«Один человек хочет продекламировать известное стихотворение Ein Fichtenbaum steht einsam[20]. На строке “И дремлет качаясь…” он безнадежно запинается; слова “И снегом сыпучим покрыта, как ризой, она” совершенно выпадают у него из памяти. Забывание столь известного стиха показалось мне крайне странным, и я попросил этого человека воспроизвести, что приходит ему в голову в связи со строкой “Снегом сыпучим покрыта, как ризой” (mit weißer Decke). Получился следующий ряд: “При словах о белой ризе я думаю о простыне поверх мертвого тела, – пауза, – теперь мне вспоминается мой близкий друг – его брат недавно скоропостижно умер, кажется, от удара, – он был тоже полного телосложения, и я думал, что и с ним может случиться такое – он, по-моему, ведет малоподвижный образ жизни; когда я услышал об этой смерти, то вдруг испугался за себя, потому что у нас в семействе налицо склонность к полноте, и мой дедушка тоже умер от удара; я считаю и себя чересчур полным и потому начал на днях курс похудения”». По замечанию Юнга, этот человек подсознательно отождествил себя с сосной, закутанной в белый саван.

* * *

Следующий пример забывания цепочки слов – им я обязан моему другу Шандору Ференци из Будапешта[21] – отличается от предыдущих тем, что это случай забывания собственной фразы, а не какой-либо цитаты. Кроме того, этот пример служит довольно необычным доказательством здравомыслия, ибо забвение приходит на помощь, когда налицо угроза поддаться сиюминутному желанию. То есть забвение оказывается полезной функцией психики. Совладав с наплывом чувств, мы сможем оценить важность этого внутреннего фактора, пусть ранее он вызывал только раздражение – ведь забывчивость воспринималась как психическое бессилие.

«На светском собрании кто-то процитировал фразу: Tout comprendre c’est tout pardonner[22]. Я заметил, что первой части фразы уже достаточно; “прощение” сродни проявлению высокомерия, ибо прощать – удел Всевышнего и священников. Одному из присутствующих мое замечание показалось здравым, и это одобрение побудило меня заявить – полагаю, с намерением закрепить хорошее мнение о себе у благожелательного критика, – что недавно я придумал фразу получше. Но, попытавшись ее произнести вслух, я вдруг осознал, что ничего не могу вспомнить. Тогда я немедленно уединился и сел записывать спонтанные ассоциации (подставные идеи. – Авт.). Сначала мне вспомнились имя одного приятеля и название улицы в Будапеште, где родилась искомая фраза; далее вспомнился другой мой приятель, Макс, которого обычно все зовут Макси. Отсюда возникло слово “максима”; я припомнил, что в тот день, как и сейчас, мы искали способ подправить некое известное изречение. Как ни странно, следующей мыслью была не очередная максима, а такая фраза: “Бог сотворил человека по образу Своему”, причем переделанная наоборот: “Человек сотворил Бога по образу своему”. Тут же всплыло воспоминание о том, что я искал. Мой приятель сказал мне тогда на улице Андраши: “Ничто человеческое мне не чуждо”, – а я ответил ему, намекая на достижения психоанализа: “Вы должны пойти дальше и признать, что вам не чуждо ничто животное”.

Припомнив наконец то, что так долго вспоминал, я, однако, сообразил, что отнюдь не рвусь делиться своей находкой с тем обществом, в котором мне довелось находиться. Среди присутствующих была молодая жена моего приятеля, того самого, кому я указал на животную природу бессознательного; разумеется, она никоим образом не была готова к восприятию столь жестоких истин. Моя забывчивость избавила меня от неприятных вопросов с ее стороны и от бессмысленного спора. Вот, должно быть, истинный мотив и истинная причина моей “временной амнезии”.

Любопытно, что цепочку ассоциаций вызвала фраза, в которой Всевышний низводится до человеческой выдумки, а в позабытом предложении содержался намек на животную природу человека. Capitis diminutio, лишение статуса, оказывается тем самым общим элементом обеих фраз. Ясно, что перед нами продолжение цепочки размышлений о понимании и прощении, затронутых в разговоре.

Тот факт, что позабытое удалось восстановить так быстро, может объясняться, кстати, моим поспешным уединением в пустующей комнате, где мне никто не мешал и никто меня не отвлекал».

* * *

С тех пор я провел множество исследований по случаям забывания или неправильного воспроизведения слов и отрывков; схожие результаты опытов склоняют меня к допущению, что механизм, выявленный нами в примерах со словом aliquis и с цитатой из «Коринфской невесты», распространяет свое действие почти на все случаи забывания. Вообще делиться подробностями таких изысканий не очень-то принято, ибо они затрагивают, как мы видели, обстоятельства частной жизни, нередко тягостные для обследуемых; поэтому не стану множить примеры сверх уже приведенных. Общим для всех случаев, независимо от материала, остается тот факт, что позабытое или искаженное слово или словосочетание соединяется посредством той или иной ассоциации с неким бессознательным представлением, от которого и исходит действие, обретающее форму забывания.

* * *

Вернемся вновь к забыванию имен: эту область мы еще не исчерпали ни по содержанию, ни по мотивировкам. Поскольку именно эти упущения памяти я неоднократно имел возможность наблюдать на себе самом, то примеров здесь достаточно. Легкие мигрени, которыми я и поныне страдаю, вызывают у меня за несколько часов до своего появления забывание имен, а в разгар мигрени я и подавно, не теряя способности работать, забываю всякие собственные имена. Как раз такого рода случаи, между прочим, могут дать повод к принципиальным возражениям против всех наших попыток в области анализа. Ведь не вытекает ли из подобных наблюдений тот вывод, что причина забывчивости, в особенности забывания собственных имен, лежит в нарушении микроциркуляции крови в коре головного мозга и общем функциональном расстройстве этой коры? А потому любые попытки психологического объяснения этих явлений, дескать, излишни? По моему мнению – ни в коем случае; утверждая это, мы путаем единообразный для всех случаев механизм процесса с благоприятствующими процессу условиями, которые разнятся и которые не являются сущностно необходимыми. Не вдаваясь в обстоятельный разбор, ограничусь для устранения этого возражения всего одной аналогией.

Допустим, я проявил легкомыслие и отправился на ночную прогулку по отдаленным пустынным улицам большого города. На меня напали и отняли часы и кошелек. В ближайшем полицейском участке я сообщаю о случившемся в следующих выражениях: я был на такой-то улице, и там одиночество и темнота лишили меня часов и кошелька. Хотя этими словами я не выразил ничего такого, что не соответствовало бы истине, все же меня почти наверняка примут за человека, находящегося не в своем уме. Чтобы правильно изложить обстоятельства дела, я должен был бы сказать, что в уединенном месте и под покрытием темноты неизвестные меня ограбили, воспользовавшись обстоятельствами. При забывании имен дело обстоит точно так же: под влиянием усталости, расстройства циркуляции и интоксикации некая неведомая психическая сила отнимает у меня способность располагать собственными именами в моей памяти. Та же сила в иных случаях может вызвать провалы в памяти и при полном здоровье и свежести.

Анализируя наблюдаемые на себе самом случаи забывания имен, я почти регулярно нахожу, что искомое имя обычно имеет то или иное отношение к какой-либо теме, близко меня касающейся и способной вызвать во мне сильные, нередко мучительные аффекты. В согласии с полезной и целесообразной практикой цюрихской школы психиатрии выражу эту мысль иначе: ускользнувшее из моей памяти имя затрагивает какой-то «личный комплекс»[23]. Отношение этого имени к моей личности бывает неожиданным, часто устанавливается путем поверхностной ассоциации (двусмысленное слово, созвучие); его можно вообще обозначить как стороннее отношение. Несколько простых примеров лучше всего пояснят его природу.

а) Пациент просит меня посоветовать какой-либо курорт на Ривьере. Я знаю одно такое место в ближайшем соседстве с Генуей, помню фамилию немецкого врача, практикующего там, но самой местности назвать не могу, хотя, казалось бы, знаю ее прекрасно. Приходится попросить пациента обождать, пока я уточняю у домашних, как называется местность близ Генуи – там, где лечебница доктора N, в которой так долго лечилась такая-то дама. Мне говорят, что уж я-то не должен был забыть это название. Местечко зовется Нерви. В самом деле, психиатру, часто сталкивающемуся с нервными расстройствами, полагалось бы помнить это название.

б) Другой пациент рассказывает о близлежащей сельской местности и утверждает, что кроме двух известных ресторанов там есть еще и третий, с которым у него связано определенное воспоминание; сейчас он скажет название. Я отрицаю существование третьего ресторана и ссылаюсь на то, что семь летних сезонов подряд жил в этой местности и, стало быть, знаю ее лучше, чем мой собеседник. Раздраженный моим возражением, он между тем вспоминает, что ресторан называется «Хохвартнер». Мне приходится уступить и признать, что все эти семь лет я жил по соседству с рестораном, существование которого отрицал. Почему я позабыл и название, и сам факт существования ресторана? Думаю, все потому, что это название слишком отчетливо напоминает мне фамилию одного венского коллеги и затрагивает во мне, опять-таки, «профессиональный комплекс».

в) На вокзале в Райхенгалле я собирался взять билет и не мог вспомнить, как называется прекрасно известная мне ближайшая большая станция, через которую я так часто проезжал. Приходится самым тщательным образом искать ее в расписании поездов. Станция называется Розенхайм. Тотчас стало понятно, в силу какой ассоциации это название от меня ускользнуло. Часом раньше я навещал свою сестру, жившую близ Райхенгалля; сестру зовут Роза, значит, я был в «обители Розы» (Rosenheim). Название станции у меня похитил, если угодно, «семейный комплекс».

г) Прямо-таки грабительское воздействие семейного комплекса можно проследить на целом ряде примеров.

Однажды ко мне на консультацию пришел молодой человек, младший брат одной моей пациентки; я видел его бесчисленное множество раз и привык, говоря о нем, называть по имени. Когда затем я захотел рассказать о его посещении, оказалось, что я позабыл его имя – вполне, как мне помнилось, обыкновенное – и не мог никак восстановить его в своей памяти. Тогда я пошел на улицу читать вывески – и мгновенно вспомнил, как зовут этого человека, едва его имя встретилось в надписи. Анализ показал, что я провел параллель между этим человеком и моим собственным братом, как бы пытаясь ответить на вытесненный вопрос: поступил бы мой брат в подобном случае точно так же или повел бы себя иначе? Внешняя связь между мыслями о чужой семье и о моей собственной установилась благодаря той случайности, что здесь и там имя матери было одинаковым – Амалия. Я понял далее и смысл подставных имен, которые мне почему-то навязывались. Эти имена, Даниель и Франц, пришли, как и имя Амалия, из шиллеровских «Разбойников» под влиянием очередной шутки Даниеля Шпицера, он же «венский гуляка»[24].

д) В другой раз я не мог припомнить имени моего пациента, с которым был знаком еще с юных лет. Анализ пришлось вести длинным обходным путем, прежде чем удалось получить искомое имя. Пациент сказал однажды, что боится потерять зрение; это вызвало во мне воспоминание об одном молодом человеке, который ослеп вследствие огнестрельного ранения; в свою очередь, на это наложилось воспоминание еще об одном молодом человеке, который стрелял в себя, – фамилия его та же, что и у первого пациента, хотя они не родственники. Однако искомое имя я вспомнил, лишь когда установил, что мои опасения были перенесены с этих двух юношей на человека, принадлежащего к моему семейству.

Непрерывный поток «личных сведений» течет, таким образом, в моем сознании, и обычно я о нем не подозреваю, но он дает о себе знать через подобного рода забывание имен. Я словно вынужден сравнивать все то, что слышу о других людях, с собою самим; будто при всяком известии о других приходят в действие некие мои личные комплексы. Это ни в коем случае не может быть моей индивидуальной особенностью; скорее, тут надо усматривать общее указание на то, каким образом мы вообще понимаем других. Я имею основание полагать, что другие люди в этом отношении совершенно не отличаются от меня.

Лучший пример такого рода сообщил мне некий господин Ледерер, опираясь на собственные переживания. В ходе свадебного путешествия он встретился в Венеции с одним малознакомым господином и захотел представить того своей жене. Фамилию его он позабыл, и на первый раз пришлось ограничиться неразборчивым бормотанием. Встретившись с этим господином вторично (в Венеции это неизбежно), он отвел знакомца в сторону, признался, что забыл его фамилию, и попросил избавить от неловкости и назваться. Ответ собеседника свидетельствовал о прекрасном знании людей: «Охотно верю, что вы не запомнили мою фамилию. Меня зовут так же, как и вас, – Ледерер!» Здесь поневоле испытываешь довольно неприятное ощущение, знакомое всякому, кто встречает постороннего человека с твоей фамилией. Недавно я сам испытал похожее чувство, когда на прием ко мне явился некий господин З. Фрейд. Впрочем, один из моих критиков уверяет, что он в подобных случаях испытывает как раз обратное.

е) Действие «личного восприятия» обнаруживается также в следующем примере, сообщенном Юнгом.

«Y безнадежно влюбился в одну даму, вышедшую вскоре замуж за X. Несмотря на то, что Y издавна знает X и даже находится с ним в деловых отношениях, он все же постоянно забывает его фамилию, так что не раз случалось, что ему, когда требовалось написать X письмо, приходилось справляться о его фамилии у других».

Правда, в этом случае забвение мотивируется прозрачнее, нежели в предыдущих примерах констелляции личных особенностей[25]. Забывание здесь предстает прямым следствием нерасположения господина Y к своему счастливому сопернику; он не хочет о том знать и даже думать.

ж) Мотив забывания может быть утонченнее и даже выражать «сублимацию» недовольства носителем конкретного имени. Некая фрейлейн И. фон К. пишет из Будапешта:

«Позволю себе выдвинуть собственную теорию. Я заметила, что люди с даром к живописи совершенно равнодушны к музыке, и наоборот. Некоторое время назад я беседовала на эту тему и обронила, что до сих пор эта моя теория находила подтверждения, не считая одного-единственного случая. Когда я попыталась вспомнить фамилию этого исключения, то поняла, что безнадежно ее запамятовала, хотя этот человек относился к числу ближайших моих друзей. Случайно его имя было упомянуто несколько дней спустя, и я мгновенно осознала, что этот человек на самом деле был противником моей теории. Мое бессознательное негодование по его поводу выразилось в забвении имени, каковое я отлично знала».

з) Следующий пример из сообщения Ференци показывает иной способ влияния личных обстоятельств на забывание имен. Анализ тут чрезвычайно полезен вследствие объяснения подставных имен (как в моей истории с именами Синьорелли, Боттичелли и Больтраффио).

«Дама, увлекавшаяся психоанализом, не могла припомнить имени психиатра Юнга[26]. Вместо этого она последовательно называла имена Кл…, Уайльда, Ницше и Гауптмана[27].

Я не стал ее поправлять, но предложил воспользоваться методом ассоциаций для каждого имени.

Имя Кл… напомнило ей о фрау Кл…, даме чванливой и заносчивой, но чрезвычайно хорошо выглядящей: «Она словно не стареет». Для характеристики Уайльда и Ницше она подобрала словечко «безумие», а затем прибавила обвиняющим тоном: «Вы, фрейдисты, вечно ищете причины безумия, хотя сами вполне безумны». После чего заявила: «Терпеть не могу Уайльда с Ницше. Я их не понимаю. Слышала, что они гомосексуалисты, что Уайльд якшался с молоденькими». (По сути, она уже назвала фамилию Юнга, но по-прежнему не могла ту вспомнить.)

Что касается Гауптмана, первой ассоциацией была фамилия «Хальбе»[28], за которой последовало слово Jugend (молодость. – Ред.); только тут, когда я обратил внимание дамы на это слово, она осознала, что вспоминает фамилию «Юнг».

Супруг этой дамы скончался, когда ей было тридцать девять, то есть на повторное замужество она уже не рассчитывала. Следовательно, у нее имелись все основания избегать воспоминаний о молодости и возрасте. Любопытно, что все образы, скрывавшие искомую фамилию, были связаны с этими темами, но вот звуковые ассоциации практически отсутствовали».

и) Иначе и тоньше мотивируется забывание имени в примере, который я цитирую со слов самого субъекта.

«На экзамене по философии, которая у нас была побочным предметом, экзаменатор задал вопрос об учении Эпикура и затем спросил, знаю ли я, кто развивал это учение в позднейшее время. Я назвал Пьера Гассенди – имя, которое я слышал двумя днями раньше в кафе, где о нем говорили как об ученике Эпикура. На вопрос удивленного экзаменатора, откуда я это знаю, я смело ответил, что давно интересуюсь Гассенди. Результатом стала высшая отметка в табеле, но вместе с тем у меня проявилась упорная склонность забывать имя Гассенди. Думаю, что это моя нечистая совесть тому виной; несмотря на все усилия, я теперь никак не могу удержать это имя в памяти. Я и тогда не должен был его знать».

Чтобы получить правильное представление о нежелании этого человека вспоминать тот экзамен, следует принять во внимание, что этот человек высоко ценит докторскую степень, которая должна ему заменить многое иное.

к) Здесь я приведу еще один пример забытого названия города. Возможно, он покажется не таким простым, как более ранние, но любому, кто достаточно хорошо разбирается в исследованиях подобного рода, этот пример послужит наглядным и убедительным доказательством. Название города в Италии ускользнуло из памяти человека в силу большого сходства этого названия по звучанию с женским именем, с которым был связан ряд аффективных воспоминаний (последние, разумеется, излагаются не полностью). Шандор Ференци из Будапешта, который сам наблюдал этот случай забывания, работал с ним так, как обычно работают со сновидениями или невротическими представлениями; на мой взгляд, такой подход выглядит вполне оправданным.

«Сегодня я встречался со знакомыми, и разговор зашел о городах Северной Италии. Было сказано, что там до сих пор заметны следы австрийского влияния. Прозвучали названия нескольких городов, и я хотел добавить еще один, но название вдруг ускользнуло от меня, хотя я провел там два очень приятных дня; этот факт не слишком-то согласовывался с теорией забывания Фрейда. Вместо имени, которое я тщился вспомнить, на ум приходили только ассоциации – Капуя, Брешия, брешийский лев[29].

Мысленно я воображал этого “льва” в форме мраморной статуи, этакого материального предмета; однако сразу же стало понятно, что он больше похож не на льва с памятника свободе в Брешии – этот памятник я видел лишь на открытках, – а на другого знаменитого мраморного льва, с памятника погибшим в Люцерне: это памятник швейцарским гвардейцам, которые пали, защищая Тюильри[30]. Миниатюрная копия этого монумента стоит у меня на книжной полке. Тогда наконец вспомнилось позабытое название – Верона.

Я мгновенно сообразил, что послужило причиной моей амнезии. Во всем виновата бывшая служанка моих знакомых. Ее звали Вероника (Верона по-венгерски), и у меня она вызывала сильное неприятие своей отталкивающей внешностью, пронзительным и хриплым голосом – и неуемным напором, который она не стеснялась выказывать, словно считая, что ей все позволено. Она была настоящим тираном для детей моих знакомых, и это тоже меня злило. Когда возникло это осознание, стали понятными и замещающие ассоциации.

С Капуей все просто – это caput mortuum, голова мертвого тела. Я часто сравнивал в мыслях голову Вероники с мертвой головой. Венгерское слово kapzsi (жадный) выступало, несомненно, дополнительным признаком в этом отношении. А еще я отыскал прямые ассоциативные пути, которые связывали Капую и Верону как географические объекты – и как итальянские слова, имеющие один и тот же ритм.

То же самое верно и для Брешии, но здесь ассоциация шла более извилистым, обходным путем.

Моя неприязнь к служанке одно время достигла такой степени, что я буквально на дух не переносил Веронику и не раз удивлялся вслух тому, что эта женщина может кому-то показаться привлекательной и быть для кого-то возлюбленной. “Да от ее поцелуев стошнит!”[31] – восклицал я. Вдобавок эта женщина давно и прочно связывалась в моем подсознании с погибшими (швейцарскими гвардейцами).

Брешию часто упоминают – по крайней мере, в Венгрии – в связи с другим диким животным (не со львом). Самым ненавистным в Венгрии и на севере Италии является имя генерала Хайнау, широко известного как “Гиена Брешии”[32]. В общем, одна цепочка размышлений вела от злобного тирана в Брешии к городу Верона, а другая – к образу животного с хриплым криком, привычного к осквернению могил (отсюда, полагаю, в моем воображении возник памятник погибшим), и далее к мертвой голове и неприятному голосу Вероники – жертвы грубого насилия со стороны моего бессознательного; в свое время служанка бесчинствовала в доме моих знакомых ничуть не менее злобно, чем австрийский генерал, подавлявший восстания венгров и итальянцев.

Люцерн – это воспоминание о лете, когда Вероника вместе со своими хозяевами была в окрестностях города Люцерн, на одноименном озере. Швейцарская гвардия, в свою очередь, напоминала, что служанка держала в узде не только детей, но и взрослых, как бы примеряя роль Garde-Dame (дуэньи, букв. «надзирательницы за дамами»).

Нужно отметить, что эта моя неприязнь к Веронике давно осталась в прошлом, если говорить о сознательном мышлении. С течением времени наружность и манеры служанки изменились в лучшую сторону, и я мог смотреть на нее, пусть у меня находилось мало поводов для таких встреч, уже без содрогания. Зато мое бессознательное, как обычно, продолжало цепляться за [более ранние] впечатления: оно “привязано к прошлому и обидчиво”.

Что касается Тюильри, это намек на другого человека, на пожилую француженку, которая во многом и вправду “надзирала” за женщинами в доме моих знакомых; ее уважали все, от мала до велика, – уважали и, несомненно, побаивались. Некоторое время я учился (eleve) у нее французскому языку. Слово eleve напомнило также, что, будучи в гостях у зятя хозяина дома, в северной Богемии, я находил крайне забавным следующее обстоятельство: местные жители называли учеников в тамошней школе лесного хозяйства Loewen, львами. Это занимательное воспоминание, возможно, также сыграло свою роль в мысленном переходе от образа гиены к образу льва».

л) Следующий пример показывает, как личный комплекс, который преобладает в конкретный момент времени, может привести к забыванию имени по какой-то крайне смутной причине.

«Двое мужчин, один зрелого возраста, другой помоложе, полгода назад вместе путешествовали по Сицилии и теперь обмениваются впечатлениями о тех приятных и памятных днях. “Так, – сказал младший, – как же называлось место, где мы ночевали перед тем, как отправиться в Селинунт? Не Калатафими ли?” Старший возразил: “Конечно, нет, но я забыл название, хотя отчетливее всего помню подробности нашего пребывания там. Стоит мне встретить кого-то, кто тоже теряет слова, и я сразу все забываю. Давайте попробуем вспомнить. Единственное, что приходит мне в голову, – это Кальтаниссетта, но это явно не оно”. “По-моему, – сказал юноша, – название начиналось с буквы W или содержало эту букву”. “Но в итальянском языке нет такой буквы”, – ответил старший. “Вообще-то я имел в виду букву v, а w назвал потому, что привык к ней в нашем языке”. Пожилой мужчина стоял на своем: “Мне кажется, я позабыл почти все сицилийские названия; так что предлагаю поставить эксперимент. Например, как называлось место на холме, в древности оно звалось Энной? О, вспомнил: Кастроджованни”. Тут молодой человек наконец восстановил в памяти искомое название. “Кастельветрано!” – воскликнул он, явно довольный тем, что смог обнаружить букву v, на наличии которой настаивал. Старший не сразу, но согласился, а потом, когда принял это название, счел своим долгом объяснить причину забывания. “Очевидно, вторая половина этого названия, – vetrano, звучит очень похоже на слово “ветеран”. Я стараюсь избегать мыслей о старости, и мое сознание выкидывает странные шутки, когда о возрасте все-таки напоминают. Например, недавно я в самых нелепых выражениях обвинил своего близкого друга – мол, тот оставил юность далеко позади; а провинился он лишь тем, что однажды, среди лестных замечаний на мой счет, обмолвился, что я уже не молод. Еще один признак того, что мое сопротивление направлено против второй половины названия Кастельветрано, – это подставное имя Кальтаниссетта, со схожей первой половиной слова”. “А что насчет самой Кальтаниссетты?” – спросил юноша. Пожилой мужчина ответил, что это название всегда казалось ему ласковым прозвищем для молодой женщины. Чуть погодя он добавил: “Конечно, Энна – тоже замещающее название. Теперь-то я понимаю, что название Кастроджованни закрепилось в памяти благодаря рационализации; тут тебе giovane (молодой), а в позабытом названии Кастельветрано прятался ветеран”».

Зрелый мужчина полагал, что сумел объяснить забывание названия. При этом никто не потрудился установить причину выпадения этого названия из памяти его более молодого спутника.

* * *

Не только мотивы, но и механизмы управления забыванием имен заслуживают нашего внимания. В немалом числе случаев имя забывается не потому, что оно само порождает такие мотивы, а потому, что – благодаря сходству по звучанию – оно как бы накладывается на другое имя, против которого эти мотивы и вправду действуют. Если ослабить указанные признаки, распознать аналогичные явления будет намного проще, как показывают следующие примеры.

м) Сообщение доктора Эдуарда Хитшманна[33]: «Господин Н. хотел сообщить собеседнику название [венской] книготорговой компании Гильхофера и Раншбурга. Но, сколько он ни старался, на ум ему приходило только название “Раншбург”, хотя саму контору он знал прекрасно. Он вернулся домой в легком раздражении и счел свою досаду достаточным поводом для того, чтобы разбудить брата, который, по-видимому, уже лег спать. Его брат ничуть не затруднился с правильным ответом. Тут господину Н. в качестве ассоциации с фамилией Гильхофер вспомнилось название Гайльхоф: так называлось местечко, где он несколько месяцев назад совершил памятную прогулку с привлекательной молодой дамой. На прощание дама преподнесла ему подарок с надписью: “На память о счастливых часах в Гайльхофе” (Gallhofer Stunden – букв. “Часы Гайльхофа”. – Ред.). За несколько дней до того, как название забылось, этот подарок был случайно и сильно поврежден – господин Н. слишком поспешно закрывал ящик стола. Он воспринял случившееся с некоторым чувством вины, ибо имел представление о значимости симптоматических действий[34]. Его чувства к упомянутой даме между тем были двойственными: он, конечно, ее любил, но испытывал сомнения относительно необходимости в женитьбе».

н) Сообщение доктора Ганса Сакса[35]: «В разговоре о Генуе и ее ближайших окрестностях один молодой человек хотел упомянуть место под названием Пельи, но вспомнил это название только чрезвычайным умственным усилием. По дороге домой он размышлял о причинах такого выпадения знакомого слова из памяти – и вдруг вспомнил очень похожее по звучанию слово “Пели”. Он знал, что в южных морях есть остров с таким названием, а жители острова до сих пор сохраняют некоторые замечательные первобытные обычаи. Недавно он прочитал о них в этнологическом труде и настолько загорелся прочитанным, что решил воспользоваться этими сведениями для собственных нужд. Далее он вспомнил, что на острове Пели разворачивалось действие романа, который он не так давно читал с интересом и удовольствием; это роман “Счастливейшее время Ван Зантена” Лауридса Бруна[36]. Мысли, которые почти беспрестанно занимали его в тот день, вращались вокруг письма, полученного утром от дамы, которую он сильно любил. Это письмо внушало опасения по поводу заранее назначенной встречи. Вдоволь настрадавшись от дурного настроения, он вечером отправился на светское собрание с твердым намерением избавиться от назойливых раздумий, тем паче что этому собранию он сам придавал чрезвычайно большое значение. Понятно, что на эту решимость могло серьезно повлиять слово Pegli, столь созвучное названию острова Пели, а сам остров, образ которого подкреплялся личным и этнологическим интересом, воплощал для этого юноши не только “счастливейшее время Ван Зантена”, но и его собственное “наилучшее время”; следовательно, в образе острова сошлись страхи и тревоги, которыми юноша терзался день напролет. Показательно, что это простое объяснение сделалось очевидным лишь после того, как второе письмо от подруги превратило сомнения в счастливую уверенность в скорой встрече».

Этот пример может напомнить приведенный выше географический казус с забыванием названия города Нерви. Получается, что пара слов, сходных по звучанию, способна обеспечивать тот же результат, что и одно слово с двумя значениями.

о) Когда в 1915 г. разразилась война с Италией[37], я из наблюдения за собой сделал вывод, что целый ряд итальянских географических названий, которые в обычное время сами приходили на ум, внезапно исчез из моей памяти. Как и многие другие немцы, я завел привычку проводить часть отпуска на итальянской почве, так что не приходилось сомневаться: данное массовое забывание имен отражало понятную враждебность к Италии взамен былой привязанности. В дополнение же к этой прямой мотивировке обнаружилась и косвенная амнезия, которую можно было приписать влиянию тех же событий. Я проявлял склонность забывать другие, неитальянские названия, а когда занялся изучением этого факта, то выяснил, что эти имена каким-то образом связаны – посредством отдаленного сходства по созвучию – с названиями вражеских населенных пунктов. Так, я долго мучился, пытаясь вспомнить название моравского городка Бизенц. Когда наконец вспомнил, то сразу же понял, что в забывании следует винить дворец Бизенци в Орвието: там располагается отель Belle Art, где я останавливался, бывая в Орвието. Вообще самые ценные воспоминания, естественно, сильнее всего зависят от эмоционального отношения человека.

Некоторые примеры также могут помочь нам оценить разнообразие целей, достигаемых посредством забывания имен.

п) Сообщение А. Й. Шторфера[38] (1914): «Как-то утром дама, проживавшая в Базеле, получила известие, что подруга ее юности Зельма X. из Берлина, справлявшая медовый месяц, всего на денек заехала в Базель. Наша дама поспешила в отель, где остановилась подруга. После встречи женщины договорились снова встретиться после обеда и провести время вместе вплоть до отъезда берлинской гостьи.

Но днем дама из Базеля забыла о назначенной встрече. Уж не знаю, в чем была конкретная причина такой забывчивости, но в данной ситуации (встреча со школьной подругой, которая только что вышла замуж) возможны различные типичные констелляции, способные помешать повторной встрече. Дополнительный интерес вызывают и привходящие обстоятельства, своего рода бессознательное оправдание забывчивости. В ту пору, когда базельской даме надлежало снова встретиться с подругой из Берлина, она очутилась совсем в другой компании, и разговор зашел о недавней свадьбе венской оперной певицы Курц[39]; наша дама позволила себе высказаться критически по поводу этого брака, а когда захотела назвать певицу по имени, то обнаружила, к великому своему смущению, что не может вспомнить ее имени. (Как известно, в обществе принято упоминать имя вместе с фамилией, особенно когда фамилия односложная.) Базельская дама смутилась тем сильнее, поскольку часто бывала на выступлениях Курц и хорошо знала, как ту зовут. Впрочем, эта ошибка памяти осталась незамеченной, и разговор пошел в другом направлении.

Вечером того же дня наша дама попала в многолюдную компанию, причем среди гостей были и те люди, с которыми она виделась днем. По стечению обстоятельств беседа вновь зашла о свадьбе венской певицы, и наша дама ничуть не затруднилась произнести: “Зельма Курц”. В следующий миг она воскликнула: “О господи! Я совсем забыла, что сегодня днем должна была встретиться с моей подругой Зельмой!” Взгляд на часы показал, что ее подруга уже наверняка уехала из города».

Полагаю, мы пока не в состоянии оценить все особенности этого прекрасного примера. Далее приводится более простой случай, пусть там забывается не имя собственное, а иностранное слово, и забвение вызвано очевидным мотивом, обусловленным ситуацией. (Уже ясно, что мы сталкиваемся с одними и теми же процессами, будь то в историях с именами собственными, фамилиями, иностранными словами или цепочками слов.) Некий молодой человек забыл английское слово gold, по значению сходное с немецким Geld (золото), подыскивая для себя возможность совершить желаемое действие.

р) Сообщение доктора Ганса Сакса: «Молодой человек познакомился в пансионе с английской дамой, которая ему приглянулась. В первый же вечер их знакомства он завел с нею беседу на ее родном языке, которым довольно хорошо владел, и в ходе беседы вздумал упомянуть по-английски слово gold. Увы, несмотря на все усилия, слово попросту не шло на язык, зато вспоминались французское or, латинское aurum и греческое chrysos, и приходилось изрядно постараться, чтобы отвергнуть эти заменители, причем юноша твердо знал, что все эти слова не родственны друг другу. В конце концов он нашел единственный способ объясниться – дотронулся до золотого кольца на руке дамы, а далее сильно сконфузился, узнав от собеседницы, что позабытое им слово очень похоже по написанию и звучанию на немецкое Geld. Важное значение прикосновения, которое состоялось благодаря забывчивости, заключалось не только в неоспоримом удовлетворении от касания (тут немало других уловок, к которым, как правило, охотно прибегают влюбленные). Гораздо важнее тот факт, что прикосновение помогло прояснить перспективы ухаживания. Бессознательное дамы угадало эротический подтекст забвения под маской невинной ошибки памяти, тем паче что ее бессознательное симпатизировало юноше, с которым она разговаривала. Способ, каким она отреагировала на прикосновение и каким приняла мотивировку действий собеседника, показал, что она, пусть неосознанно, готова предпринять шаги для достижения взаимопонимания и продолжить едва начавшийся флирт».

с) Сообщение Й. Штерке[40] (1916). Вот еще одно любопытное наблюдение по поводу забывания и последующего восстановления в памяти имени собственного. Этот случай выделяется среди прочих тем, что забывание связано с неправильным цитированием стихотворного отрывка, как в истории с «Коринфской невестой».

«Господин З., старый юрист и филолог, рассказывал в одной компании, как в студенческие годы водил знакомство с неким откровенно глупым студентом, над которым все вокруг потешались. При этом он не смог вспомнить имя этого студента, разве что утверждал, что то начиналось с буквы W (правда, чуть позже сам отказался от этой мысли). По его словам, глупый студент со временем сделался виноторговцем. Господин З. поведал очередную байку о глупости этого студента и снова подивился тому, что никак не может вспомнить имя. “Он был таким ослом, что я до сих пор не понимаю, как мне удалось втемяшить ему в голову латынь”. Мгновение спустя он вспомнил, что фамилия студента оканчивалась на “-ман”. Тут его спросили, помнит ли он другие фамилии с таким окончанием, и он назвал фамилию Эрдман. “Кто это? – Еще один студент времен моей молодости”. Дочь господина З. возразила, что ей знаком профессор Эрдман. После расспросов выяснилось, что этот профессор Эрдман, редактор научного журнала, недавно отказался принять статью З., с которой частично не соглашался; З. сильно расстроился, поскольку хотел опубликовать именно статью, а не заметку. (Позже я узнал, что много лет назад З. всерьез рассчитывал стать профессором той же кафедры, на которой сейчас читает лекции профессор Эрдман. Это, следовательно, могла быть дополнительная причина для недовольства и огорчения.)

Тут ему внезапно вспомнилось имя глупого студента: “Линдеман!” Поскольку он уже припомнил окончание “-ман”, долго оставалась вытесненной первая часть фамилии – “Линде” (букв. липа). Когда З. спросили, какие ассоциации вызывает у него слово “Линде”, он ответил, что никаких. Я стал настаивать, что этого не может быть, и З., уставясь в потолок, махнул рукой: “Липа – красивое дерево”. Больше ему добавить было нечего. Остальные присутствующие продолжали заниматься своими делами, но вдруг З. мечтательным голосом продекламировал следующий отрывок:

Steht er mit festen

Gefügigen Knochen

Auf der Erde,

So reicht er nicht auf

Nur mit der Linde

Oder der Rebe

Sich zu vergleichen[41].

Я торжествующе вскричал: “Вот наш Эрдман (землянин. – Ред.)! Человек, который твердо стоит на земле, который не может подняться достаточно высоко, чтобы сравниться с липой (Линдеман) или с виноградной лозой (=виноторговец). Другими словами, ваш Линдеман, глупый студент, ставший впоследствии виноторговцем, был, конечно, сущим ослом, но ваш Эрдман куда больший осел, он не идет ни в какое сравнение с этим Линдеманом!” Для бессознательного такое уничижение вполне обыденно, и мне показалось, что основная причина забывания имени в данном случае раскрыта.

Я уточнил, из какого стихотворения этот отрывок. Господин З. сказал, что это стихотворение Гете, которое, по его мнению, начиналось так:

Edel sei der Mensch

Hilfreich und gut!

(Букв. «Да будет человек благородным, заботливым и добрым». – Ред.)

Далее же в тексте были следующие строки:

Und hebt er sich aufwärts,

So spielen mit ihm die Winde.

(Букв. «А если вознесется ввысь, ветры станут с ним играть». – Ред.)

На другой день я просмотрел это стихотворение Гете, и оказалось, что этот случай еще интереснее и сложнее, чем виделось поначалу.

Первые строки, которые процитировал З., на самом деле гласили:

Steht er mit festen

Markigen Knochen…

Выражение “Gefügige Knochen” (гибкие кости. – Ред.) звучало довольно странно, однако я не буду углубляться в этот вопрос.

Далее строфа гласила:

Auf der wohlgegründeten

Dauernden Erde;

Reicht er nicht auf,

Nur mit der Eiche

Oder der Rebe

Sich zu vergleichen.

Во всем стихотворении нет ни единого упоминания о липе. Превращение “дуба” в “липу” состоялось в бессознательном З. и преследовало единственную цель – сделать возможной игру слов “земля – липа – лоза”.

Это стихотворение называется “Границы человечества”, и в нем ничтожность рода людского сопоставляется со всемогуществом богов. Начальные, по З., строки, а именно:

Edel sei der Mensch

Hilfreich und gut![42] —

относятся к другому стихотворению, в книге оно располагалось несколькими страницами позже. Это стихотворение “Божественное”, и в нем также содержатся размышления о богах и людях. Дальнейшего развития эта история не получила, могу в лучшем случае предположить, что мысли о жизни и смерти, о временном и вечном, о собственной бренной жизни и о неизбежной кончине также сыграли свою роль в этом забавном происшествии».

Как явствует из приведенных примеров, в некоторых случаях приходится использовать все ухищрения психоаналитического метода для объяснения забывания имен. Любой, кто хочет больше узнать об этом, должен обратиться к статье Эрнеста Джонса[43] (1911 г.).

т) Ференци отмечает, что забывание имен также может проявляться в качестве симптома истерии. Тогда оно обнажит действие совершенно иного психического механизма, и суть этого различия ясна из следующего наблюдения:

«В настоящее время я лечу пациентку, старую деву преклонного возраста, в памяти которой не всплывают даже лучше всего знакомые и самые известные имена собственные, хотя в остальном память ее не подводит. В ходе анализа выяснилось, что этот симптом служит для нее как бы залогом и подтверждением собственного происхождения. Нарочитое невежество на самом деле призвано бросить упрек ее родителям, которые не дали ей никакого высшего образования. Мучительная одержимость этой дамы чистотой (“психоз домохозяйки”) также частично проистекает из того же источника. Она словно хочет сказать: “Вы превратили меня в служанку”».

* * *

Я мог бы и далее множить примеры забывания имен и продолжать их разбор, если бы мне не пришлось для этого уже теперь изложить едва ли не все те общие соображения, которые относятся к последующим темам (чего хотелось бы избежать). Позволю себе поэтому в нескольких положениях подвести итоги выводам, вытекающим из сообщенных выше фактов.

Механизм забывания имен (точнее, ускользания из памяти, временного забвения) состоит во вмешательстве в предполагаемое воспроизведение имени со стороны чужой и в текущее мгновение неосознаваемой цепочки мыслей. Между именем, которое терпит таким образом урон, и комплексом, создающим эту помеху, либо с самого начала существует некая связь, либо зачастую эта связь устанавливается путем искусственных на вид сочетаний при помощи поверхностных (внешних) ассоциаций.

Среди расстраивающих комплексов наибольшую силу обнаруживают комплексы «самоотношения» (восприятия себя – личного, семейного, профессионального).

Имя, наделяемое несколькими значениями, принадлежит в силу этого к нескольким кругам мыслей (комплексам), а потому нередко, будучи связанным с одной цепочкой мыслей, подвергается расстройству в силу принадлежности к другому, более сильному комплексу.

Среди мотивов подобного бессознательного вмешательства явственно проступает намерение избежать неприятных воспоминаний.

В целом можно различить два основных вида забывания имен: когда данное имя само затрагивает что-либо неприятное и когда оно связывается с другим, способным оказать подобное воздействие. Так что ошибки в воспроизведении имен могут обусловливаться либо самими именами, либо их ассоциациями, близкими и отдаленными.

Из этих общих рассуждений ясно, почему временное забывание имен встречается чаще всего из случаев нарушения функционирования психики.

* * *

у) Укажу здесь, что мы выделили далеко не все особенности этого явления. Необходимо прояснить кое-что еще. Забывание имен в высшей степени заразительно. В разговоре между двумя людьми иной раз достаточно одному сказать, что он забыл какое-то имя, чтобы это же имя позабыл и второй собеседник. В подобных случаях, когда имя забывается под индуцирующим, если угодно, влиянием, оно легко восстанавливается. Такое «коллективное» забывание есть, строго говоря, явление групповой психологии, и до сих пор оно не подвергалось психоаналитическому изучению. В одном-единственном (и крайне показательном) эпизоде Т. Рейк[44] (1920) сумел предложить вполне удовлетворительное объяснение.

«На встрече небольшого кружка университетской публики присутствовали две студентки, изучавшие философию, и возник спор сразу по нескольким вопросам в области изучения религии и истории цивилизации с точки зрения влияния христианства. Одна из студенток, принимавшая участие в споре, припомнила, что в английском романе, прочитанном ею недавно, прелюбопытно описывались разнообразные религиозные движения минувшей эпохи. Она прибавила, что в этом романе излагалась вся земная жизнь Христа, от рождения до смерти, но вот название романа выскользнуло у нее из памяти. (Причем она ясно видела мысленным взором обложку книги и буквы названия на титульном листе.) Трое присутствующих мужчин единодушно сказали, что читали этот роман, однако, как ни странно, никто из них тоже не смог вспомнить название».

Юная дама единственная согласилась подвергнуться анализу, чтобы выяснить причину забывания названия. Вообще речь шла о романе «Бен Гур» Льюиса Уоллеса. В качестве ассоциаций и подставных названий она приводила следующие: Esse homo, Homo sum, Quo vadis?[45] Сама студентка предположила, что забыла название романа, поскольку там встречались слова, которые приличным девушкам не положено употреблять, особенно в компании молодых людей[46]. В свете крайне любопытного анализа это объяснение приобретает исключительную значимость. В уже обозначенном контексте слово homo (человек, мужчина) явно обладает не слишком пристойным значением. Рейк делает следующий вывод: «Студентка воспринимала это слово так, будто, произнеся название романа в присутствии молодых людей, она тем самым призналась бы в желаниях, противных ее натуре и совершенно неподобающих. Если коротко, она подсознательно отождествляла слова “Бен Гур” с домогательствами[47], а забывание этого названия проистекало из внутреннего сопротивления бессознательным искушениям. У нас есть все основания полагать, что схожие подсознательные процессы воздействовали и на присутствовавших молодых людей. Их бессознательное улавливало истинную причину забывания со стороны девушки и, так сказать, верно ее истолковывало. Мужское забывание отражает вдобавок уважение к такому поведению… Словом, эта девушка своим провалом в памяти как бы выразила ровно то, о чем мужчины догадывались подсознательно».

* * *

Наблюдаются также случаи продолжительного забывания, когда из памяти ускользают целые цепочки имен. Чтобы найти забытое имя, человек перебирает другие, состоящие в тесной связи с искомым, и нередко эти прочие имена, к которым обращаются как к вехам на пути, тоже теряются. Забывание перескакивает таким образом с одного имени на другое, как бы для того, чтобы доказать наличие труднопреодолимого препятствия.

Глава IV

Воспоминания детства и прикрывающие воспоминания

В другой статье, опубликованной в «Ежемесячнике психиатрии и неврологии» за 1899 г., я имел возможность проследить неожиданную склонность наших воспоминаний к тенденциозности и избирательности. Я исходил из того поразительного факта, что в самых ранних воспоминаниях детства обыкновенно сохраняются мелкие, второстепенные подробности, тогда как важные, богатые аффектами впечатления того времени не оставляют (очень часто, но не всегда, разумеется!) в памяти взрослых никакого следа. Известно, что память производит выбор среди тех впечатлений, которые в нее поступают, и потому следовало бы предположить, что этот выбор в детском возрасте происходит по совершенно иным принципам, нежели в пору интеллектуальной зрелости. Однако тщательное исследование показывает, что такое допущение будет излишним. Второстепенные воспоминания детства обязаны своим запечатлением смещению значимости: это замещения, подставляемые при воспроизводстве вместо других, по-настоящему значимых впечатлений, воспоминания о которых можно развить посредством психического анализа, но которые не могут быть воспроизведены непосредственно из-за сопротивления сознания. Второстепенные подробности сохраняются не благодаря собственному содержанию, а в силу ассоциативной связи этого содержания с другими, вытесненными подробностями, так что их можно с полным основанием характеризовать как прикрывающие (заслоняющие) воспоминания.

В указанной статье я лишь наметил, но отнюдь не исчерпал всего разнообразия отношений и значений этих прикрывающих воспоминаний. В одном подробно проанализированном примере я показал и подчеркнул обыкновенный характер временных отношений между прикрывающим воспоминанием и прикрытым содержанием. В том примере содержание прикрывающего воспоминания относилось к самому раннему детству, в то время как те умственные переживания, которые данное воспоминание заслоняло в памяти и которые остались почти всецело неосознанными, имели место в более позднее время[48]. Я назвал этот вид смещения возвратным (ретроактивным). Быть может, даже чаще наблюдается обратное отношение, когда в памяти закрепляется в качестве прикрытия какое-либо безличное впечатление недавнего времени, причем только по причине связи с каким-то прежним переживанием, не способным из-за противодействия сознания к непосредственному воспроизводству. Такие прикрывающие воспоминания могут считаться предваряющими и как бы смещаться вперед. Здесь то существенное, что занимает память, оказывается впереди прикрывающего воспоминания. Наконец возможен и действительно встречается третий случай, когда прикрывающее воспоминание связано с прикрытым впечатлением не только по содержанию, но и в силу смежности по времени, – это будут воспоминания примыкающие, или протяженные.

Как велика та часть нашего запаса воспоминаний, которая относится к категории прикрывающих воспоминаний, и какую роль они играют во всякого рода невротических умственных процессах – это вопросы, в рассмотрение которых я не вдавался в давней статье и не намерен вдаваться и здесь. Для меня важнее подчеркнуть, что забывание собственных имен с ошибочными припоминаниями во многом сходно с образованием прикрывающих воспоминаний.

На первый взгляд, различия между этими двумя группами явлений бросаются в глаза несравнимо больше, нежели сходства. Первая группа охватывает имена собственные, вторая же включает в себя впечатления о пережитом в действительности или мысленно; в первом случае память явно отказывается служить, а во втором производит работу, которая кажется нам странной; в первом случае налицо сиюминутное расстройство (ведь забытое имя вполне могло воспроизводиться нами до того сотни раз правильно и завтра будет воспроизводиться вновь), а во втором – длительное, беспрерывное состояние, поскольку безличные воспоминания детства, по-видимому, способны сохраняться на протяжении долгих лет жизни. Загадки, стоящие перед нами в обоих случаях, тоже выглядят совершенно различными. В первом случае нашу научную любознательность возбуждает забывание, а во втором – сохранение в памяти. Более глубокое исследование показывает при этом, что, вопреки различиям в психическом материале и длительности явлений, сходства между группами все же преобладают. В обоих случаях мы имеем дело с ошибками припоминания; воспроизводится вовсе не то, что должно быть воспроизведено, а нечто иное, замещающее. В случае забывания имен налицо действие памяти в форме подставных имен. А прикрывающие воспоминания опираются на забывание других, более существенных впечатлений. В обоих случаях некоторое интеллектуальное ощущение предоставляет сведения о вмешательстве некоего стороннего фактора, разве что в каждом случае этот фактор имеет свою форму. При забывании имен мы знаем, что подставные имена суть обманки; при прикрывающих воспоминаниях мы удивляемся тому, что они вообще у нас сохранились. Если затем психологический анализ показывает, что в обоих случаях замещающие образования сложились одинаковым образом, через смещение каких-либо поверхностных ассоциаций, то именно различия в материале, в длительности и в средоточении обеих групп заставляют нас предполагать, будто мы нашли нечто существенно важное, имеющее принципиальное значение. Это общее положение гласило бы, что ошибки и помехи воспроизводства указывают – гораздо чаще, чем принято думать, – на вмешательство тенденциозного фактора, то есть на подсознательную склонность отдавать одним воспоминаниям предпочтение перед другими.

* * *

Вопрос о воспоминаниях детства представляется мне настолько важным и интересным, что я хотел бы посвятить ему несколько замечаний, которые поведут нас за пределы сказанного выше.

Как глубоко в детство простираются наши воспоминания? Мне известно несколько работ по этой теме, в частности, труды супругов Анри (1897) и Потвина (1901)[49]. Эти работы доказывают наличие значительных индивидуальных различий между субъектами. Некоторые из тех, кто подвергался наблюдениям, относят свои первые воспоминания к шестому месяцу жизни, а другие ничего не помнят из своей жизни до конца шестого и даже восьмого года. С чем же связаны эти различия в воспоминаниях детства и какое значение они имеют? Очевидно, что для решения этого вопроса недостаточно собрать соответствующий материал при собеседовании; необходима его обработка, причем с участием тех, от кого эти сведения исходят.

Мне представляется, что мы слишком равнодушно относимся к фактам младенческой амнезии – к утрате воспоминаний о первых годах нашей жизни; тем самым мы проходим мимо своеобразной загадки. Мы забываем о том, сколь высокого уровня интеллектуального развития достигает ребенок уже на четвертом году жизни, на какие тонкие эмоциональные реакции он способен. Нас должно поражать, как мало из этих душевных событий сохраняется обычно в памяти в позднейшие годы; тем более что мы имеем все основания предполагать, что эти забытые переживания детства отнюдь не ускользнули бесследно, – нет, они оказывают на человека влияние, которое он ощущает весь остаток жизни. Тем не менее, несмотря на свое несравненное влияние, эти переживания забываются! Это свидетельствует о наличии крайне своеобразных условий припоминания (в смысле сознательного воспроизведения), до сих пор не привлекавших внимания ученых. Совсем не исключено, что именно забывание детских переживаний снабдит нас ключом к пониманию тех амнезий, которые, как показывают новейшие исследования, лежат в основе образования всех невротических симптомов.

Среди сохранившихся воспоминаний детства некоторые видятся нам вполне понятными, другие же кажутся непонятными или неразборчивыми. Нетрудно исправить некоторые ошибки по отношению к этим обоим видам воспоминаний. Подвергнув уцелевшие воспоминания какого-либо человека аналитической проверке, мы без труда установим, что поручиться за их правильность и точность невозможно. Отдельные воспоминания искажаются, страдают неполнотой, сдвигаются по времени и месту. Сообщения субъектов опроса о том, например, что их первые воспоминания относятся, скажем, ко второму году жизни, явно недостоверны. Вдобавок быстро выявляются мотивы, которые объясняют нам искажение и смещение пережитого и которые, вместе с тем, дают понять, что причиной этих ошибок выступает не просто слабина памяти. Могучие силы позднейшей жизни воздействуют на способность припоминать переживания детства; быть может, это те же силы, благодаря которым мы вообще отчуждаемся от понимания своих детских лет.

Процесс припоминания у взрослых опирается, как известно, на разнообразие психического материала. Одни люди вспоминают в форме зрительных образов, то есть их воспоминания носят зрительный характер; другие способны воспроизводить в памяти самые скудные очертания пережитого. Следуя предложению Шарко, таких людей называют аудиалами (auditifs) и кинестетиками (moteurs)[50] – в противоположность упомянутым выше визуалам (visuels). В сновидениях эти различия исчезают – сны снятся всем преимущественно в виде зрительных образов. Но то же самое происходит и по отношению к воспоминаниям детства: они носят пластический зрительный характер даже у тех людей, чьи позднейшие воспоминания лишены зрительного элемента. Зрительное воспоминание сохраняет, таким образом, тип воспоминания младенческого. У меня лично единственные зрительные воспоминания – это воспоминания самого раннего детства, пластически выпуклые сцены, сравнимые лишь с театральными зрелищами. В этих сценах из детских лет, верны ли они или искажены, человек обычно видит себя ребенком, в детском облике и платье. Это обстоятельство может изумлять, ведь взрослые люди со зрительной памятью не видят самих себя в воспоминаниях о позднейших событиях[51]. Кроме того, сказанное противоречит мнению, что ребенок, переживая что-либо, сосредоточивает внимание на себе и не направляет его исключительно на внешние впечатления. Поэтому самые различные соображения заставляют нас предполагать, что так называемые ранние детские воспоминания суть не подлинный след давнишних впечатлений, а его позднейшая обработка, результат воздействия многообразных психических сил более позднего времени. Детские воспоминания в общем случае являются прикрывающими воспоминаниями – и тем самым выступают замечательной аналогией с воспоминаниями о детстве народов, закрепленными в сказаниях и мифах.

Всякий, кто подвергал изучению подопытных по методу психического анализа, накапливает по итогам этой работы обильный запас случаев прикрывающих воспоминаний. Однако обнародование этих примеров в высшей степени затрудняется указанным выше характером отношений, существующих между воспоминаниями детства и позднейшей жизнью. Чтобы уяснить значение того или иного воспоминания детства в качестве прикрывающего воспоминания, нередко требуется изобразить всю позднейшую жизнь человека. Лишь иногда бывает возможным, как в следующем отличном примере, выделить из общей связи явлений отдельное прикрывающее воспоминание.

Мужчина 24 лет сохранил следующий мысленный образ из пятого года своей жизни. Он сидит в саду летнего дома на стульчике рядом с теткой, которая старается научить его распознавать буквы. Он затрудняется уловить различие между m и n и просит тетку объяснить, чем отличаются эти буквы. Тетка обращает его внимание на то, что у буквы m на одну «палочку» больше, чем у n, что у нее есть третья черточка. Нет как будто ни малейших оснований усомниться в достоверности этого детского воспоминания; но свое значение оно приобрело лишь впоследствии, когда обнаружилось, что оно символически выражает общую любознательность мальчика. В ту пору ему хотелось установить разницу между буквами m и n, а впоследствии он предпринимал попытки выяснить, в чем отличие мальчиков от девочек. Наверно, он охотно согласился бы, чтобы учительницей и здесь оказалась именно тетушка. Еще он узнал, что сходство между случаями действительно имеется, что у мальчиков тоже на одну «часть» больше, чем у девочек. К тому времени, когда он это узнал, у него и пробудилось воспоминание о соответствующем детском вопросе.

Вот другой пример, уже из более позднего детства. Мужчина, серьезно обделенный в своей эротической жизни и переваливший ныне за сорокалетний возраст, был старшим из девяти детей в своей семье. Ко времени, когда родились самые младшие, ему было пятнадцать, однако он уверяет – и твердо стоит на своем, – что ни разу не замечал у матери признаков беременности. В ответ на мой скепсис он погрузился в воспоминания, и вдруг ему предстала картина: в возрасте одиннадцати или двенадцати лет он увидел, как мать торопливо расстегивает юбку перед зеркалом. Далее он добавил, уже сам, без моего побуждения, что она вошла в дом с улицы и явно испытала приступ боли, означавший начало схваток. Расстегивание юбки было прикрывающим воспоминанием этого человека. Далее мы еще не раз столкнемся с примерами такого рода словесных мостков между событиями.

Теперь я хотел бы показать, какой смысл благодаря анализу может получить детское воспоминание, до того не имевшее, казалось бы, никакого значения. Когда я на сорок третьем году жизни начал уделять внимание остаткам воспоминаний моего детства, мне вспомнилась сцена, давно уже (казалось, что с самых ранних лет) проникавшая время от времени в сознание; на основании достаточных признаков я относил ее к исходу третьего года моей жизни. Мне виделось, что я стою перед шкафом (Kasten), чего-то требую и плачу, а мой сводный брат, старше меня на 20 лет, держит дверцу шкафа открытой. Затем вдруг входит моя мать, красивая и стройная, как бы возвращаясь с улицы. Эти слова описывают пластическую сцену, о которой я больше ничего не мог бы сказать при всем желании. Собирался ли мой брат открыть или закрыть шкаф (в первый раз я употребил слово «гардероб» – Schrank), почему я плакал и какое отношение ко всему имело появление матери – обо всем этом приходилось только гадать. Велик был соблазн посчитать, что старший брат чем-нибудь дразнил меня, а мать положила конец моим мучениям. Такие недоразумения в детских воспоминаниях отнюдь не редкость: человек что-то вспоминает, но не может сказать, что здесь главное, и не в состоянии понять, на каком элементе сцены нужно делать психическое ударение. Аналитический разбор вскрыл предо мной совершенно неожиданный смысл видения. Я скучал по матери и начал подозревать, что она заперта в том шкафу, а потому потребовал от брата, чтобы он открыл шкаф. Когда он это сделал, когда я убедился, что матери в шкафу нет, это вызвало у меня слезы. Сей миг закрепился в воспоминании, а сразу за ним случилось появление матери, унявшее мою тревогу (или тоску). Но почему ребенку вздумалось искать пропавшую мать в шкафу? Сны, которые снились мне в ту пору, смутно напоминали о няньке, о которой сохранились и другие воспоминания – например, как она настаивала, чтобы я отдавал ей мелкие деньги, которые получал в подарок; эта подробность может, в свою очередь, притязать на роль воспоминания, прикрывающего нечто позднейшее. Я решил облегчить себе задачу истолкования и расспросить мою мать, уже изрядно постаревшую, насчет этой няньки. Я узнал многое, в том числе что эта сметливая, но нечистая на руку особа совершила у нас в доме большие покражи, пока мать рожала, и по обвинению, выдвинутому моим братом, была предана суду. Это указание прояснило детскую сцену и позволило в ней разобраться. Внезапное исчезновение няньки не оставило меня равнодушным; я обратился к брату с вопросом о том, где она, заметив, должно быть, что в ее исчезновении он сыграл какую-то роль. А он ответил мне уклончиво, забавляясь, как было у него в обыкновении: «Ее заперли» (eingekastelt). Ответ я понял по-детски буквально («зашкафили». – Ред.), но прекратил расспросы, потому что ничего больше добиться не мог. Когда немного времени спустя я хватился матери и не смог ее найти, то заподозрил сводного брата в том, что он сделал с нею то же, что и с нянькой, – и потребовал открыть шкаф. Теперь я понял, почему в передаче этого зрительного воспоминания детства подчеркивалась стройность матери: мне должно было броситься в глаза, что она снова стала худой. Я на два с половиной года старше родившейся тогда сестры, а когда я достиг трехлетнего возраста, прекратилась наша совместная жизнь со сводным братом[52].

Глава V

Обмолвки

Обычный материал нашей разговорной речи на родном языке представляется огражденным от забывания, однако он довольно часто подвергается другому расстройству, известному под названием обмолвок. Это явление, наблюдаемое у здорового человека, производит впечатление подготовительной ступени для так называемой парафазии, наступающей уже при патологических условиях.

В данном случае я располагаю исключительной возможностью пользоваться более ранней работой (и воздать ей должное): в 1895 г. филолог Мерингер и психиатр К. Майер опубликовали работу под названием «Обмолвки и ошибки в чтении». Точка их зрения сильно отличается от моей собственной. Ибо один из авторов, от имени которого ведется изложение, берется за исследование как языковед, желая найти правила, по которым совершаются обмолвки. Он рассчитывал на основании этих правил утвердить существование «некоего духовного механизма… в котором звуки одного слова, одного предложения и даже отдельные слова связаны и сплетены между собой совершенно особенным образом».

Примеры обмолвок, собранные авторами, объединяются в сугубо описательные категории. Так, мы имеем транспозиции (например, Milo von Venus вместо Venus von Milo – Венеры Милосской); предвосхищения, или антиципации (es warmirauf der Schwest – «меня согревает сестра» вместо auf der Brust so schwer – «тяжело на сердце»); отзвуки, или постпозиции (Ich fordere Sie auf, auf das Wohl unseres Chefs aufzustoßen – «Призываю выпить за здоровье начальника», где aufzustoßen употребляется вместо anzus-toßen – «икать» вместо «выпить за»); контаминации (Er setzt sich auf den Hinterkopf, составленное из Er setzt sich einen Kopf auf и Er stellt sich auf die Hinterbeine – «Он стоит на спине головы», составленное из «Он упрямый» и «Он твердо стоит на ногах»); подстановки (Ich gebe die Präparate in den Briefkasten – «Я положил лекарства в почтовый ящик» вместо Brütkasten – «ящик для бумаг»). К этим главным категориям добавляются также другие, менее существенные или менее важные для наших целей. Для такой схемы безразлично, подвергаются ли перестановке, искажению, слиянию или тому подобным изменениям отдельные звуки, слоги или целые слова задуманной фразы.

Для объяснения наблюдавшихся обмолвок Мерингер вводит понятие различия в психической валентности произносимых звуков. Когда мы иннервируем[53] первый звук слова или первое слово фразы, процесс возбуждения обращается уже к следующим звукам и следующим словам, а поскольку эти иннервации совпадают по времени, они могут взаимно влиять и видоизменять одна другую. Возбуждение психически более насыщенного звука предваряет прочие – или, напротив, происходит позже и расстраивает таким образом процесс более слабой валентности. Вопрос сводится лишь к тому, чтобы установить, какие именно звуки являются в том или ином слове наиболее валентными. Мерингер говорит по этому поводу: «Желая узнать, какой из звуков, составляющих слово, обладает наибольшей насыщенностью, достаточно пронаблюдать за собой при отыскивании какого-либо забытого слова, например имени. То, что воскресло в памяти прежде всего, обладало наибольшей насыщенностью – во всяком случае, до забывания… Значит, наибольшая валентность свойственна начальному звуку корневого слога, начальному звуку слова и тем гласным, на которые падает ударение».

Не могу воздержаться здесь от возражения. Независимо от того, принадлежит начальный звук слова к наиболее насыщенным элементам или нет, ни в коем случае нельзя утверждать, что при забывании слов он восстанавливается в сознании первым. Указанное выше правило посему выглядит неприменимым. Когда наблюдаешь самого себя за поисками позабытого имени, довольно часто случается выразить уверенность, что это имя начинается с такой-то буквы. Уверенность эта оказывается ошибочной ничуть не реже, чем обоснованной. Я решился бы даже утверждать, что в большинстве случаев буква указывается неправильно. В нашем примере с Синьорелли в подставных именах исчезли и начальный звук, и существенные слоги; в имени Боттичелли в память вернулась как раз менее существенная часть – elli.

Как мало зависят подставные имена от начальных звуков исчезнувших имен, может показать хотя бы следующий пример.

Как-то раз я тщетно старался вспомнить название той маленькой страны, столицей которой является Монте-Карло. Подставные имена гласили: Пьемонт, Албания, Монтевидео, Колико. Албанию в моем уме быстро сменила Черногория (Монтенегро), а затем мне пришло в голову, что сочетание «-монт» имеется во всех подставных именах, кроме последнего. Так что было довольно легко, начав с имени князя Альбера[54], отыскать забытое имя – Монако. Что касается «Колико», это слово приблизительно воспроизводит последовательность слогов и ритм забытого слова.

Если допустить, что психический механизм, подобный тому, какой мы показали в случаях забывания имен, играет роль и в случаях обмолвок, это допущение позволит прийти к более глубокому пониманию последнего явления. Расстройство речи, которое проявляется в форме обмолвок, может вызываться прежде всего влиянием другой составной части той же речи: предвосхищающим звуком или отзвуком уже сказанного, а то и иной формулировкой в пределах той же фразы или той же мысли, которую собираешься высказать. Сюда относятся все примеры, заимствованные у Мерингера и Майера. Но расстройство может быть другого рода, сходным с тем процессом, какой наблюдается в случае с именем Синьорелли: оно может обусловливаться влияниями, внешними слову, словосочетанию или предложению, восходить к элементам, которые высказывать не предполагалось и о возбуждении которых узнаешь только по вызванному ими расстройству. Одновременность возбуждения и есть то общее, что объединяет оба вида обмолвок. Различие состоит в источнике возбуждения – находится он внутри либо вне данного предложения или словосочетания. На первый взгляд, различие представляется не столь важным, каким оно оказывается далее, с точки зрения некоторых выводов из симптоматологии данного явления. Но совершенно ясно, что лишь в первом случае имеется надежда на выводы о существовании механизма, связывающего отдельные звуки и слова так, что они взаимно влияют на способ произношения; то есть на выводы, на которые и рассчитывал при изучении обмолвок ученый-языковед. В случаях расстройства, вызванного влияниями извне фразы или словосочетания, необходимо для начала найти расстраивающие элементы, а затем встанет вопрос о том, способен ли механизм этого расстройства также выявить предполагаемые законы образования речи.

Не стану заявлять, будто Мерингер и Майер просмотрели возможность расстройства речи под воздействием «сложных психических влияний», элементами вне данного слова, предложения или словосочетания. Они не могли не заметить, что теория различной психической валентности звуков может, строго говоря, удовлетворительно объяснить лишь случаи нарушения отдельных звуков, будь то предвосхищения или отзвуки. Там же, где расстройство нельзя свести к отдельным звукам, где оно охватывает целые слова, как это бывает при подстановках и контаминациях, авторы без колебаний ищут причину обмолвок вне задуманного словосочетания – и подтверждают свои выводы прекрасными примерами. Приведу следующие фрагменты.

«Р. рассказывает о том, что в глубине души считает Schweinerei (букв. “свинскими, отвратительными, недостойными поступками”). Впрочем, он старается выражаться вежливо и начинает так: “Факты между тем указывают на Vorschwein…”[55] Мы с Майером присутствовали при этом, и Р. подтвердил, что думал именно о свинстве. То обстоятельство, что слово, о котором он подумал, выдало себя и вдруг прорвалось в речи, вполне объясняется звуковым сходством обоих слов».

«При подстановках, как и при контаминациях, только, пожалуй, в гораздо большей степени, проявляют себя “летучие”, или “блуждающие” словесные образы. Даже будучи за порогом сознания, они находятся достаточно близко для того, чтобы оказывать влияние, – и с легкостью вводятся в употребление благодаря сходству с комплексом, подлежащим высказыванию; тогда они вызывают нарушение порядка слов или как бы врезаются в произносимые фразы. Такие словесные образы чаще всего, как уже отмечалось, представляют собой остатки недавно завершенных словесных процессов (их отзвуки)».

«Сходства могут также вызывать отклонения, когда другое, сходное по облику слово лежит близко к порогу сознания, но не предназначается к произнесению. Так бывает при подстановках. Надеюсь, что при проверке мои правила должны будут подтвердиться. Но для этого необходимо (если наблюдение производится над другим человеком) уяснить себе все то, о чем думал говорящий. Вот поучительный случай. Директор училища Л. сказал в нашем обществе: «Die Frau würde mir Furcht Einlagen» (букв. «Эта дама населяет в меня страх». – Ред.). Я удивился, ибо фраза показалась мне бессмысленной, и позволил себе обратить внимание говорившего на эту ошибку (einlagen вместо einjagen – «вселять, нагонять (страх)»), на что он тотчас ответил: «Да, это произошло, потому что я думал, что был бы не в состоянии (nicht in der Lage), то есть вмешалось созвучие».

«Другой случай. Я спросил Р. фон Ш., как обстоят дела со здоровьем у его больной лошади. Он ответил: «Ja, das draut… dauert vielleicht noch einen Monat» («Сдается мне, она протянет еще месяцок-другой». – Ред.). Откуда взялось слово draut с – r– посредине, было совершенно непонятно, ведь звук – r– из слова dauert не мог оказать такого воздействия. Я прямо спросил об этом фон Ш., и он объяснил, что думал при этом “es ist eine traurige Geschichte” (“это печальная история”. – Ред.). То есть говоривший имел в виду сразу два ответа, и они смешались воедино».

Вполне очевидно, что «блуждающие» словесные образы, лежащие за порогом сознания и не предназначенные к произношению, наряду с требованием осведомляться обо всем, что думал говорящий, относятся к тем факторам, которые близко соответствуют условиям наших анализов. Мы тоже ведем поиски бессознательного материала и движемся тем же путем – с той лишь разницей, что путь от мыслей в сознании опрашиваемого до выявления расстраивающегося элемента оказывается более долгим и пролегает через ряд комплексных ассоциаций.

Остановлюсь подробнее на другом любопытном обстоятельстве, о котором тоже свидетельствуют примеры Мерингера. По мнению самого автора, существует некое сходство какого-либо слова в задуманном предложении со словом, не предполагавшимся к произнесению; тем самым последнее получает возможность путем искажения, смешения, компромисса (контаминации) дойти до сознания субъекта.

jagen (охотиться)

dauert (длится)

Vorschein (притворство)

lagen (населять)

traurig (печальный)

…schwein (…свинство)

В своей книге «Толкование сновидений» (1900) я показал, сколь важную роль играет процесс уплотнения в образовании так называемого явного содержания сна из латентных, скрытых мыслей. Какое-либо сходство между двумя элементами бессознательного материала, будь то вещественное или между словесными представлениями, служит поводом для создания третьего – смешанного или компромиссного – элемента, который в содержании сна выражает сразу оба предыдущих и который ввиду такого происхождения очень часто обладает противоречивыми признаками. Образование подстановок и контаминаций при обмолвках отражает начальную ступень той работы по уплотнению, которую мы наблюдаем во всей полноте при построении сна.

В небольшой статье «Как можно оговориться» (1900), обращенной к широкому кругу читателей, Мерингер отмечает особое практическое значение некоторых случаев обмолвок, а именно тех, при которых какое-либо слово заменяется противоположным ему по смыслу. «Полагаю, до сих пор памятно, как какое-то время назад председатель нижней палаты австрийского парламента открыл заседание словами: “Уважаемое собрание, я вижу, что кворум в наличии, и потому объявляю заседание закрытым”. Общий смех привлек его внимание к этой ошибке, и он поспешил исправиться. В данном случае объяснение, скорее всего, состоит в том, что председателю в глубине души хотелось уже закрыть заседание, от которого он не ожидал ничего хорошего; эта сторонняя мысль, как часто бывает, прорвалась в сознание, пусть частично, и в результате вместо открытия получилось закрытие – прямая противоположность тому, что предполагалось сказать. Впрочем, многочисленные наблюдения убедили меня в том, что противоположные по смыслу слова вообще нередко подставляются одно вместо другого: они тесно сплетены друг с другом в нашем языковом сознании, лежат в непосредственном соседстве и легко произносятся по ошибке».

Нельзя утверждать при этом, что во всех случаях, когда слова подменяются своими противоположностями, столь же легко, как и в примере с председателем парламента, выявить за обмолвкой некое противоречие в сознании говорящего, который на самом деле не одобряет высказываемую мысль. Аналогичный механизм мы обнаружили ранее, анализируя слово aliquis. Там внутреннее противодействие выразилось в забывании слова, а не в замене противоположным по смыслу. Справедливости ради укажем, что слово aliquis не обладает очевидной противоположностью, в отличии от слов «открывать» и «закрывать», а слово «открывать», в силу его общеупотребительности, и вовсе не может быть позабыто.

Если последние примеры Мерингера и Майера показывают, что расстройство речи может происходить как под влиянием антиципаторных звуков и слов той же фразы, предназначаемых к произнесению, так и под воздействием слов, которые находятся за пределами задуманной фразы и иным способом не обнаружили бы себя, то первым, о чем нужно задуматься, будет следующее обстоятельство: возможно ли строго отделить эти виды обмолвок и отличить случаи одного вида от случаев другого? Здесь уместно вспомнить о рассуждениях Вундта[56], который рассматривает среди прочего и обмолвки в своем всестороннем исследовании законов развития языка.

По мнению Вундта, во всех этих явлениях и других, им родственных, всегда имеются определенные психические влияния. «Прежде всего, на них благоприятствующим образом воздействует ничем не стесняемое течение звуковых и словесных ассоциаций, вызванных произносимыми звуками. В качестве отрицательного фактора сюда присоединяется отпадение или ослабление воздействий воли, стесняющей это течение, и внимания, также выступающего здесь в качестве волевой функции. Проявляется ли эта игра ассоциаций в том, что предвосхищается некий звук, или же репродуцируется уже произнесенный, или врезается какой-либо посторонний, но привычный, или в том, наконец, что на произносимые звуки оказывают свое действие совершенно иные слова, находящиеся с ними в ассоциативной связи, – все это обозначает лишь различие в направлении и, конечно, различие в размахе ассоциаций, но не в их общей природе. В ряде случаев затруднительно решить, к какой форме причислить данное расстройство и не лучше ли с большим основанием, следуя принципу наложения причин, считать его следствием совпадения нескольких мотивов».

Я считаю замечания Вундта вполне обоснованными и чрезвычайно поучительными. Возможно, стоит более решительно, чем это делает Вундт, подчеркивать тот факт, что благоприятствующий (беспрепятственное течение ассоциаций) и негативный (ослабление стесняющего внимания) факторы действуют всегда совместно, становясь тем самым лишь различными сторонами одного и того же процесса. С ослаблением стесняющего внимания (или, проще говоря, по причине этого ослабления) приходит в действие беспрепятственное течение ассоциаций.

Среди обмолвок, собранных мною, я почти не нахожу таких, где расстройство речи сводилось бы исключительно к тому, что Вундт называет «действием контакта звуков». Зато почти в каждом случае обнаруживается расстраивающее влияние чего-либо, находящегося вне пределов задуманной речи. Это «что-то» есть либо отдельная мысль, оставшаяся неосознанной, дающая о себе знать посредством обмолвки и способная дойти до сознания нередко лишь после тщательного анализа, – либо более общий психический мотив, направленный против всей речи в целом.

1) Моей дочери, которая кривится, кусая яблоко, я хочу процитировать следующие строки:

Der Affe gar possierlich ist,

Zumal wenn er vom Apfel frißt.

(«Обезьянка очень забавно морщится, когда кусает яблоко». – Ред.)

Однако я начинаю так: «Der Apfe…» (такого слова не существует). По-видимому, перед нами контаминация, компромисс между словами Affe (обезьяна) и Apfel (яблоко), или же антиципация последующего Apfel. Впрочем, истинное положение дел таково: я уже цитировал эти строки – и не обмолвился. Обмолвка произошла лишь при повторении, а повторить пришлось, потому что моя дочь, занятая чем-то другим, меня не слушала. Само повторение и связанное с ним нетерпение, желание, если угодно, отделаться от этой фразы также нужно включить в число мотивов обмолвки, выступающей в форме процесса уплотнения.

2) Моя дочь говорит: «Ich schreibe der Frau Schresinger» («Я пишу госпоже Шрезингер». – Ред.). Фамилия этой дамы на самом деле Шлезингер. Эта оговорка состоит, быть может, в связи со стремлением облегчить произношение, так как после нескольких звуков «р» трудно произнести «л». Однако я должен прибавить, что эта обмолвка случилась у моей дочери через несколько минут после того, как я сказал «Apfe» вместо «Affe». Обмолвки вообще в высшей степени заразительны, как и забывание имен (эту особенность отметили Мерингер с Майером). Причину этой психической «заразности» я затрудняюсь указать.

3) Пациентка говорит мне в самом начале визита: «Я складываюсь, как Tassenmescher… ой, Taschen-messer» (складной нож. – Ред.). Налицо опять трудности артикуляции (ср. известные скороговорки: «Wiener Weiber Wascherinnen waschen weisse Waesche», «Fischflosse» и др.), и это может быть оправданием оговорки. Когда я указал на ошибку, моя пациентка немедленно ответила: «Это потому, что вы сегодня сказали ernscht (вместо ernst – “серьезно”. – Ред.)». Я и вправду встретил ее фразой, в которой в шутку исказил это слово: «Сегодня мы на самом деле займемся лечением всерьез» (нам предстояло сделать перерыв во встречах из-за грядущих вакаций). На протяжении всего приема пациентка продолжала допускать обмолвки, и я в итоге указал, что она не просто подражает мне, но явно имеет особую причину бессознательно возвращаться к имени «Эрнст»[57].

4) Та же пациентка другой раз допустила такую обмолвку: «Я так простыла, что не могу durch die Ase natmen… ой, Nase atmen» («дышать через нос». – Ред.). Она сама тотчас сообразила, откуда взялась эта ошибка: «Я каждый день сажусь в трамвай на Хазенауэр-гассе, и сегодня утром, когда я ждала трамвая, мне пришло в голову, что, будь я француженкой, я выговаривала бы это название как Asenauer, потому что французы пропускают звук h в начале слова». Далее она сообщила целый ряд воспоминаний о французах, с которыми была знакома, и в результате длинного обходного движения пришла к воспоминанию о том, что четырнадцатилетней девочкой она играла в пьесе «Курмаркец и пикардийка»[58] роль пикардийки и говорила поэтому на ломаном немецком языке. В тот дом, где она жила, приехал гость из Парижа, и эта случайность вызвала весь ряд воспоминаний. Перестановка звуков была обусловлена вмешательством неосознанной мысли, совершенно не связанной с тем, о чем шла речь.

5) Аналогичен механизм обмолвки у другой пациентки, которой вдруг изменяет память в то время, когда она пересказывала давно забытое воспоминание детства. Она не могла припомнить, за какое место ее схватили в разгар игры. Непосредственно вслед за этим она отправилась к своей подруге и заговорила с той о летнем домике. Ее спросили, где находится ее домик в М., и она ответила: «An der Berglende» вместо Berglehne (“на бедре холма” вместо “на склоне холма”. – Ред.)».

6) Еще одна пациентка, которую я спрашиваю по окончании приема о здоровье ее дяди, отвечает: «Не знаю, я вижу его теперь только in flagrant (букв. “на месте преступления”. – Ред.)». На следующий день она повинилась: «Мне было очень стыдно, что я вам так глупо ответила. Вы наверняка сочли меня совершенно необразованным человеком, постоянно путающим иностранные слова. Я хотела сказать en passant (мимоходом, от случая к случаю. – Ред.)». Тогда мы не знали, откуда она взяла неправильно употребленное иностранное слово, но в ходе приема в тот же день она поведала, что вчерашнее воспоминание было вдохновлено опасением оказаться быть пойманной с поличным. Ошибка прошлого дня тем самым предвосхитила неосознанное воспоминание.

7) Относительно другой пациентки мне пришлось в ходе анализа высказать предположение, что в то время, о котором у нас шел разговор, она стыдилась своей семьи и сделала своему отцу упрек по поводу, еще нам не известному. Она ничего такого не помнила и заявила, что этого вообще не может быть. Однако разговор о семье продолжился, и она сказала следующее: «Одно нужно за ними признать, – это и вправду необычные люди, у них не отнять Geiz (алчности)… то есть Geist (ума. – Ред.)». Именно таков был тот упрек, который она вытеснила из своей памяти. Часто случается, что при обмолвке прорывается мысль, которую человеку хотелось бы подавить (ср. случай Vorschwein у Мерингера). Разница лишь в том, что у Мерингера говоривший желал вытеснить нечто ему известное, а моя пациентка не сознавала подавляемого – или, выражаясь иначе, не знала, что она нечто вытесняет, уж тем более, что конкретно.

8) Следующий пример обмолвки тоже можно проследить до факта сознательного умалчивания. Как-то в Доломитовых Альпах я столкнулся с двумя пожилыми дамами, одетыми для прогулки в горах. Мы проделали вместе часть пути, обсуждая прелести и тяготы горных походов. Одна дама признала, что такое времяпрепровождение доставляет немало неудобств. «Какое уж удовольствие, когда весь день бродишь под палящим солнцем, в мокрой от пота блузке…» Тут она запнулась, явно смутившись, после чего прибавила: «Но когда у тебя есть nach Hose (чулки. – Ред.) и можно переодеться…» Полагаю, тут нет нужды в подробном истолковании. Дама собиралась, думаю, перечислить все предметы своей одежды – блузку, накидку, чулки и т. д. Соображения благопристойности вынудили ее опустить упоминание о последнем предмете, но в следующем предложении умолчание прорвалось и подменило собой правильное выражение nach Hause (дом. – Ред.).

9) «Если хотите купить ковры, идите к Кауфману на Матеус-гассе. Думаю, вы вполне можете сослаться на меня», – сказала мне одна дама. Я повторяю: «Стало быть, к Матеусу… То есть к Кауфману». На первый взгляд, моя оговорка выглядит обычной рассеянностью человека, который думает о чем-то своем. Не стану скрывать, что действительно слегка отвлекся, ибо слова этой дамы обратили мое внимание на обстоятельства, для меня несравненно более важные, чем ковры. В доме на Матеус-гассе проживала моя жена, когда мы еще не поженились. Вход в дом был с другой улицы, и теперь я сообразил, что забыл название этой последней; восстановить его пришлось окольным путем. Имя Матеуса, на котором я остановился, послужило заместителем позабытого названия улицы. Оно больше годилось для этого, чем имя Кауфмана, так как употребляется лишь как имя собственное, в противоположность слову Кауфман (Kaufmann – купец. – Ред.), а позабытая мною улица тоже носила личное имя – была названа в честь Радецкого[59].

10) Следующий случай я мог бы отнести к категории «ошибок», которая будет обсуждаться далее (см. главу IX), но я приведу его здесь, поскольку звуковые соотношения, на основе которых произошла подмена слов, выступают в нем особенно наглядно. Пациентка рассказывает мне свой сон: ребенок решил покончить с собой посредством укуса змеи и привел свое намерение в исполнение; она видит, как этот ребенок корчится в судорогах, и так далее. Пациентке предстояло отыскать повод для этого сновидения в событиях дня накануне. Она тотчас же вспомнила, что вчера вечером слушала публичную лекцию об оказании первой помощи при змеином укусе. Если кусают одновременно ребенка и взрослого, то в первую очередь надо позаботиться о ребенке. Еще она вспомнила, какие меры, по словам лектора, надлежит принимать. Многое зависит от того, сказал он, какой породы укусившая змея. Я перебил пациентку и уточнил, не говорил ли лектор о том, что в наших краях очень мало ядовитых змей, и не обозначил ли, каких именно следует опасаться. – «Да, он особо выделил гремучую змею (Klapperschlange)». Я засмеялся, и пациентка догадалась, что сказала что-то не так. Однако она не стала поправлять себя, просто взяла сказанное обратно: «Да, такой ведь у нас нет; он говорил о гадюке. Каким образом пришла мне на ум гремучая змея?» Я заподозрил, что всему виной примешавшиеся мысли, которые скрывались за ее сном. Самоубийство посредством змеиного укуса вряд ли может иметь другой смысл, кроме указания на красавицу Клеопатру. Значительное звуковое сходство обоих слов (Kleopatra и Klapperschlange), совпадение букв kl-, -p- и – r- в одном и том же порядке и повторение той же буквы – а– с падающим на нее ударением было совершенно очевидным. Связь между именами Klapperschlange и Kleopatra выразилась в моментальном ограничении способности к суждению у моей пациентки, благодаря чему утверждение, будто лектор поучал венскую публику защищаться от гремучих змей, не показалось ей странным. Вообще она знает ничуть не хуже меня, что гремучие змеи у нас не водятся. Вполне простительно, к слову, что она потом мысленно перенесла гремучую змею в Египет, ибо мы привыкли валить все неевропейское, экзотическое в одну кучу, и я сам тоже вынужден был на минуту призадуматься, прежде чем сообщить, что гремучая змея встречается только в Новом Свете и Южной Азии.

Продолжение анализа принесло дальнейшее подтверждение этих выводов. Моя пациентка буквально накануне осмотрела выставленную недалеко от ее квартиры скульптуру Штрассера «Антоний»[60]. Это был второй повод для сновидения после лекции о змеиных укусах. В дальнейшем течении сна она укачивала ребенка, и по поводу этой сцены ей вспомнилась Гретхен из «Фауста»[61]. Далее у нее возникли воспоминания об «Аррии и Мессалине»[62]. Это обилие имен из драматических произведений заставляет предполагать, что пациентка в прежние годы тайно мечтала об артистической карьере. Начало сна – якобы ребенок решил покончить с собой посредством укуса змеи – на самом деле должно означать, что ребенком она собиралась стать знаменитой актрисой. Наконец от имени Мессалины ход мыслей ведет к основному содержанию сна. Некоторые происшествия последнего времени породили в ней беспокойство, что ее единственный брат вступит в неподходящий для него брак с неарийкой[63], то есть допустит мезальянс.

11) Далее приведу совершенно невинный – или, быть может, недостаточно проясненный по своим мотивам – пример, который обнажает исключительно прозрачный механизм действия.

Путешествующему по Италии немцу понадобился ремень, чтобы обвязать попорченный чемодан. Из словаря он узнает, что ремень по-итальянски будет correggia. «Это слово нетрудно запомнить, – думает он, – достаточно вспомнить художника Корреджо». Он идет в лавку и просит una ribera[64].

По всей видимости, ему не удалось заменить в своей памяти немецкое слово итальянским, но все же старания его не были полностью бесплодными. Он знал, что надо отталкиваться от имени художника, но вспомнилось ему не то имя, с которым связано искомое итальянское слово, а то, которое близко к немецкому слову Riemen (ремень). Этот пример, конечно, можно также отнести не только к обмолвкам, но и к категории забывания имен.

Собирая материал об обмолвках для первого издания этой книги, я придерживался правила подвергать анализу все случаи, какие только приходилось наблюдать, причем не чурался включать и менее показательные. С тех пор занимательную работу по сбору и анализу обмолвок взяли на себя многие другие люди, и теперь я могу черпать сведения из более богатого источника.

12) Молодой человек говорит своей сестре: «С семейством Д. я окончательно рассорился; я уже не раскланиваюсь с ними». Она отвечает: «Überhaupt eine saubere Lippschaft» («Верно, они те еще штучки». – Ред.). Слово Lippschaft (букв. «постельная публика») употреблено вместо слова Sippschaft («семейство»), и эта ошибка обозначает и раскрывает сразу два обстоятельства. Во-первых, юноша когда-то флиртовал с дочерью этой семьи; во‑вторых, про ту рассказывали, что недавно она вступила в серьезную и недозволенную любовную связь (Liebschaft).

13) Молодой человек обращается к встреченной на улице даме со словами: «Если позволите, госпожа, я бы хотел вас begleit-digen». На самом деле он явно намеревался сопроводить (begleiten) эту даму куда-то, но испугался оскорбить (beledigen) ее своими словами. Так два противоборствующих эмоциональных позыва нашли выражение в одном слове, то есть в фактической обмолвке, и можно предположить, что намерения этого молодого человека были далеко не самыми невинными, раз уж и он, пусть бессознательно, испугался оскорбить даму. Он попытался скрыть от нее свое отношение, однако бессознательное его подвело и выдало истинное побуждение. С другой стороны, тем самым он невольно предвосхитил ответ дамы: «Да неужели? За кого вы меня принимаете? Как вы смеете меня оскорблять?» (Сообщение О. Ранка[65].)

Целый ряд примеров я заимствую из статьи «Бессознательные признания» моего коллеги доктора Штекеля[66] в «Берлинер тагеблат» за 4 января 1904 г.

14) «Неприятное содержание моих бессознательных мыслей раскрывает следующий пример. Должен предупредить, что в качестве врача я никогда не руководствуюсь соображениями заработка и, что само собой разумеется, имею всегда в виду лишь интересы больного. Я пользовал пациентку, которая пережила тяжелую болезнь и тогда выздоравливала. Мы провели вместе несколько тяжелых дней и ночей. Я радовался, что ей становилось лучше, рисовал ей все прелести предстоящей поездки в Аббацию[67] и закончил так: “Если вы, на что я надеюсь, нескоро встанете с постели…” Причина этой обмолвки, очевидно, заключалась в эгоистическом бессознательном мотиве – в желании и дальше лечить эту богатую больную; само желание было совершенно чуждым моему сознанию, и я осознанно отверг бы его с негодованием».

15) Другой пример доктора Штекеля. «Моя жена нанимает на послеобеденное время француженку и, столковавшись с ней об условиях, хочет забрать ее рекомендации. Француженка просит оставить те при ней и мотивирует это так: “Je cherche encore pour les apres-midis… pardon, pour les avant-midis” (“Я продолжаю искать работу после обеда – простите, до обеда”. – Ред.). Налицо стремление продолжить поиски работы и, быть может, лучших условий; на самом деле это намерение было осуществлено».

16) «Мне предстоит прочесть нравоучение одной даме, а ее муж, по просьбе которого я это делаю, стоит за дверью и слушает. По окончании моей проповеди (которая произвела заметное впечатление), я говорю: “Всего доброго, милый господин”. Осведомленный человек мог бы вывести отсюда, что мои слова были обращены к мужу и что говорил я ради него».

17) Доктор Штекель рассказывает о себе самом, что однажды у него было два пациента из Триеста. Здороваясь с ними, он постоянно путал их фамилии. «Здравствуйте, господин Пелони», – говорил он, обращаясь к Асколи, и наоборот. На первых порах он не был склонен приписывать этой ошибке более глубокую мотивировку и объяснял ее рядом сходств между пациентами. Однако не составило труда убедиться, что перепутывание имен объяснялось здесь своего рода хвастовством, желанием показать каждому из этих двух итальянцев, что далеко не один житель Триеста обращается за медицинской помощью в Вену.

18) Сам доктор Штекель говорит в бурном собрании: «Теперь мы обсудим (streiten вместо schreiten – «переходить к») пункт четыре нашей повестки».

19) Некий профессор сообщает во вступительной лекции: «Я не расположен (geneigt вместо geeignet – “считать себя достойным”) рассуждать о заслугах своего уважаемого предшественника».

20) Доктор Штекель говорит даме, у которой подозревает базедову болезнь: «Вы зобом (um einen Kropf вместо um einen Kopf – «на голову выше») больше вашей сестры».

21) Штекель сообщает: «Кто-то хотел описать отношения двух друзей и указать, что один из них еврей. Он сказал: “Они жили вместе, как Кастор и Поллак”[68]. Это была вовсе не шутка; говорящий не заметил обмолвку, и пришлось привлечь его внимание».

22) Порой обмолвка подменяет собой подробную характеристику. Некая молодая женщина, носившая дома бриджи, рассказывала мне, что ее больной муж спросил врача, какой диеты ему впредь следует придерживаться. Врач заявил, что особая диета пациенту не нужна, а жена больного добавила: «Он может есть и пить все, что я захочу».

Следующие два примера взяты у Рейка (1915) и оба восходят к ситуациям, когда обмолвки случаются особенно легко: это ситуации, когда о многом умалчивается и мало что раскрывается.

23) Некий господин выражал соболезнования молодой женщине, чей супруг недавно скончался. Он хотел добавить: «Вы найдете утешение, посвятив себя (widmen) целиком заботе о детях». Но вместо нужного слова употребил несуществующее widwen (комбинация widmen и Witwe, «вдова»). Тут явно подавляемая мысль стремилась к утешению другого рода: молодая и хорошенькая вдова (Witwe) должна поскорее предаться новым плотским удовольствиям.

24) На званом вечере тот же господин беседовал с той же дамой о приготовлениях, которые велись в Берлине к Пасхе, и спросил: «Вы видели сегодняшнюю выставку (Auslage) у “Вертхайма”?[69] Сплошное декольте!» Он не осмеливался прилюдно восхититься декольте прекрасной собеседницы, а в слово «выставка», несомненно, вкладывал определенную двусмысленность.

То же самое верно для другого случая, о котором наблюдавший его доктор Ганс Сакс попытался дать исчерпывающий отчет:

25) «Одна дама рассказывала мне о нашем общем знакомом. В последний раз, когда она с ним виделась, этот человек, по ее словам, был одет привычно элегантно: в частности, он носил поразительно красивые коричневые Halbschuhe (полуботинки). Когда я уточнил, где состоялась встреча, дама ответила: “Он позвонил в дверь моего дома, и я оглядела его из-за задернутой шторы, но дверь открывать не стала и вообще не подавала признаков жизни, так как я не хотела, чтобы он узнал, что я вернулась в город”. Мне все сильнее казалось, что эта дама что-то от меня скрывает, – возможно, она не вышла к гостю потому, что была дома не одна и не успевала одеться должным образом для приема посетителей. Я спросил с легкой иронией: “Значит, вы любовались его Hausschuhe (домашней обувью) – то есть Halbschuhe, простите, – из-за задернутой шторы?” Вопросом насчет Hausschuhe я показывал, что представляю эту даму в Hauskleid, в неглиже, но вслух этого, конечно, говорить не стал. С другой стороны, возникло искушение избавиться от слова Halb (половина) – ровно по той причине, что именно это слово заключало в себе толику запретных сведений: “Вы говорите только половину правды и умалчиваете, что были полуодеты”. Обмолвке также способствовало то дополнительное обстоятельство, что прямо перед этим эпизодом мы обсуждали супружескую жизнь того самого господина и его семейное (домашнее, häuslich) счастье; не исключено, что мои мысли под этим влиянием обратились к дому (Haus). Наконец, я должен признаться, что мною отчасти двигала зависть, когда я воображал элегантного господина в домашних туфлях; я сам недавно приобрел пару коричневых полуботинок, которые моя собеседница вряд ли сочла бы “поразительно красивыми”».

В эпоху войн, подобную нынешней, обмолвки и оговорки случаются очень часто, и понять их не составляет большого труда.

26) «В каком полку служит ваш сын?» – спросили у одной дамы. Она ответила: «В 42-м полку убийц» (Mörder) вместо «минометном» (Mörcer).

27) Лейтенант Хенрик Хайман пишет с фронта (1917): «Я читал увлекательную книгу, но меня оторвали от нее и временно поставили на телефонную корректировку огня. Когда батарея дала сигнал к проверке линии связи, я ответил: “Проверено и в исправности; Ruhe” (букв. «тишина». – Ред.). По правилам же сообщение должно было звучать так: «Проверено и в исправности; Schluss (конец связи)». Мою оговорку можно объяснить раздражением из-за того, что мне помешали продолжить чтение».

28) Сержант рассказывает солдатам, как правильно указывать адрес в переписке с домашними, чтобы «свининка» (Gespeckstücke вместо Gepäckstück – «посылки») не затерялась по пути.

29) Следующим чрезвычайно показательным примером, который важен еще ввиду печальных обстоятельств, я обязан доктору Ф. Л. Чежеру[70], наблюдавшему своими глазами все происходившее в годы войны в нейтральной Швейцарии и выполнившему тщательный анализ. Привожу его письмо почти дословно, с некоторыми несущественными сокращениями.

«Беру на себя смелость направить Вам отчет об оговорке, жертвой которой стал профессор М. Н. из университета О. Он читал лекции по психологии чувств в ходе только что закончившегося летнего семестра. Начать нужно с того, что эти лекции проходили на университетском дворе перед многочисленными интернированными французскими военнопленными, а также студентами, большинство которых составляли франко-швейцарцы, решительно симпатизировавшие Антанте. В городе О., как и в самой Франции, повсеместно и исключительно немцев называли “бошами”[71]. Однако в публичных объявлениях, на лекциях и прочих мероприятиях такого рода высокопоставленные государственные служащие, профессора и другие лица на ответственных постах старались ради поддержания нейтралитета избегать употребления этого зловещего слова.

Профессор Н. как раз обсуждал практическое значение аффектов и намеревался привести пример, иллюстрирующий, как аффект можно намеренно использовать таким образом, чтобы мышечная деятельность, не представляющая интереса сама по себе, сделалась нагруженной приятными ощущениями, а потому увеличилась в интенсивности. Итак, он поведал публике историю – разумеется, по-французски, – которую только что перепечатали в местных газетах из немецкой прессы. Некий немецкий школьный учитель заставлял своих учеников трудиться в саду и, побуждая стараться усерднее, велел им воображать, что каждый раздробленный ком земли – это череп очередного француза. Каждый раз, когда в ходе рассказа приходилось упоминать немцев, профессор Н. совершенно правильно использовал слово allemande (немец. – Ред.), а не “бош”. Но вот суть реплики этого школьного учителя он передал в следующей форме: Imaginez-vous qu’en chaque moche vous ecrasez le crane d’un Francais. То есть вместо motte (комок) вставил слово moche (букв. “уродливый”. – Ред.)!

Всем было очевидно, что этот щепетильный и скрупулезный ученый старательно держал себя в руках в начале рассказа, что он старался не поддаться пагубной привычке – может, даже искушению – и не употребить слово, которое вообще-то было прямо запрещено федеральным законом, перед слушателями на университетском дворе. Но в тот самый миг, когда он удачно выговорил instituteur allemand (немецкий школьный учитель), ни разу не запнувшись, и с нескрываемым облегчением поспешил перейти к заключительной части лекции, где как будто не было ловушек, – так вот, в тот самый миг слово, которое столь ревностно подавлялось, примкнуло к схожему по звучанию motte, и провал все-таки случился. Опасение проявить политическую неосмотрительность, быть может, подавляемое желание высказать вслух вопреки запрету привычное для всех слово, наконец обида прирожденного республиканца и демократа, которому препятствуют свободно выражать свое мнение, – все это мешало профессору читать лекцию достойно и беспристрастно. Безусловно, он и сам о том догадывался – и наверняка думал обо всем этом непосредственно перед тем, как оговориться.

Профессор Н. не заметил своей оплошности – по крайней мере, не поправил себя, хотя обычно это делается, по сути, автоматически. С другой стороны, его оговорку преимущественно франкоговорящая аудитория восприняла с искренним удовлетворением, и эффект был в точности таким, как если бы это была преднамеренная игра слов. Я же следил за происходящим с волнением в душе, и моя тревога нарастала. По очевидным причинам я не задавал профессору вопросов, к которым побуждал психоаналитический метод, однако его оговорка показалась мне убедительнейшим доказательством правоты Вашей теории о значении бессознательных стимулов и о глубокой связи между оговорками и шутками».

30) Следующая обмолвка, о которой сообщил австрийский офицер, лейтенант Т., по возвращении на родину, также была во многом обусловлена меланхолическими впечатлениями военного времени. «На протяжении нескольких месяцев плена в Италии я вместе с двумя сотнями других офицеров обитал в крошечной деревне. За это время один наш товарищ умер от гриппа. Мы впали в глубочайшее уныние; сами обстоятельства, в которых мы оказались, отсутствие медицинской помощи и общая уязвимость нашего состояния – все предвещало настоящий разгул эпидемии. Мертвое тело перенесли в подвал. Вечером, совершив с приятелем прогулку вокруг дома, мы решили осмотреть труп. Зрелище, открывшееся мне от двери в подвал (я шагал первым), поразило меня сверх вообразимого: я никак не ожидал наткнуться на носилки так близко от входа, не ожидал увидеть мертвое лицо, искаженное игрой света и тени от свечи и будто ожившее. Под гнетом увиденного мы поднялись обратно в дом. Когда вышли к окну, откуда открывался вид на парк, залитый светом полной луны, на ярко освещенный луг и тонкую пелену тумана за ним, мне почудилось, будто я вижу хоровод эльфов, танцующих под бахромой ближних сосен.

На следующий день мы похоронили нашего товарища. Путь от нашей тюрьмы до кладбища в соседней деревушке оказался для нас горьким и унизительным: толпа провожала нас насмешками и издевательствами, среди местных преобладали горластые юнцы и грубые, шумные крестьяне, которые не стеснялись давать волю своим чувствам, выказывать любопытство напополам с ненавистью. Сознавая, что даже в этом беззащитном состоянии нам не избежать оскорблений, и с трудом вынося проявления грубости от местных, я кое-как дотерпел до вечера. В тот же час, что и накануне, и с тем же спутником я отправился бродить по гравийной дорожке вокруг нашего дома; когда мы проходили мимо решетки подвала, за которой накануне лежало мертвое тело, я погрузился в воспоминания о том впечатлении, которое произвел на меня вид мертвого товарища. На том месте, откуда вновь открылся вид на ярко освещенный луной парк, я остановился и сказал своему спутнику: «Мы могли бы сесть в могилу – в траву – и утонуть (sinken) в серенаде». Я и сам не понял, что сказал, пока не оговорился снова: первую обмолвку исправил не задумываясь, но потом, уже под влиянием мгновения, добавил слово «тонуть»! Перед моим мысленным взором с молниеносной быстротой стали разворачиваться картины: танцующие и парящие в лунном свете эльфы; наш товарищ на носилках; будто ожившее мертвое лицо; несколько сцен из церемонии похорон; чувство отвращения, которое я испытал по пути; оскорбления нашей памяти; разговоры о неизбежном распространении заразы; дурные предчувствия, высказанные некоторыми офицерами… Позже я вспомнил, что в тот день была годовщина смерти моего отца; обычно я очень плохо запоминаю даты, а тут вспомнил, и это было поистине поразительно.

Последующие размышления показали мне сходство во внешних обстоятельствах двух вечеров: одно и то же время суток, одинаковые условия освещения, одно и то же место – и тот же спутник. Я вспоминал, с какими тягостными чувствами внимал встревоженным разговорам о возможности распространения гриппа; еще я твердил себе, что главное – не поддаваться страху. Постепенно я осознал значение этой цепочки слов и образов (Wir könnten ins Grab sinken – “Мы могли бы утонуть в могиле”; понял, что именно первоначальное исправление «могилы» на «траву», которое случилось как бы само собой, привело ко второй обмолвке (sinken вместо singen – «петь»), дабы вытесненный комплекс получил свое полное выражение.

Могу добавить, что в то время я страдал от тревоги за очень близкую родственницу, и она неоднократно представала мне в сновидениях неизлечимо больной, а то и вовсе мертвой. Незадолго до того, как меня взяли в плен, я получил известие, что грипп особенно свирепствует в той местности, где она проживала, и сразу же написал ей трогательное и заботливое письмо по этому поводу. С тех пор я потерял с нею связь, а потом, месяцы спустя, узнал, что она пала жертвой эпидемии за две недели до описанного мною эпизода!»

31) Следующий пример обмолвки проливает свет на один из тех болезненных конфликтов, с которыми по роду занятий приходится сталкиваться врачу. Человек, страдавший, по всем признакам, смертельной болезнью (хотя диагноз еще не был подтвержден), приехал в Вену, чтобы дождаться врачебного заключения, и умолил приятеля своих юных дней, ставшего известным врачом, взяться за лечение. С изрядной неохотой его приятель в конце концов согласился. Предполагалось, что больной останется в лечебнице, и врач предложил в качестве таковой санаторий «Гера». «Ну уж нет, – возразил больной, – это же заведение для особых случаев» (он имел в виду, исходя из названия[72], родильный дом). «Перестань! – прикрикнул врач. – В этом санатории umbringen (букв. “кладут конец”. – Ред.) – ой, unterbringen (принимают. – Ред.) – самых разных пациентов». Затем он принялся яростно оправдываться. «Неужели ты подумал, что я питаю в отношении тебя враждебные намерения?» Спустя четверть часа тот же врач сказал даме, которая взялась ухаживать за больным: «Ничего не понимаю и до сих пор не могу поверить. Но если все так, то я – за сильную дозу морфия и спокойный уход». Выяснилось, что его приятель потребовал от врача прекратить его страдания посредством успокоительного, едва подтвердится, что лечение невозможно. То есть врач фактически вызвался покончить со своим другом.

32) Вот весьма поучительная история, которую нельзя не упомянуть, пусть она случилась, насколько я могу судить, добрых два десятка лет назад. Некая дама высказала однажды на светском собрании следующее мнение, – кстати, эти слова были произнесены пылко и под давлением множества тайных побуждений: «Да, женщина должна быть хорошенькой, если хочет нравиться мужчинам. Мужчинам куда проще; пока у них в наличии пять явных (fünf gerade) конечностей, им больше ничего не требуется!» Этот пример раскрывает перед нами внутренний механизм обмолвок, возникающих в результате уплотнения или контаминации. Допустимо предположить, что здесь мы имеем дело со слиянием двух фраз с близкими значениями:

• пока у мужчины в наличии четыре здоровых конечности;

• пока он в состоянии позаботиться о себе всеми пятью чувствами.

Либо элемент «прямой» (gerade) может быть общим для двух предполагаемых высказываний, а именно:

• пока у него в наличии здоровые конечности, он в состоянии мыслить и чувствовать здраво.

На самом деле ничто не мешает нам предположить, что оба оборота речи, насчет пяти чувств и насчет здравомыслия, играют каждый свою роль по отдельности, порождая диковинную словесную конструкцию с пятью конечностями вместо четырех. Такое слияние значений было бы невозможным без того, чтобы оно, в форме оговорки, не имело бы собственного смысла, выражающего циничную истину, которую, разумеется, недопустимо высказывать вслух – уж тем более женщине. Вдобавок не следует упускать из вида то обстоятельство, что указанное замечание – в том виде, в каком оно было изложено, – могло бы сойти и за обмолвку, и за отменную шутку. Все зависит от того, высказывается сознательное или бессознательное намерение. В нашем случае поведение дамы исключало, безусловно, всякое представление о сознательном намерении – и не позволяло думать о шутке.

Насколько незначительным может быть различие между обмолвкой и шуткой, видно из следующего случая, описанного Ранком (1913): женщина, допустившая оговорку, в конце концов сама расценила ее как шутку и посмеялась над ней.

33) «Недавно женившийся мужчина, жена которого старательно пеклась о сохранении девичьей свежести облика и потому лишь изредка соглашалась вступать в плотские отношения, поведал мне историю, которую впоследствии они сами с женой воспринимали как чрезвычайно забавную. Утром после ночи, когда в очередной раз нарушил воздержание жены, он брился в общей семейной спальне, а его жена продолжала нежиться в постели; он взял пуховку жены, лежавшую на прикроватном столике, и провел по коже, не желая идти к себе за тальком. Его жена, крайне озабоченная цветом своего лица, несколько раз запрещала ему брать пуховку, а теперь сердито воскликнула: «Опять ты посыпаешь меня (mich) своим порошком!» Смех мужа заставил ее понять, что она сказала что-то не то; на самом деле она хотела его упрекнуть, что он опять пользуется ее пудрой. Все кончилось тем, что она тоже засмеялась. Отмечу, что среди венцев выражение pudern (букв. «пудриться») широко используется в значении «плотски сходиться», а пудреница и пуховка – явные фаллические символы».

34) В следующем примере из сообщения Шторфера тоже можно предположить сознательную шутку.

Фрау Б., страдавшая расстройством явно психогенного происхождения, неоднократно слышала совет обратиться к психоаналитику доктору X. Она упорно отказывалась и утверждала, что подобное лечение лишено всякого смысла, ибо врач наверняка ошибочно примется сводить все к сексуальной озабоченности. Но все-таки настал день, когда эта дама возжелала пойти на консультацию, и тогда она спросила: «Итак, когда употребляет (ordinaert вместо ordiniert – “принимает”) доктор Х.?»

35) Связь между шутками и оговорками проявляется еще и в том факте, что во многих случаях оговорка представляет собой сокращение.

Некая девушка после школы, по моде того времени, занялась изучением медицины. Через несколько семестров она перешла с медицины на химический факультет. По прошествии ряда лет она описывала перемену в своих увлечениях так: «В целом я не брезговала препарировать тела, но однажды мне пришлось вырывать мертвецу ногти, и тогда я утратила всякое удовольствие от… химии».

36) Тут я должен привести еще одну обмолвку, для толкования которой не требуется особых навыков. На уроке анатомии профессор в подробностях описывает устройство носовых пазух, которые, как известно, составляют сложный для понимания раздел энтерологии. Когда он спросил, все ли понятно слушателям, последовал общий утвердительный ответ. На это профессор, склонный высоко ценить себя, заметил: «Что-то с трудом верится, ведь даже в Вене, с ее миллионами жителей, тех, кто разбирается в носовых пазухах, можно пересчитать одним пальцем… я имею в виду по пальцам одной руки».

37) В другой раз тот же профессор сказал: «В случае женских гениталий, несмотря на многие Versu-chungen (соблазны) – прошу прощения, Versuche (эксперименты)…»

38) Я признателен доктору Альфреду Робитзеку из Вены за то, что он обратил мое внимание на две обмолвки, записанные старым французским автором. Эти примеры я привожу без перевода.

Брантом[73] (1527–1614), «Жизнеописания галантных дам», беседа вторая: «Si ay-je cogneu une tres-belle et honneste dame de par le monde, qui devisant avec un honneste gentilhomme de la cour des madees de la guerre durant ces civiles, elle luy dit: “J’ay ouy dire que le roy a faict rompre tous les c… de ce pays la”. Elle vouloit dire les ponts. Pensez que venant de coucher d’avec son mary, ou songeant à son amant, eile avoit encor ce nom frais en la bouche; et le gentilhomme s’en eschauffa en amours d’elle pour ce mot.

Une autre dame que j’ai cogneue, entretenant une autre grand dame plus qu’elle, and luy louant и exalt ses beautez, eile luy dit apres: “Non, madame, ce que je vous en dis, ce n’est point pour vous adulterer; voulant dire adulater, comme eile le rhabilla ainsi: pensez qu’elle songeoit a adulterer”»[74].

39) Конечно, имеются и более современные примеры сексуальной двусмысленности, возникающей вследствие обмолвок. Так, фрау Ф. описывала первый час занятий на языковых курсах: «Все очень интересно; учитель – приятный молодой англичанин. С самого начала он дал мне понять durch die Bluse (через блузку. – Ред.) – то есть durch die Blume (букв. «через цветы», т. е. “косвенно”. – Ред.), что готов приступить к индивидуальному обучению». (Сообщение Шторфера.)

При психотерапевтических приемах, которыми я пользуюсь для разрешения и устранения невротических симптомов, передо мной очень часто встает задача выявить в случайных на первый взгляд речах и отдельных словах пациента тот круг мыслей, который стремится скрыть себя, но все же нечаянно, самыми различными способами проявляется. При этом обмолвки зачастую служат крайне полезным источником сведений, как я показал выше – и покажу далее – на убедительных и вместе с тем причудливых примерах. Пациент говорит, например, о своей тетке и неуклонно называет ее, не замечая своей обмолвки, матерью, а другая пациентка называет своего мужа братом. Этим они обращают мое внимание на то, что отождествляют указанных лиц, ставят их рядом в последовательности, означающей для их эмоциональной жизни воспроизведение того же типа личности. Или еще: молодой человек двадцати лет представляется мне на приеме следующим образом: «Я отец NN, которого вы лечили… извините, я хотел сказать, брат; он на четыре года старше меня». Я понимаю, что этой своей обмолвкой он хочет сказать, что, подобно своему брату, он заболел по вине отца, нуждается, как и брат, в лечении, но что лечение нужнее всего как раз отцу. Иной раз достаточно непривычно звучащего словосочетания или некоторой натянутости в речи, чтобы обнаружить присутствие вытесненных мыслей в речи пациента, вроде бы направленной на другую цель.

Как в грубых, так и в более тонких погрешностях речи, которые можно отнести к обмолвкам, я нахожу признаки того, что возникновение ошибок и достаточное их объяснение проистекает не вследствие взаимодействия приходящих в контакт звуков, а под влиянием мыслей, лежащих за пределами задуманного. Сами по себе законы, в силу которых звуки видоизменяют друг друга, не подвергаются мною сомнению; однако мне кажется, что сами по себе они не способны нарушить правильное течение речи. В тех случаях, которые я тщательно изучил и осмыслил, эти законы выступают как предуготовленный механизм, которым с удобством пользуется более отдаленный психический мотив, не подчиняясь при этом влиянию звуковых отношений. В целом ряде подстановок эти звуковые законы не играют при обмолвках никакой роли. В этом мои взгляды совпадают с мнением Вундта, который тоже предполагает, что условия, определяющие обмолвки, выходят далеко за пределы простого взаимодействия звуков.

Считая прочно установленными эти, по выражению Вундта, «отдаленные психические влияния», я, с другой стороны, не вижу оснований отрицать тот факт, что, когда речь ускоряется, внимание несколько отвлекается, условия обмолвок могут легко свестись к пределам, установленным Мерингером и Майером. Но, конечно, для части собранных этими авторами примеров кажется более подходящим усложненное объяснение. Возьмем для примера хотя бы упомянутый вскользь случай: es war mir auf der Schwest… Brust so schwer («так сестрило… так давило на грудь». – Ред.).

Кажется, что слог Schwe– вытесняет здесь равновалентный слог Вru– посредством предвосхищения. Вряд ли можно отрицать, что слог Schwe– оказался способным к этому вытеснению благодаря еще некоей особой связи. Такой связью могла быть только одна ассоциация: Schwester – Bruder (сестра – брат) – или Brust der Schwester (грудь сестры), то есть ассоциация, ведущая к другим кругам мыслей. Этот незримый, находящийся за сценой пособник и придает невинному слогу Schwe– ту силу, успешное действие которой проявляется в обмолвке.

При иных обмолвках приходится допускать, что подлинной помехой выступает в них созвучие с неприличными словами и значениями. Преднамеренное искажение и коверкание слов и выражений, столь излюбленное среди вульгарных умов, преследует единственную цель – намекать на предосудительное, пользуясь невинными предлогами. Эта привычка встречается так часто, что не вызывает удивления ее способность проявляться и против воли индивидуума. Сюда, вне сомнения, относится целый ряд примеров: Einscheißweibchen вместо Eiweißscheibchen, Apopos Fritz вместо a propos, Lokuskapitäl вместо Lotuskapitäl; быть может, также Alabüsterbachse (Alabasterbüchse) святой Марии Магдалины[75]. Обмолвка «Предлагаю aufzustoßen (“отрыгнуть”, вместо anzustoßen – “чокнуться”. – Ред.) за здоровье нашего шефа» явно представляет собой непреднамеренную пародию в ответ на высказывание преднамеренной[76]. На месте того патрона, в честь которого был сказан этот тост, я подумал бы о том, как умно поступали римляне, позволяя солдатам полководца-триумфатора в шуточных песнях громко и прилюдно выражать недовольство чествуемым. Мерингер рассказывает, как сам обратился однажды к старшему в обществе лицу, которое называли обыкновенно фамильярным прозвищем «Senexl» или «alter Senexl» со словами: «Prost Senex altesl!»[77]. Он сам испугался этой ошибки. Быть может, нам станет понятнее его испуг, если мы вспомним, как близко слово «altesl» к ругательству «alter Esel» («старый осел»). Неуважение к старости (или, применительно к детскому возрасту, – неуважение к отцу) всегда влечет за собой суровую внутреннюю кару.

Надеюсь, что читатели не упустят из вида различие в ценности истолкований, для которых попросту нет доказательств, и тех примеров, которые я сам собрал и подверг анализу. Но если я все же в глубине души продолжаю ожидать, что даже простейшие якобы обмолвки возможно объяснить расстраивающим воздействием наполовину вытесненных мыслей, лежащих вне задумываемой связи, то к этому понуждает меня наблюдение Мерингера, заслуживающее самого пристального внимания. Этот автор отмечает тот любопытный факт, что никто обыкновенно не желает признавать своих обмолвок. Встречаются вполне разумные и честные люди, которые обижаются, если им говорят, что они обмолвились. Я не решился бы обобщать столь уверенно, как это делает Мерингер, но тот след аффекта, который остается при обнаружении обмолвки и который, очевидно, вызывает чувства стыда, не лишен значения. Его можно сравнить с тем чувством досады, которое мы испытываем, когда нам не удается вспомнить забытое имя, или с тем удивлением, с каким мы встречаем какое-то сохранившееся у нас в памяти несущественное воспоминание. Этот аффект явственно свидетельствует о том, что в возникновении расстройства ту или иную роль сыграл какой-либо мотив.

При намеренном искажении имен происходящее воспринимается сродни оскорблению, и тем же значением искажение обладает, надо думать, в целом ряде случаев, когда проявляется в форме непреднамеренной обмолвки. Человек, упомянувший, по словам Мерингера и Майера, Freuder вместо Freud – по той причине, что чуть раньше он назвал имя Breuer[78], – а в другой раз сослался на метод лечения Freuer-Breud, принадлежал, наверное, к числу моих коллег по профессии, уж точно к тем, кто не особенно был восхищен этим методом[79]. В главе об описках я приведу другой случай искажения имен, вряд ли поддающийся иному объяснению.

В этих случаях в качестве расстраивающего фактора проявляет себя критика, которую приходится пропускать, так как в текущее мгновение она не отвечает намерениям говорящего.

Либо же замена одного имени другим, принятие чужого имени, отождествление с кем-либо посредством обмолвки должны выражать одобрение, которое по какой-то причине остается временно невысказанным. Опыт такого рода из школьных дней описан Шандором Ференци:

«Когда я учился в первом классе гимназии, мне впервые в жизни пришлось публично (т. е. перед всем классом) читать стихотворение. Я был хорошо подготовлен, а потому меня смутил взрыв смеха, раздавшийся в самом начале. Учитель впоследствии объяснил, почему я удостоился столь странного приема. Я сказал, что буду читать стихотворение “Издалека”, и это соответствовало истине, но вот автором назвал себя. Поэта же звали Александр (по-венгерски Шандор) Петефи. Подмене имен способствовало то обстоятельство, что мы носили одинаковое имя; но настоящая причина, несомненно, заключалась в том, что в ту пору я тайно отождествлял себя в своих мечтах с прославленным поэтом-героем. Даже в сознательном восприятии мои любовь и восхищение перед ним граничили с идолопоклонством. Весь жалкий комплекс честолюбия, разумеется, тоже скрывался за этой оговоркой».

О подобном же выражении уважения посредством подмены имен сообщил мне один молодой врач. Он робко и благоговейно представился знаменитому Вирхову[80] как «доктор Вирхов». Профессор удивленно повернулся к нему и спросил: «О, ваша фамилия тоже Вирхов?» Уж не знаю, чем этот честолюбивый молодой человек оправдал свою оговорку: то ли полагался на льстивое оправдание, будто ощущал себя таким ничтожным рядом с великим человеком, что его собственное имя попросту не могло не выпасть из памяти; то ли он имел мужество признать, что надеялся когда-нибудь стать таким же великим, как настоящий Вирхов, и потому умолял профессора не относиться к нему пренебрежительно. Одна из этих двух причин – или, может быть, обе сразу – могла смутить молодого человека, когда он представлялся.

По мотивам исключительно личного характера я должен оставить открытым вопрос о том, применимо ли подобное истолкование к следующему случаю. На международном конгрессе в Амстердаме в 1907 г.[81] моя теория истерии была предметом оживленного обсуждения. В обличительной речи против меня один из моих самых стойких противников неоднократно допускал оговорки, которые выражались в том, что он как бы ставил себя на мое место и говорил от моего имени. Например, он сказал: «Хорошо известно, что мы с Брейером доказали…», явно имея в виду только «Брейер и Фрейд». Имя моего оппонента не имеет ни малейшего сходства с моим собственным. Этот пример, наряду со многими другими случаями, когда оговорка приводит к подмене одного имени другим, может служить напоминанием о том, что подобные обмолвки нередко лишены всякого сходства по звучанию, что они обусловливаются исключительно некими скрытыми факторами.

В других случаях, гораздо более значительных, к обмолвке и даже к замене задуманного слова прямой его противоположностью понуждает самокритика, внутреннее сопротивление собственным словам. В таких случаях с удивлением замечаешь, как измененный таким образом текст какого-либо утверждения опровергает намерение говорящего и как ошибка в речи вскрывает неискренность сказанного[82]. Обмолвка становится здесь миметическим способом выражения; зачастую она выражает то, чего человек не хотел говорить, и так выдает его истинные побуждения. Например, мужчина в своих отношениях к женщине не питает склонности к так называемым нормальным отношениям; он вмешивается в разговор о девушке, известной своим кокетством (kokett), со словами: «Если бы она связалась со мной, то быстро отказалась бы от своего koettieren». Не подлежит сомнению, что здесь предполагалось другое слово, а именно koitieren (иметь соитие), под влиянием которого и случилась подмена слова kokettieren (флиртовать, кокетничать). Или возьмем следующий случай: «Наш дядя в последние месяцы сильно обижался, что мы перестали его навещать. Поэтому, когда он переселился в новый дом, мы сочли это поводом для давно назревшего визита. Он вроде бы очень обрадовался нам, а на прощание сказал с большим чувством: “Я надеюсь, что отныне буду видеть вас еще реже, чем прежде”».

Когда языковой материал оказывается благоприятным, часто случаются оговорки, которые обладают позитивно сокрушительным эффектом откровения – или же воспринимаются как чрезвычайно забавные шутки. Так обстоит дело в следующем примере, который наблюдал и сообщил доктор Райтлер[83].

«Какая прелестная новая шляпка! Полагаю, вы сами ее aufgepatzt (букв. “вымазали” вместо aufgeputzt – “выкроили”. – Ред.)?» – с восхищением спросила одна дама у другой. Иных похвал у нее не нашлось; насмешка и критика – силуэт шляпы (Hutaufputz) был, по ее мнению, «провальным» (patzerei) – слишком недвусмысленно выразились в недружелюбной оговорке для того, чтобы любые дальнейшие светские фразы звучали убедительно.

Критика, содержащаяся в следующем примере, видится более мягкой, но все равно кажется вполне прямой.

«Дама, которая навещала свою знакомую, сильно утомилась от многословных бесед и стала проявлять нетерпение. Когда ей наконец удалось вырваться и она собралась уйти, ее задержал новый поток слов от собеседницы: та вышла в переднюю и заставила гостью остановиться буквально на пороге. В конце концов дама прервала хозяйку вопросом: “Вы дома в передней (Vorzimmer)?” Изумленное лицо хозяйки подсказало, что дама допустила оговорку. Устав от долгого стояния в передней, она намеревалась оборвать разговор вопросом: “Вы дома по утрам (Vormittag)?”; эта обмолвка выдала ее досаду на очередную задержку».

Свидетелем следующего случая был доктор Макс Граф[84]; здесь нам напоминают, как полезно следить за собой.

На общем собрании «Конкордии» – общества журналистов – один молодой человек, находившийся в затруднительном положении, произнес вспыльчивую речь и в пылу выступления употребил слово Vorschussmitglieder (одалживающие члены) вместо Vorstandmitglieder (официальные представители) или Ausschussmitglieder (члены комитета). Последние и вправду могут распределять ссуды, а этот молодой человек притязал на денежное воспомоществование.

На примере слова Vorschwein мы видели, что обмолвки случаются, когда предпринимаются усилия подавить некие оскорбительные намеки. Тем самым люди выражают свои истинные чувства.

Некий фотограф, принявший решение воздерживаться от зоологических обозначений в общении с нерадивыми работниками, обратился к помощнику, который пытался опустошить большую тарелку, полную до краев, и при этом, естественно, пролил половину содержимого на пол, – со следующими словами: «Приятель, сначала schöpsen Sie (букв. “отовчи”, Schöp – овцы; вместо schöfsen – “отлей”. – Ред.) хотя бы немного!» А вскоре после этого, упрекая помощницу, чуть не уронившую по небрежности дюжину ценных пластинок, он воскликнул: «Да почему же вы такая hornverbrannt (букв. “рогатая”, вместо hirnverbrannt – “глупая”. – Ред.)?»

Следующий пример показывает, как оговорка заставляет человека выдать себя. Ряд подробностей вынуждает меня целиком привести отрывок из текста Брилла[85] (Zentralblatt für Psychoanalyse, bd. II).

«Однажды вечером я пошел прогуляться с доктором Фринком, и мы обсуждали кое-какие дела Нью-йоркского психоаналитического общества. Мы встретили коллегу, доктора Р., которого я не видел много лет и о личной жизни которого ничего не знал. Встреча нас обоих порадовала, и по моему приглашению он пошел с нами в кафе, где мы провели два часа в оживленной беседе. Казалось, он кое-что знал обо мне, так как после обычных приветствий спросил о моем маленьком ребенке и сказал, что время от времени слышал обо мне от нашего общего друга и интересовался моей работой с тех пор, как прочел о ней в медицинской прессе. На мой вопрос, женат ли он, он ответил отрицательно и добавил: “Зачем такому человеку, как я, жениться?”

На выходе из кафе он вдруг повернулся ко мне и сказал: “Хотел бы я знать, как бы вы поступили в таком случае: есть одна медсестра, она выступает соответчицей в деле о разводе. Жена подала в суд на мужа и назвала ее соучастницей, а муж добился развода”. Я прервал рассказ и уточнил: “Вы имеете в виду, что она получила развод?” Р. тут же поправился: “Да, конечно, она получила развод”, после чего продолжил повествование об участи медсестры вследствие бракоразводного процесса и разразившегося скандала: мол, она пристрастилась к спиртному, стала очень нервной, и прочее. Он попросил моего совета насчет того, как теперь с нею обращаться.

Исправив его обмолвку, я тут же попросил объяснить, откуда та взялась, но получил обычный ответ: дескать, разве человек не вправе случайно оговориться? За этой ошибкой ничего не стоит, и так далее. Я возразил, что у каждой речевой ошибки имеется причина, и что, не скажи Р. раньше, что не женат, я бы, пожалуй, счел, что он сам является героем своего рассказа; в этом случае оговорку можно было бы объяснить желанием получить развод, чтобы не пришлось (по нашим законам о браке) платить алименты и чтобы он мог снова жениться в штате Нью-Йорк. Р. категорически опроверг мое предположение, но его преувеличенная эмоциональная реакция – он выказывал явные признаки возбуждения и громко смеялся – только усилила мои подозрения. На мой призыв сказать правду в интересах науки он ответил: “Если вы не хотите, чтобы я лгал, то поверьте, что я никогда не был женат; следовательно, ваша психоаналитическая интерпретация совершенно ошибочна”. Потом добавил, что человек, обращающий внимание на каждую мелочь, определенно опасен для общества. А затем вдруг вспомнил, что у него назначена еще одна встреча, и ушел от нас.

Мы с доктором Фринком были убеждены в том, что мое истолкование оговорки Р. правильно, и я решил подтвердить или опровергнуть эту догадку дальнейшим расследованием. Несколько дней спустя я навестил соседа, старого друга доктора Р., который смог во всех подробностях подтвердить мое объяснение. Бракоразводный процесс состоялся несколькими неделями ранее, и медсестру привлекли как соучастницу. Сегодня доктор Р. целиком разделяет фрейдовский принцип истолкования».

Предательство самого себя столь же очевидно и в следующем случае, о котором сообщает Отто Ранк.

«Отец, лишенный всяких патриотических чувств и желавший воспитать своих детей так, чтобы они тоже были свободны от того, что он считал излишним, критиковал своих сыновей за участие в патриотической демонстрации; когда те заявили, что их дядя также принимал в ней участие, отец ответил: “Это единственный человек, которому вы не должны подражать. Он идиот”. Изумленные взгляды сыновей заставили его спохватиться и прибавить извиняющимся тоном: “Конечно, я хотел сказать “патриот”».

Вот еще оговорка, в которой собеседник усмотрел предательство самого себя. О ней сообщает Штерке, который сопроводил рассказ соответствующим комментарием, пусть тот касается обстоятельств события в целом.

«Женщина-дантист пообещала своей сестре, что проверит, есть ли какая-то связь (Kontakt) между двумя ее коренными зубами. То есть она хотела убедиться, что боковые поверхности зубов соприкасаются друг с другом и между ними не застрянут остатки пищи. Сестра долго ждала, а потом посетовала, что ей до сих пор не назначено осмотра, и в шутку сказала: “Наверное, она сейчас лечит коллегу, а сестра обречена ждать”. Когда осмотр все-таки состоялся, в одном из зубов обнаружилась небольшая полость; сестра-дантист тогда заметила: “Вот уж не думала, что все настолько плохо; я-то считала, что у тебя просто не хватает Kontant (наличных)… Ой, Kontakt”. “Понимаешь? – со смехом воскликнула вторая женщина. – Твоя жадность – единственная причина, по которой ты заставила меня ждать гораздо дольше, чем ждут платные пациенты!”»

(Разумеется, я не должен вставлять сюда собственные ассоциации или делать какие-либо выводы, но укажу, что, когда я услышал об этой оговорке, мне тотчас же пришло в голову, что эти две приятные и одаренные дамы не замужем – мало того, почти не общаются с молодыми людьми; я спросил себя, станут ли они чаще встречаться с противоположным полом, если у них будет больше денег.) (См. работу Штерке 1916 г.)

В следующем примере, приведенном Рейком (1915), оговорка тоже равносильна предательству себя.

«Одна девушка должна была обручиться с молодым человеком, который был ей безразличен. Чтобы сблизить двух молодых людей, их родители устроили встречу, на которой присутствовали обе стороны намечаемого брака. Девушка постаралась не выдать жениху своего отвращения, хотя он вел себя крайне напористо. Но когда мать спросила у нее, нравится ли ей этот молодой человек, она вежливо ответила: “Неплох. Он liebenswidrig (букв. «противный», вместо liebenswuerdig – «приятный»)!”».

Не менее показательна следующая история, которую Ранк (1913) характеризует как «остроумную оговорку».

«Замужняя женщина, которая любила слушать анекдоты и которая, по слухам, была не против внебрачных связей, если они подкреплялись соответствующими подарками, услышала от молодого человека, питавшего виды на ее благосклонность, следующую проверенную временем историю. Один из двух деловых друзей пытался заручиться вниманием слегка чопорной жены своего партнера. В конце концов та согласилась ему уступить в обмен на подарок в тысячу гульденов. Поэтому, когда ее муж собрался в путь, партнер занял у него тысячу гульденов и пообещал вернуть их его жене на следующий день. Он, конечно, заплатил женщине эту сумму, подразумевая, что вручает ей награду за доставленную радость; а она решила, что ее вывели на чистую воду, когда муж по возвращении потребовал с нее тысячу гульденов. Так к оскорблению прибавилась обида. Стоило молодому человеку дойти до того места в своем рассказе, когда соблазнитель говорит: “Я верну деньги твоей жене завтра”, его прервали крайне показательным замечанием: “Простите, разве вы уже не заплатили – я имею в виду, уже не рассказывали этого?” Едва ли дама могла яснее обозначить, не выражая желание в словах, свою готовность отдаться кавалеру на тех же условиях».

Хороший пример такого рода самопредательства без серьезных последствий приводит Тауск[86] (1917) в статье «Вера наших отцов». «Поскольку моя невеста была христианкой, – рассказывал господин А., – и не желала принимать иудейскую веру, мне самому пришлось перейти из иудаизма в христианство, чтобы мы могли пожениться. Я сменил веру не без некоторого внутреннего сопротивления, но понимал, что все оправдывается целью, стоящей за решением, тем более что отказывался я лишь от внешней приверженности иудаизму, а не от религиозных убеждений (которых у меня никогда не было). Несмотря на это, в дальнейшем я продолжал выставлять себя иудеем, и мало кто из моих знакомых знал, что я был крещен. От этого брака родилось двое сыновей, которые получили христианское крещение. Когда мальчики достаточно подросли, им рассказали об их еврейском происхождении, чтобы они не попали под влияние антисемитских взглядов в своей школе и не восстали против отца по столь нелепой причине. Несколько лет назад мы с детьми, которые тогда учились в начальной школе, остановились в учительской семье на летнем курорте в Д. Однажды, когда мы сидели за чаем с нашими дружелюбными хозяевами, хозяйка дома, которая не подозревала о еврейском происхождении гостей, допустила несколько довольно резких нападок на евреев. Следовало бы смело опровергнуть эти нападки, дабы явить сыновьям образчик “мужества в своих убеждениях”, но я опасался малоприятного спора, который вполне мог начаться за моим признанием. Кроме того, меня беспокоила угроза лишиться этого, в целом хорошего жилья и тем самым испортить себе и своим детям и без того короткий отдых, если поведение наших хозяев изменится вследствие нашего истинного происхождения. Впрочем, поскольку у меня были основания ожидать, что мои сыновья со своей откровенностью и наивностью невольно раскроют правду, если разговор продолжится в том же духе, я попытался заставить их покинуть дом и пойти в сад. Я сказал: “Ступайте в сад, Juden (евреи)”, но быстро поправился: “Jungen” (молодые люди). В общем, получилось, что “мужество побед” выразилось через оговорку. Остальные за столом, собственно, не сделали из моей обмолвки никаких выводов, совсем не придали ей значения; но я усвоил урок – “вера наших отцов” не может быть безнаказанно отвергнута, если ты сам сын и у тебя есть собственные сыновья».

Зато результат следующей оговорки, о которой я бы не упомянул, не запиши ее сам судья в ходе судебного разбирательства, был куда печальнее.

Солдат, обвиненный в краже со взломом, заявил на суде: «До сих пор меня еще не уволили из Diebs-stellung (букв. “с воровской службы”, вместо Dienst stellung – “армейской службы”. – Ред.); так что я все еще служу».

Оговорки забавляют и смешат в ходе психоаналитической работы, когда они служат для врача источником сведений, крайне полезных при спорах с пациентом. Однажды мне пришлось толковать сон пациента, в котором присутствовало имя «Яунер». Сновидец знал человека с таким именем, но невозможно было установить причину его появления в сновидении; я в итоге отважился предположить, что это может быть просто-напросто скрытое обвинение, ибо фамилия по звучанию схожа со словом Gauner (мошенник). Мой пациент поспешно и твердо стал возражать, но при этом допустил оговорку, которая подтвердила мою догадку: он перепутал те же звуки – «По-моему, это слишком jewagt (бессмысленное слово, вместо gewagt – «надуманно”. – Ред.)». Когда я обратил его внимание на эту обмолвку, он признал мое толкование.

Если одна из сторон, вовлеченных в ожесточенный спор, допускает оговорку, которая меняет смысл того, что предполагалось высказать, эта оговорка мгновенно ставит данную сторону в невыгодное положение по отношению к оппоненту, ибо тот, как показывает практика, редко упускает возможность использовать полученную выгоду.

Отсюда становится ясно, что люди подвергают оговорки и прочие ошибки тем же самым толкованиям, какие я выдвигаю в этой книге, даже не соглашаясь в теории с выдвинутой мною точкой зрения, – и даже если они не склонны, применительно к самим себе, отказаться от удобств, проистекающих из терпимости к ошибкам. Насмешки над обмолвками, почти наверняка возможные со стороны, можно рассматривать как доказательства того, что не существует общепринятого согласия в отношении этих речевых ошибок, якобы лишенных психологического значения. Не кто иной как канцлер Германской империи князь фон Бюлов высказывался на сей счет, пытаясь спасти положение, когда его речь в защиту императора (в ноябре 1907 г.) приобрела противоположный смысл из-за оговорки. Он тогда заявил: «Что касается настоящего, что касается новой эпохи императора Вильгельма Второго, то могу лишь повторить сказанное год назад, а именно, что было бы несправедливо и неверно рассуждать о кружке ответственных советников вокруг нашего императора. (Громкие крики: “Безответственных!”). Простите, безответственных советников. Приношу извинения за этот lapsus linguae». (Смех в зале.)

В данном случае из-за накопления негатива высказывание князя фон Бюлова прозвучало довольно неопределенно: сочувствие к выступающему и понимание его непростого положения помешали использовать эту оговорку против него в дальнейшем. Год спустя другому оратору в том же месте повезло куда меньше. Он ратовал за демонстрацию в безоговорочную (rückhaltlos) поддержку императора, но допустил при этом скверную оговорку, показав, что в груди лоялиста таятся и другие чувства. «Господин Латтман (Германская национальная партия): По вопросу об обращении наша позиция опирается на текущие законы, одобренные рейхстагом. Как утверждается, рейхстаг имеет право подать такое прошение к императору. Мы верим, что объединенные мысли и чувства немецкого народа направлены на достижение общей цели, и если мы можем облечь демонстрацию в форму, полностью учитывающую пожелания императора, тогда надлежит сделать это бесхребетно» (rückgratlos). Громкий смех не стихал несколько минут. Оратор поправился: «Господа, я должен был сказать не rückgratlos, а rückhaltlos. В это трудное время даже наш император принимает волеизъявление народа – истинное и безоговорочное – таким, каким мы хотели бы это видеть».

(Социал-демократическая) газета «Форвертс» за 12 ноября 1908 г. не упустила случая указать на психологическое значение этой оговорки: «Должно быть, никогда еще ни в одном парламенте депутат столь открыто не характеризовал свою позицию и позицию парламентского большинства в отношении императора, как это сделал антисемит Латтман, когда, выступая с торжественным заявлением во второй день дебатов, он случайно признался, что хотел бы заодно с друзьями бесхребетно донести свое мнение до императора. Громкий смех со всех сторон заглушил оставшиеся слова этого несчастного, который все-таки счел нужным привести жалкое оправдание – мол, он намеревался сказать “безоговорочно”».

Добавлю сюда еще один случай, когда оговорка приобрела прямо-таки сверхъестественное сходство с пророчеством. В начале 1923 г. в финансовом мире случился большой переполох: очень молодой банкир Х. – быть может, один из самых молодых нуворишей в городе В., уж точно самый богатый и молодой из них – завладел после непродолжительной борьбы большинством акций одного банка; после этого состоялось примечательное общее собрание акционеров, на котором старые директора банка, финансисты прежнего типа, не были переизбраны на свои должности, а вот молодой X. стал президентом. В прощальной речи управляющий директор Ю. похвалил старого президента, который не был переизбран, и некоторые слушатели обратили внимание на досадную оговорку, которая повторялась снова и снова. Ю. постоянно называл старого президента dahinscheidend (почившим) вместо ausscheidend (уходящий). Очень скоро старый президент, которого не переизбрали, умер – через несколько дней после собрания. Ему было уже за восемьдесят. (Сообщение Шторфера.)

Хорошим примером обмолвки, которая не столько разоблачает говорящего, сколько позволяет слушателю составить представление о происходящем, мы находим в шиллеровском «Валленштейне» (пьеса «Пикколомини», действие I, явл. 5). Ясно видно, что драматург, обратившийся к этому приему, был знаком с механизмом и смыслом обмолвок. Макс Пикколомини в предыдущей сцене горячо выступал в защиту герцога Валленштейна и восторженно восхвалял блага мира, что раскрылись перед ним, когда он сопровождал дочь Валленштейна в лагерь. Он оставляет своего отца Октавио и посланника двора Квестенберга в полном недоумении. Затем действие продолжается так:

Квестенберг. О горе нам! Вот до чего дошло!

Друг, неужели в этом заблуждении

Дадим ему уйти, не позовем

Сейчас назад, и здесь же не откроем

Ему глаза?

Октавио. Мне он открыл глаза.

И то, что я увидел, – не отрадно.

Квестенберг. Что же это, друг?

Октавио. Будь проклята поездка.

Квестенберг. Как? Почему?

Октавио. Идемте! Должен я

Немедленно ход злополучный дела

Сам проследить, увидеть сам…

Идем!

Квестенберг. Зачем? Куда? Да объясните!

Октавио (забывшись). К ней!

Квестенберг. К ней?

Октавио (спохватившись). К герцогу! Идем[87].

Эта маленькая обмолвка («к ней» вместо «к нему») должна показать нам, что отец прозревает подлинную причину того, почему сын встал на сторону герцога, а придворный жалуется, что «он говорит сплошь загадками».

Еще пример драматургического использования обмолвок был обнаружен Отто Ранком у Шекспира. Привожу описание Ранка (1910):

«Обмолвка имеет место в шекспировском “Венецианском купце” (3-й акт, сцена 2), с драматической точки зрения она чрезвычайно тонко мотивирована и блестяще использована технически. Подобно оговорке в “Валленштейне”, на которую обратил внимание Фрейд, она показывает, что драматурги ясно понимают механизм и значение такого рода ошибок и предполагают наличие такого же понимания у зрительской аудитории. Порция, которая по воле отца была вынуждена выбирать мужа по жребию, до сих пор счастливо избегала всех своих непрошеных женихов. Найдя наконец в лице Бассанио того, кто ей понравился, она обоснованно опасается, что и он совершит неправильный выбор. Ей очень хотелось бы сказать ему, что он может не сомневаться в ее любви, но сделать это мешает клятва. В этом внутреннем конфликте поэт заставляет ее поведать жениху, которому она благоволит:

Помедлите, день-два хоть подождите

Вы рисковать; ведь если ошибетесь —

Я потеряю вас; так потерпите.

Мне что-то говорит (хоть не любовь),

Что не хочу терять вас…

Я б вас научила,

Как выбрать… Но тогда нарушу клятву.

Нет, ни за что! Итак, возможен промах.

Тогда жалеть я буду, что греха

Не совершила! О, проклятье взорам,

Меня околдовавшим, разделившим!

Две половины у меня: одна

Вся вам принадлежит; другая – вам…

Мне – я сказать хотела; значит, вам же, —

Так ваше все![88]

Она желает дать ему тончайший намек, потому что ей в действительности следовало бы прятать от него свои чувства, а именно тот факт, что еще до его выбора она сама влюбилась в него безоглядно. Обо всем этом поэт с удивительной психологической чуткостью заставляет нас догадываться по оговорке; и с помощью этого художественного приема ему удается облегчить как невыносимую неуверенность возлюбленного, так и ожидание сочувствующей аудитории по поводу исхода его действий».

Ввиду того интереса, который придается нашей теории об оговорках благодаря поддержке ее со стороны великих писателей, я считаю себя вправе сослаться на третий такой случай, о котором сообщил Эрнест Джонс (1911):

«В недавно опубликованной статье Отто Ранк обратил наше внимание на показательный пример того, как Шекспир заставил одну из своих героинь, Порцию, сделать оговорку, которая раскрыла ее тайные мысли внимательному зрителю. Я, со своей стороны, отыскал аналогичный пример из “Эгоиста”, шедевра величайшего английского романиста Джорджа Мередита. Сюжет романа вкратце таков: сэр Уилоби Паттем, аристократ, которым восхищаются окружающие, обручается с мисс Констанцией Дарем. Она обнаруживает в нареченном эгоизм, умело скрываемый от мира, и, чтобы избежать брака, сбегает с капитаном Оксфордом. Несколько лет спустя Паттем обручается с мисс Кларой Миддлтон, и бо`льшая часть книги посвящена подробному описанию конфликта, который возникает в ее сознании, когда и ей становится заметен эгоизм жениха. Внешние обстоятельства и собственное представление о чести принуждают ее к клятве верности, хотя жених становится все более и более ей неприятен. Она частично доверяет его двоюродному брату и секретарю Вернону Уитфорду, человеку, за которого она в конечном счете и выходит замуж; но на верности Паттему это никак не сказывается.

В монологе о своем горе Клара говорит так: “О, если бы нашелся человек благородной души, который, узнав меня со всеми моими недостатками, все же удостоил бы меня своей помощи! Если б кто-нибудь вызволил меня из этой тюрьмы со стенами из шипов и терний! Самой мне из нее не вырваться. Я малодушна и потому взываю о помощи. Если б меня кто-нибудь хоть пальцем поманил, я бы тотчас вся преобразилась. Исцарапанная в кровь, под улюлюканье толпы, я бы кинулась к другу!.. Повстречала же Констанция солдата! Может быть, она молила о нем Бога и молитва ее была услышана? Она поступила дурно, пусть! Но как я люблю ее за этот поступок! Его зовут Гарри Оксфорд… Она не колебалась, не выжидала, а перерубила цепь и потом скрепила этот шаг, соединившись с любимым. Мужественная девушка, что-то ты думаешь обо мне? Но ведь у меня нет никакого Гарри Уитфорда, я одна, одна…” Тут она вдруг вздрогнула, как от удара, и лицо ее залилось ярким румянцем: до ее сознания дошло, что она мысленно оговорилась и вместо имени Оксфорда подставила другое![89]

Тот факт, что имена обоих мужчин оканчиваются на “форд”, очевидно, облегчает соединение образов, и многие считают его достаточной причиной, но подлинный основной мотив ясно указан автором. В другом отрывке происходит такое же смешение, за чем следуют спонтанное колебание и внезапная смена субъекта, знакомые нам по психоанализу и ассоциативным экспериментам Юнга, когда затрагивается некий полусознательный комплекс. Сэр Уилоби покровительственно говорит об Уитфорде: “Ложная тревога! Старина Вернон не способен на столь решительный шаг”. Клара отвечает: “Но если мистер Оксфорд… Уитфорд… Ах, ваши лебеди плывут сюда! Смотрите, какой у них негодующий вид! Как они красивы! Я хотела сказать – быть может, мужчина, когда он видит, что женщина явно отдает предпочтение другому, чувствует себя обескураженным?” Сэр Уилоби замирает от “внезапно осенившей его догадки”.

В другом месте Клара еще одной оплошностью выдает свое тайное желание иметь более близкие отношения с Верноном Уитфордом. Беседуя со своим другом, она говорит: “Скажи мистеру Вернону, то есть мистеру Уитфорду…”[90]»

Представление об оговорках, которое мною отстаивается, способно выдержать проверку даже на самых тривиальных примерах. Мне неоднократно удавалось показать, что самые незначительные и очевидные ошибки в речи имеют важное значение и могут быть объяснены наряду с теми, что буквально бросаются в глаза. Пациентка, которая вопреки моему желанию и упорствуя в своем намерении решилась предпринять кратковременную поездку в Будапешт, оправдывалась тем, что едет всего на три дня, но оговорилась и назвала срок в три недели. Отсюда ясно, что она предпочла бы назло мне остаться вместо трех дней на три недели в обществе, которое я считаю для нее неподходящим. Однажды вечером я хочу оправдать себя в том, что не зашел за женой в театр, и говорю, что я был на месте в 10 минут 11-го (10 Minuten nach 10 Uhr). Меня поправляют, что я хотел сказать – без десяти десять (10 Minuten vor 10 Uhr). Разумеется, я хотел сказать «без десяти десять». Ибо 10 минут 11-го – это уже не оправдание. Мне сказали, что на афише было обозначено: окончание спектакля на исходе 10-го часа. Когда я подошел к театру, в вестибюле было уже темно, театр пустовал, то есть спектакль окончился раньше, и жена не стала меня дожидаться. Когда я посмотрел на часы, было без пяти десять. Я решил, однако, представить дома ситуацию в более благоприятном виде и сказать, что было десять часов без десяти минут. Обмолвка испортила все дело и вскрыла мою неискренность; она заставила меня признать себя виноватым даже больше, чем это требовалось

Мы подходим здесь к тем видам расстройства речи, которые уже нельзя отнести к обмолвкам, так как они искажают не отдельное слово, а общий ритм и произношение. Таково бормотание и заикание от смущения. Но и здесь в расстройстве речи сказывается некий внутренний конфликт. Я положительно не верю, чтобы кто-нибудь мог обмолвиться на аудиенции у государя, или при серьезном объяснении в любви, или в защитной речи перед судом присяжных, когда дело идет о чести и добром имени, – словом, во всех тех случаях, когда, по меткому выражению, выкладываются целиком. Даже при оценке стиля писателя мы имеем все основания – и привыкли к этому – руководствоваться тем же принципом, без которого не можем обойтись при выяснении отдельных погрешностей речи. Манера писать ясно и недвусмысленно показывает нам, что и мысль автора ясна и уверенна, а там, где встречаются вымученные и вычурные выражения, попытки донести несколько смыслов сразу, мы замечаем влияние недостаточно продуманной, осложняющей мысли или же заглушенный голос авторской самокритики[91].

С момента первой публикации моей книги друзья и коллеги, говорящие на других языках, начали обращать внимание на оговорки, которые они могли наблюдать в тех странах, где говорят на их языках. Как и следовало ожидать, они обнаружили, что законы, управляющие речевыми ошибками, не зависят от языкового материала; они пришли к тем же толкованиям, которые я приводил выше с точки зрения носителей немецкого языка. Из множества бесчисленных примеров выберу всего один – свидетельство Брилла (1909). «Друг описал мне одного нервического пациента и спросил, могу ли я ему помочь. Я ответил, что со временем, думаю, мог бы устранить все симптомы с помощью психоанализа, потому что это длительный случай (желая сказать “излечимый”!»).

В завершение для пользы читателей, готовых приложить определенные усилия к пониманию и знакомых с психоанализом, я прибавлю пример, который позволит составить некоторое представление о тех духовных глубинах, куда открывают нам доступ обмолвки. По сообщению Йекельса[92] (1913):

«Одиннадцатого декабря одна знакомая дама обратилась ко мне (по-польски) довольно вызывающе и требовательно: “Почему я сегодня сказала, что у меня двенадцать пальцев?” По моей просьбе она описала сцену, в которой прозвучало это замечание. Она собиралась вместе с дочерью навестить знакомых и попросила дочь – там раннее слабоумие в состоянии ремиссии – сменить блузку; девочка переоделась в соседней комнате, а потом пришла снова и увидела, что мать занята чисткой ногтей. Завязался следующий разговор:

Дочь: Вот! Я готова, а ты нет!

Мать: Да, но у тебя всего одна блузка, а у меня двенадцать ногтей.

Дочь: Что?

Мать (нетерпеливо): Что что? Двенадцать пальцев, двенадцать ногтей.

Коллега, который тоже слушал эту историю одновременно со мной, спросил, какие мысли вызывает у дамы число двенадцать. Она ответила быстро и определенно: “Двенадцать для меня ничего не значит, это просто цифра”.

По поводу пальца она после некоторого колебания назвала следующую ассоциацию: “В семье моего мужа бывало, что люди рождались с шестью пальцами на ногах. Когда наши дети родились, их сразу же проверили на предмет шести пальцев”. По внешним обстоятельствам анализ в тот вечер пришлось отложить.

На следующее утро, 12 декабря, дама пришла ко мне и с видимым волнением сказала: “Как вы думаете, что случилось? Вот уже около двадцати лет я посылаю поздравления с днем рождения пожилому дяде моего мужа, причем всегда пишу ему письмо 11 числа. На сей раз я забыла об этом, пришлось отправлять телеграмму с утра”.

Я вспомнил сам и напомнил даме, с какой уверенностью она вчера вечером отмахнулась от вопроса моего коллеги о числе двенадцать: якобы для нее двенадцать – просто число, хотя, как выяснилось, с ним связана праздничная дата.

Тут дама признала, что этот дядя ее мужа – человек богатый, и она твердо намеревалась ему наследовать, особенно в нынешних стесненных финансовых обстоятельствах. Так, например, именно он – вернее, его смерть – тотчас пришел ей на ум несколько дней назад, когда одна знакомая нагадала по картам, что она получит крупную сумму денег. Она немедленно сообразила, что дядя мужа – единственный человек, от которого могли прийти деньги, и эта сцена заодно напомнила ей, что жена этого дяди когда-то обещала упомянуть в своем завещании детей нашей дамы. Увы, обещание не было исполнено; впрочем, старуха могла дать соответствующие указания мужу…

Это желание смерти дяде было в ней и вправду очень сильным, потому что она сказала подруге, которая гадала на картах: “Ты поощряешь людей расправляться с ближними”. Четыре или пять дней между этим пророчеством и днем рождения дяди дама постоянно просматривала некрологи в газетах того города, где проживал дядя. Поэтому неудивительно, что ввиду сильного желания его смерти дата дня рождения оказалась вытесненной и вследствие этого забылась привычка, которую соблюдали на протяжении многих лет, причем настолько сильно, что даже вопрос моего коллеги ее не восстановил.

В обмолвке насчет двенадцати пальцев прорвалось вытесненное число двенадцать, которое властно напомнило о себе. Именно “напомнило”, поскольку поразительная ассоциация с “пальцем” заставляет заподозрить и наличие дополнительных скрытых мотивов. Она также объясняет, почему число двенадцать заместило невиннейшую расхожую фразу о десяти пальцах. Ассоциация, напомню, гласила, что в роду мужа известны случаи рождения младенцев с шестью пальцами на ногах. Такое количество пальцев – признак особой аномалии. Значит, шесть пальцев означают одного ненормального ребенка, а двенадцать пальцев – двух ненормальных детей. Это в точности характеризовало текущую ситуацию: дама вышла замуж в очень раннем возрасте, и единственным наследством, оставленным ее мужем, в высшей степени эксцентричным и сумасбродным человеком, который покончил с собой вскоре после свадьбы, были двое детей, причем врачи неоднократно объявляли их аномальными жертвами серьезного наследственного заболевания от отца. Старшая дочь недавно вернулась домой из больницы после тяжелого кататонического приступа; вскоре после этого младшая дочь, уже достигшая половой зрелости, тоже заболела тяжелым неврозом.

Тот факт, что детская ненормальность связывалась с желанием смерти дяде и уплотнялась с этим гораздо более сильно вытесняемым и психически более выраженным элементом, позволяет предположить существование второй характеристики речевой ошибки, а именно желания смерти ненормальным детям.

Но на особое значение двенадцати как пожелания смерти указывает сам тот факт, что день рождения дяди тесно увязывался в сознании дамы с мыслью о его кончине. Ее муж покончил с собой 13-го числа, то есть через день после дня рождения дяди, а жена дяди тогда сказала молодой вдове: “Вчера он присылал свои поздравления, такие полные тепла и ласки, а сегодня…”

Могу добавить, что у самой дамы были достаточно веские основания желать смерти своим детям, ибо те не доставляли ей никакой радости, лишь изводили и вынуждали к суровым ограничениям ее самостоятельности: ради них она отказалась от женского счастья, которое могла бы принести ей новая любовь. То есть она действительно прилагала исключительные усилия, чтобы не испортить настроение дочери, вместе с которой собиралась в гости; можно вообразить, какое ей понадобилось терпение и самоотречение, когда нужно заботиться о ребенке с ранним слабоумием, – и сколько раз на дню приходится справляться с гневом!

Соответственно, смысл тайного пожелания будет следующим.

“Дядя умрет, эти ненормальные дети умрут (как и вся ненормальная семейка), а я получу их деньги”.

Эта схема, на мой взгляд, отличается несколько своеобычной структурой.

Во-первых, в ней сразу два признака, соединенных в общий элемент.

Во-вторых, наличие двух признаков отражается в удвоении оговорки (двенадцать ногтей, двенадцать пальцев).

В-третьих, поразительно, что одно из значений числа двенадцать, а именно двенадцать пальцев, выражающее детскую ненормальность, означает косвенную форму представления; психическая аномалия представлена здесь физической, а высшие части тела – низшей».

Глава VI

Очитки и описки

Приступая к ошибкам в чтении и письме, мы обнаруживаем, что к ним применим тот же самый общий подход, каким мы руководствовались при изучении погрешностей речи; это не удивительно, поскольку налицо близкое родство этих функций. Я ограничусь здесь несколькими тщательно проанализированными примерами и воздержусь от попытки охватить эти явления во всем их многообразии.

А. Очитки

1) Я перелистывал в кафе номер «Лейпцигской иллюстрированной газеты», держа ее под углом, и прочел название картины, занимавшей всю страницу: «Свадьба в Одиссее» (in der Odyssee). Обратив внимание, я в изумлении повернул газету правильно – и прочел на сей раз как следовало: «Свадебное празднество на берегу Балтийского моря» (an der Ostsee). Каким образом приключилась со мной бессмысленная ошибка? Мои мысли тотчас обратились же к книге Рутса «Экспериментальные исследования музыкального фантома» (1898)[93], сильно занимавшей меня в последнее время, так как она тоже затрагивает разрабатываемые мною психологические проблемы. Автор обещал издать в ближайшем будущем новую книгу под названием «Анализ и основные закономерности сновидений». Незадолго до этого вышло из печати мое «Толкование сновидений», а потому я ожидал публикации автора с величайшим нетерпением. В оглавлении книги Рутса присутствовало указание на наличие в тексте подробного индуктивного доказательства того, что древнеэллинские мифы и сказания коренятся главным образом в сновидческих и музыкальных фантомах, в картинах снов, а также в безумных наваждениях. Я немедленно погрузился в чтение соответствующего места, чтобы узнать, известно ли автору, что знаменитая сцена явления Одиссея Навсикае[94] соответствует обычному «сновидению о наготе». Один из друзей обратил мое внимание на прекрасный отрывок из «Зеленого Генриха» Г. Келлера[95], где этот эпизод «Одиссеи» объясняется объективацией снов блуждающего далеко от родины мореплавателя. Я со своей стороны привел данный эпизод в связи с эксгибиционистским сном о наготе. У Рутса, увы, не нашлось об этом ничего. Очевидно, что в данном случае меня крайне заботила мысль о научном приоритете.

2) Каким образом случилось, что я прочел однажды в газете: «В бочке (im Faß) по Европе» вместо «Пешком (zu Fuß) по Европе»? Анализ этого случая долгое время меня затруднял. Правда, прежде всего мне пришло в голову, что имелась в виду бочка Диогена[96], а недавно я читал в истории искусства что-то об искусстве эпохи Александра Великого. Отсюда было уже недалеко и до известных слов Александра: «Не будь я Александром, я хотел бы стать Диогеном». Еще я смутно припоминал некоего Германа Цайтунга[97], который отправился в путешествие, забравшись в ящик. Но на этом ассоциации иссякли, и мне также не удалось отыскать в книге по истории искусства ту страницу, где содержалось замечание, привлекшее мое внимание. Лишь спустя несколько месяцев эта загадка внезапно вспомнилась опять, хотя я о ней почти позабыл, и на сей раз воспоминание привело к разгадке. Я вспомнил прочитанное в какой-то газетной статье рассуждение о том, какие странные способы передвижения (Beförderung) изобретают люди, чтобы попасть в Париж на Всемирную выставку[98]; кажется, в шутку сообщалось, что какой-то господин намерен отправиться в Париж в бочке, которую покатит другой господин. Вряд ли стоит уточнять, что единственным мотивом этих людей было желание прославиться своими причудами. Человека, который первым подал пример такого необычайного передвижения, и вправду звали Германом Цайтунгом. Далее мне вспомнилось, что однажды я лечил пациента, чье патологическое неприятие газет (Zeitung) проистекало, как выяснилось при анализе, из неутоленного болезненного честолюбия – ему отчаянно хотелось увидеть свое имя в печати и встретить в газете упоминание о себе как о знаменитости. Александр Македонский был, вне сомнений, одним из самых честолюбивых людей, какие только жили на свете. Недаром он жаловался, что не может найти второго Гомера, который воспел бы его деяния[99]. Но как мне не пришло в голову, что ближе ко мне другой Александр, что таково имя моего младшего брата?[100] Теперь же я тотчас же нашел предосудительную и требовавшую вытеснения мысль, имевшую отношение к этому Александру, и обнаружил в своих мыслях непосредственный повод к ней. Мой брат, специалист в делах тарифных и транспортных, должен был в скором времени получить звание профессора за свою педагогическую деятельность в коммерческой школе. Много лет назад и меня самого представляли к такому же продвижению в университете (Beförderung), но событие пока не состоялось[101]. Наша мать выразила тогда удивление относительно того, что ее младший сын успел получить профессорское звание раньше старшего. Таково было положение дел в ту пору, когда я не мог найти разгадку своей ошибки в чтении. После этого мой брат также столкнулся с трудностями, и для него возможность стать профессором ослабла даже сильнее, чем у меня. В этот миг мне сразу сделался ясным смысл очитки, словно ослабление позиции моего брата устранило какое-то препятствие. Мое поведение было таково, словно я прочитал в газете о назначении моего брата и сказал сам себе: «Удивительно, что благодаря таким глупостям (какими он занимается по профессии) можно попасть в газету (то есть получить профессорское звание)!» Место в книге о греческом искусстве эпохи Александра отыскалось затем как бы само собой, и я убедился, к своему изумлению, что в ходе прежних поисков неоднократно просматривал эту страницу, но неизменно пропускал нужное место, словно под влиянием какой-то отрицательной галлюцинации. Впрочем, оно не заключало в себе ничего такого, из чего я мог бы понять, что, собственно, должно было быть позабыто. Полагаю, что симптом пропуска нужной страницы в книге возник только для того, чтобы сбить меня с толку. Мне требовалось искать продолжения своей цепочки мыслей именно там, где мое исследование зашло бы в тупик, то есть в какой-то фантазии об Александре Македонском, чтобы мое внимание таким образом надежно отвлекалось от другого Александра – моего брата. Что ж, это вполне удалось, и я направил все свои усилия на то, чтобы отыскать пропущенную фразу в книге по истории искусств.

Двусмысленность слова Beförderung (передвижение и продвижение по службе) породила в данном случае ассоциативную связь между двумя комплексами – несущественным, который был вызван чтением газетной заметки, и другим, более интересным, зато предосудительным, который мог оказать свое воздействие в форме искажения прочитанного текста. Из этого примера видно, что далеко не всегда бывает просто прояснить эпизоды вроде такой ошибки. Иной раз необходимо отложить разрешение загадки на более благоприятное время. Но чем труднее оказывается разгадывание, тем с большей уверенностью можно ожидать, что мешающая мысль, будучи наконец вскрытой, будет воспринята нашим сознательным мышлением как нечто чуждое и противоестественное.

3) Однажды я получил письмо из окрестностей Вены, сообщившее потрясшую меня новость. Тотчас я позвал жену и поделился с ней печальным известием о том, что «бедная В. М.» тяжело больна и врачи считают ее положение безнадежным. В тех словах, в которых я выразил свое сожаление, что-то, должно быть, прозвучало неправильно, потому что жена моя посмотрела на меня с недоверием и попросила дать ей прочесть письмо. Она заявила, что все обстоит вовсе не так, как я озвучил, поскольку никто не называет жену по имени мужа, а дама, написавшая письмо, прекрасно знает имя жены. Я упорно стоял на своем и ссылался на обычные визитные карточки, на которых жена сама обозначает себя по имени мужа. В конце концов пришлось взять письмо, и мы действительно прочли в нем «бедный В. М.»; более того, оно гласило, оказывается: «бедный доктор В. М.». Моя очитка означала, если можно так выразиться, своего рода судорожную попытку перенести печальное известие с мужа на жену. Находившееся между прилагательным и именем собственным обозначение звания плохо вязалось с моим подсознательным стремлением перенести печальную весть на жену В. М. – и потому при чтении было устранено. Мотивом этого искажения было, однако, не то, что жена В. М. была мне симпатична менее, нежели ее муж, а то, что участь этого несчастного вызвала во мне беспокойство за другого, близкого мне человека, чья болезнь была в некотором отношении сходной с этой.

4) Досадна и смешна ошибка, которую я делаю очень часто, когда гуляю на вакациях по улицам какого-нибудь незнакомого города. На каждой вывеске, надпись на которой хоть сколько-нибудь подходит очертаниями, я вижу слово «Антиквариат». В этом прочтении сказывается зуд коллекционера.

5) Блейлер в своей важной книге «Аффективность, внушение, паранойя» (1906) рассказывает: «Однажды, когда я читал, у меня возникло умственное ощущение, будто я увидел собственное имя двумя строками ниже. К моему удивлению, я нашел только слова “Blutkörperchen” (кровяные тельца. – Ред.). Я проанализировал многие тысячи неправильных прочтений как в периферическом, так и в центральном поле зрения; но это был наигрубейший их пример. Всякий раз, когда я воображаю, что вижу свое имя, исходное слово обыкновенно гораздо больше напоминает мое имя, и в большинстве случаев каждая буква моего имени должна быть найдена близко друг к другу, прежде чем я совершаю такую ошибку. Однако в этом случае ошибочное соотнесение и иллюзию можно объяснить очень легко: только что прочитанное мною содержание было концом комментария об одном из видов дурного стиля, присущего научным трудам, – стиля, от которого я не чувствовал себя свободным»[102].

6) Ганс Сакс сообщает, что прочитал: «То, что поражает других людей, он совершенно пропускает в своем Steifleinenheit (педантизме)». Это последнее слово, – продолжает Сакс, – удивило меня, и, присмотревшись внимательнее, я обнаружил, что на самом деле говорилось о Stilfeinheit (изяществе стиля). Это место находилось среди тех замечаний автора, которыми я восхищался и которые превозносили некоего историка, лично мне не очень-то близкого из-за его склонности выказывать в своих сочинениях типичную “немецкую профессорскую манеру”».

7) Доктор Марсель Эйбеншютц[103] (1911) описывает случай очитки в ходе филологических исследований: «Я занимался изучением литературной традиции Книги мучеников, средневерхненемецкого легендарного текста, который взялся отредактировать для серии “Немецкие средневековые тексты” прусской Akademie der Wissenschaften[104]. Об этом сочинении, которое никогда не публиковалось, известно очень мало. Одна-единственная критическая работа принадлежит перу Йозефа Гаупта (1872[105]), который опирался не на саму древнюю рукопись, а на копию, на так называемый Манускрипт С. Эту копию сделали сравнительно недавно, в девятнадцатом столетии, и она хранится в Hofbibliothek (Императорской библиотеке). В завершающей части копии имеется следующая приписка: “Anno Domini MDCCCL in vigilia exaltacionis Sante Crusceptus est iste liber et in vigilia pasce anniafteris finitus cum adiutorio omnipotentis per me Hartmanum de Krasna tunc temporis ecclesie niwenburgensis custodem” (“Книга сия начата в канун Дня Святого Креста в год Господа нашего 1850-й, окончена же в Пасхальную субботу милостью Всевышнего и при посредстве моем, Гартмана из Красны, в ту пору настоятеля церкви Святого Нивенбурга”). В своем тексте Гаупт цитирует эту приписку и утверждает, что ее вставил сам копиист; следовательно, подразумевается 1350 год. Эта точка зрения объясняется постоянным неправильным прочтением даты “1850”, записанной римскими цифрами. Гаупта не смущает, что остальной текст совершенно правилен и что цифра обозначена без малейшей неточности, именно как MDCCCL.

Сведения Гаупта вызвали у меня немалые затруднения. Во-первых, будучи совсем еще новичком в науке, я полностью подчинялся авторитету Гаупта и в результате долго читал дату, указанную в приписке, именно как “1350” вместо “1850”, в точности следуя Гаупту. Я поступал так, несмотря на то, что в оригинальном Манускрипте С, которым я пользовался, не нашлось и следа какой-либо приписки, и вопреки тому, что, как выяснилось, монахов по имени Гартман в монастыре Клостернойбург в четырнадцатом столетии попросту не было. Но наконец пелена спала с моих глаз, и я догадался, что именно случилось; дальнейшее расследование подтвердило мои подозрения. Приписка, на которую часто ссылаются, на самом деле встречается только в копии, послужившей основой для Гаупта; ее оставил переписчик, П. Гартман Цайбиг, который родился в моравской Красне, был регентом августинского хора в Клостернойбурге и в качестве ризничего сделал копию Манускрипта C и добавил свое имя в стиле “под старину” в конце копии. Средневековая фразеология и старая орфография, несомненно, сыграли свою роль в том, что Гаупт всегда читал “1350” вместо “1850”; а также им двигало стремление поведать читателям как можно больше об исследуемом сочинении и, соответственно, о датировке Манускрипта С. (Таков был мотив очитки.)».

8) В «Забавных и сатирических замечаниях» Лихтенберга[106] (1853) встречается отрывок, который, без сомнения, восходит к непосредственному наблюдению и фактически подразумевает теорию неправильного прочтения в целом: «Он столько читал Гомера, что неизменно прочитывал “Агамемнон” вместо angenommen (предполагаемый. – Ред.)».

В изрядном количестве случаев именно готовность читателя видоизменяет текст и вкладывает в него читательские ожидания или занятия. Сам же текст причастен очиткам в единственном отношении: он допускает некое подобие словесного образа, благодаря которому читатель волен изменять содержание прочитанного в нужном ему смысле. Беглый просмотр текста, в особенности без вчитывания, повышает, несомненно, опасность появления иллюзий, но вовсе не является необходимой предпосылкой для них.

9) У меня сложилось впечатление, что никакие другие ошибочные действия не подвержены настолько сильно влиянию военных условий, при всей неотложности и длительности последних, как именно очитки. Я имел возможность наблюдать немалое количество случаев, но, к сожалению, у меня сохранились записи лишь о некоторых из них. Однажды то ли в дневной, то ли в вечерней газете мне попался текст крупным шрифтом: «Der Friede von Görz» («Мир в Гориции»[107]). На самом же деле в газете было напечатано: «Die Feinde vor Görz» («Враг приближается к Гориции»). Тому, чьи двое сыновей сражаются на этом театре военных действий, легко допустить подобную ошибку при чтении. Мой знакомый прочитал «старая Brotkarte (хлебная карточка)» в каком-то контексте, однако, перечитав, сообразил, что сказано иное: «старая Brokarte (парча)». Пожалуй, стоит упомянуть и о том, что в одном доме, где этот человек часто бывает желанным гостем, водилась привычка делать приятное хозяйке, которой вручали хлебные карточки. А некий механик, оборудование которого никогда не служило долго из-за сырости в строящемся туннеле, с изумлением прочитал хвалебную рекламу товаров из Schundleder (дрянной кожи). Обычно торговцы не так откровенны в своих признаниях; покупателям на самом деле предлагалась Seehundleder (тюленья кожа).

Профессия или текущая ситуация читателя также во многом сказываются на неправильных прочтениях. Один филолог, чьи последние превосходные работы привели к конфликту с коллегами, ошибочно прочитал: «Sprachstrategie (языковая стратегия)» вместо «Schachstrategie (шахматная стратегия)». Человек, гулявший по незнакомому городу в те мгновения, когда ему следовало избавиться от содержимого кишечника в соответствии с рекомендациями врачей, прочитал слово «Клозет» на большой вывеске на первом этаже высокого здания. Его удовлетворение при виде этой вывески отчасти оттенялось некоторым удивлением: как удачно, что нужное заведение находится в столь необычном месте! Однако в следующий миг удовлетворение исчезло без следа, ибо на вывеске, как показал пристальный взгляд, значилось слово «Корсет».

10) Во второй группе случаев очитки роль самого текста существенно больше. В тексте присутствует нечто такое, что побуждает читателя защищаться: это какие-то сведения, ему неприятные, или что-то огорчающее; посему они исправляются путем неправильного прочтения, чтобы соответствовать внутренним ощущениям или служить исполнению желания. В таких случаях мы, конечно, вынуждены предполагать, что текст исходно был понят и оценен читателем верно, однако подвергся подсознательному исправлению, пусть сознание никак не отреагировало на первое прочтение. Пример 3) выше входит в число случаев такого рода; также я добавлю сюда крайне показательную историю Эйтингона[108] (1915), который в то время находился в военном госпитале в Игло.

«Лейтенант Х., который был с нами в госпитале, страдал травматическим военным расстройством и однажды прочитал мне стихотворение немецкого поэта Вальтера Хайманна[109], павшего в бою в столь раннем возрасте. С видимым волнением он прочитал последние строки заключительной строфы следующим образом.

Wo aber steht’s geschrieben, frag’ich, dass von allen

Ich übrig bleiben soll, ein andrer für mich fallen?

Wer immer von Euch Fallt, der Stirbt gewiss für mich;

Und ich soll übrig bleiben? Warum den nicht?

(Но кем предписано, спрашиваю я, чтобы среди всех

Я остался один, чтобы товарищи пали за меня?

Кто из вас упадет, тот умрет за меня;

А мне суждено жить одному? Почему бы нет?)

Мое удивление привлекло его внимание, он смутился и в некотором замешательстве прочитал последнюю строчку правильно:

Und ich soll übrig bleiben? Warum den ich?

(А мне суждено жить одному? За что мне это?)

Я обязан случаю лейтенанта X некоторым аналитическим прозрением относительно психического материала этих травматических военных неврозов; несмотря на условия военного госпиталя с большим количеством пациентов и всего несколькими врачами – вопреки этим обстоятельствам, столь неблагоприятным для нашей работы, – я смог увидеть не только взрывы снарядов, обычно рассматриваемые как “истинные причины” страданий.

Также в этом случае очевидна сильнейшая душевная боль, которая придают ярко выраженным неврозам такое поразительное, на первый взгляд, сходство, и опасения наряду с некоторой слезливостью и склонностью к приступам ярости, сопровождаемым судорожными инфантильными двигательными проявлениями, вплоть до тошноты при малейшем возбуждении.

Психогенная природа последнего симптома – прежде всего его вклад в развитие болезни – должна была поразить всех и каждого. Появления в нашей палате коменданта госпиталя, который время от времени осматривал выздоравливающих, или замечания какого-нибудь знакомого на улице: «Вы прекрасно выглядите, явно пришли в себя», – было достаточно, чтобы вызвать немедленный приступ рвоты.

“Выгляжу… готов вернуться к службе… Зачем мне это?”»

11) Доктор Ганс Сакс (1917) сообщил о некоторых других случаях неправильного прочтения «на войне»:

«Мой близкий знакомый неоднократно заявлял, что, когда настанет его черед быть призванным в армию, он не воспользуется своим особым положением, подтвержденным дипломом; что он откажется от любых оснований для получения подходящей работы в тылу и непременно попросится на фронт. Незадолго до фактической даты призыва он однажды сказал мне, кратко и без объяснения причин, что передал властям доказательства своей специальной подготовки и в результате вскоре будет назначен на важную должность в промышленности. На следующий день мы случайно встретились на почте. Я стоял за стойкой и писал; он какое-то время смотрел через мое плечо, а затем обронил: “О! вверху написано Druckbogen (корректура), а я сначала прочел как Drueckeberger (уклонист)”».

12) «Я сидел в трамвае и размышлял о том, что многие друзья моей юности, всегда считавшиеся хилыми и слабыми, теперь способны выносить самые суровые испытания и тяготы, для меня самого, несомненно, совершенно непосильные. Поглощенный этими малоприятными мыслями, я невнимательно прочитал слово крупными черными буквами на вывеске, мимо которой мы проезжали: “Железная конституция”. Мгновение спустя мне пришло на ум, что это слово неуместно на вывеске коммерческой фирмы; я поспешно обернулся и разглядел, что на вывеске в действительности значится “Железная конструкция”». (Сакс, там же.)

13) «Вечерние газеты опубликовали сообщение агентства Рейтер, впоследствии опровергнутое, что Хьюз[110] избран президентом Соединенных Штатов Америки. Далее последовал краткий рассказ о карьере новоизбранного президента, и среди прочего было упомянуто, что Хьюз обучался в Боннском университете. Мне показалось странным, что этот факт вовсе не упоминался в газетных материалах на протяжении всех недель, что предшествовали дню выборов. Взглянув на текст снова, я обнаружил, что там говорилось об учебе в Университете Брауна (Провиденс, штат Род-Айленд). Объяснение этой вопиющей очитки, когда неверное прочтение заставило крепко призадуматься, было следующим (не считая моей невнимательности при чтении газет): я сам думал, что желательно, чтобы симпатии нового президента к центральноевропейским державам, как залог хороших отношений в будущем, опирались как на личные, так и на политические мотивы». (Сакс, там же).

Б. Описки

1) На листе бумаги с краткими ежедневными заметками преимущественно делового характера я, к своему удивлению, нашел среди правильных дат сентября ошибочное обозначение «четверг, 20 октября». Нетрудно объяснить это предвосхищение выражением некоего пожелания. Несколькими днями раньше я вернулся из каникулярного путешествия и ощущал готовность к усиленной врачебной деятельности, но число пациентов было невелико. По приезде я нашел письмо от одной больной, которая писала, что будет у меня 20 октября. В тот миг, когда собирался выставить то же число сентября, я мог подумать: «Пускай бы X. была уже здесь; как жалко терять целый месяц!» – и с этой мыслью передвинул дату вперед. Мысль, вызвавшая расстройство, вряд ли могла бы в данном случае показаться предосудительной, зато и вскрыть причины описки мне удалось тотчас же, как только я ее заметил. Осенью следующего года я допустил сходную описку по тем же мотивам. Эрнест Джонс (1911) изучил подобного рода описки; в большинстве случаев они ясно опознаются как вызванные психологическими причинами.

2) Я получил корректуру моей статьи для «Ежегодника неврологии и психиатрии» и должен был, естественно, с особой тщательностью просмотреть имена авторов, которые принадлежали к различным народам и представляли поэтому большие трудности для наборщика. Некоторые иностранные имена мне и вправду пришлось выправить, но занятно, что одно имя наборщик исправил сам, причем с полным основанием. Я написал «Букрхард», а наборщик угадал в этом слове фамилию «Буркхард». Я сам похвалил, как ценную, статью одного акушера о влиянии родов на происхождение детского паралича; ничего не имею против автора, но у него в Вене есть однофамилец, рассердивший меня своей невнятной критикой «Толкования сновидений»[111]. Вышло так, будто я, вписывая фамилию акушера Буркхарда, подумал что-то нехорошее о другом Буркхарде, моем критике[112], ибо искажение имен сплошь да рядом обозначает нечто оскорбительное для затронутых особ, как уже указывалось в главе об обмолвках.

3) Это замечание наглядно подтверждается случаем самонаблюдения Шторфера (1914): автор с предельной искренностью показывает мотивы, побудившие его неправильно вспомнить имя предполагаемого соперника и записать его в искаженной форме.

«В декабре 1910 г. я увидел книгу доктора Эдуарда Хитшманна в витрине книжного магазина в Цюрихе. В книге рассматривалась фрейдовская теория неврозов, новинка того времени. Я же как раз работал над лекцией об основных принципах психологии Фрейда и намеревался вскоре выступить в университете. Во вводной части лекции, уже написанной, я приводил исторические сведения, от исследований Фрейда в прикладной области до ряда последующих затруднений, возникающих при попытке дать внятное изложение указанных принципов, тем более что общего их описания еще не существовало. Когда я увидел в витрине магазина книгу, имя автора которой было мне на ту пору незнакомо, то поначалу не задумался ее прикупить. Но несколько дней спустя все-таки решил приобрести работу. В витрине книги уже не было. Я спросил продавца и назвал автором книги “доктора Эдуарда Гартмана”. Меня поправили: “Вам, наверное, нужна книга Хитшманна” – и вручили требуемое.

Подсознательный мотив для оговорки был очевиден: я высоко оценивал собственные заслуги в описании основных принципов психоаналитической теории, а потому взирал на книгу Хитшманна с завистью и недоверием, следовательно, усматривал в ней соперницу. В духе фрейдовской «Психопатологии» я внушал себе, что подмена имени обусловливалась подсознательной враждебностью, и на время довольствовался этим объяснением.

Несколько недель спустя я решил записать этот случай. Теперь я заодно задался вопросом, почему Эдуард Хитшманн стал у меня именно Эдуардом Гартманом. Может, я подставил имя широко известного философа[113] просто потому, что оно было схоже с другим? Первым пришло на ум воспоминание о том, как профессор Хуго фон Мельтцль, страстный поклонник Шопенгауэра, однажды заметил: “Эдуард фон Гартман – это изуродованный Шопенгауэр, которого вывернули наизнанку”. Значит, аффектированная мысль, которая привела к подмене одного имени другим, могла быть следующей: “Наверняка в этом сочинении Хитшманна мало интересного, а его обзор точно слаб; он, скорее всего, соотносится с Фрейдом как фон Гартман с Шопенгауэром”».

Как уже сказано, я записал этот случай психологически обусловленного забывания с. подстановкой нового имени.

Через полгода я наткнулся на тот лист бумаги, на котором делал пометки. Там значилось следующее: везде вместо фамилии “Хитшманн” я писал “Хиртшманн”».

4) Более серьезный на вид случай описки, пожалуй, с тем же основанием можно было отнести и к разряду «ошибочных действий» (см. главу VIII).

Я намеревался взять из почтовой сберегательной кассы сумму в 300 крон, которые собирался послать родственнику, уехавшему лечиться. Я заметил при этом, что у меня на счету 4380 крон, и решил свести эту сумму к круглой цифре 4000 крон с тем, чтобы в ближайшем времени уже не трогать накопления. Заполнив ордер и отрезав соответствующие цифры[114], я вдруг заметил, что отрезал не 380 крон, как намеревался, а 438, и ужаснулся своей невнимательности. Что испуг мой безоснователен, я понял быстро, поскольку не стал беднее, чем раньше. Но мне пришлось довольно долго раздумывать над тем, какое неосознанное влияние могло расстроить мое первоначальное намерение. Сначала я встал на ложный путь: вычел одно число из другого, но не знал, что сделать с разностью. В конце концов случайно пришла в голову мысль, которая обнажила настоящую связь: 438 крон составляли десять процентов всего моего счета в 4380 крон! Десятипроцентную же уступку давал мне книготорговец. Я вспомнил, что несколькими днями ранее отобрал ряд медицинских книг, утративших для меня интерес, и предложил их книготорговцу как раз за 300 крон. Он нашел, что цена слишком высока, и обещал через несколько дней дать окончательный ответ. Прими он мое предложение, этим как раз возместилась бы сумма, которую я собирался издержать на больного родственника. Несомненно, что этих денег мне было жалко. Аффект, испытанный мною, когда я заметил ошибку, мог объясняться, скорее, боязнью обеднеть из-за таких расходов. Но оба чувства – сожаление об этом расходе и связанная с ним боязнь обеднеть – были совершенно чужды моему сознанию; я не ощущал сожаления, когда обещал эту сумму, а обоснования сожаления нашел бы смехотворными. Полагаю, я не поверил бы, что во мне может зашевелиться такое чувство, если бы, благодаря практике психоанализов с пациентами, я в значительной степени не освоился с явлением вытеснения в душевной жизни и если бы несколькими днями раньше не видел сна, который требовал того же самого объяснения[115].

5) Цитирую по доктору Штекелю следующий случай, достоверность которого могу также засвидетельствовать:

«Поистине невообразимый пример описки и очитки предоставила редакция одного распространенного еженедельника. Всю редакцию публично назвали “продажной”, на что следовало дать отповедь и защититься. Статья была написана очень горячо и с большим чувством. Главный редактор прочел статью, сам автор, разумеется, прочитал ее несколько раз – в рукописи и в гранках; все остались очень довольны. Вдруг появляется корректор и обращает внимание на маленькую ошибку, никем не замеченную. Соответствующее место в тексте ясно гласило: “Наши читатели засвидетельствуют, что мы всегда наикорыстнейшим (in eigennützigster Weise) способом отстаивали общественное благо”. Конечно, предполагалось слово “бескорыстнейшим” (uneigennützigster), но истинная мысль со стихийной силой прорвалась сквозь эмоциональную фразу».

6) Читательница газеты «Пештер Ллойд» фрау Ката Леви из Будапешта недавно наткнулась на схожее непреднамеренное проявление откровенности в телеграмме из Вены, напечатанной в номере от 11 октября 1918 г.:

«Ввиду полного взаимного доверия, которое царило между нами и нашими германскими союзниками на протяжении всей войны, можно быть уверенными, что обе державы при любых обстоятельствах придут к единодушному решению. Нет необходимости особо оговаривать тот факт, что активное и прерывистое сотрудничество союзных дипломатов имеет место также в настоящее время».

Лишь несколько недель спустя стало[116] возможным более откровенно высказывать свое мнение об этом «взаимном доверии», и исчезла потребность прибегать к опискам (или опечаткам).

7) Американец, уехавший в Европу, скверно расстался с женой, однако осознал, что хотел бы с нею примириться, и попросил ее пересечь Атлантику и присоединиться к нему в Старом Свете. «Было бы отлично, – писал он, – если бы ты приплыла на “Мавритании”, как я в свое время». Однако он не осмелился отослать письмо с этой фразой и предпочел переписать текст заново: ему совсем не хотелось, чтобы жена заметила исправление в названии корабля, – ведь сначала он написал: «Лузитания»[117].

Эта описка не нуждается в объяснении, а ее истолкование совершенно очевидно. Но счастливый случай позволяет добавить маленькое уточнение. Перед войной жена этого американца впервые побывала в Европе – после смерти своей единственной сестры. Если я не ошибаюсь, «Мавритания» строилась по одному проекту с «Лузитанией», затонувшей во время войны.

8) Врач осмотрел ребенка и выписывал ему рецепт, в котором было слово «алкоголь». Пока он этим занимался, мать ребенка донимала его глупыми и ненужными расспросами. Втайне он решил не раздражаться и не злиться; ему действительно удалось сохранить самообладание, но, тем не менее, сделал описку. Вместо «алкоголь» в рецепте обнаружилось слово Аshol – то есть «тупица».

9) Следующий пример, наблюдение Эрнеста Джонса (1911) по поводу А. А. Брилла, схож по тематике, поэтому я приведу его здесь. Хотя обыкновенно Брилл строго воздерживался от спиртного, однажды он позволил другу уговорить себя и выпил немного вина. На следующее утро острая головная боль заставила его пожалеть об этой уступке. Между тем ему предстояло записать имя пациентки, которую звали Этель; и он записал ее как «Этил». Несомненно, здесь сказалось и то, что упомянутая дама несколько злоупотребляла спиртным.

10) Поскольку описка врача, который выдает рецепт, может привести к последствиям, не идущим ни в какое сравнение с обычными бытовыми ошибками, я воспользуюсь случаем и приведу целиком единственный опубликованный по сей день анализ такой врачебной описки (сообщение доктора Эдуарда Хитшманна, 1913).

«Коллега рассказывает мне, что не раз на протяжении нескольких лет он допускал ошибку, прописывая определенное лекарство пациенткам пожилого возраста. В двух случаях он прописал в десять раз больше правильной дозы и только позднее вдруг осознал это и был вынужден, вне себя от беспокойства, гадая, не причинил ли вред больным и не поставил ли себя в крайне неприятное положение, предпринимать поспешные шаги к отзыву рецепта. Этот своеобразный симптоматический акт заслуживает того, чтобы его прояснили более точным описанием отдельных случаев и подробным анализом.

Первый пример: при лечении бедной женщины преклонного возраста, страдавшей спастическими запорами[118], врач прописал свечи с белладонной, в десять раз сильнее обычных. Он вышел из амбулатории, и ошибка вдруг сделалась ему очевидной приблизительно через час, когда он уже был дома и читал газету за обедом; снедаемый тревогой, он бросился сначала в амбулаторию, чтобы узнать адрес проживания больной, а оттуда поспешил к ней домой, преодолев немалое расстояние. К его радости, женщина еще не использовала рецепт, так что он возвратился к себе в немалом облегчении. Оправдание, которое он привел сам себе в тот раз, было отчасти обоснованным: мол, болтливый заведующий амбулаторией заглядывал ему через плечо, когда он выписывал рецепт, и непрестанно отвлекал.

Второй пример: врачу пришлось прервать консультацию с кокетливой и вызывающе привлекательной пациенткой, чтобы навестить в медицинских целях пожилую старую деву. Он взял такси, так как времени было в обрез – у него было назначено тайное свидание с девушкой, в которую он был влюблен, в конкретный час недалеко от ее дома. Как и в прошлый раз, рецепт свелся к белладонне, поскольку пациентка страдала схожими симптомами, и врач снова совершил ту же ошибку, прописав дозу, в десять раз превышающую обычную. Пациентка задала вопрос, который имел значение для лечения, но никак не был связан с рассматриваемой темой; врач в нетерпении – это мое предположение, сам он все отрицал – уехал от больной, торопясь успеть на свидание. Спустя приблизительно двенадцать часов, около семи утра, он проснулся от беспокойства, сообразив, какую ошибку допустил; он отправил пациентке срочное сообщение в надежде, что лекарство еще не успели забрать из аптеки, и попросил рецепт обратно для уточнения. Выяснилось, что провизор все приготовил; тогда врач со стоической покорностью – и отчасти исполненный оптимизма, поскольку он не первый год занимался своим делом и знал, что бывает всякое, – двинулся в аптеку. Там его успокоили, поведав, что провизор по обыкновению (или же по ошибке?) приготовил лекарство в уменьшенной, правильной дозировке.

Третий пример: врач хотел прописать своей старой тетушке, сестре его матери, смесь настойки белладонны и настойки опия в безобидных дозах. Горничная немедленно отнесла рецепт в аптеку. Через очень короткое время доктору пришло на ум, что вместо слова «настойка» он написал в рецепте «экстракт», и тут позвонил провизор, желавший уточнить правильность рецепта. В свое оправдание врач рассказал, что не успел проверить рецепт – мол, тот буквально выхватили у него из рук, так что его вины в случившейся промашке почти нет.

Эти три ошибки при выписывании рецептов обнаруживают следующие поразительные сходства. Во-первых, всякий раз речь шла об одном и том же препарате; во‑вторых, дело неизменно касалось пациентки преклонных лет; в‑третьих, доза непременно оказывалась слишком велика. Краткий анализ позволил установить, что здесь должно было иметь решающее значение отношение доктора к его матери. Он вспомнил, что в одном случае – который, скорее всего, произошел до описанных выше симптоматических действий, – выписал похожий рецепт для своей матери, которая тоже была в зрелом возрасте, причем указал дозу 0,03, хотя обычно прописывали дозировку 0,02. Как он тогда сказал себе, это было необходимо для срочной помощи. Его мать приняла лекарство, и это привело к головокружению и неприятной сухости в горле. Она пожаловалась сыну и, наполовину в шутку, посетовала, что, дескать, вот плоды, когда тебя лечит твой отпрыск. Такое происходило не в первый раз: его мать, кстати, дочь врача, и ранее высказывала критические, лишь отчасти шутливые замечания насчет лекарств, которые в разное время советовал ее сын, и непременно намекала на отравление.

Насколько автор этих строк разбирается в людях, из отношений этого врача и его матери можно сделать вывод, что он инстинктивно тянется к родительнице, однако умственное восприятие матери и личное уважение к ней отнюдь не назовешь слепым преклонением. Он проживает под одной крышей с братом, на год младше себя, и со своей матерью, и многие годы ему казалось, что такое совместное проживание препятствует его эротической свободе. Мы, конечно, знаем по психоаналитическому опыту, что подобными причинами легко злоупотребить в качестве оправдания для внутренней (кровосмесительной) привязанности. Врач согласился с анализом, вполне удовлетворившись объяснением, и в шутку предположил, что слово belladonna (букв. “красивая женщина”) также могло иметь эротическое значение. Он и сам, как стало известно, в прошлом использовал этот препарат».

По моему мнению, серьезные ошибки вроде приведенных выше возникают ровно по тем же причинам, что и более безобидные, как в других примерах из настоящей главы.

11) Следующая описка, о которой сообщил Шандор Ференци, наверняка будет сочтена особенно безобидной. В ней можно усмотреть образчик уплотнения (ср. оговорку с der Apfe выше); эта точка зрения могла бы показаться верной, не выяви углубленный анализ происшествия наличие более сильного расстраивающего фактора:

«“Мне вспоминается anektode”, – записал я однажды в своем блокноте. Разумеется, я хотел написать anekdote (анекдот); на самом деле это была история о цыгане, приговоренном к смерти (tode) и попросившем в последнем желании, чтобы ему разрешили самому выбрать дерево, на котором его должны были повесить. Несмотря на усердные поиски, ему так и не удалось подыскать подходящее дерево».

12) С другой стороны, случается так, что самая невинная на вид описка может выражать опасный тайный смысл. Анонимный корреспондент сообщает:

«Письмо заканчивалось словами: “Herzlichste Grueisse an Ihre Frau Gemahlin und ihren Sohn” (“Наилучшие пожелания Вашей супруге и ее сыну”[119]. – Ред.). Уже кладя письмо в конверт, я заметил ошибку в написании и поспешил ее исправить. По дороге домой после пребывания в гостях у этой супружеской пары дама, которая меня сопровождала, заметила, что их сын поразительно похож на друга той семьи и явно на самом деле от него».

13) Одна дама прислала своей сестре сообщение с добрыми пожеланиями по случаю ее переезда в новый и просторный дом. Присутствовавший при этом друг заметил, что в письме указан неправильный адрес. Письмо было отправлено даже не в тот дом, из которого сестра дамы только что съехала, а в ее первый дом, в котором она поселилась сразу после замужества и который давно оставила. Этот друг обратил внимание дамы на промах. Она вынужденно признала его правоту и подивилась допущенной ошибке – мол, как подобное вообще пришло ей на ум? «Полагаю, – сказал друг, – вы, по-видимому, втайне мечтаете о том прекрасном большом доме, в который ныне въехала ваша сестра, а сами чувствуете себя стесненной в пространстве; и потому как бы вернули ее в ее первый дом, где было так же тесно. «Я и вправду слегка завидую сестре, – откровенно признала дама и добавила: – Жаль, что такие случаи раскрывают всю нашу мелочность!»

14) Эрнест Джонс (1911) сообщает о следующей описке со слов А. А. Брилла:

«Пациент написал доктору Бриллу о своих душевных страданиях, которые он приписывал беспокойству по поводу финансовых потрясений в связи с хлопковым кризисом: “Все из-за этой треклятой волны холодов; семян – и тех нет”. (Под “волной холодов” он подразумевал положение на финансовом рынке.) Однако забавно, что в письме вместо слова “волна” стояло слово “жена”. В глубине души пациент таил невысказанные упреки жене по поводу ее сексуальной холодности и бездетности, причем смутно – и вполне справедливо – осознавал, что вынужденное воздержание во многом объясняет его душевные муки».

15) Сообщение доктора Р. Вагнера (1911):

«Просматривая старый блокнот для лекций, я обнаружил, что допустил в спешке небольшую оплошность. Вместо “Эпитель” (эпителий?) я записал “Эдитель”. Если поставить ударение на первый слог, перед нами уменьшительная форма девичьего имени. Ретроспективный анализ тут достаточно прост. В то время, когда была сделана описка, я был очень поверхностно знаком с дамой по имени “Эдит”; лишь намного позже наши отношения стали близкими. Описка, таким образом, являлась точным указанием на прорыв бессознательного влечения, которое я испытывал в то время, хотя сам и не подозревал о том, а выбор уменьшительной формы имени одновременно отражал характер моих истинных чувств».

16) Сообщение фрау фон Хуг-Хельмут[120] (1912):

«Врач прописал пациентке Leviticowasser (левитовую воду) вместо Levicowasser[121]. Эта ошибка, повод для саркастических замечаний провизора, вполне может трактоваться как безобидная, если рассмотреть возможные мотивировки, исходящие от бессознательного, если признавать, во всяком случае, их известную правдоподобность, пусть это будет сродни субъективным догадкам человека, незнакомого близко с указанным врачом. Несмотря на привычку в чрезмерно резких выражениях бранить пациентов за далеко не рациональное питание – за привычку, так сказать, читать им нотации (die Leviten lesen), – этот врач пользовался большой популярностью, и приемная в часы консультаций бывала переполненной; посему он, конечно, хотел, чтобы пациенты после приема одевались как можно быстрее – “vite, vite” (фр. «быстро»). Если память меня не подводит, его жена была француженкой по происхождению: это подтверждает мое, казалось бы, довольно смелое предположение, что он говорил по-французски, подгоняя пациентов. Так или иначе, многим людям свойственна привычка употреблять иностранные слова для выражения таких пожеланий; скажем, мой отец торопил нас в детстве на прогулках возгласами “Avanti gioventu” (ит. “Вперед, молодежь”) или “Marchez, au pas” (фр. “Марш вперед”); а один очень пожилой врач, у которого я в детстве лечилась от болезни горла, сдерживал мои движения, слишком, на его взгляд, резкие, успокаивающими словами: “Пьяно, пьяно” (ит. “Тише”). Потому легко вообразить, что другой врач имел схожую привычку и допустил описку со словом Levicowasser».

В той же статье имеются другие примеры из юности автора – frazösisch вместо französisch («французский») и ошибка в написании имени «Карл».

17) Я должен поблагодарить господина Й. Г., который тоже сообщил о случае описки. По содержанию этот случай напоминает заведомо неудачную шутку, однако, как представляется, здесь намерение пошутить можно однозначно исключить.

«Когда я был пациентом в (легочном) санатории, то, к своему сожалению, узнал, что та же самая болезнь, которая заставила меня обратиться за лечением, была выявлена у моего близкого родственника. В письме родственнику я посоветовал ему обратиться к специалисту, известному профессору, у которого я сам лечился и авторитетом которого в медицинских вопросах был вполне удовлетворен, имея при этом все основания сетовать на его неучтивость: ведь совсем недавно этот профессор отказался выдать мне свидетельство, которое для меня было очень важным. В своем ответе на мое письмо родственник обратил мое внимание на описку, которая, поскольку я сразу осознал ее причину, немало меня позабавила. В своем письме я употребил следующую фразу: “Поэтому советую без промедления оскорбить профессора Х.”. Я, конечно, собирался написать “оценить”. Пожалуй, надо отметить, что мое знание латыни и французского исключает возможность объяснить описку неведением».

18) Пропуски на письме надлежит, естественно, воспринимать в том же свете, что и описки. Даттнер[122] (1911) сообщает о любопытном случае «исторической ошибки». В одном из разделов закона, регулирующего финансовые обязательства Австрии и Венгрии по «Компромиссу» 1867 г. между двумя странами[123], слово «фактический» исчезло из перевода на венгерский; Даттнер обоснованно предположил, что бессознательное стремление венгерских депутатов предоставить Австрии как можно меньше преимуществ сыграло здесь немаловажную роль.

У нас есть все основания считать, что частое повторение одного и того же слова на письме и при переписывании – «персеверация» – также отнюдь не случайно. Если пишущий повторяет уже написанное слово, то это может быть признаком того, что ему непросто с этим словом расстаться; он мог бы сказать больше, но не сделал этого по какой-либо причине. Упорное повторение кажется подменой выражения «я тоже». Мне приходилось иметь дело с длинными медико-юридическими «заключениями», и в них настойчивость переписчиков в особо важных отрывках бросалась в глаза. Толкование, которое мне хотелось бы дать, подразумевало бы, что, заскучав от своей обезличенности, переписчик вставлял в текст собственный голос: «Это и мой случай», «У нас все то же самое».

19) Кроме того, ничто не мешает нам рассматривать опечатки как «ошибки письма» со стороны наборщика и считать их в значительной степени мотивированными психологически. Я не ставлю себе при этом целью систематически собирать подобные ошибки, при всей их забавности и познавательности. В работе Джонса (1911), на которую я уже неоднократно ссылался, опечаткам отведен особый раздел.

Искажения в текстах телеграмм порой можно посчитать письменными ошибками со стороны телеграфиста. В летние каникулы я получил от своих издателей телеграмму, текст которой был мне непонятен. Сообщение гласило: «Vorräte erhalten, Einladung H. dringend» («Провизия получена, приглашение Х. срочно»). Разгадка началась с имени Х., упомянутого в телеграмме. Этот X. был автором книги, к которой мне предстояло написать Einleitung (предисловие). В телеграмме Einleitung превратилось в Einladung (приглашение). Тут я припомнил, что несколькими днями ранее отправил своим издателям Vorrede (введение) к другой книге; так что мне просто подтвердили получение. Исходный текст телеграммы, скорее всего, гласил: «Vorrede erhalten, Einleitung H. dringend» («Введение получено, предисловие Х. срочно»). Можно предположить, что сообщение пало жертвой проголодавшегося телеграфиста, который вдобавок связал между собой две половины фразы более тесно, чем имел в виду отправитель телеграммы. К слову, это прекрасный пример «вторичной ревизии», которую можно наблюдать в большинстве сновидений[124].

Возможность «тенденциозных опечаток» обсуждалась Гербертом Зильберером[125] (1922).

20) Время от времени другие авторы обращали внимание на опечатки, тенденциозность которых нелегко оспорить. См., например, статью Шторфера «Политический демон опечаток» (1914) и его короткую заметку (1915), которую я воспроизвожу ниже:

«Политическая опечатка обнаружена в газете “Mерц” от 25 апреля с. г. В депеше из Аргирокастро приводились слова Зографоса, лидера восставших эпиротов в Албании[126] (или, если угодно, главы независимого правительства Эпира). В частности, имелась следующая фраза: “Поверьте, самоуправляемый Эпир отвечал бы самым главным интересам князя Вида. Князь может упасть (sich stürzen, опечатка, вместо sich stützen – “положиться”) на нас”. Даже без этой роковой опечатки князь Албании, несомненно, хорошо понимает, что поддержка (Stütze) со стороны эпиротов означала бы для него крушение (Sturz)».

21) Я сам недавно читал статью в одной из венских ежедневных газет, и заголовок «Буковина под румынским правлением» следовало бы, по крайней мере, назвать преждевременным, так как в то время Румыния еще не стала нам враждебной. Из содержания статьи совершенно четко явствовало, что в заголовке должно было говориться о «русском» правлении; однако цензор, похоже, нашел эту фразу настолько очевидной, что пропустил опечатку.

Трудно не заподозрить «политическую» опечатку в следующем «буквализме»: пример из циркуляра знаменитой (бывшей Императорской и Королевской) типографии Карла Прохазки в Тешене:

«По декрету держав Антанты, устанавливающему границу по реке Ольса, не только Силезия, но и Тешен делятся надвое, и одна часть zuviel[127] Польше, а другая Чехословакии».

Теодору Фонтане[128] однажды пришлось в шутливой форме возмутиться опечаткой, которая была слишком многозначительной. 29 марта 1860 г. он написал издателю Юлиусу Шпрингеру:

«Уважаемый господин Шпрингер,

Кажется, мне не суждено дождаться исполнения моих скромных желаний. Просмотрев корректуру, образцы которой прилагаю, Вы поймете, что я имею в виду. Более того, мне прислали всего один комплект для проверки, хотя я нуждаюсь в двух – по причинам, которые уже указывал. Вдобавок моя просьба о том, чтобы первый набор мне вернули для дальнейшей доработки – с особым вниманием к английским словам и фразам – не была удовлетворена. Между тем я придаю вычитке большое значение. Например, на странице 27 корректуры сцена между Джоном Ноксом и королевой содержит слова “worauf Maria aasrief”[129]. При наличии столь вопиющей ошибки для меня было бы облегчением узнать, что ее выправили. Положение усугубляется тем, что нет и капли сомнений в том, что королева и вправду должна была называть Нокса так про себя.

Искренне Ваш,

Теодор Фонтане»

Вундт (1900) дает любопытное объяснение тому факту (который можно легко проверить), что мы, скорее, подвержены опискам, чем обмолвкам: «В процессе нормальной речи сдерживающая функция воли постоянно направлена на то, чтобы привести в соответствие поток представлений и артикуляционные движения. Но когда сопутствующие представлениям двигательные акты, их выражающие, протекают медленно в силу механических причин, как это бывает при письме, подобного рода антиципации наступают особенно легко».

Наблюдение условий, в которых случаются ошибки в чтении, дает повод к сомнению, которое я не хочу обойти молчанием, так как оно, на мой взгляд, может послужить отправной точкой для плодотворного исследования. Всякий знает, как часто при чтении вслух внимание читающего покидает текст и обращается на собственные мысли. В результате такого отклонения внимания читающий нередко вообще не в состоянии бывает сказать, что он прочел, если его прервут и зададут соответствующий вопрос. Он читает как бы автоматически, но при этом почти всегда верно. Не думаю, чтобы при этих условиях число ошибок заметно увеличивалось. Предполагаем же мы относительно целого ряда функций, что с наибольшей точностью они обыкновенно выполняются тогда, когда это происходит автоматически, то есть когда внимание работает почти бессознательно. Отсюда, по-видимому, следует, что та роль, которую играет внимание при обмолвках, описках и ошибках в чтении определяется иначе, чем полагает Вундт (не через устранение или ослабление внимания). Примеры, которые мы подвергли анализу, не дают нам права допускать количественное ослабление внимания. Мы нашли причиной, – что не совсем то же самое, – расстройство внимания посторонней мыслью, предъявляющей свои требования.

* * *

Между «описками» и «забыванием» может быть вставлен случай, когда кто-то забывает поставить подпись. Неподписанный чек то же самое, по сути, что и чек забытый. Для характеристики подобного рода забывания я приведу отрывок из романа, на который обратил мое внимание доктор Ганс Сакс.

«Очень поучительный и наглядный пример уверенной работы с механизмом ошибок среди писателей с богатым воображением, склонных вставлять симптоматические в психоаналитическом смысле акты в свои произведения, мы находим в романе Джона Голсуорси “Остров фарисеев”. Сюжет строится вокруг сомнений молодого человека из обеспеченного среднего класса; он разрывается между искренней социальной симпатией и общепринятыми взглядами его класса. В главе XXVI описывается, как он реагирует на письмо молодого бездельника, которому – под влиянием первоначального отношения к жизни – герой дважды или трижды помогал ранее. Письмо не содержит прямой просьбы о деньгах, но рисует картину великой беды и фактически выражает такую просьбу. Получатель сначала отвергает мысль расстаться с деньгами на безнадежную затею вместо того, чтобы использовать их на подлинную благотворительность. “Оказывать помощь человеку, не имеющему на то никаких прав, уделять ему частицу себя – пусть даже это выражается в дружеском кивке головой, – и все только потому, что этому человеку не повезло… какая сентиментальная глупость! Пора положить этому конец!” Но в ту минуту, когда Шелтон пробормотал эти слова, в нем шевельнулась врожденная честность. “Какое лицемерие! – подумал он. – Тебе, голубчик, просто жаль расстаться с деньгами!”[130].

После этого он написал дружеское письмо, которое заканчивалось словами:

“Посылаю Вам чек.

Искренне Ваш Ричард Шелтон”.

Тут внимание Шелтона отвлекла залетевшая в комнату ночная бабочка, которая принялась кружить около свечи; пока Шелтон ловил ее и выпускал на свободу, он успел забыть, что не вложил чека в конверт. Утром, когда он еще спал, лакей, придя чистить его платье, забрал вместе с ним и письмо. Так оно и пошло без чека.

Имеется, впрочем, и еще более тонкая мотивация потери памяти, нежели осознание эгоистичного намерения, по-видимому, совершенно естественного, то бишь стремления избежать потери денег.

В загородном поместье родителей своей будущей жены, рядом с невестой, ее семьей и гостями, Шелтон чувствовал себя одиноким; допущенная им ошибка указывает на то, что он тосковал по своему приятелю, который в силу бурного прошлого и определенных взглядов на жизнь представлял собой полную противоположность безукоризненной компании, единодушной в приверженности одному и тому же набору условностей. Действительно, тот человек, который больше не мог существовать без поддержки, прибыл через несколько дней, чтобы “получить объяснение, почему обещанный чек так и не прислали”».

Глава VII

Забывание впечатлений и намерений

Будь кто-нибудь склонен преувеличивать то, что нам известно ныне о душевной жизни, достаточно было бы указать на функцию памяти, чтобы заставить такого человека быть скромнее. Ни одна психологическая теория не преуспела пока в отчете об основополагающем явлении припоминания и забывания в его совокупности; более того, последовательный анализ фактического материала, который можно наблюдать, едва начался. Быть может, теперь забывание стало для нас более загадочным, чем припоминание, – с тех пор, как изучение сна и патологических явлений показало, что в памяти может внезапно всплыть и то, что мы считали давно позабытым.

Правда, мы установили уже несколько отправных точек, для которых ожидаем всеобщего признания. Мы предполагаем, что забывание есть самопроизвольный процесс, который можно считать протекающим на протяжении определенного времени. Мы подчеркиваем, что при забывании происходит отбор наличных впечатлений, равно как и отдельных элементов каждого впечатления или переживания. Нам известны некоторые условия сохранения в памяти и пробуждения в ней того, что без этих условий было бы забыто. Однако повседневная жизнь дает бесчисленное множество поводов осознать неполноту и неудовлетворительность нашего знания. Стоит прислушаться к мнению двоих людей, совместно воспринимавших внешние впечатления, – скажем, проделавших вместе путешествие, – которые обмениваются спустя некоторое время своими воспоминаниями. То, что у одного прочно сохранилось в памяти, другой нередко забывает, словно этого и не было; притом мы не имеем никакого основания предполагать, что данное впечатление было для первого психически более значительным, чем для второго. Ясно, что целый ряд факторов, определяющих отбор для памяти, от нас ускользает.

Желая прибавить хотя бы немногое к тому, что мы знаем об условиях забывания, я склонен подвергать психологическому анализу те случаи, когда мне самому приходится что-либо забыть. Обычно я занимаюсь лишь определенной категорией этих случаев – теми именно, которые приводят меня в изумление, так как ожидаю, что эти факты должны быть мне известны. Хочу еще заметить, что вообще я не расположен к забывчивости (по отношению к тому, что пережил, а не к тому, чему научился!) и что в юношеском возрасте я в течение некоторого короткого времени был способен даже на необыкновенные акты запоминания. В ученические годы для меня было совершенно естественным повторить наизусть прочитанную страницу книги, а незадолго до поступления в университет я был в состоянии записывать научно-популярные лекции непосредственно после их прослушивания почти дословно. В напряженном состоянии, в котором я находился перед последними медицинскими экзаменами, я, по-видимому, еще использовал остатки этой способности, ибо по некоторым предметам давал экзаменаторам как бы автоматические ответы, точно совпадавшие с текстом учебника, который был просмотрен всего единожды с величайшей поспешностью.

С тех пор способность пользоваться материалом в памяти у меня постоянно слабеет, но все же вплоть до самого последнего времени мне приходилось убеждаться в том, что с помощью искусственного приема я могу вспомнить гораздо больше, чем ожидаю от себя. Если, например, пациент у меня на консультации ссылается на то, что я уже однажды его видел, между тем как я не могу припомнить ни самого факта, ни времени, то я облегчаю себе задачу путем отгадывания: вызываю в своем воображении какое-нибудь число лет, считая с данного момента. В тех случаях, когда имеющиеся записи или точные указания пациента делают возможным проверить пришедшее мне в голову число, обнаруживается, что я редко ошибаюсь больше чем на полгода при сроках, превышающих 10 лет[131]. То же бывает, когда я встречаю малознакомого человека, которого из вежливости спрашиваю о его детях. Когда он рассказывает мне об успехах, которых те добиваются, я стараюсь вообразить себе, каков теперь возраст ребенка, проверяю затем эту цифру показаниями отца, и оказывается, что я ошибаюсь самое большее на месяц, а при более взрослых детях – на три месяца; но при этом я решительно не могу сказать, что послужило основанием вообразить именно такую цифру. Под конец я до того осмелел, что первым высказываю теперь догадку о возрасте, не рискуя при этом обидеть отца неосведомленностью насчет его ребенка. Таким образом я лишь расширяю свое сознательное припоминание, пробуждая бессознательную память, которая заведомо более богата.

Итак, далее я приведу поразительные случаи забывания, которые наблюдал по большей части на себе самом. Я различаю забывание впечатлений и забывание переживаний, то есть забывание того, что знаешь, и забывание намерений, упущение чего-либо. Забегая вперед, укажу, что результат всего этого ряда исследований один и тот же: во всех случаях в основе забывания лежит мотив отвращения.

А. Забывание впечатлений и знаний

1) Как-то летом моя жена подала мне безобидный по существу повод к сильному неудовольствию. Мы сидели за табльдотом[132] напротив одного господина из Вены, которого я знал и который, по всей вероятности, помнил меня. У меня были, однако, основания не возобновлять знакомство. Моя жена, лишь расслышавшая громкое имя этого господина, очень скоро дала понять, что прислушивается к его разговору с соседями, так как время от времени она обращалась ко мне с вопросами, из которых улавливалась нить их разговора. Это мне не нравилось и в конце концов рассердило. Несколько недель спустя я пожаловался одной родственнице на поведение жены, но при этом не мог вспомнить ни единого слова из того, что говорил этот господин. Так как вообще я довольно злопамятен и не могу забыть ни одной подробности рассердившего меня эпизода, то, очевидно, что моя амнезия в данном случае мотивировалась известным желанием щадить жену. Недавно произошел подобный же случай: я хотел в разговоре с близким знакомым посмеяться над тем, что моя жена сказала всего несколько часов тому назад, но оказалось, что мое намерение невыполнимо по той замечательной причине, что я бесследно забыл слова жены. Пришлось попросить ее напомнить их мне. Легко понять, что эту забывчивость надо рассматривать как сходную с тем расстройством суждения, которому мы подвержены, когда дело идет о близких нам людях.

2) Я взялся достать для приехавшей в Вену иногородней дамы маленькую железную шкатулку для хранения документов и денег. В тот миг, когда я предлагал свои услуги, предо мной с необычайной зрительной яркостью стояла картина одной витрины в центре города, в которой я видел такого рода шкатулки. Правда, я не мог вспомнить название улицы, но был уверен, что стоит мне пройтись по городу, как я найду лавку, потому что моя память говорила мне, что я проходил мимо нее бесчисленное множество раз. К моей досаде, мне не удалось найти витрину со шкатулками, хотя я исходил эту часть города во всех направлениях. Не остается ничего другого, думал я, как разыскать в справочной книге изготовителей шкатулок, чтобы затем, обойдя город снова, найти искомый магазин. Этого, однако, не потребовалось; среди адресов, имевшихся в справочнике, я тотчас же опознал забытый адрес магазина. Оказалось, что я и вправду бесчисленное множество раз проходил мимо его витрины, когда навещал семейство М., долгие годы проживавшее в том же доме. С тех пор как это близкое знакомство сменилось полным отчуждением, я обычно, не отдавая себе отчета в мотивах, избегал и этой местности, и этого дома. Обходя город в поисках шкатулки, я изучил все окрестные улицы и только этой одной тщательно избегал, словно на ней лежал запрет. Мотив отвращения, послуживший в данном случае виной неспособности найти нужное, здесь проявился вполне осязаемо. Но механизм забвения тут не так прост, как в предыдущем случае. Мое нерасположение относится, очевидно, не к изготовителю шкатулок, а к кому-то другому, о котором я не хочу ничего знать; с этого другого оно переносится на данное поручение и порождает забвение. Точно таким же образом в случае с Буркхардом досада на одного человека породила описку в имени другого. Если там связь между двумя фактически различными кругами мыслей возникла благодаря совпадению имен, то здесь, в примере с витриной, ту же роль могла сыграть совмещенность в пространстве, непосредственное соседство. Впрочем, в данном случае присутствовала еще и более прочная, внутренняя связь, ибо в числе причин, вызвавших разлад с жившим в этом доме семейством, известную роль сыграли деньги.

3) Контора «В. & R.» пригласила меня на дом к одному из ее служащих. По дороге меня занимала мысль о том, что в доме, где помещается контора, я уже неоднократно бывал. Мне представлялось, что вывеска этой конторы в одном из нижних этажей бросалась когда-то в глаза уже в то время, когда я должен был подняться к больному на один из верхних этажей. Однако я не мог вспомнить ни что это за дом, ни кого я там посещал. Хотя вся эта история совершенно не относилась к делу и не имела никакого значения, я все же продолжал ее обдумывать и в конце концов пришел обычным окольным путем, с помощью собирания всего, что мне приходит в голову, к тому, что этажом выше над помещением конторы «В. & R.» находился пансион Фишера, в котором мне не раз приходилось навещать пациентов. Теперь я уже вспомнил и дом, в котором помещались контора и пансион. Загадкой для меня оставалось лишь то, какой мотив оказал свое воздействие на мою память. Я не находил ничего, о чем было бы неприятно вспомнить, ни в самой конторе, ни в пансионе Фишера, ни в проживавших там пациентах. Наверное, речь шла вовсе не о чем-нибудь очень неприятном, ибо в противном случае мне вряд ли удалось бы вновь овладеть забытым с помощью одного только окольного пути, не прибегая, как в предыдущем примере, к внешним вспомогательным средствам. Наконец пришло в голову следующее: едва я двинулся в путь к новому пациенту, мне поклонился на улице какой-то господин, которого я с немалым трудом узнал. Несколько месяцев тому назад я видел этого человека в очень тяжелом, на мой взгляд, состоянии и поставил ему диагноз прогрессивного паралича; впоследствии, впрочем, мне сообщили, что он поправился, так что мой диагноз оказался неверным (если только здесь не было ремиссии, ибо тогда мой диагноз был бы все-таки верен!). От этой встречи и исходило влияние, заставившее меня забыть, в чьем соседстве находилась контора «В. & R.», и тот интерес, с которым я взялся за разгадку забытого, был перенесен сюда с этого случая спорной диагностики. Ассоциативное же соединение произошло от слабой внутренней связи, возникшей благодаря тождеству имен: выздоровевший вопреки ожиданиям был также служащим в большой конторе, обычно направлявшей ко мне больных, а врач, с которым я совместно осматривал спорного паралитика, носил то же имя Фишер, что и владелец забытого мною пансиона.

4) Запрятать куда-нибудь вещь означает, по сути, не что иное, как забыть, куда она положена. Как большинство людей, имеющих дело с рукописями и книгами, я хорошо ориентируюсь в том, что находится на моем письменном столе, и могу сразу взять искомое. То, что другим представляется беспорядком, для меня – исторически сложившийся порядок. Почему же я недавно так запрятал присланный мне книжный каталог, что его невозможно было найти? Я собирался заказать обозначенную в каталоге книгу «О языке», написанную автором, которого я люблю за остроумный и живой стиль и в котором ценю понимание психологии и познания по истории культуры. Думаю, именно поэтому я и запрятал каталог. Дело в том, что я имею обыкновение одалживать книги этого автора моим знакомым, и недавно кто-то, возвращая очередную книгу, сказал: «Стиль его напоминает мне ваш, и манера думать та же самая». Говоривший не знал, что во мне он затронул этим своим замечанием. Много лет назад, когда я еще был молод и больше нуждался в поддержке извне, мне то же самое сказал один старший коллега, которому я хвалил медицинские сочинения одного известного автора: «Совершенно ваш стиль и ваша манера». Под влиянием этого я написал автору письмо, прося о более тесном общении, но получил от него холодный ответ, которым мне было указано мое место. Быть может, за этим отпугивающим уроком скрывались и другие, усвоенные ранее, ибо запрятанного каталога я так и не нашел. Это предзнаменование удержало меня от покупки книги, хотя исчезновение каталога вовсе не было, разумеется, подлинной помехой – я помнил и название книги, и фамилию автора[133].

5) Другой случай заслуживает нашего внимания благодаря тем условиям, при которых была найдена спрятанная вещь. Один молодой человек рассказал мне следующее. Несколько лет тому назад в его семье имели место раздоры. Он находил, что его жена слишком холодна, и, охотно признавая ее превосходные качества, все же понимал, что супруги относятся друг к другу без нежности. Однажды, вернувшись с прогулки, она принесла ему книгу, которую купила, считая, что та должна его заинтересовать. Он поблагодарил ее за этот знак внимания, пообещал прочесть книгу, положил ее куда-то и уже больше не нашел. Так прошло несколько месяцев, в течение которых он периодически вспоминал о запрятанной книге и тщетно старался ее найти. Около полугода спустя заболела его мать, которая жила отдельно от них и которую он очень любил. Его жена оставила их дом, чтобы ухаживать за свекровью. Положение больной стало серьезным, и его жена получила возможность показать себя с хорошей стороны. Как-то вечером он возвращался домой в восторге от заботливости жены и преисполненный благодарности к ней. Подойдя к своему письменному столу, он открыл без определенного намерения, но с сомнамбулической уверенностью, определенный ящик и обнаружил в нем сверху давно исчезнувшую запрятанную книгу.

6) Случай припрятывания, сходный с описанным выше в последнем свойстве – а именно в той примечательной быстроте обнаружения искомого, которая проявляется, когда мотив забывания исчезает, – сообщает Штерке (1916).

Девушка испортила материал, из которого кроила воротник; поэтому позвали портниху и попросили исправить дело, если это возможно. Когда портниха прибыла и девушка отправилась за испорченным воротником, она открыла ящик, куда, по ее памяти, убрала эту вещь, но там ничего не было. Она перевернула ящик вверх дном, но так ничего и не нашла. Присев, чтобы справиться с раздражением, она спросила себя, почему вещь куда-то запропастилась и нет ли какой-то причины, по которой она на самом деле не хочет найти воротник. Она пришла к выводу, что ей стыдно перед портнихой за свое неумелое обращение с материалом. Потом она встала, направилась к другому шкафу – и сразу же отыскала тот самый воротник.

7) Следующий пример «забвения припрятанного» относится к разновидности, знакомой всякому психоаналитику. Можно отметить, что здесь пациент отыскал решение самостоятельно.

Некий больной, чье психоаналитическое лечение было прервано летними вакациями в ту пору, когда он еще сопротивлялся и чувствовал себя нездоровым, положил связку ключей на обычное место – так он подумал, – раздеваясь перед сном. Потом ему вспомнилось, что утром понадобятся кое-какие вещи – а завтра наступал последний день лечения и день выплаты гонорара; так что он полез в письменный стол, где также держал деньги. Увы, ключи куда-то запропали. Он принялся тщательно, все сильнее досадуя, обыскивать свою крохотную квартирку, но поиски были безуспешными. Осознав, что пропажа ключей является симптоматическим актом – то есть что она далеко не случайна, – пациент разбудил слугу, дабы продолжить розыск в присутствии «незаинтересованного лица». Так минул еще час, после чего тщетные поиски все-таки прекратились. На следующее утро пациент срочно заказал новые ключи. Двое приятелей, которые приехали вместе с ним в экипаже накануне, припомнили, что будто бы что-то звякнуло на мостовой, когда он вылезал. Значит, он выронил ключи из кармана на улице… Вечером слуга с торжествующим видом вручил ему пропавшую связку. Та нашлась между толстой книгой и тонкой брошюрой, сочинением одного из моих учеников, которую пациент намеревался прочитать на вакациях. Иными словами, ключи лежали там, где никому бы не взбрело в голову их искать. Для него, во всяком случае, они были словно невидимы. Подсознательная ловкость, с которой объект прячется по скрытым, но могущественным мотивам, сильно напоминает «сомнамбулическую уверенность». В данном случае мотивом, как нетрудно догадаться, была досада на перерыв в лечении и на необходимость расставаться с крупной суммой, хотя пациент еще не чувствовал себя выздоровевшим.

8) По рассказу Брилла (1912), некоего мужчину «жена подталкивала к исполнению социальной функции, к которой он сам не испытывал ни малейшего интереса… Поддавшись на уговоры жены, он начал было облачаться в выходной костюм, но тут подумал, что стоило бы побриться. После бритья он вернулся к шкафу – и обнаружил, что тот заперт. Несмотря на длительные и тщательные поиски, ключ не находился. В воскресенье вечером слесарей было не вызвать, так что выход в люди пришлось отложить. На следующее утро шкаф вскрыли, и ключ оказался внутри. Судя по всему, этот мужчина неосознанно положил ключ в шкаф и захлопнул дверцу. Он уверял меня, что никаких сознательных намерений на сей счет у него не было, но мы с ним оба знали, что ему не хотелось наносить тот визит. Посему за пропажей ключа скрывался очевидный мотив».

Эрнест Джонс (1911) замечал о себе, что за ним водится привычка терять трубку, когда он курит слишком часто и его здоровье начинает от этого страдать. Трубка обнаруживается во всех тех местах, где ей никак не положено быть и куда ее обычно не кладут.

9) Безобидный пример признания мотивировки приводит Дора Мюллер (1915).

«Фройлейн Эрна А. сказала мне за два дня до Рождества: “Представляете, вчера вечером я достала из пакета и съела кусок имбирного пряника, хотя сама собиралась предложить угощение фройлейн С., – приятельнице матери, – когда та придет пожелать мне спокойной ночи. Я не особенно хотела есть, но все равно решила полакомиться. Позднее, когда фройлейн С. пришла, я потянулась убрать пакет со стола, но его там не было; тогда я поискала в комнате и нашла пакет в шкафу. Выходит, я его спрятала, сама о том не ведая”. В анализе нет необходимости; рассказчица сама верно изложила последовательность событий. Побуждение приберечь пряник для себя, вроде бы успешно вытесненное, вернулось в качестве автоматического действия, каковое, в свою очередь, было отменено последующим сознательным актом».

10) Сакс описывает, как посредством такого же припрятывания однажды избежал необходимости трудиться: «В прошлое воскресенье я раздумывал некоторое время, стоит ли поработать или лучше прогуляться и зайти в гости; после непродолжительной борьбы я принял решение в пользу первого. Прошло около часа, и я заметил, что писчей бумаги почти не осталось. В ящике стола должна была лежать пачка бумаги, я нарочно кладу ее туда много лет, но все мои попытки найти эту пачку к успеху не привели – ее не было ни в письменном столе, ни в других местах, ни среди старых книг, ни среди писем, и так далее. В итоге мне пришлось прервать работу и выйти из дома. Вечером, по возвращении домой, я присел на диван и рассеяно уставился на книжный шкаф у противоположной стены. Мое внимание привлекла некая коробка, и я вспомнил, что давно в нее не заглядывал. Я открыл эту коробку: сверху в ней лежала в кожаной обертке пачка писчей бумаги. Лишь когда я достал ее и собирался отнести в ящик письменного стола, мне пришло на ум, что это та самая пачка, которую я тщетно проискал полдня! Здесь нужно добавить, что меня не назовешь чрезмерно скрупулезным человеком, но с бумагой я обращаюсь осторожно и храню все листки, которые еще можно использовать. Видимо, это обыкновение, подкрепленное инстинктом, и позволило мне восстановить забытое, едва мотив к забвению благополучно исчез».

Обозревая случаи припрятывания вещей, трудно вообразить, чтобы оно когда-нибудь происходило иначе, нежели под влиянием бессознательного намерения.

11) Летом 1901 г. я сказал как-то моему другу, с которым находился в тесном идейном общении по научным вопросам: «Эти проблемы невроза могут быть разрешены лишь в том случае, если мы всецело станем на почву допущения первоначальной бисексуальности индивида». В ответ я услышал: «Я говорил вам это уже два с половиной года назад во время вечерней прогулки в Бр. Тогда вы об этом и слышать не хотели». Мучительно отказываться от мыслей о собственной оригинальности. Я не мог припомнить ни разговора, ни этих слов моего друга. Очевидно, что один из нас ошибался, и в соответствии с принципом «кому выгодно» ошибаться должен был я. Действительно, за последующую неделю я вспомнил, что все было так, как хотел напомнить мне мой друг; припомнил даже, что конкретно ответил тогда: «До этого я еще не дошел, не хочу начинать обсуждение». С тех пор я сделался несколько терпимее, когда приходится где-нибудь в медицинской литературе сталкиваться с одной из тех немногих идей, которые связаны с моим именем, но само имя не упоминается.

Упреки жене; дружба, превратившаяся в свою противоположность; ошибка во врачебной диагностике; отпор со стороны людей, идущих к той же цели; заимствование идей – вряд ли может быть случайностью, что ряд примеров забывания, собранных как бы без оглядки, требует для своего разрешения углубления в столь щекотливые темы. Напротив, я полагаю, что любой другой, кто пожелает исследовать мотивы собственных случаев забывания, сможет составить подобную же таблицу неприятных явлений и событий. Склонность к забыванию неприятного имеет, как мне кажется, всеобщий характер, даже если способность к ней развита в неодинаковой степени. Не раз отрицание того или другого, встречающееся в медицинской практике, можно было бы, судя по всему, свести к забыванию[134]. Верно, что наше восприятие такого забывания мешает различать две формы поведения – разочарование и забывание как таковое – с психологической точки зрения и позволяет усматривать в обеих формах схожие мотивировки. Из всех тех многочисленных примеров отрицания неприятных воспоминаний, какие мне приходилось наблюдать у родственников больных, один сохранился в моей памяти как особенно странный. Мать рассказывала мне о детстве своего нервнобольного сына, находившегося в возрасте половой зрелости, и сообщила при этом, что он и другие ее дети, вплоть до старшего возраста, страдали по ночам недержанием мочи (обстоятельство, не лишенное значения в истории нервных заболеваний). Несколько недель спустя, когда она осведомилась о ходе лечения, я имел случай обратить ее внимание на признаки конституциональной предрасположенности молодого человека к болезни и сослался при этом на установленное анамнезом недержание мочи. К моему удивлению, она стала отрицать этот факт по отношению как к нему, так и к остальным своим детям, спросила, откуда мне это может быть известно, и узнала наконец от меня, что она сама недавно об этом рассказывала, а теперь позабыла.

Даже у здоровых, не подверженных неврозу людей можно в изобилии найти признаки того, что воспоминания о тягостных впечатлениях и представления о тягостных мыслях наталкиваются на какие-то препятствия[135]. Но оценить сполна все значение этого факта можно, лишь рассматривая психологию невротиков. Мы вынуждены относить подобного рода стихийное стремление к отпору представлениям, способным вызвать ощущение неудовольствия, стремление, с которым можно сравнить лишь мышечный рефлекс отдергивания при болезненных раздражениях, к числу главных столпов того механизма, который является носителем истерических симптомов. Неверно было бы возражать, будто, напротив, повсеместно нет возможности отделаться от тягостных воспоминаний, преследующих нас, отогнать такие тягостные аффекты, как раскаяние или угрызения совести. Мы не утверждаем, что эта склонность давать отпор везде в состоянии взять верх, что она не может в игре психических сил натолкнуться на факторы, стремящиеся по другим мотивам к обратной цели и достигающие цели вопреки этой склонности. Архитектоника душевного аппарата основывается, насколько можно догадываться, на принципе наслоения ряда инстанций, находящихся одна над другой, и возможно, что это стремление к отпору относится к низшей психической инстанции и парализуется другими, высшими. Во всяком случае, если мы можем свести к этой склонности давать отпор такие явления, как случаи забывания, приведенные в наших примерах, то одно это уже говорит о ее существовании и силе. Мы видим, что многое забывается по причинам, лежащим в нем же самом; там, где это невозможно, склонность к отпору смещает прицел и устраняет из нашей памяти хотя бы нечто иное, не столь важное, но находящееся в ассоциативной связи с тем, что, собственно, и вызвало отпор.

Изложенная выше точка зрения, которая усматривает в тягостных воспоминаниях особую склонность подвергаться мотивированному забвению, заслуживала бы применения к тем многим областям, где она в настоящее время еще не нашла себе признания, или, если нашла, то в недостаточной степени. Так, мне кажется, что она все еще недостаточно подчеркивается при оценке показаний свидетелей на суде, причем приведению свидетеля к присяге явно приписывается чересчур большое очищающее влияние на игру психических сил. Общепризнано, что при изучении традиций и исторических сказаний из жизни народов приходится считаться с подобным мотивом, стремящимся вытравить воспоминание обо всем том, что тягостно для национального чувства. Быть может, при более тщательном наблюдении была бы установлена полная аналогия между тем, как складываются народные традиции, и тем, как образуются воспоминания детства у отдельного индивидуума. Великий Дарвин вывел «золотое правило» для научных работников, опираясь на свое прозрение относительно роли неудовольствия в забывании[136].

Совершенно так же, как при забывании имен, ошибочное припоминание может наблюдаться и при забывании впечатлений. В тех случаях, когда принимается на веру, оно носит название парамнезии. Патологические случаи обмана памяти (при паранойе он играет даже роль основополагающего фактора в образовании бредовых состояний) породили обширную литературу, в которой я, однако, нигде не нахожу указаний на мотивировку этого явления. Эта тема относится к психологии неврозов, а потому она выходит за пределы рассмотрения в данной работе. Зато я приведу случившийся со мной самим своеобразный пример парамнезии, на котором можно с достаточной ясностью увидеть, как это явление мотивируется бессознательным вытесненным материалом и как оно сочетается с этим последним.

В то время, когда писал последние главы моей книги о толковании сновидений, я жил за городом, не имея доступа к библиотекам и справочным изданиям, и был вынужден, в расчете на позднейшее исправление, вносить в рукопись всякого рода указания и цитаты по памяти. В главе о снах наяву мне вспоминалась чудесная фигура бедного бухгалтера из романа «Набоб» Альфонса Доде, в лице которого автор, по-видимому, воплощал собственные мечтания. Мне казалось, что я отчетливо помню одну из тех фантазий, какие вынашивал этот человек (я назвал его мсье Жоселен), гуляя по улицам Парижа, и начал ее воспроизводить по памяти: как мсье Жоселен смело бросается на улице навстречу понесшей лошади и ее останавливает; как дверцы экипажа отворяются, выходит высокопоставленная особа, жмет мсье Жоселену руку и говорит: «Вы мой спаситель, я обязана вам жизнью. Что я могу для вас сделать?»

Я утешал себя мыслью, что ту или иную неточность в передаче этой фантазии нетрудно будет исправить дома, имея книгу под рукой. Но когда я наконец перелистал «Набоба» с тем, чтобы выправить уже готовое к печати место моей рукописи, то, к величайшему своему стыду и смущению, не нашел там ничего похожего на такого рода мечты мсье Жоселена, да и звали бедного бухгалтера совершенно иначе – мсье Жуайе. Эта вторая ошибка дала мне ключ к выяснению причин парамнезии. Итак, joyeuse – это женский род от французского слова joyeux (радостный). Именно так я должен был бы перевести на французский язык свою фамилию «Фрейд». Откуда, стало быть, могла взяться фантазия, которую я смутно вспомнил и приписал Доде? Это могло быть лишь мое же произведение, сон наяву, который мне привиделся, но не дошел до моего сознания; или же дошел когда-то, но затем был основательно позабыт. Может быть, я видел его в Париже, где не раз бродил по улицам, одинокий, полный стремлений, нуждаясь в помощнике и покровителе, пока меня не принял в свой круг доктор Шарко, в доме которого я затем неоднократно видел автора «Набоба».

Другой случай парамнезии[137], который удалось удовлетворительно объяснить, напоминает так называемое ложное узнавание, о чем я подробнее скажу ниже (в последней главе). Я рассказал одному из моих пациентов – честолюбивому и очень способному человеку, – что некий молодой студент, недавно примкнувший к кругу моих последователей, написал интересную работу «Der Künstler: Versuch einen Se– xual-Psychologie» («Художник. Опыт сексуальной психологии»[138]). Когда эта работа через год с четвертью вышла из печати, мой пациент заявил, что точно помнит – мол, еще до моего первого сообщения (месяцем или полугодом ранее) он видел где-то, кажется, в витрине книжного магазина, объявление об этой книге. Причем он утверждал, что автор изменил название, что первоначально в книге стояло «Ansätze» («Подходы»), а не «Versuch». Тщательные справки у автора и сравнение дат показало, что мой пациент хочет вспомнить нечто невозможное. Об этой книге заранее нигде не объявлялось, и уж, конечно, не за год с лишним до ее публикации. Я оставил этот обман памяти без истолкования, но затем мой пациент совершил ту же ошибку вторично. Он заявил, что видел недавно в окне книжного магазина книгу об агорафобии, хотел ее приобрести и разыскивал ее с этой целью во всех каталогах. Мне удалось тогда объяснить, почему его старания должны были остаться тщетными. Работа об агорафобии существовала лишь в его фантазии, как бессознательное намерение, и подлежала написанию им самим. Его честолюбие, будившее в нем желание поступить подобно тому молодому человеку, то есть подобной же научной работой открыть себе доступ в среду моих последователей, породило и первый, и второй обман памяти. Он сам потом вспомнил, что объявление книжного магазина, которое дало ему повод к ошибке, относилось к сочинению под названием «Genesis. Das Gesetz der Zeugung» («Генезис. Закон размножения»). Впрочем, именно я нес ответственность за изменение названия первой работы, так как мне самому удалось вспомнить, что я допустил эту неточность в передаче (Versuch вместо Ansätze).

Б. Забывание намерений

Никакая другая группа явлений не пригодна в такой мере для доказательства нашего положения о том, что слабость внимания сама по себе не способна объяснить ошибки, как забывание намерений. Намерение – это побуждение к действию, уже встретившее одобрение, но выполнение действия откладывается до наступления благоприятной возможности. Конечно, в течение этого промежутка времени может произойти такого рода изменение в мотивах, что намерение вовсе не будет выполнено. Но оно не забывается, а пересматривается и отменяется. То забывание намерений, которому мы подвергаемся изо дня в день во всевозможных ситуациях, обыкновенно не принято объяснять тем, что в соотношении мотивов появилось нечто новое; мы либо оставляем его просто без объяснения, либо стараемся объяснить психологически, допуская, что ко времени выполнения уже не оказалось потребного для действия внимания, которое, однако, было необходимым условием для того, чтобы само намерение могло возникнуть, и которое, стало быть, в то время имелось в достаточной для совершения этого действия степени. Наблюдение над нашим нормальным отношением к намерениям заставляет отвергать это объяснение как необоснованное. Если я утром принимаю решение, которое должно быть выполнено вечером, то возможно, что в течение дня мне несколько раз напомнят о нем; но возможно также, что в течение дня оно вообще не дойдет больше до моего сознания. Когда приближается миг выполнения, оно само вдруг приходит мне в голову и заставляет меня сделать нужные приготовления для того, чтобы исполнить задуманное. Если я, отправляясь гулять, беру с собой письмо, которое нужно отправить, то мне, как нормальному человеку, избавленному от невроза, нет никакой надобности держать конверт всю дорогу в руке и высматривать почтовый ящик, в который бы его можно было опустить; я кладу письмо в карман, иду своей дорогой и рассчитываю на то, что один из ближайших почтовых ящиков привлечет мое внимание и побудит меня опустить руку в карман и вынуть письмо. Нормальное поведение человека, принявшего известное решение, вполне совпадает с тем, как держат себя люди, которым под гипнозом было сделано так называемое «постгипнотическое долгосрочное внушение»[139]. Обычно это явление описывается следующим образом: внушенное намерение дремлет в человеке, пока не наступают условия для его выполнения. Тогда оно просыпается и заставляет действовать.

В двух жизненных ситуациях даже профан отдает себе отчет в том, что забывание намерений никак не может расцениваться как явление элементарное, не поддающееся дальнейшему разложению, и что оно дает право умозаключить о наличии непризнанных мотивов. Я имею в виду любовные отношения и военную дисциплину. Любовник, опоздавший на свидание, тщетно будет искать оправдания перед своей дамой в том, что он, к сожалению, совершенно забыл о встрече. Она ему непременно ответит: «Год тому назад ты бы не забыл. Ты меня больше не любишь». Прибегни он даже к приведенному выше психологическому объяснению и пожелай оправдаться множеством дел, он достиг бы лишь того, что его дама, выказав проницательность, достойную врача при психоанализе, возразила бы: «Как странно, что подобного рода деловые препятствия не случались раньше». Конечно, дама тоже не подвергала бы сомнению саму возможность фактического забывания; она полагала бы только, и не без основания, что из ненамеренного забвения можно сделать тот же вывод об известном нежелании, как и из сознательного уклонения.

Подобно этому, и на военной службе различие между упущением по забывчивости и упущением намеренным принципиально игнорируется – и не без оснований. Солдату нельзя забывать ничего из того, что требует от него служба. Если же он все-таки забывает, вопреки тому, что требование ему известно, то это происходит потому, что мотивам, побуждающим к выполнению военного приказа, противопоставляются другие – противоположные. Вольноопределяющийся[140], который при рапорте захотел бы оправдаться тем, что позабыл почистить пуговицы, может быть уверен в наказании. Но это наказание ничтожно в сравнении с тем, какому он подвергся бы, если бы признался себе самому и своему начальнику в мотиве своего упущения: «Эта проклятая рутина мне вообще противна». Ради сокращения наказания, по соображениям как бы экономического свойства, он пользуется забвением как отговоркой, или же оно приходит в качестве компромисса.

Служение женщине, как и военная служба, требует, чтобы ничто, относящееся к ним, не забывалось, и дает тем самым повод считать, что забвение допустимо при неважных обстоятельствах; если подразумевается что-то важное, забвение показывает, что к этому важному относятся легко, то есть не признают его ценности[141]. Взгляд, принимающий во внимание психическую оценку, не может отрицаться. Ни один человек не забудет выполнить действия, которые представляются важными ему самому, не навлекая на себя подозрений в душевном расстройстве. Наше исследование может поэтому распространяться лишь на забывание более или менее второстепенных намерений. Никакое намерение, кстати, не может считаться совершенно безразличным, ибо тогда оно, наверное, не возникло бы вовсе.

Как и при рассмотрении выше функциональных расстройств, я собрал здесь и попытался объяснить случаи забывания намерений, которые наблюдал на себе самом. Я нашел при этом, как общее правило, что они сводятся к вторжению неизвестных и непризнанных мотивов, или, если можно так выразиться, к встречной воле. В целом ряде подобных случаев я находился в положении, сходном с военной службой, испытывал принуждение, против которого еще не перестал сопротивляться, и выступал против него своей забывчивостью. К этому надо добавить, что я особенно легко забываю, когда нужно поздравить кого-нибудь с днем рождения, юбилеем, свадьбой, повышением. Я постоянно собираюсь это сделать и каждый раз все больше убеждаюсь в том, что это мне не удается. Теперь я уже решился отказаться от этого и воздать должное мотивам, которые этому противятся. Однажды я заранее сказал одному другу, просившему меня отправить также и от его имени к известному сроку поздравительную телеграмму, что я забуду об обеих телеграммах; неудивительно, что пророчество оправдалось. В силу мучительных переживаний, которые мне пришлось испытать в этой связи, я неспособен выражать свое участие, когда приходится это делать по необходимости в чрезмерной форме, ибо употребить выражение, в самом деле отвечающее той небольшой степени участия, какая мне доступна, попросту непозволительно. С тех пор как я убедился в том, что не раз принимал мнимые симпатии других людей за истинные чувства, меня возмущают эти условные выражения сочувствия, хотя, с другой стороны, я признаю их социальную пользу. Соболезнование по случаю смерти изъято у меня из этого двойственного состояния; раз решившись выразить его, я уже не забываю это сделать. Там, где побуждение не имеет отношения к общественному долгу, оно никогда не подвергается забвению.

В письме из лагеря для военнопленных лейтенант Т. сообщает о случае такого рода забвения, когда намерение сначала вытеснялось, но затем прорвалось в форме встречной воли и привело к малоприятному исходу.

«Самого старшего по званию офицера в лагере для военнопленных оскорбил один из товарищей по несчастью. Чтобы избежать дальнейшего накаления страстей, этот старший офицер решил воспользоваться единственным доступным ему способом воздействия и попросить перевести обидчика в другой лагерь. Но затем, по совету нескольких друзей и вопреки собственному тайному желанию, изменил мнение и потребовал немедленного удовлетворения, пусть это и подразумевало печальные последствия. Тем же утром он как старший по званию созвал всех офицеров на построение под присмотром лагерной охраны. С товарищами по плену он был знаком уже давно и никогда ранее не выказывал провалов в памяти. На перекличке он забыл фамилию своего обидчика; всем остальным позволили разойтись, а этому последнему пришлось остаться, пока выясняли, кто он такой, хотя его фамилия присутствовала в середине списка заключенных. Одна часть офицеров посчитала случившееся преднамеренным оскорблением, тогда как другая усматривала здесь несчастливое стечение обстоятельств. Впрочем, позднее, ознакомившись с “Психопатологией обыденной жизни” Фрейда, главный участник эпизода сумел составить правильную картину произошедшего».

Столкновением условного долга с внутренней оценкой, в которой сам себе не признаешься, объясняются также и случаи, когда забываешь совершить действия, обещанные кому-либо другому в его интересах. Здесь постоянно случается так, что лишь обещающий верит в смягчающую вину забывчивость, в то время как просящий, несомненно, дает себе правильный ответ: «Он не заинтересован в этом, иначе не позабыл бы». Есть люди, которых вообще считают забывчивыми и потому прощают, как близоруких, если те не кланяются на улице[142]. Такие люди забывают все свои мелкие обещания, не выполняют данных им поручений, оказываются ненадежными в мелочах и требуют, чтобы за эти мелкие прегрешения на них не обижались, не усматривали тут черт характера, но сводили все к органическим недостаткам[143]. Я сам не принадлежу к числу этих людей и не имел случая проанализировать поступки кого-либо из них, чтобы в выборе объектов забвения найти верную мотивировку; но по аналогии невольно напрашивается предположение, что тут мотивом, использующим конституциональный фактор для своих целей, выступает необычно большая доля пренебрежения к другим людям[144].

В других случаях мотивы забвения обнаруживаются не так легко, но, будучи найденными, они возбуждают немалое удивление. Так, я замечал в прежние годы, что при большом количестве визитов к больным если и забываю о каком-нибудь визите, то лишь о бесплатном пациенте или посещении коллеги. Испытывая понятный стыд, я приучил себя отмечать себе еще утром предстоящие в течение дня визиты. Не знаю, пришли ли другие врачи тем же путем к этому же обыкновению. Но начинаешь понимать, что заставляет так называемого неврастеника отмечать у себя на пресловутых «шпаргалках» все то, что он собирается сообщить врачу. Чаще всего слышишь, что он не питает доверия к репродуцирующей способности своей памяти. Конечно, это верно, но дело происходит обыкновенно следующим образом. Больной чрезвычайно обстоятельно излагает свои жалобы и вопросы; окончив, делает минутную паузу, затем вынимает записку и говорит, извиняясь, что записал себе здесь кое-что, так как все забывает. Обычно он не находит в записке ничего нового. Он повторяет каждый пункт и отвечает на него сам, что об этом уже сказано. По-видимому, своей запиской он лишь показывает один из симптомов, то обстоятельство, что его намерения часто расстраиваются в силу вторжения неясных мотивов.

Далее остановлюсь на недугах, которые затрагивают большинство здоровых среди знакомых мне людей, а также меня самого. Признаю, что я сам, особенно в прежние годы, очень легко и на очень долгий срок забывал возвращать одолженные книги, которые хранил долгое время, или (что случалось с особенной легкостью) из-за забывчивости откладывал оплату счетов. Недавно я ушел как-то утром из табачной лавки, в которой приобрел дневной запас сигар, не расплатившись. Это было совершенно невинное упущение, потому что меня там знают, и я мог поэтому ожидать, что на следующий день мне напомнят о долге. Но это небольшое упущение, эта попытка наделать долгов, наверное, не лишена связи с размышлениями о моем бюджете, которые занимали меня в продолжение предыдущего дня. Вообще, что касается таких тем, как деньги и собственность, то даже у так называемых порядочных людей можно легко обнаружить следы некоторого двойственного отношения к ним. Та примитивная жадность, с какой грудной младенец стремится овладеть всеми объектами (чтобы сунуть их в рот), лишь отчасти преодолена культурой и воспитанием[145].

Боюсь, что со всеми этими примерами мое изложение превращается в банальность. Но я только могу радоваться, если наталкиваюсь на то, что всем известно и что все одинаковым образом понимают, ибо мое намерение в том и заключается, чтобы собирать повседневные явления и научно их использовать. Не могу понять, почему той мудрости, которая сложилась на почве обыденного жизненного опыта, должен быть закрыт доступ в круг приобретений науки. Сущностное отличие научной работы проистекает не из особой природы объектов изучения, а из более строгого метода установления фактов и стремления к выявлению всеобъемлющей связи.

По отношению к намерениям, имеющим некоторое значение, мы в целом установили, что они забываются тогда, когда против них восстают неясные мотивы. По отношению к намерениям меньшей важности обнаруживается другой механизм забывания: встречная воля переносится на данное намерение с чего-либо другого в силу того, что между этим другим и содержанием данного намерения возникла какая-либо внешняя ассоциация. Сюда относится следующий пример. Я люблю хорошую промокательную бумагу и собираюсь сегодня после обеда, идя в центр города, закупить себе новый запас. Однако в течение четырех дней подряд я об этом забываю, пока не задаю себе вопроса о причине забывания. Нахожу ее без труда, вспомнив, что если на письме обозначаю промокательную бумагу словом Löschpapier, то говорю обыкновенно Fließpapier. Fließ же – фамилия одного из моих друзей в Берлине, подавшего мне в эти дни повод к мучительным мыслям и заботам[146]. Отделаться от этих мыслей я не могу, но склонность к отпору проявляется, переносясь вследствие созвучия слов на безразличное и потому менее устойчивое намерение.

В следующем случае проволочки непосредственная встречная воля совпадает с более определенной мотивировкой. Я написал для издания «Пограничные вопросы нервной и душевной деятельности» небольшую статью о сне, резюмирующую мое «Толкование сновидений». Господин Бергман (издатель) выслал мне из Висбадена корректуру и просил ее просмотреть немедленно, так как хотел издать этот выпуск еще до Рождества. В ту же ночь я выправил корректуру и положил ее на письменный стол, чтобы взять с собой утром. Однако утром я забыл о ней и вспомнил лишь после обеда при виде бандероли, лежащей на моем столе. Точно так же я забыл о корректуре и после обеда, вечером и на следующее утро. Наконец я взял себя в руки и на следующий день после обеда опустил корректуру в почтовый ящик, недоумевая, каково могло бы быть основание этой проволочки. Очевидно было, что я не хочу ее отправлять, но почему, сказать не могу. Во время этой же прогулки я заглянул к своему венскому издателю, который выпустил ранее мое «Толкование сновидений», сделал у него заказ и вдруг, как бы под влиянием какой-то внезапной мысли, сказал: «Вы знаете, я написал новую работу о снах». – «О, я просил бы вас тогда…» – «Успокойтесь, это лишь небольшая статья для подборки Левенфельда и Куреллы». Он все-таки выразил недовольство, обеспокоился, что эта статья повредит сбыту книги. Я возражал ему и в конце концов спросил: «Если бы я обратился к вам раньше, вы бы запретили мне публиковать эту статью?» – «Нет, ни в коем случае». Я и сам думал, что имел полное право так поступить и не сделал ничего такого, что не было бы принято; но мне представляется бесспорным, что сомнение, подобное тому, какое высказал мой издатель, было мотивом, побудившим оттягивать отправку корректуры. Сомнение это было вызвано другим, более ранним случаем, когда у меня были неприятности еще с одним издателем из-за того, что я по необходимости перенес несколько страниц из моей работы о церебральном параличе у детей, появившейся в другом издательстве, в статью, написанную на ту же тему для справочной книги Нотнагеля[147]. Но и тогда упреки были несправедливы; в тот раз я вполне лояльно известил о своем намерении первого издателя. Восстанавливая далее свои воспоминания, я припомнил еще случай, когда при переводе с французского действительно нарушил права автора. Я снабдил перевод примечаниями, не испросив на то согласия автора, и спустя несколько лет имел случай убедиться, что автор был недоволен этим самоуправством[148].

Есть поговорка, выражающая расхожую истину, что забывание чего-нибудь никогда не бывает случайным: «Если забываешь что-то однажды, то забудешь снова».

В самом деле, порой не удается избавиться от впечатления, что все, подлежащее изложению по поводу забывания и прочих погрешностей поведения, знакомо и очевидно для всякого человека. Поистине удивительно, что приходится при этом объяснять сознанию явления, столь, казалось бы, хорошо известные. Как часто доводится слышать: «Не просите меня это сделать, я все забуду!» Нет никакой мистики, по-моему, в том, что в итоге такого рода пророчество благополучно исполняется. Человек, мыслящий подобными категориями, ощущает намерение не выполнять просьбу, но отказывается признаться в этом себе самому.

Свет на забывание намерений проливается также и благодаря явлению, которое можно было бы назвать «ложными намерениями». Однажды я обещал молодому автору дать отзыв о его небольшой работе, но в силу внутреннего противодействия, о котором догадывался, все откладывал, пока наконец, уступая его настояниям, не обещал, что сделаю это в тот же вечер. Я и вправду имел вполне серьезное намерение так поступить, но совсем забыл о том, что на тот же вечер было назначено составление другого, неотложного отзыва. Я понял благодаря этому, что мое намерение было ложным, перестал бороться с испытываемым мною противодействием и отказал автору.

Глава VIII

Действия, совершаемые по ошибке

Заимствую еще одно место из работы Мерингера и Майера: «Обмолвки не являются чем-либо уникальным в своем роде. Они соответствуют погрешностям, часто наблюдаемым и при других функциях человека, – тем, что довольно безосновательно обозначаются словом “забывчивость”».

Этим я хочу сказать, что отнюдь не первым заподозрил смысл и преднамеренность в мелких функциональных расстройствах повседневной жизни здоровых людей[149].

Если погрешности речи, каковые очевидно относятся к моторным актам, можно объяснять подобным образом, отсюда рукой подать до распространения сходных ожиданий на прочие моторные функции. Я различаю здесь две группы явлений. Все те случаи, где наиболее существенным признаком выступает ошибочный результат (уклонение от намерения), я обозначаю как ошибочные действия. Другие же, в которых, скорее, весь образ действий кажется несоответствующим, я называю симптоматическими случайными действиями. Указанное разделение не может быть проведено с полной строгостью; мы вообще вынуждены признать, что все деления, которые проводятся в настоящей работе, имеют лишь описательную ценность и противоречат внутреннему единству наблюдаемых явлений.

Ясно, что в психологическом понимании ошибочных действий мы не достигнем успеха, если отнесем их в общую категорию атаксии[150], конкретно – церебральной атаксии. Будет лучше свести отдельные случаи к определяющим их условиям. Я обращусь опять к примерам из личного опыта, пусть таковых у меня найдется немного.

* * *

а) В прежние годы, когда я посещал больных на дому чаще, чем теперь, нередко случалось, что, придя к двери, в которую мне следовало постучать или позвонить, я доставал из кармана ключ от моей собственной квартиры с тем, чтобы опять спрятать его в некотором смятении чувств. Сопоставляя, у каких больных это бывало со мной, я должен признать, что данное ошибочное действие, – вынуть ключ вместо того, чтобы позвонить – было своего рода известной похвалой тому дому, где подобное случалось. Оно как бы подсказывало мне, что «тут я как дома», ибо происходило лишь там, где я испытывал приязнь к больному. Ведь в дверь моей собственной квартиры я, конечно, никогда не звоню.

Ошибочное действие было, следовательно, символическим выражением мысли, не предназначавшейся, по сути, к тому, чтобы быть всерьез и сознательно допущенной; специалист по нервным расстройствам прекрасно знает, что пациент привязывается к нему лишь на то время, пока ожидает от него чего-нибудь, и что он сам позволяет себе испытывать чрезмерно живой интерес к пациенту лишь ради оказания психической помощи.

Многочисленные примеры самонаблюдения других людей показывают, что поиски ключей вовсе не являлись какой-то моей уникальной особенностью.

Мэдер[151] (1906) описывает случай, едва ли не в точности совпадающий с моим собственным опытом: «Il est arrive a chacun de sortir son trousseau, en arrivant a la porte d’un ami particulierement cher, de se surprendre pour ainsi dire, en train d’ouvrir avec sa cle comme chez soi. C’est un retard, puisqu’il faut sonner malgre tout, mais c’est une preuve qu’on se sent – ou qu’on voudrait se sentir – comme chez soi, aupres de cet ami» («Всякому знакома ситуация, когда, подходя к дверям дома близкого человека, ты машинально пытаешься открыть дверь своим ключом, будто пришел к себе домой. Происходит заминка, после чего ты звонишь в дверь, но это явный признак того, что человек чувствует или хотел бы чувствовать себя здесь как дома»).

Джонс (1911) пишет: «Поиски ключей служат показательным примером такого рода, и тут можно привести сразу два примера. Если меня в ходе какой-то важной работы дома отвлекает необходимость отправиться в клинику ради некоего мелкого дела, я почти наверняка попытаюсь открыть дверь лаборатории домашними ключами, пусть даже эти две связки совершенно непохожи. Ошибка подсознательно дает понять, где именно я предпочел бы находиться.

Несколько лет назад мне довелось трудиться в некоем учреждении, входную дверь которого держали закрытой, так что приходилось звонить, чтобы тебя впустили. Несколько раз я замечал за собой, что пытаюсь открыть эту дверь своими домашними ключами. У всех прочих, с кем я тогда вместе работал, имелись собственные ключи, чтобы не нужно было дожидаться, пока дверь отопрут. Следовательно, мои ошибки выражали желание обрести сходное с ними положение и стать в этом учреждении своим».

Доктор Ганс Сакс делится аналогичным опытом: «Я всегда ношу с собой два ключа – один от двери конторы, другой от квартиры. Их не так-то просто перепутать, поскольку конторский ключ как минимум втрое больше домашнего. Более того, первый я обычно кладу в карман брюк, тогда как второй ношу в кармане пиджака. Тем не менее нередко случалось так, что перед дверью я доставал не тот ключ. Решив провести статистический эксперимент, я стал отмечать, что хотя бы единожды в день стою перед той и другой дверью приблизительно в одинаковом эмоциональном состоянии, так что ошибку в выборе ключа следовало приписать какой-то закономерности. Она явно была обусловлена неким психическим признаком. Наблюдения в конце концов показали, что я исправно доставал ключ от квартиры у двери конторы, тогда как обратное произошло всего однажды – в тот день я вернулся уставшим и знал вдобавок, что меня будет поджидать гость. Я попытался открыть дверь квартиры конторским ключом, но тот, будучи слишком большим, естественно, не подошел».

* * *

б) В одном доме, в котором я шесть лет кряду дважды в день в определенное время стоял у дверей второго этажа, ожидая, пока мне отворят, всего два раза случилось за этот долгий срок (с небольшим перерывом) подняться этажом выше, «забраться чересчур высоко». В первый раз я был под влиянием честолюбивого «сна наяву», грезил о том, что «подымаюсь все выше и выше». Я не услышал даже, как отворилась нужная дверь, когда уже ступил на первые ступеньки третьего этажа. В другой раз я прошел слишком далеко, тоже «погруженный в мысли»; когда спохватился, вернулся назад и попытался ухватить владевшую мной фантазию, то нашел, что сердился по поводу воображаемой критики моих сочинений, в которой мне делался упрек, что я постоянно «иду чересчур далеко». Этот упрек мог у меня связаться с не особенно почтительным выражением «возноситься чрезмерно высоко».

в) На моем столе долгие годы лежат рядом перкуссионный молоток[152] и камертон. Однажды по окончании приемного часа я торопился уйти, желая поспеть на нужный пригородный поезд, и положил в карман сюртука камертон вместо молотка; лишь благодаря тому, что он оттягивал мне карман, я заметил свою ошибку. Кто не привык задумываться над такими мелочами, наверняка объяснит и оправдает эту ошибку спешкой. Однако я предпочел спросить себя, почему я все-таки взял камертон вместо молотка. Спешка ведь могла точно так же заставить взять нужный предмет, чтобы не тратить время на обмен.

Кто последним держал в руках камертон – вот вопрос, который пришел мне на ум. Я вспомнил, что это был ребенок-идиот, у которого я исследовал степень внимания к чувственным ощущениям и которого камертон в такой мере привлек к себе, что мне лишь с некоторым трудом удалось отнять инструмент. Неужели это должно означать, что я тоже идиот? Похоже, да, поскольку первой ассоциацией со словом Hammer (молоток) было у меня древнееврейское chamer («осел»).

Но почему я себя бранил? Здесь нужно вникнуть в ситуацию. Я спешил на консультацию в местность, доступную по Западной железнодорожной ветке, к больному, который, согласно сообщенному мне письменно анамнезу, несколько месяцев назад упал с балкона и с тех пор не мог ходить. Врач, приглашавший меня, писал, что затрудняется определить, имело место повреждение спинного мозга или травматический невроз – истерия. Это мне и предстояло решить. Стало быть, уместным было напоминание себе о необходимости соблюдать особую осторожность в этом тонком дифференциальном диагнозе. Мои коллеги и без того думали, что мы слишком легкомысленно диагностируем истерию, когда на самом деле налицо нечто более серьезное. Но я все еще не видел достаточных оснований для брани! Надо еще добавить, что на той же самой крохотной железнодорожной станции я видел несколько лет назад молодого человека, который со времени одного сильного переживания не мог ходить как следует. Я нашел у него тогда истерию, подверг психическому лечению, и тогда оказалось, что мой диагноз не был ошибочен, но не был и верен. Целый ряд симптомов у больного носил характер истерических, и по мере лечения они действительно быстро исчезали. Но за ними обнаружился остаток, не поддавшийся терапии и оказавшийся множественным склерозом. Врачи, наблюдавшие больного после меня, без труда заметили органическое поражение; я же вряд ли мог бы иначе действовать и составить иное впечатление, но у меня все же осталось ощущение тягостной ошибки: я обещал вылечить больного, и, увы, не смог сдержать это обещание.

Таким образом, ошибочное движение, которым я схватился за камертон вместо молотка, могло быть переведено так: «Идиот, осел ты этакий, возьми себя в руки на сей раз и не поставь опять диагноз истерии, если речь идет о неизлечимой болезни, как уже случилось прежде в той же местности с тем несчастным молодым человеком!» К счастью для этого маленького анализа (даже пускай к несчастью для моего настроения), новый пациент, страдавший тяжелым спастическим параличом, был у меня на приеме всего несколькими днями раньше, на следующий день после ребенка-идиота.

Нетрудно заметить, что на этот раз в ошибочном действии дал о себе знать голос самокритики. Для подобных упреков самому себе ошибочные действия особенно пригодны. Ошибка, совершенная мной, отражала ошибку, допущенную ранее в другом месте.

г) Разумеется, действия, совершаемые по ошибке, могут служить также и целому ряду других смутных намерений. Вот первый пример. Мне очень редко случается разбить что-нибудь. Я не особенно ловок, но в силу анатомической целостности моего опорно-двигательного аппарата у меня, очевидно, нет оснований к совершению таких неловких движений, которые привели бы к нежелательным результатам. Так что я не могу припомнить в своем доме ни одного предмета, который бы я разбил. В моем рабочем кабинете тесно, и мне зачастую приходилось в самых неудобных положениях перебирать античные вещи из глины и камня, которых у меня имеется маленькая коллекция, так что гости нередко выражали вслух опасение, как бы я не уронил и не разбил что-нибудь. Однако этого никогда не случалось. Почему же я однажды все-таки сбросил на пол и разбил мраморную крышку моей рабочей чернильницы?

Мой письменный прибор состоит из мраморной подставки с углублением, в которое вставляется стеклянная чернильница; на чернильнице – крышка с шишечкой, тоже из мрамора. За письменным прибором расставлены бронзовые статуэтки и терракотовые фигурки. Усаживаясь за стол, я сделал примечательно неловкое движение рукой, в которой держал перо, по направлению от себя, и сбросил на пол уже лежавшую на столе крышку.

Объяснение найти нетрудно. Несколькими часами ранее в кабинете была моя сестра, зашедшая посмотреть некоторые вновь приобретенные фигурки. Она нашла их очень красивыми и сказала: «Теперь твой письменный стол и вправду привлекателен, вот только письменный прибор не подходит к нему. Тебе нужен другой, более красивый». Я вышел проводить сестру и вернулся домой через несколько часов. Тогда я, по-видимому, и произвел экзекуцию над осужденным прибором. Заключил ли я из слов сестры, что она решила к ближайшему празднику подарить мне более красивый прибор, и разбил ли некрасивый старый, чтобы заставить ее исполнить намерение, на которое она намекнула? Если так, то движение, которым я швырнул крышку, было лишь мнимо неловким; на самом деле оно было в высшей степени рассчитанным и направленным, поскольку я сумел обойти и пощадить все прочие ценные объекты поблизости.

В самом деле, полагаю, именно так следует оценивать целый ряд якобы случайных неловких движений. Верно, что они несут на себе печать насилия, чего-то вроде спастической атаксии, но еще в них обнаруживается известное намерение, благодаря чему они достигают цели с уверенностью, которой не всегда могут похвастаться заведомо произвольные движения. Обе эти отличительные черты – печать насилия и целенаправленность – указанные движения разделяют с моторными проявлениями истерического невроза, а отчасти также и с моторными актами сомнамбулизма, что указывает, надо думать, в обоих случаях на одну и ту же неизвестную модификацию нервно-психического процесса.

Следующий случай из сообщения фрау Лу Андреас-Саломе[153] может служить убедительным доказательством того, насколько упорно неловкие якобы движения стремятся к своей цели, далекой от случайной.

«Как раз когда молоко стало исчезать и подорожало, я стала замечать, что, к моему неизбывному ужасу и досаде, я неизменно позволяю ему выкипеть. Все мои попытки справиться с собою были безуспешными, хотя не могу сказать, что в других случаях мне свойственны рассеянность или невнимательность. Вообще у меня должна была бы возникнуть такая склонность из-за смерти моего верного терьера – он звался Дружок и вполне заслуживал этого имени. Однако со времени его смерти у меня не выкипело и капли молока! Я сказала себе так: хорошо, что молоко перестало убегать, иначе теперь, когда оно прольется на пол, его некому будет подлизать. В тот же миг Дружок предстал перед моим мысленным взором как живой – сидел, склонив голову и виляя хвостиком, жадно наблюдал за моей суетой на кухне, верно дожидался очередного происшествия с молоком. Теперь все стало ясно, и я сообразила, что, похоже, любила этого пса сильнее, чем сама о том подозревала».

В последние годы, с тех пор как начал вести такого рода наблюдения, я еще несколько раз ненароком разбивал или ломал предметы известной ценности; исследование обстоятельств убедило меня в том, что ни разу это не было следствием какой-то случайности или непреднамеренной неловкости. Однажды утром, проходя по комнате в халате и в шлепанцах, я поддался внезапному порыву и швырнул один шлепанец об стену так, что красивая мраморная статуэтка Венера упала с полки и разбилась вдребезги. Сам же я преспокойно процитировал стихи Буша[154]:

Ach! Die Venus ist perdü —

Klickeradoms! – von Medici![155]

Эта дикая выходка и спокойствие, с которым я отнесся к тому, что натворил, объясняются тогдашним положением дел. У нас в семействе была тяжело больная[156], в выздоровлении которой я в глубине души уже отчаялся. В то утро я узнал о значительном улучшении ее состояния и сказал сам себе: «Значит, она все-таки будет жить». Охватившая меня затем жажда разрушения послужила способом выразить благодарность судьбе и произвести известного рода жертвенное действие, словно я дал обет принести в жертву тот или иной предмет, если больная выздоровеет! Выбор для этой цели именно Венеры Медицейской был, очевидно, галантным комплиментом больной; но непонятным в тот раз осталось, почему я так быстро решился, так ловко метил и не попал ни в один из стоявших в ближайшем соседстве предметов.

Другой случай, когда я разбил вещицу, для чего опять-таки воспользовался пером, выпавшим из моей руки, тоже имел значение жертвоприношения, но в тот раз принял форму умилостивительного жертвоприношения, призванного отвратить некую угрозу. Я позволил себе однажды укорить верного и заслуженного друга исключительно на основании истолкованных симптомов его бессознательной жизни. Он обиделся и написал письмо, в котором просил не подвергать друзей психоанализу. Пришлось признать, что он прав, и я написал ему успокоительный ответ. Пока я писал это письмо, мой взгляд постоянно падал на новейшее приобретение – милую глазурованную египетскую фигурку. Я разбил ее указанным выше способом и тотчас же понял, что сделал это, чтобы избежать другой, большей, беды. К счастью, статуэтку и дружбу удалось вновь скрепить так, что трещины стали совершенно незаметными.

Третий случай имел менее серьезные последствия. Это была всего-навсего замаскированная экзекуция[157] над объектом, который перестал мне нравиться. Я некоторое время носил трость с серебряным набалдашником; как-то раз, не по моей вине, тонкая серебряная пластинка повредилась, а починили ее скверно. Вскоре после того как палка вернулась ко мне, я, играя с детьми, зацепил за ногу одного из ребят; при этом набалдашник, конечно, разломился, и я от него избавился.

То равнодушие, с каким я во всех перечисленных случаях отнесся к причиненному ущербу, может служить доказательством того, что при совершении этих действий имелись бессознательные намерения.

Исследуя причины даже столь тривиальных, казалось бы, ошибок, неизбежно наталкиваешься на связи, которые, помимо прямого отношения к текущей ситуации, уходят глубоко в предысторию событий. Следующий анализ Йекельса (1913) может служить наглядным примером.

«У одного врача была глиняная ваза для цветов, не слишком ценная, однако очень красивая. Ее в числе множества других подарков, включая по-настоящему ценные предметы, отправила ему в свое время пациентка (замужняя дама). Когда у этой дамы проявился психоз, врач вернул ее родственникам все подарки, кроме той недорогой вазы, с которой попросту не мог расстаться – якобы из-за несравненной красоты. Но это удержание чужого обернулось для него муками щепетильности и угрызениями совести. Он прекрасно осознавал неправомерность своего поступка и сумел побороть угрызения совести, только уверив себя, что ваза на самом деле не представляет никакой истинной ценности, что ее слишком неудобно упаковывать и т. д. Несколько месяцев спустя он вознамерился обратиться к адвокату с требованием взыскать задолженность (которую оспаривали) по оплате лечения той же пациентки. Снова начались внутренние упреки; наш врач даже забеспокоился о том, что родственники дамы вспомнят о факте присвоения чужого имущества и предъявят ему встречный иск в ходе судебного разбирательства. Какое-то время первый фактор (упреки к себе) сделался настолько силен, что он и вправду подумывал отказаться от всех претензий, хотя сумма задолженности едва ли не стократно превышала стоимость вазы, тем самым как бы выплатив компенсацию за предмет, который он присвоил. Однако он быстро отбросил эту идею как абсурдную.

В таком возбужденном настроении он случайно налил в вазу свежей воды; а далее, что с ним случалось крайне редко, поскольку он отменно владел своим мышечным аппаратом, совершил необычайно «неуклюжее» движение, нисколько не связанное органически с совершаемым действием, смахнул вазу со стола, да так, что та разбилась на пять или шесть крупных кусков. Это произошло после того, как накануне вечером он решился, после долгих колебаний, поставить вазу с цветами на обеденный стол в присутствии гостей. Он вспомнил о ней только перед тем, как ее разбить: с тревогой отметил, что ее нет в гостиной, и сам принес из другой комнаты. После первых мгновений смятения он поднял осколки и, сложив вместе, уже решил, что еще можно починить вазу, но тут два или три более крупных осколка выскользнули из его руки и разлетелись по полу тысячей кусков. Вместе с ними рассыпалась всякая надежда на починку.

Нет никаких сомнений в том, что эта ошибка была обусловлена желанием врача взять верх в судебной тяжбе, что она избавляла его от присвоенного чужого имущества – и некоторым образом снимала с него вину.

Однако любой психоаналитик обнаружит здесь, кроме явных признаков, еще одну, гораздо более глубокую и важную символическую детерминанту; ведь вазы однозначно символизируют женщин.

Герой этой истории трагически потерял свою молодую, красивую и горячо любимую жену. Он страдал от невроза, который выражался в сетованиях насчет его вины в несчастье (“он разбил прекрасную вазу”). Более того, он больше не поддерживал отношения с женщинами, возненавидел брак и продолжительные любовные отношения, в которых бессознательно усматривал неверность покойной жене, но на сознательном уровне рационализировал свое поведение – дескать, он приносит женщинам беду, жена могла покончить с собой из-за него и т. д. (отсюда естественное нежелание держать вазу постоянно на виду!).

Из-за силы либидо нисколько не удивительно, что наиболее подходящими ему виделись отношения – мимолетные по самой своей сути – с замужними дамами (отсюда присвоение чужой вазы).

Этот символизм четко подтверждается двумя следующими факторами. Из-за своего невроза он обратился к психоаналитику и на том же сеансе, когда поведал, как разбил глиняную вазу, заговорил позже о своих отношениях с женщинами. Он сказал, что, по его мнению, ему вообще-то очень трудно угодить; так, например, он требовал от женщин “неземной красоты”. Это, конечно, прямое указание на то, что он все еще вспоминал свою покойную (неземную) жену и не хотел иметь ничего общего с “земной красотой”; отсюда разбивание глиняной (“земной”) вазы.

Как раз когда в переносе у него сформировалась фантазия о женитьбе на дочери своего врача, он подарил тому вазу, как бы намекая на то, какой ответный подарок хотел бы получить.

По-видимому, символическое значение неловких действий допускает ряд дальнейших вариаций – вспомним, например, его нежелание наполнять вазу и т. д. Однако более интересным кажется то соображение, что присутствие нескольких (по меньшей мере двух) мотивов – каковые, быть может, действовали независимо друг от друга, проистекая из предсознательного и бессознательного, – отражалось в удвоении ошибок: наш врач разбил вазу, а затем позволил осколкам выпасть из пальцев».

* * *

д) Случаи, когда роняешь, опрокидываешь, разбиваешь что-либо, очень часто служат, по-видимому, проявлением бессознательных мыслей; иной раз это можно доказать анализом, но чаще приходится только догадываться по тем суеверным или шуточным толкованиям, которые связываются с подобного рода действиями в устах народа. Известно, какое толкование дается, например, когда кто-нибудь просыплет соль, опрокинет стакан с вином или уронит нож так, чтобы тот воткнулся стоймя, и т. д. О том, в какой мере эти суеверные толкования могут притязать на признание, я буду говорить ниже; здесь же уместно лишь заметить, что отдельная неловкость акта отнюдь не имеет постоянного значения: по обстоятельствам она может рассматриваться как средство выражения того или иного намерения.

Недавно в моем доме случилась своего рода напасть, когда домочадцы разбивали необычно значительное количество стекла и фарфора; отчасти я сам был причастен к нанесению этого урона. Но эту малую психическую эпидемию объяснить нетрудно: все происходило накануне свадьбы моей старшей дочери. По таким праздничным поводам принято ломать и разбивать какие-либо предметы и заодно произносить пожелания счастья. Этот обычай отражает, быть может, древнюю жертву, а также может иметь иные символические значения.

Когда прислуга роняет и уничтожает таким образом хрупкие предметы, то, наверное, никто не думает в первую очередь о психологическом объяснении, однако здесь тоже не лишена вероятности некоторая доля участия смутных позывов. Ничто так не чуждо необразованным людям, как способность ценить искусство и художественные произведения. Наша прислуга охвачена чувством глухой вражды по отношению к этим предметам, особенно когда предметы, ценности которых она не понимает, становятся для нее источником труда. Люди того же происхождения и стоящие на той же ступени образования нередко обнаруживают в научных учреждениях большую ловкость и надежность в обращении с хрупкими предметами, но это бывает тогда, когда они начинают отождествлять себя с хозяином и причислять себя к важным сотрудникам данного учреждения.

Добавлю здесь разговор с молодым техником, проливающий свет на действие механизма материальных разрушений.

«Некоторое время назад мне выпало с несколькими студентами трудиться в лаборатории технического института; мы ставили эксперименты по упругости, причем делали это добровольно, однако начали уже утомляться, ибо опыты неожиданно затянулись. Однажды, когда мы пришли в лабораторию, мой друг Ф. не стал скрывать своих чувств – мол, до чего же надоело терять время здесь, когда у него столько важных дел дома. Я согласился и прибавил, наполовину в шутку, подразумевая случай несколько недель назад: “Будем надеяться, что оборудование снова откажет, и мы уйдем домой раньше”. В процессе опытов Ф. отвечал за регулировку клапана на прессе, то есть осторожно приоткрывал клапан, чтобы жидкость под давлением медленно вытекала из накопителя и попадала в цилиндр гидравлического пресса. Главный из нас стоял у манометра; когда достигалось нужное давление, он громко кричал: “Стоп!” По кивку главного Ф. взялся за клапан – и повернул изо всех сил влево (а ведь все клапаны закрываются, как известно, поворотом вправо)! Тем самым внезапно на пресс обрушилось полное давление, соединительные патрубки не были на такое рассчитаны, и один из них немедленно лопнул. Для оборудования это был вполне безобидный исход, но работу пришлось остановить, а нас распустили по домам. Показательно, кстати, что потом, когда мы обсуждали этот случай, мой друг Ф. не мог припомнить моих слов, зато я помнил их отлично».

Когда случается споткнуться, оступиться, поскользнуться, это тоже не всегда нужно толковать непременно как случайное моторное действие. Двусмысленность самих этих выражений – «оступиться», «сделать ложный шаг» – указывает на то, какой характер могут иметь скрытые фантазии, проявляющиеся в потере телесного равновесия. Вспоминаю целый ряд легких нервных заболеваний у женщин и девушек после падения без травматических последствий: они рассматриваются как травматическая истерия, вызванная испугом при падении. Я уже озвучивал мысль, что связь между событиями здесь противоположная: что само падение было как бы подстроено неврозом и выражало те бессознательные фантазии сексуального содержания, которые прячутся за симптомами и являются их движущими силами. Не это ли подразумевает пословица «Когда девица падает, то [падает] на спину»?

К числу ошибочных движений можно отнести также и тот случай, когда даешь нищему золотую монету вместо меди или серебра. Объяснить подобные случаи нетрудно: это жертвенные действия, призванные умилостивить судьбу, отвратить бедствие и т. д. Если этот случай происходит с заботливой матерью или теткой и если непосредственно перед прогулкой, во время которой проявила эту невольную щедрость, она высказывала опасения о здоровье ребенка, то можно не сомневаться в значении этой якобы досадной случайности. Так акты, совершаемые по ошибке, дают нам возможность исполнять все те благочестивые и суеверные обычаи, которые (в силу сопротивления со стороны неверующего разума) вынуждены бояться света сознания.

е) Положение о том, что случайные действия являются, в сущности, преднамеренными, вызовет меньше всего сомнений в области сексуальных проявлений, где граница между этими обеими категориями почти незаметна. Несколько лет назад я испытал на самом себе прекрасный пример того, как неловкое, на первый взгляд, движение может быть самым утонченным образом использовано для сексуальных целей. В одном близко знакомом мне доме я встретился с приехавшей туда в гости молодой девушкой; когда-то я был к ней не совсем равнодушен, и чувство, как выяснилось, пропало не до конца: ее присутствие сделало меня веселым, разговорчивым и любезным. Уже тогда я задумался над тем, каким образом это вышло, ведь годом ранее эта же девушка нисколько меня не взволновала. Тут появился ее дядя, очень старый человек, и мы оба вскочили, чтобы принести ему стоявший в углу стул. Она оказалась быстрее и, кажется, стояла ближе к цели, а потому взяла кресло первой и понесла, держа перед собой спинкой назад. Так как я подошел позже и все же не оставил намерения отнести кресло, то очутился вдруг вплотную позади нее и обхватил ее сзади руками; в результате мои руки на мгновение сошлись вокруг ее талии. Конечно, я сей же миг разорвал объятие, и никто, похоже, не заметил, сколь умышленно, в самом-то деле, я использовал это неловкое движение.

Не раз мне доводилось убеждаться и в том, что те досадные движения, которые делаешь, когда хочешь на улице уступить дорогу и несколько секунд мечешься то вправо, то влево, но всегда в том же направлении, что и идущий навстречу, пока наконец не останавливаются оба, – что и в этих движениях, которыми «заступаешь дорогу», повторяются непристойные, вызывающие действия ранних лет, а под маской неловкости преследуются сексуальные цели. Из психоанализов, производимых над невротиками, я усвоил, что так называемая наивность молодых людей и детей часто бывает лишь этакой маской, применяемой для того, чтобы иметь возможность без стеснения говорить или делать нечто неприличное.

Совершенно аналогичные наблюдения над самим собой сообщает доктор Штекель: «Я вошел в дом и подал хозяйке руку. Удивительным образом я при этом развязал шарф, стягивавший ее свободное утреннее платье. Я не знал за собой никакого нечестного намерения, но все же совершил это неловкое движение со сноровкой карманника».

Уже неоднократно приводились свидетельства того, что писатели вкладывают в ошибочные действия персонажей значения и мотивы, о которых у нас идет речь. Поэтому не вызывает удивления тот факт, что мы находим все новые примеры наполнения таких действий смыслом и даже обретения ими предсказательной силы.

Вот отрывок из романа Теодора Фонтане «Обольстительница» (1882): «Мелани подпрыгнула и бросила одним из больших мячиков в мужа, как бы его приветствуя. Но промахнулась, мячик полетел в сторону, и Рубен изловчился его поймать». По возвращении с прогулки, на которой случилось это событие, у Мелани и Рубена состоялся разговор, приоткрывающий начало отношений. Эти отношения далее переросли в страсть, так что Мелани в итоге рассталась с мужем и целиком предалась в руки возлюбленного (сообщение Г. Сакса).

* * *

ж) Последствия ошибочных действий нормальных людей носят обыкновенно безобидный характер. Тем больший интерес вызывает вопрос, можно ли в каком-нибудь отношении распространить наш взгляд на такие случаи ошибочных действий, которые имеют более важное значение и сопровождаются серьезными последствиями, как, например, ошибки врача или аптекаря.

Мне самому крайне редко доводится оказывать врачебную помощь, поэтому приведу всего один пример из собственной практики. У одной очень старой дамы, которую я на протяжении ряда лет навещал ежедневно дважды в день, моя медицинская деятельность ограничивалась утром двумя действиями: я капал ей в глаза несколько капель глазного лосьона и делал вспрыскивание морфия. Для этого всегда стояли наготове две бутылочки: синяя – для глазных капель и белая – с раствором морфина. Как правило, в ходе этих действий мои мысли были заняты чем-либо другим. Я проделывал эти действия столько раз, что мое внимание чувствовало себя свободным. Однажды утром я заметил, что мой автомат сработал неправильно. Пипетка вместо синей бутылки погрузилась в белую и накапала в глаза не глазные капли, а морфин. Я сильно испугался, но затем рассудил, что несколько капель двухпроцентного раствора морфина не могут повредить конъюнктивальному мешку[158], так что успокоился. Очевидно, что ощущение страха должно было исходить из какого-нибудь другого источника.

При попытке подвергнуть анализу этот маленький ошибочный акт мне прежде всего пришла в голову фраза, которая могла указать прямой путь к решению: sich an der Alten vergreifen («поднять руку на старуху»; глагол vergreifen означает также совершить ошибочное действие, букв. «взять не то». – Ред.). Я находился под впечатлением сна, рассказанного накануне вечером неким молодым человеком: содержание этого сновидения подлежало однозначному толкованию в смысле полового сожительства с собственной матерью[159]. То странное обстоятельство, что в истории Эдипа нет упоминания о возрасте старой царицы Иокасты, вполне подтверждает, думалось мне, тот вывод, что при влюбленности в собственную мать дело никогда не идет о ее личности в текущий момент, а всегда о юношеском образе, сохранившемся в воспоминаниях детства. Подобного рода несообразности неизбежно возникают в тех случаях, когда колеблющаяся между двумя периодами времени фантазия осознается и в силу этого прикрепляется к определенному периоду. Погруженный в такого рода мысли, я и пришел к своей пациентке, старухе за 90 лет, будучи явно на пути к тому, чтобы в общечеловеческом характере истории Эдипа усмотреть руку судьбы, говорящей устами оракула; затем я совершил ошибочное действие у старухи, или «поднял руку на старуху». Впрочем, этот случай также носил безобидный характер; из двух возможных ошибок – употребить раствор морфина вместо капель или вспрыснуть глазные капли вместо морфина – я избрал несравненно более безвредную. Но все же остается открытым вопрос, допустимо ли в случаях таких ошибочных действий, которые могут повлечь за собой большую беду, предполагать бессознательное намерение, как в рассмотренных нами примерах?

Для решения этого вопроса у меня, как и следует ожидать, нет достаточного материала, и приходится ограничиваться предположениями и аналогиями. Известно, что в тяжелых случаях психоневроза в качестве болезненных симптомов выступают иной раз самоповреждения и что самоубийство как исход психического конфликта никогда при этом полностью не исключается. Я убедился и могу подтвердить это на вполне выясненных примерах, что многие на вид случайные повреждения таких пациентов на самом деле суть именно самоповреждения. Постоянно бодрствующее стремление к самобичеванию, которое обычно проявляется в упреках себе или же играет ту или иную роль в образовании других симптомов, ловко использует случайно создавшуюся внешнюю ситуацию или же помогает ей создаться до тех пор, пока не возникнет желаемое следствие – повреждение. Подобные явления наблюдаются нередко даже в нетяжелых случаях, а роль, которую играет при этом бессознательное намерение, проявляется в целом ряде признаков, например в том поразительном спокойствии, которое сохраняют больные при мнимом несчастии[160].

Из медицинской практики я хочу вместо многих примеров рассказать подробно один случай. Одна молодая женщина выпала из экипажа и сломала ногу. Ей пришлось оставаться в постели многие недели, но при этом бросалось в глаза, как мало она жалуется на боль и с каким спокойствием переносит свою беду. Со времени этого несчастного случая у нее обнаружилась долгая и тяжелая нервная болезнь, от которой она в конце концов излечилась при помощи психотерапии. Во время лечения я узнал обстоятельства, при которых произошел несчастный случай, равно как и некоторые впечатления, ему предшествовавшие. Молодая женщина гостила вместе со своим мужем, очень ревнивым человеком, в имении замужней сестры – в многолюдном обществе сестер, братьев, их мужей и жен. Однажды вечером она показала в этом узком кругу один из своих талантов, протанцевала по всем правилам искусства канкан – к великому одобрению родных, но к неудовольствию мужа, который потом прошептал ей: «Опять вела себя как продажная девка». Его слова запали ей в душу (только ли танцы тому виной, сейчас не важно). Ночь она спала неспокойно, а на следующее утро захотела ехать кататься. Лошадей она выбирала сама, одну пару отвергла и выбрала другую. Младшая сестра хотела взять с собой грудного ребенка с кормилицей; против этого моя пациентка чрезвычайно решительно возражала. Во время поездки она выказывала признаки возбуждения, предупреждала кучера, что лошади могут понести, а когда беспокойные животные и вправду раскапризничались, выскочила в испуге из коляски и сломала ногу, тогда как оставшиеся в коляске вернулись домой целыми и невредимыми. Зная эти подробности, вряд ли можно усомниться в том, что данный несчастный случай был, в сущности, подстроен, но вместе с тем нельзя не удивляться той ловкости, с какой эта дама заставила случай применить наказание, столь соответствующее ее вине. После события она еще долгое время не имела возможности танцевать канкан.

У себя самого я вряд ли мог бы отметить случаи самоповреждения в спокойном состоянии, но при исключительных обстоятельствах они и меня не обходили стороной. Когда кто-нибудь из моих домашних жалуется, что прикусил себе язык, прищемил палец и тому подобное, то вместо того, чтобы проявить ожидаемое участие, я спрашиваю, зачем он это сделал. Однажды я сам прищемил себе очень больно палец, когда некий молодой пациент выразил на приеме намерение (которое, конечно, нельзя было принимать всерьез) жениться на моей старшей дочери, – я-то в то время знал, что она как раз находится на лечении и ее жизни угрожает величайшая опасность.

У одного из моих мальчиков очень живой темперамент, и это затрудняет уход за ним, когда он болен. Как-то утром с ним случился припадок гнева из-за того, что ему было велено оставаться до обеда в кровати, и он грозил покончить с собой (он прочел о подобном случае в газете). Вечером он показал мне шишку, которую получил, стукнувшись левой стороной грудной клетки о дверную ручку. На мой иронический вопрос, зачем он это сделал и чего хотел этим добиться, одиннадцатилетний ребенок ответил словно по наитию: это была попытка самоубийства, которым я грозил утром. Не думаю, чтобы мои взгляды на самоповреждение были тогда доступны моим детям.

Кто верит в возможность полунамеренного самоповреждения – если будет позволено употребить столь неуклюжее выражение, – тот будет этой верой подготовлен к допущению того, что кроме сознательного, намеренного самоубийства существует еще и полунамеренное самоуничтожение с бессознательным намерением, способным ловко использовать угрожающую жизни опасность и замаскировать ее под видом случайного несчастья. Самоуничтожение отнюдь не редкость, число людей, у которых действует с известной силой склонность к нему, гораздо больше того числа, у которых она одерживает верх. Самоповреждения есть в большинстве случаев компромисс между этой склонностью и противодействующими ей силами. Когда и вправду дело доходит до самоубийства, склонность к нему, как выясняется, возникла гораздо раньше, но сказывалась с меньшей силой или в виде бессознательного и вытесняемого побуждения.

Сознательное намерение самоубийства выбирает для осуществления время, средства и удобный случай. Этому вполне соответствует то, как бессознательное намерение выжидает какого-либо повода, который мог бы сыграть известную роль в ряду причин самоубийства, отвлечь на себя силу сопротивления человека и тем самым высвободить намерение от связывающих его сил[161]. Хочу отметить, что это вовсе не праздные рассуждения; мне известно несколько примеров будто бы случайных несчастий (при езде верхом или в экипаже), подробности которых допускают подозрение о бессознательно допущенном самоубийстве. Так, на офицерских скачках один офицер падает с лошади и получает столь тяжелые увечья, что некоторое время спустя умирает. То, как он себя держал, когда пришел в сознание, во многих отношениях поразительно, а еще более заслуживает внимания поведение до этого. Он был глубоко огорчен смертью любимой матери, в обществе товарищей судорожно рыдал, говорил близким друзьям, что жизнь ему надоела; хотел бросить службу и принять участие в африканской войне, которая, вообще говоря, его ничуть не касалась[162]; блестящий наездник, он стал избегать верховой езды, где только возможно. Наконец перед скачками, от участия в которых он не мог уклониться, он заговорил о дурных предчувствиях; что удивительного при таком состоянии в том, что эти предчувствия сбылись? Мне скажут, что и без того понятно – мол, человек в такой нервной депрессии не может управлять лошадью столь же твердо, как в здоровом состоянии. Вполне согласен, но механизм моторной заторможенности, вызываемой нервозностью, я нахожу здесь именно в подчеркнутом намерении самоубийства.

Шандор Ференци из Будапешта передал мне для публикации историю анализа одного очевидно случайного увечья, полученного при стрельбе. Сам он объясняет эту историю как неосознанную попытку самоубийства. Я целиком разделяю и поддерживаю его точку зрения.

«Й. Ад., 22 лет, подмастерье-плотник, обратился ко мне 18 января 1908 г. за консультацией. Он хотел узнать, возможно и нужно ли удалять пулю, засевшую в его левом виске 20 марта 1907 г. Не считая периодических, не слишком сильных головных болей, он чувствовал себя превосходно, а врачебное обследование не выявило вообще никаких следов, кроме характерного черного от пороха пулевого шрама на левом виске, поэтому я стал отговаривать его от операции. На вопрос об обстоятельствах дела он пояснил, что ранил себя случайно. Он играл с револьвером брата, думая, что оружие не заряжено; прижал револьвер левой рукой к левому виску (он не левша), нажал на спусковой крючок, и раздался выстрел. В револьвере было три патрона. Я уточнил, с чего ему вздумалось взяться за револьвер. Он ответил, что близилась пора медицинского освидетельствования для военной службы; накануне вечером он взял оружие с собой в гостиницу, опасаясь потасовок среди новобранцев. На осмотре его признали негодным из-за варикозного расширения вен, и он сильно стыдился диагноза. По возвращении домой он сел играть с револьвером, но не собирался причинять себе вред. На мой вопрос, доволен ли он своей жизнью в целом, юноша вздохнул и поведал историю своей любви к девушке, которая тоже его любила, но все равно бросила. Она эмигрировала в Америку из-за жажды денег. Он хотел последовать за нею, но родители его не отпустили. Его возлюбленная отбыла 20 января 1907 года, за два месяца до несчастного случая. Несмотря на все эти подозрительные совпадения, пациент упорно настаивал на несчастном случае. Однако я нисколько не сомневаюсь в том, что небрежность в обращении с оружием – он не удосужился убедиться, что револьвер не заряжен, – а также нанесение себе увечий были обусловлены психически. Он все еще находился под угнетающим воздействием несчастной любви и, очевидно, хотел “все забыть” в армии. Когда лишился и этой надежды, то стал забавляться с револьвером, то есть предпринял бессознательную попытку самоубийства. Оружие в левой, а не в правой руке убедительно свидетельствует о том, что он и вправду лишь “играл”, сознательно вовсе не желал покончить жизнь самоубийством».

Другой анализ явно случайного самокалечения – им я обязан наблюдателю (Ван Эмден[163], 1911) – вполне соответствует пословице «Не рой яму другому, не то сам в нее попадешь».

«Фрау Х. – из хорошей семьи среднего достатка, замужем, имеет троих детей. Она действительно страдает от нервов, но никогда не нуждалась в энергетическом лечении, так как вполне способна справляться со своим недугом сама. Однажды она повредила себе лицо, и история выглядела поразительной; по счастью, беда оказалась временной. Произошло все следующим образом. Она споткнулась о кучу камней на ремонтируемой улице и ударилась лицом о стену дома. Кожа была изрядно поцарапана; веки посинели и отекли. Опасаясь последствий для глаз, она обратилась к врачу. Успокоив ее на сей счет, я спросил: “А как вы ухитрились так упасть?” Она объяснила, что прямо перед несчастным случаем предупредила мужа, страдавшего на протяжении нескольких месяцев от болезни суставов, чтобы он был осмотрительнее на этой улице, и прибавила, что вообще довольно часто с нею в подобных обстоятельствах удивительным образом происходит именно то, от чего она предостерегала кого-то другого.

Я не удовлетворился ее ответом и спросил, не хочет ли она рассказать мне еще что-нибудь. Да, как раз перед падением она заметила в лавке на другой стороне улицы привлекательную картину, которую тут же захотела купить для украшения детской. Пошла прямиком к лавке, не глядя под ноги, споткнулась о груду камней и, падая, ударилась лицом о стену дома, причем не сделала ни малейшей попытки прикрыться руками. Намерение купить картину тут же было забыто, и она как можно быстрее вернулась домой. “Но почему вы не смотрели под ноги?” – “Понимаете, это, возможно, было наказание за тот эпизод, о котором я поведала вам по секрету”. – “Неужели это вас так заботило?” – “Да, я сильно жалела, считала себя злодейкой и безнравственной преступницей, и это событие занимало все мои мысли”.

Имелся в виду аборт, который она сделала с согласия мужа, так как из-за их финансового положения пара не хотела обременять себя новыми детьми. Выполнила аборт какая-то повитуха, а последствия пришлось улаживать уже врачу.

“Я часто упрекаю себя и думаю – ты же убила своего ребенка; с самого начала я боялась, что такой поступок не останется без наказания. Теперь, когда вы заверили меня, что с моими глазами все в порядке, мой разум успокоился: значит, я уже достаточно наказана”.

Следовательно, этот несчастный случай был самоистязанием – во‑первых, в искупление преступления, а во‑вторых – ради избавления от неведомого наказания, возможно, гораздо более сурового, которого она страшилась добрых несколько месяцев. В миг, когда она устремилась в лавку, чтобы купить картину, воспоминание о недавнем эпизоде – вместе со всеми страхами, которые уже довольно сильно укоренились в ее бессознательном, когда она предупреждала мужа, – возобладали в ее памяти. Быть может, здесь подойдут приблизительно такие слова: “Зачем тебе украшение для детской? Ты же погубила своего ребенка! Ты убийца. Наверняка тебя ждет страшная кара!”

Эта мысль не достигла сознания, но все же воспользовалась ситуацией, которую я определил бы как психологический момент, и женщина ненавязчиво наказала себя с помощью груды камней, которая попалась ей на пути. Вот почему она даже не вскинула рук, когда падала, и вот почему она не испугалась всерьез. Вторым же, причем менее, полагаю, важным фактором в этом несчастном случае, было, несомненно, самонаказание за бессознательное желание избавиться от мужа, которого следует признать соучастником совершенного преступления. Это желание проявилось в совершенно ненужном предупреждении об осмотрительности – ее муж и без того передвигался с большой осторожностью именно потому, что не полагался на свои ноги»[164].

При рассмотрении подробностей этого случая поневоле покажется, что Штерке (1916) был прав, когда трактовал явно случайное самоповреждение посредством ожога как «жертвоприношение».

«Дама, зятю которой предстояло отбыть в Германию по воинской службе, ошпарила ногу при следующих обстоятельствах. Дочь ее ожидала родов в ближайшее время, и размышления об опасностях войны, естественно, не прибавляли семье особого настроения. За день до отъезда зятя дама пригласила их с дочерью на обед. Она сама приготовила еду на кухне, предварительно – как ни странно – сменив свои высокие, удобные для ходьбы ботинки со шнуровкой и супинаторами, которые обычно носила и в помещении, на пару тапочек мужа, слишком тесных для ее ног и открытых сверху. Снимая с огня большую кастрюлю с кипящим супом, она уронила ее и так ошпарила себе ногу, причем довольно сильно; особенно досталось подъему, который выступал из тапка. Все, естественно, приписали этот несчастный случай понятным “нервам”. Первые несколько дней после ожога дама проявляла чрезмерную осторожность со всем горячим, но это не помешало ей спустя несколько дней обжечь запястье горячей подливкой»[165].

Если за случайной на первый взгляд неловкостью и несовершенством моторных действий может скрываться откровенное, по сути, посягательство на свои здоровье и жизнь, то остается сделать всего шаг, чтобы найти возможным распространение этого взгляда на такие случаи ошибочных действий, которые серьезно угрожают жизни и здоровью других людей. Примеры, которые я могу привести в подтверждение этого взгляда, заимствованы из наблюдений над невротиками, а потому не вполне отвечают условиям, изложенным выше. Сообщу здесь об одном случае, в котором не само ошибочное действие, а то, что можно назвать, скорее, симптоматическим или случайным поступком, навело меня на след, позволивший затем разрешить конфликт больного. Я взял однажды на себя задачу улучшить супружеские отношения в семье одного очень разумного человека. Недоразумения между ним и нежно привязанной к нему молодой женой, конечно, имели под собой некоторые реальные основания, но, как он сам признавал, не находили себе полного объяснения. Он неустанно носился с мыслью о разводе, но затем отказался от нее, так как сильно любил своих двоих детей. Все же он постоянно возвращался к этому намерению, впрочем, не испробовав ни единого способа сделать свое положение сколько-нибудь сносным. Такого рода умеренность с его стороны дала мне подсказку относительно того, что в деле замешаны бессознательные и вытесненные мотивы, которые подкрепляют борющиеся между собою другие, сознательные; в таких случаях я берусь за ликвидацию конфликта путем психического анализа. Однажды мужчина рассказал мне о мелком событии, изрядно его напугавшем. Он играл со своим старшим ребенком, – которого любит гораздо больше, чем второго, – поднимал высоко вверх и резко опускал вниз, и раз вскинул на таком месте и так высоко, что ребенок едва не ударился темечком о висевшую на потолке тяжелую люстру. С ребенком ничего не приключилось, но от испуга у него закружилась голова. Отец в ужасе остался на месте с ребенком в руках, а с матерью сделался истерический припадок. Та особенная ловкость, с какой совершено было это неосторожное движение, и та острота, с какой отреагировали родители, побудили меня усмотреть в этой случайности симптоматическое действие, в котором должно было выражаться недоброе намерение по отношению к любимому ребенку. Казалось бы, этому противоречила нежная любовь отца к ребенку, но противоречие устранялось, стоило лишь отнести позыв к повреждению к тому времени, когда это был единственный ребенок, настолько маленький, что отец еще не проникся к нему особенной нежностью. Мне нетрудно было предположить, что муж, не получавший удовлетворения от жены, имел такую мысль или намерение: «Если это маленькое существо, для меня безразличное, умрет, я буду свободен и смогу развестись с женой». Желание смерти ныне столь обожаемому существу должно было сохраниться бессознательно. Отсюда не составило труда найти путь к бессознательной фиксации этого желания. Наличие склонности выяснилось из детских воспоминаний пациента о том, что смерть маленького брата, которую мать ставила в вину небрежности отца, привела к резким столкновениям, сопровождавшимся угрозой развода. В дальнейшей истории семейной жизни моего пациента эта гипотеза нашла себе подтверждение в успешности терапии.

Штерке (1916) приводит пример того, как писатели без колебаний ставят неловкое действие на место преднамеренного и тем самым делают его источником тяжелейших последствий.

«В одном из очерков Гейерманса[166] (1914) встречается пример неловкого, точнее, ошибочного действия, которое автор использует как драматический мотив.

Очерк называется “Том и Тедди”. Героями выступает пара ныряльщиков из театра варьете; они разыгрывают свой номер в железном резервуаре со стеклянными стенками, проводят под водой значительное время и выполняют различные трюки. Недавно Тедди закрутила роман с дрессировщиком. Муж-ныряльщик застал их вместе в гримерке прямо перед выступлением. Мертвая тишина, грозные взгляды, ныряльщик говорит: “Потом!”, – и представление начинается. Ныряльщику предстоит вот-вот проделать тяжелейший трюк: он должен пробыть две с половиной минуты под водой в герметично закрытом баке. Этот трюк до того показывали достаточно часто; бак запирали, а Тедди предъявляла публике ключ и предлагала засекать время по своим часам. Еще она нарочно разок-другой роняла ключ в бак, а потом торопливо ныряла за ним, чтобы не опоздать, когда придет время открывать замок.

В тот вечер, 31 января, Том, как обычно, согласился быть запертым ловкими пальчиками своей бойкой и проворной жены. Он улыбался, подглядывая в щелку, и наблюдал, как она забавляется с ключом в ожидании привычного сигнала. Дрессировщик стоял за кулисами в безупречном вечернем наряде с белым галстуком и с хлыстом. Вот он, “другой мужчина”. Чтобы привлечь внимание Тедди, Том коротко свистнул. Она взглянула на него, засмеялась и неуклюжим жестом человека, чье внимание отвлечено, так резко подбросила ключ в воздух, что ровно через две минуты двадцать секунд, по точному подсчету, тот обнаружился у подножия бака снаружи. Никто этого не видел и не мог видеть. Из зала всем почудилось, что ключ упал в воду, а из служек никто не спохватился, потому что стук падения не расслышали.

Продолжая смеяться, Тедди без заминки перебралась через борт бака. Со смехом – Том отлично держался – она спустилась по лесенке снаружи. Со смехом стала искать ключ у подножия бака, сразу не нашла – и повернулась к публике с удивленным выражением лица, с таким видом, будто хотела воскликнуть: Господи боже мой, что я за растяпа!

Тем временем Том корчил гримасы внутри бака, и создавалось впечатление, будто он тоже веселится вовсю. Зрители могли видеть белизну его накладных зубов, шевеление губ под мокрыми обвислыми усами, могли наблюдать комическое пускание пузырей, как и тогда, когда он ел под водой яблоко. Видели белые костяшки пальцев, когда он принялся царапать стекло, – и радостно смеялись, далеко не впервые тем вечером.

Две минуты пятьдесят восемь секунд…

Три минуты семь секунд… двенадцать секунд…

Браво! Браво! Браво!

Но вот на лицах появляется озабоченность, слышится шарканье ног, служки и дрессировщик тоже принимаются искать, занавес опускается раньше, чем открыли крышку бака…

Прибегают шесть танцовщиц-англичанок, мужчина, у которого номер с пони, собаками и обезьянками, и прочие…

Лишь утром публика узнает, что произошел несчастный случай и Тедди осталась вдовой…»

Из этой цитаты ясно, сколь глубоки познания автора в природе симптоматических актов; он наглядно и убедительно показывает нам глубинные причины так называемых неловких действий.

Глава IX

Симптоматические и случайные действия

Описанные выше действия, в которых мы нашли выполнение того или иного неосознаваемого намерения, проявляют себя в форме нарушения других, преднамеренных, действий и совершаются под предлогом неловкости. Те случайные действия, о которых мы будем говорить теперь, отличаются от ошибочных лишь тем, что якобы отвергают всякое сознательное намерение – и потому не нуждаются в предлогах. Они выступают сами по себе и не встречают сопротивления, ибо никто не подозревает у них целей и намерений. Мы совершаем такие действия, «ничего при этом не думая», «чисто случайно», «чтобы куда-нибудь руки деть» и т. п., причем предполагается, что такой ответ положит конец любым расследованиям значений этих поступков. Дабы оказаться в столь исключительном положении, эти действия, не находящие себе оправдания в неловкости, должны удовлетворять двум условиям: они не должны бросаться в глаза, а их последствия должны быть незначительными.

Я собрал немало образчиков такого рода случайных действий – от самого себя и от других; по тщательному изучению отдельных примеров можно сделать вывод, что эти действия заслуживают названия симптоматических. Они выражают нечто, о чем действующий субъект не подозревает и чего, как правило, не собирается сообщать, предпочитая хранить в себе. Следовательно, наряду со всеми остальными рассмотренными выше явлениями, они играют роль симптомов.

Конечно, наиболее обильный урожай таких случайных, или симптоматических, действий мы собираем при психоаналитическом лечении невротиков. Не могу удержаться, чтобы не показать на двух почерпнутых из этого источника примерах, как далеко идет и как тонко проводится обусловливание этих явлений бессознательными мыслями. Граница между симптоматическими и ошибочными действиями настолько размыта, что эти примеры можно было бы включить и в предыдущую главу.

1) Молодая замужняя женщина вспомнила по ассоциации во время визита, что вчера, обрезая ногти, она «порезала себе палец, когда хотела срезать кутикулу у основания ногтя». Это настолько малоинтересно, что поневоле удивляешься – зачем об этом было вспоминать и говорить; в итоге возникает предположение, что налицо симптоматическое действие. Выяснилось, что палец, с которым произошло это маленькое несчастье, был тем самым, на котором носят обручальное кольцо. Кроме того, накануне была годовщина дня свадьбы этой женщины, и в таком свете ранение приобретает вполне определенный смысл, который нетрудно разгадать. Еще эта дама поведала свой сон, содержавший указания на неловкость ее супруга и на нечувствительность ее как женщины. Однако почему она поранила себе палец левой руки, ведь обручальное кольцо носят на правой? Ее муж-юрист – доктор права (Doktor der Rechte), а в юности она была тайно влюблена во врача (Doktor der Linke, букв. «доктор слева». – Ред.). То есть брак «с левой стороны» тоже имеет вполне ясное значение.

2) Одна юная незамужняя дама призналась мне: «Вчера я ненароком разорвала пополам банковский билет в сто флоринов и дала одну половинку подруге, бывшей у меня в гостях. Что это – тоже симптоматический поступок?» Тщательное расследование позволило установить следующие подробности. Моя пациентка посвящала часть своего времени и состояния делам благотворительности. Вместе с другой дамой она заботилась о воспитании одного ребенка-сироты. Банковский билет в сто флоринов ей прислали в качестве взноса; она вложила билет в конверт и оставила на время у себя на письменном столе.

Посетительницей была уважаемая дама, оказывавшая моей пациентке содействие в других благотворительных делах. Она захотела записать имена тех, к кому можно обратиться за пожертвованиями. Под рукой бумаги не нашлось, и тогда моя пациентка схватила конверт, лежавший на письменном столе, и, не думая о содержимом, разорвала на две части, из которых одну оставила у себя, чтобы также составить список, а другую передала посетительнице. Замечателен безобидный характер этого явно нецелесообразного поступка. Как известно, ассигнация не теряет цены, будучи разорванной, если только из остатков можно составить ее заново целиком. Порукой тому, что эти куски бумаги не будут выброшены, служила важность записанных имен; не могло быть сомнений и в том, что моя пациентка восстановит ценное содержимое конверта, лишь только заметит, что она натворила.

Какое же бессознательное намерение должно было выразиться в этом случайном, совершенном, быть может, по забывчивости действии? Посетительница имела вполне определенное отношение к нашему курсу лечения. Это она в свое время отрекомендовала меня пациентке как врача, и, если я не ошибаюсь, последняя считает себя в долгу перед нею за этот совет. Не должна ли была половинка ассигнации олицетворять нечто вроде гонорара за посредничество? Пожалуй, это было бы в достаточной мере странно.

Однако сюда присоединился материал иного рода. Незадолго до визита ко мне совершенно иного рода посредница спросила у родственницы пациентки, не угодно ли будет той познакомиться с неким господином. В утро, о котором идет речь, за несколько часов до посещения моего кабинета, от этого господина пришло письмо с предложением руки и сердца, вызвавшее много насмешек. Когда затем гостья начала разговор с вопроса о здоровье моей пациентки, последняя почти наверняка подумала так: «Подходящего врача ты мне порекомендовала, но вот если бы еще помогла найти подходящего мужа (за чем скрывалось желание завести ребенка), я была бы тебе более благодарна». В силу этой вытесненной мысли обе фигуры посредниц слились воедино, и моя пациентка вручила своей посетительнице гонорар, предназначавшийся в ее фантазии для другой. Это объяснение станет вполне убедительным, если добавить, что лишь накануне вечером я рассказывал пациентке о такого рода случайных, симптоматических действиях. Она воспользовалась первым же случаем, чтобы сделать нечто аналогичное.

Все эти в высшей степени распространенные случайные и симптоматические действия можно разделить на две группы в зависимости от того, происходят ли они в силу привычки, регулярно при известных обстоятельствах, или же совершаются спорадически. Первые (человек играет цепочкой от часов, щиплет бороду и т. п.), едва ли не характерные признаки конкретного человека, близко соприкасаются с разнообразными непроизвольными движениями (тик) и подлежат рассмотрению в связи с ними. Ко второй группе я отношу такие явления, как игру с палкой, оказавшейся в руках, чирканье карандашом, подвернувшимся под руку, перебирание монет в кармане, лепка из хлебных шариков или какого-либо другого пластичного материала, теребление одежды и т. д. За этими различными видами действий при психическом анализе систематически обнаруживаются известный смысл и значение, не находящие себе иных способов выражения. Обыкновенно человек и не подозревает о том, что нечто подобное совершает или что так или иначе видоизменяет привычные жесты; он не слышит и не видит также последствий этих действий. Не слышит, например, шума, который производит, побрякивая монетами в кармане, и недоверчиво удивляется, когда на это обращают его внимание. Полно значения и требует вмешательства врача также и все то, что человек, нередко сам того не замечая, проделывает со своей одеждой. Любое изменение обычного костюма, любая мелкая неряшливость (скажем, незастегнутая пуговица), любой след обнажения призваны выражать то, о чем владелец одежды не готов говорить прямо и чего в большинстве случаев даже не осознает. Толкования этих мелких случайных действий, равно как и доказательства для этого толкования, вытекают каждый раз с достаточной убедительностью из сопутствующего материала, будь то тема обсуждения или ассоциации, которые приходят в голову пациенту при обсуждении якобы случайных поступков. В данной связи я воздержусь от подкрепления своих утверждений примерами из анализа. Я упоминаю обо всем этом только потому, что для нормальных людей все перечисленное имеет то же значение, что и для моих пациентов.

* * *

Не могу не показать хотя бы на единственном примере, сколь тесной может быть связь между символическим действием, совершаемым в силу привычки, и самыми интимными и важными сторонами жизни здорового человека.

Джонс (1910) пишет: «Как учил нас профессор Фрейд, символизм играет в детстве нормальных людей роль более важную, чем можно было ожидать на основании раннего психоаналитического опыта. В связи с этим может представлять некоторый интерес следующий краткий анализ, особенно ввиду его медицинской тематики.

Некий врач, переставляя мебель в новом доме, наткнулся на старомодный прямой деревянный стетоскоп и, прикидывая, куда его положить, вынужден был разместить оный на краю своего письменного стола в таком положении, что стетоскоп оказался ровно посередине между его креслом и креслом, предназначенным для пациентов. Поступок сам по себе был несколько странным по двум причинам. Во-первых, этот врач вообще редко пользуется стетоскопом (он ведь невролог), а если приходится, то берет бинауральный[167]. Во-вторых, все медицинские приборы и инструменты в его доме хранились в ящиках стола, за исключением только вот этого. Впрочем, он быстро забыл о стетоскопе и не вспоминал о том, пока однажды пациентка, которая никогда не видела прямого стетоскопа, не спросила, что это такое. Получив ответ, она пожелала узнать, почему врач держит стетоскоп на столе; он не задумываясь ответил, что это место ничуть не хуже любого другого. Но далее он стал размышлять и задался вопросом, а нет ли за его поступком каких-либо бессознательных мотивов; будучи знакомым с психоаналитическим методом, он решил исследовать свой случай подробнее.

Первым воспоминанием, которое пришло ему на ум, был тот факт, что в бытность студентом-медиком его поражала привычка врача-наставника в клинике всегда брать с собой прямой стетоскоп при обходе палат, пусть даже этот врач никогда им не пользовался. В ту пору наш доктор восхищался своим наставником и был сильно к нему привязан. Позже, когда сам стал наставлять других, он приобрел ту же привычку и чувствовал себя крайне неловко, если по ошибке выходил из кабинета без стетоскопа. Впрочем, бессмысленность привычки выражалась не только в том, что единственным стетоскопом, которым он когда-либо пользовался, был бинауральный, извлекаемый из кармана, но и в том, что наш врач продолжал носить стетоскоп даже в хирургической ординатуре, где стетоскопы вовсе ни к чему. Значимость этих наблюдений сразу проясняется, если принять во внимание фаллическую природу этого символического действия.

Затем он припомнил, что в раннем детстве с изумлением наблюдал за семейным врачом, который носил прямой стетоскоп под шляпой; должно быть, этот врач хотел всегда иметь свой главный инструмент под рукой, навещая больных, и ему достаточно было приподнять шляпу (часть одежды) и “вытащить его”. В детстве наш герой был сильно привязан к этому доктору; краткий самоанализ позволил установить, что в возрасте трех с половиной лет его посетила двойная фантазия о рождении младшей сестры – он мнил сестренку своей дочерью и своей матери, а также своей и дочерью врача. То есть в этой фантазии он играл одновременно мужскую и женскую роль. Далее он вспомнил, как его обследовал тот же врач, когда ему было шесть лет, и отчетливо ощутил телесную близость с врачом, прижимание стетоскопа к груди, и ритмичные возвратно-поступательные дыхательные движения. В возрасте трех лет у него нашли хроническое заболевание грудной клетки, которое потребовало повторного обследования, хотя подробности уже подзабылись.

В восемь лет он страшно удивился, когда мальчик постарше сказал ему, что у врачей принято ложиться в постель со своими пациентками. Конечно, у этого слуха имелись какие-то реальные основания; во всяком случае, все соседки, включая собственную мать субъекта, питали нежные чувства к молодому и красивому доктору. Субъект и сам не единожды испытывал сексуальное влечение по отношению к своим пациенткам, дважды влюблялся и наконец женился на одной из них. Едва ли можно сомневаться в том, что бессознательное отождествление с врачом из детства было главным мотивом для выбора медицинской профессии. Другие анализы приводят нас к предположению, что это, несомненно, самый распространенный мотив (хотя и трудно определить, насколько широко он распространен). В данном случае обусловленность была двоякой: во‑первых, врач в глазах мальчика совершенно затмевал его отца, которого сын сильно ревновал; во‑вторых, мальчик был уверен, что врачам доступны запретные темы и возможности сексуального удовлетворения.

Далее случился сон, описание которого я уже публиковал в другом месте (Джонс 1910); это сновидение носило выраженный гомосексуально-мазохистский характер. В этом сне мужчина, который как бы замещал семейного врача, нападал на субъекта с “мечом”. Меч побудил вспомнить отрывок из “Саги о Вельсунгах” в нибелунговском эпосе, когда Зигфрид кладет обнаженный меч между собой и спящей Брюнхильдой[168]. Тот же эпизод встречается и в легендах о короле Артуре и его рыцарях, которые мой пациент тоже хорошо знает.

Смысл симптоматического акта окончательно становится ясен. Наш врач поместил прямой стетоскоп между собой и своими пациентками точно так же, как Зигфрид положил меч между собой и женщиной, к которой он не должен был прикасаться. Это действие стало своего рода компромиссом, удовлетворив сразу два побуждения. Оно воплощало в воображении вытесняемое желание вступить в половую связь с каждой привлекательной пациенткой, а еще напоминало, что это желание невозможно осуществить. Так сказать, это было заклинание от соблазна.

Могу добавить, что следующие строки из “Ришелье” лорда Литтона[169] произвели на мальчика большое впечатление:

Под властью тех, кто истинно велик,

Перо всегда одолевает меч…[170]

Наш герой впоследствии стал плодовитым писателем и пользуется исключительно большой перьевой ручкой. Когда я спросил, зачем ему это нужно, он дал характерный ответ: “Мне столько нужно высказать”.

Этот анализ снова показывает, сколь глубокие каверны душевной жизни открываются взору благодаря “невинным” и будто бы “бессмысленным” действиям, а также дает понять, как рано в жизни развивается стремление к символизации».

* * *

Из моего психотерапевтического опыта могу привести случай, когда красноречивое свидетельство было дано рукой, игравшей хлебным шариком. Моим пациентом был мальчик, еще не достигший 13 лет, но уже два года страдавший истерией в тяжелой форме. Продолжительное пребывание в водолечебнице оказалось безрезультатным, и я взял этого пациента себе для психоаналитического лечения. Я исходил из мысли, что он должен был столкнуться с теми или иными проявлениями сексуального влечения и что, сообразно возрасту, его должны были мучить половые вопросы. Но я воздерживался от того, чтобы прийти ему на помощь разъяснениями, так как хотел еще раз проверить свои предположения. Меня интересовало, каков будет тот путь, которым обозначится у него искомое. Мне бросилось тогда в глаза, что он однажды катал что-то пальцами правой руки, засунул затем в карман и продолжал играть там, потом опять вытащил, и т. д. Я не спрашивал, что у него в руке, однако он сам показал мне, внезапно разжав пальцы. Это оказался хлебный мякиш, стиснутый в комок. В следующий раз он опять принес с собой такой комок и, пока мы беседовали, лепил из него с невероятной быстротой, закрыв глаза, фигуры, которые меня заинтересовали. Это были, несомненно, человечки – с головой, двумя руками, двумя ногами, этакие примитивные доисторические идолы, причем с отростком между ногами в виде длинного острия. Закончив отросток, мальчик тотчас же вновь комкал человечка. Позже он стал сохранять фигурку, но вытягивал такой же отросток на спине и других местах, чтобы скрыть значение первого. Я хотел ему показать, что понял смысл фигурок, но при этом устранить возможность отговорки насчет того, что он, мол, ни о чем не думает. С этой целью я вдруг спросил его, помнит ли он историю римского царя, который дал посланнику своего сына ответ в саду только жестами. Мальчик не смог вспомнить, хотя должен был учить этот эпизод несравненно позднее меня. Он спросил, не история ли это с рабом, у которого написали ответ на гладко выбритом черепе[171]. Я ответил, что он неправ, поскольку его случай относится к греческой истории, и стал рассказывать. Царь Тарквиний Гордый велел своему сыну Сексту пробраться во враждебный латинский город. Сын, успевший завербовать себе сторонников в этом городе, послал к царю гонца с вопросом, что ему делать дальше. Царь ничего не ответил, но пошел в сад, велел там повторить вопрос и молча стал сбивать самые большие и красивые головки мака. Гонцу не осталось ничего другого, как рассказать об этом Сексту, который понял отца и нашел удобный случай, чтобы убить наиболее видных граждан города[172].

Слушая меня, мальчик перестал лепить, но, когда я начал рассказывать о том, что сделал царь в своем саду, на словах «молча стал сбивать» он молниеносно быстрым движением оторвал своему человечку голову. Значит, он меня понял и заметил, что был понят мною. Теперь я мог прямо задавать вопросы, давать нужные разъяснения, и за короткое время мы справились с его неврозом.

Симптоматические действия, которые можно наблюдать в почти неисчерпаемом изобилии как у здоровых, так и у больных людей, заслуживают нашего внимания по многим причинам. Врачу они часто служат ценными указаниями для ориентировки в новых или недостаточно знакомых ему условиях. Наблюдателю человеческой жизни они говорят нередко все, иной раз даже больше, чем он сам хотел бы знать. Кто умеет это ценить, должен иной раз походить на царя Соломона, который, по словам восточных легенд, понимал язык зверей. Однажды мне предстояло подвергнуть медицинскому осмотру незнакомого мне молодого человека в доме его матери. Когда он вышел мне навстречу, бросилось в глаза на его брюках большое пятно – от белка, судя по затвердевшей кромке. После мгновенного смущения молодой человек стал оправдываться, что, мол, охрип и выпил поэтому сырое яйцо, причем несколько капель жидкого белка, очевидно, пролилось на одежду. В подтверждение этого он предъявил яичную скорлупу на тарелке в той же комнате. Таким образом, подозрительное пятно было объяснено самым безобидным образом. Однако, когда мать оставила нас наедине, я поблагодарил его за то, что он настолько облегчил мне диагноз, и без дальнейших вопросов взял за основу нашего разговора его признание, что он страдает мастурбацией. Другой раз я посетил на дому некую богатую, скупую и глупую даму, ставившую обычно перед врачом задачу прокладывать себе дорогу через сонм жалоб, пока он не доберется до простейшего объяснения. Когда я вошел, дама сидела за небольшим столом и занималась тем, что раскладывала кучками серебряные флорины[173]. Вставая, она уронила несколько монет на пол. Я помог ей подобрать монеты и, когда она стала рассказывать о своих бедствиях, перебил ее вопросом, не вверг ли знатный зять ее в расходы? Она сердито отрицала этот факт, но очень скоро все же поведала мне досадную историю о неприличной расточительности зятя. С тех пор эта дама меня больше не приглашала. Не могу сказать, чтобы с теми, кому объясняешь значение их симптоматических действий, неизменно устанавливались дружеские отношения.

Доктор Й. ван Эмден из Гааги сообщает о другом случае «признания посредством ошибки»: «Составляя мой счет, официант в маленьком ресторане в Берлине объявил, что цена конкретного блюда выросла на десять пфеннигов из-за войны. Когда я спросил, почему это не указано в меню, он ответил, что виной, должно быть, простой недосмотр, а цена точно выросла. После чего неуклюже сунул деньги в карман – и выронил монету в десять пфеннигов на стол прямо передо мной.

– Теперь я знаю наверняка, что вы взяли с меня слишком много. Хотите, я поинтересуюсь на кассе?

– Простите, господин… Минутку, пожалуйста, – с этими словами он ушел.

Излишне уточнять, что я позволил ему уйти; спустя пару минут он извинился за то, что по неведомой причине перепутал мое блюдо с другим, и я оставил ему десять пфеннигов в награду за его вклад в общую психопатологию обыденной жизни».

Любой, кто потрудится понаблюдать за ближними за столом, сможет заметить самые наглядные и поучительные симптоматические действия.

Доктор Ганс Сакс рассказывает: «Мне довелось присутствовать за ужином у пожилой пары моих родственников. У супруги были проблемы с желудком, и ей приходилось соблюдать очень строгую диету. Перед мужем только что поставили кусок жареного мяса, и он попросил жену, которой этого блюда не полагалось, передать ему горчицу. Жена открыла буфет, заглянула внутрь и поставила на стол перед мужем пузырек с желудочными каплями. Конечно, никто не перепутает бочкообразный горшочек с горчицей и флакон с каплями, так что о случайном поступке речи не шло; тем не менее жена ничего не замечала, пока муж со смехом не обратил ее внимание на промашку. Смысл симптоматического акта не нуждается в объяснении».

Следующим примером я обязан доктору Б. Даттнеру из Вены; в этом случае нельзя не отметить искусство наблюдателя.

«Я обедал в ресторане с моим коллегой Х., доктором философии. Он рассуждал о тяготах стажировки и упомянул между прочим, что еще до окончания учебы его назначили на должность секретаря посла – точнее, чрезвычайного и полномочного министра Чили. А потом министр сменился, и он не представился его преемнику. На последней фразе он поднес ко рту кусок пирога, но неуклюже уронил тот с ножа. Я сразу же уловил скрытый смысл этого симптоматического поступка и как бы невзначай объяснил моему коллеге, незнакомому с психоанализом: “Вы, конечно, упустили лакомый кусочек”. Он не понял, что мои слова в равной степени применимы и к его симптоматическому поступку, а потому повторил мое замечание с некоей очаровательной и удивительной живостью, как будто я выхватил эту мысль у него из головы: “Вот именно, я упустил лакомый кусочек”, после чего продолжил рассказ, делясь подробностями той оплошности, что лишила его хорошо оплачиваемой должности.

Значение символического симптоматического акта становится понятнее, если учесть, что у моего коллеги были определенные сомнения по поводу того, стоит ли делиться со столь дальним знакомым, как я, сетованиями насчет своего шаткого материального положения; навязчивая мысль успешно замаскировала себя симптоматическим действием, которое символически выражало то, что подлежало сокрытию, позволив говорящему испытать облегчение под воздействием бессознательного позыва».

Дальнейшие примеры покажут, сколь глубокий смысл может таиться в будто бы непреднамеренном забирании или унесении с собой чего-либо.

Доктор Б. Даттнер рассказывает: «Коллега нанес визит своей подруге, которой он очень восхищался в дни юности; это был первый визит после ее замужества. Он поведал мне об этом визите и выразил свое удивление по поводу того, что ему не удалось, как он намеревался, заглянуть буквально на минуточку. Затем он сообщил о диковинной оплошности, которую ему случилось допустить. Муж его подруги, присоединившийся к разговору, искал коробок спичек, который совершенно точно лежал на столе в начале встречи. Мой коллега тоже порылся в карманах, проверяя, не взял ли коробок случайно, но поиски были тщетными. Зато некоторое время спустя он действительно нашел коробок у себя в кармане и поразился тому обстоятельству, что в коробке оказалась всего одна спичка. Спустя несколько дней ему приснился сон, ясно раскрывший мотив похищения коробка и связанный все с той же подругой юности; этот сон подтвердил мое объяснение, что симптоматический поступок коллеги как бы заявлял, что он притязает на единоличное обладание объектом (только одна спичка в коробке)».

Доктор Ганс Сакс сообщает: «Наша служанка обожает пироги определенного вида. В этом нет никаких сомнений, поскольку только их она всегда делает хорошо. Однажды в воскресенье она принесла такой пирог, поставила его на буфет, убрала тарелки и столовые приборы от предыдущих блюд, составила стопкой на поднос, на котором принесла пирог; затем положила пирог сверху на эту стопку – а не на стол – и удалилась обратно на кухню. Сначала мы подумали, что она заметила какую-то мелочь, которую следовало бы исправить, но поскольку служанка не возвращалась, моя жена вызвала ее звонком и спросила: “Бетти, что там с пирогом?” Служанка недоуменно захлопала глазами. Нам пришлось объяснить, что она унесла пирог на кухню, взгромоздив на кучу грязной посуды. На следующий день, когда мы готовились доесть остатки этого пирога, моя жена заметила, что за сутки пирог ничуть не уменьшился в размерах – что, иными словами, наша служанка отказалась от своей доли любимого блюда. Когда ее спросили, почему она не съела хотя бы кусочек, она с некоторым смущением ответила, что не была голодна. В обоих случаях отчетливо проявляется инфантильная позиция: во‑первых, детская ненасытность, нежелание делить предмет своих устремлений с кем-то еще, а затем столь же детское отрицание: “Если вы меня осуждаете, то забирайте все себе; я вообще не притронусь”».

Случайные и симптоматические действия в супружеских отношениях зачастую имеют самые серьезные последствия и могут даже побудить людей, пренебрегающих психологией бессознательного, к вере в приметы. Вряд ли может считаться счастливым такое начало семейной жизни, когда невеста теряет обручальное кольцо в медовый месяц; но в конце концов его обычно находят, поскольку положили куда-то не туда. Я знаком с одной дамой, ныне разведенной, которая, управляя своими денежными делами, часто подписывала документы девичьей фамилией – за много лет до того, как развод фактически состоялся. Еще я однажды был в гостях у молодой супружеской пары и слышал, как жена со смехом делилась своим недавним опытом. На следующий день после возвращения из путешествия на медовый месяц она позвала незамужнюю сестру за покупками, как обычно делала раньше, а ее супруг ушел по своим делам. Вдруг она заметила некоего господина на другой стороне улицы и, подтолкнув сестру, сказала: «Смотри, вон идет Л.». Она совсем забыла, что этот господин уже несколько недель как стал ее мужем. Услышав эту историю, я ощутил холодок дурного предчувствия, но не осмелился высказать свои опасения. О них я вспомнил лишь несколько лет спустя, когда этот брак, к несчастью, распался.

Следующее наблюдение взято из одного ценного исследования Альфонса Мэдера, опубликованного на французском языке (1906). Пример вполне можно включить в число образчиков забывания.

«Une dame nous racontait recement qu’elle avait oublie d’essayer sa robe de noce et s’en souvint la veille du mariage a huit heures du soir; la couturiere desesperait de voir sa cliente. Ce detail suffit a montrer que la fiancee ne se sentait pas tres heureuse de porter une robe d’epouse, elle chercait a oublier cette representation penible. Elle est aujourd’hui… divorcee»[174].

Друг, умеющий читать знаки, рассказал мне, что знаменитая артистка Элеонора Дузе[175] в одной из своих ролей совершает симптоматическое действие, ясно показывающее, из каких глубоких источников идет ее игра. Это драма о супружеской неверности; героиня только что имела объяснение с мужем и, погруженная в мысли, стоит теперь в стороне, а соблазнитель приближается. В этот короткий промежуток времени она играет обручальным кольцом на пальце – то снимает его, то надевает вновь и опять снимает. Теперь она созрела для другого мужчины.

Добавлю сюда сообщение Теодора Рейка (1915) о некоторых других симптоматических действиях, связанных с кольцами.

«Мы знакомы с симптоматическими действиями женатых людей, которые нередко снимают и заменяют свои обручальные кольца. Мой коллега М., в частности, подвержен подобным симптоматическим действиям. Он получил кольцо в подарок от девушки, в которую был влюблен, заодно с запиской, в которой говорилось, что он не должен потерять это кольцо, иначе она узнает, что он ее больше не любит. Понятно, что он все больше беспокоился о возможной потере кольца. Тем более что когда он снимал кольцо на время (скажем, при умывании), то оно регулярно пропадало и отыскивалось лишь после продолжительных поисков. Отправляя письма, он не мог избавиться от опасений, что кольцо может зацепиться за край почтового ящика. Однажды он так неуклюже делал свои дела, что кольцо действительно упало в ящик. А письмо, которое он тогда отправлял, было напутствием его прежней возлюбленной, перед которой он чувствовал себя виноватым. В то же время его переполняла тоска по этой женщине, шедшая вразрез с чувствами к нынешнему объекту любви».

Тема кольца в очередной раз дает понять, как трудно психоаналитику открыть что-то новое, неизвестное прежде какому-либо писателю. В романе Фонтане «Перед бурей» юстицрат[176] Тургани заявляет во время игры в фанты: «Можете быть уверены, дамы, что самые сокровенные тайны природы раскрываются в залогах». Среди примеров, которые он приводит в поддержку своего утверждения, один заслуживает нашего особого внимания: «Вспоминаю жену профессора – даму изрядной дородности, – которая снова и снова стаскивала с пальца обручальное кольцо, чтобы предложить его в качестве фанта. Не просите меня отозваться о счастье ее брака… В той же компании был господин, который, казалось, никогда не уставал класть свой английский перочинный нож с десятью лезвиями, штопором, кремнем и сталью, на колени дамам, но как-то чудовище с лезвиями, разорвав несколько шелковых платьев, наконец исчезло под всеобщие возгласы негодования».

Не стоит удивляться тому, что предмет с таким богатым символическим значением окажется замешан в ряде важных оплошностей, пускай даже если он, в форме обручального или помолвочного кольца, лишен эротического содержания. Доктор М. Кардош[177] предоставил в мое распоряжение следующий пример подобного случая.

«Несколько лет назад ко мне приблизился человек намного моложе меня; он разделяет мои интеллектуальные стремления, и в целом наши отношения сродни таковым для ученика и учителя. Однажды я подарил ему кольцо, каковое неоднократно оказывалось впоследствии причиной симптоматических действий и оплошностей, когда что-либо в наших отношениях встречало его неодобрение. Некоторое время назад он сообщил о таком случае, особенно наглядном и прозрачном. Мы встречались раз в неделю, когда он регулярно приходил ко мне на беседу. Но в одном случае принес извинения, поскольку у него была назначена встреча с юной дамой, куда, конечно, привлекательнее моего. Следующим утром – но не раньше, чем отошел далеко от дома, – он заметил, что кольца на пальце нет. Он обеспокоился, но не сильно, решил, что оставил кольцо на прикроватном столике, куда клал его каждый вечер, и обязательно отыщет по возвращении домой. Вернувшись, он первым делом стал искать кольцо, но ничего не нашел; тогда он приступил к систематическому обыску дома, и это тоже не принесло результата. Наконец ему пришло на ум, что кольцо лежало на прикроватном столике – так было заведено уже больше года – рядом с перочинным ножиком, который он обычно клал в карман жилета; закралось подозрение, что он мог якобы по рассеянности сунуть кольцо в карман вместе с ножом. Он заглянул в карман – и сразу нашел искомое. Обручальное кольцо в кармане жилета – известная поговорка, подразумевающая, что муж намерен предать жену, которая подарила ему это кольцо. Чувство вины побудило моего друга сначала наказать себя (“ты больше не смеешь носить это кольцо”), а затем признаться в своей неверности, пусть и через непреднамеренную оплошность. Таким вот обходным путем, описывая свой промах – впрочем, это, по зрелом размышлении, следовало предвидеть, – он пришел к осознанию своей мелкой неверности».

Мне известен также случай с одним пожилым господином, который взял себе в жены очень юную девушку и собирался провести свадебную ночь не в путешествии, а в одном из отелей того же города. Едва они успели приехать в отель, как он с тревогой сообразил, что при нем нет бумажника, в котором лежали все деньги, предназначенные для свадебной поездки. Он сунул его куда-нибудь или потерял. При помощи телефона удалось разыскать слугу, который нашел бумажник в старом сюртуке молодожена и принес его в отель своему господину, вступившему таким образом в брак без состояния. Благодаря этому он смог на другое утро отправиться со своей молодой женой в дорогу; но в течение ночи он, как и предполагали опасения, оставался несостоятельным.

Утешительно думать, что якобы случайные «потери» чаще, чем мы полагаем, являются симптоматическими действиями и идут благодаря этому навстречу хотя бы тайному намерению пострадавшего. Потеря зачастую оказывается лишь выражением того факта, что человек не дорожит утраченным предметом, втайне не расположен к этому предмету или к лицу, его преподнесшему, или наконец, что готовность к утрате была перенесена на этот предмет с других, более важных объектов путем символической ассоциации мыслей. Потеря более ценных вещей служит выражением для самых разнообразных побуждений. Она должна либо символически представлять вытесненную мысль и повторять напоминание, которое охотнее всего хотелось бы пропустить мимо ушей, либо – скорее всего – она стремится принести жертву темным силам судьбы, культ которых не исчез еще и в нашей среде.

Вот несколько примеров, иллюстрирующих соображения о потерях.

Сообщение доктора Б. Даттнера: «Коллега сказал мне, что неожиданно потерял свой карандаш “Пенкала”[178], которым пользовался более двух лет и высоко ценил из-за превосходного качества. Анализ выявил следующие факты. Накануне мой коллега получил от своего шурина весьма неприятное письмо, заканчивавшееся фразой: «У меня нет ни желания, ни времени в настоящее время поощрять вас в вашем легкомыслии и лени». Аффект, связанный с этим письмом, был настолько силен, что на следующий день мой коллега немедленно пожертвовал карандашом, подаренным шурином, чтобы не чувствовать себя слишком обязанным».

Моя знакомая дама по понятным причинам воздерживалась от посещения театра, пока соблюдала траур по покойной матери. Когда же оставалось всего несколько дней до окончания положенного годичного траура, она поддалась уговорам подруги и купила билет на особенно интересное представление. Придя в театр, она обнаружила, что билет куда-то запропастился. Впоследствии она решила, что выбросила театральный билет вместе с трамвайным, когда вышла из трамвая. Между тем эта дама гордилась тем, что никогда ничего не теряет по небрежности.

Обоснованно будет допустить поэтому, что и другой случай потери для нее не обошелся без скрытых мотивов. По прибытии на оздоровительный курорт она решила нанести визит в пансион, в котором останавливалась ранее. Там ее встретили радушно и всячески ублажали, а когда она собралась заплатить, сказали, что все услуги – за счет заведения; она сочла это несколько неуместным, и в конце концов договорились, что дама оставит некое вознаграждение горничной, которая убирала ее номер. Она раскрыла кошелек, намереваясь положить на стол монету в одну марку. Вечером же посыльный из пансиона принес ей банкноту в пять марок – нашел на столе и подумал, что это она оставила деньги. Наверное, она выронила эту банкноту, когда оставляла чаевые горничной. По всей видимости, дама все-таки желала оплатить свой счет.

Любопытная статья[179] Отто Ранка (1911) показывает, как в анализе сновидений открывается жертвенное настроение, создающее основу для таких действий. Ранк позднее отмечал, что не только потеря предметов, но и их обретение кажутся психологически обусловленными. В каком отношении это следует понимать, явствует из описанного им случая (Ранк 1915), каковой я привожу ниже. Ясно, что при потерях объект уже имеется в наличии, а обретению предшествуют поиски.

«Девушка, материально зависимая от своих родителей, захотела купить недорогое украшение. Она справилась у ювелира насчет цены этого украшения и с разочарованием выяснила, что оно стоит больше той суммы, которой она располагала. Впрочем, от покупки ее отделяло всего-навсего две кроны. В подавленном настроении она двинулась домой по улицам, кишевшим публикой. Сама она позднее признавалась, что была погружена в нерадостные мысли, но все же заметила вдруг на оживленной городской площади клочок бумаги, мимо которого только что прошла не задержавшись. Она развернулась, подобрала этот клочок – и с изумлением убедилась, что это сложенная пополам банкнота в две кроны. Это подарок судьбы, сказала она себе, теперь я смогу купить украшение. Счастливая, она готова была поспешить обратно в ювелирную лавку, но внутренний голос твердил ей, что это будет неразумно, что найти деньги – к удаче, но тратить их нельзя.

Тот фрагмент анализа, который объяснит это якобы случайное действие, можно обосновать, как представляется, описанной ситуацией, даже в отсутствие личных свидетельств этой девушки. Среди мыслей, ее занимавших по дороге домой, преобладала наверняка мысль о собственной бедности и ограниченности средств; также можно предположить, что эта мысль претворилась в желание каким-то образом избавиться от стесненных обстоятельств. Идея чудесного обретения требуемой суммы неразрывно связана, разумеется, с этим скромным желанием, и психика предложила простейшие решение – а именно, что деньги нужно найти. Так ее подсознательное (или предсознание) проявило склонность к нахождению, пусть даже, если вспомнить слова девушки о том, что она была погружена в размышления, на сознательном уровне эта склонность никак себя не проявляла. Можно пойти дальше и, проведя сопоставление с уже изученными аналогичными случаями, заявить, что подсознательная готовность искать ведет к успеху с большей вероятностью, нежели сознательное намерение. Иначе будет почти невозможно объяснить, почему именно эта девушка среди тысяч прохожих – учитывая заодно скудное уличное освещение и скопление публики – наткнулась на находку, изумившую ее саму. Некоторые указания на силу подсознательной (предсознательной) готовности можно найти в том примечательном факте, что после находки денег, то есть когда сознательное внимание уже полностью отвлеклось, девушка нашла позже по дороге домой еще носовой платок, лежавший в темном и пустынном уголке пригородной улицы».

Надо сказать, что такие симптоматические акты часто дают наилучшее понимание душевной жизни многих людей.

Обратимся теперь к случайным действиям, которые происходят спорадически. Я приведу пример, который и без анализа допускает более глубокое толкование и прекрасно проясняет условия, при которых подобные симптомы продуцируются самым незаметным образом. В связи с этим уместно будет также высказать одно практически важное замечание. Летом, во время путешествия, мне случилось в одной местности прождать несколько дней своего спутника. Между тем я познакомился с молодым человеком, который также чувствовал себя одиноким и охотно составил мне компанию. Так как мы жили в одном отеле, то естественным для нас было рядом садиться за столом и вместе совершать прогулки. На третий день он вдруг сообщил мне после обеда, что ожидает сегодня вечером со скорым поездом свою жену. Это известие пробудило во мне интерес психолога, ибо я еще утром заметил, что мой знакомый отклонил предложение насчет более продолжительной экскурсии, а во время той небольшой прогулки, которую мы предприняли, не захотел идти по одной из дорожек, слишком крутой и опасной, по его мнению. Гуляя после обеда, он стал вдруг говорить о том, что я наверняка проголодался, и попросил не откладывать из-за него ужина, так как он сам будет ужинать, лишь когда приедет его жена. Я понял намек и сел за стол, когда он отправился на вокзал. На следующее утро мы встретились в вестибюле отеля. Он представил мне жену и добавил затем: «Ведь вы позавтракаете с нами?» Мне требовалось еще сходить кое за чем на ближайшую улицу, и я обещал скоро вернуться. Когда я вошел в столовую, то увидел, что мои знакомые уселись за маленьким столиком у окна, заняв места по одну сторону, а по другую стоит стул, на спинке которого, покрывая сиденье, висел большой тяжелый плащ молодого человека. Я прекрасно понял смысл этого жеста – бессознательного, конечно, но тем более выразительного. Он гласил: «Тебе тут не место, теперь ты лишний». Муж не заметил, что я остановился перед стулом не садясь; а вот жена заметила, тотчас толкнула супруга и шепнула ему: «Ты же занял место этого господина!»

В этом, как и в подобных случаях, опыт убеждает меня, что непреднамеренные действия должны неминуемо служить источниками недоразумений при общении между людьми. Совершающий их, не подозревая связанного с ними намерения, не вменяет себе в вину эти действия и не считает себя за них ответственным. Но тот, против кого они направляются, обыкновенно делает из подобных действий своего партнера определенные выводы о его намерениях и настроениях, знает о его переживаниях больше, чем тот готов признать, даже больше, чем тот – на его собственный взгляд – выказывает. Субъект возмущается, если ему ставят на вид сделанные из его симптоматических действий выводы, объявляет такие выводы безосновательными, ибо намерение, им руководившее, не достигает его сознания; сетует на недоразумение и непонимание. При ближайшем рассмотрении такие недоразумения проистекают из чрезмерно тонкого и глубокого понимания. Чем более подвержены «нервам» оба действующих лица, тем скорее они подают друг другу повод к трениям, причем каждый столь же решительно отрицает свою вину, сколь уверен в вине другого. Быть может, в этом и заключается наказание за внутреннюю неискренность, за то, что люди под предлогом забвения, ошибки, непреднамеренности дают проявиться таким побуждениям, в которых лучше было бы признаться себе самому и другим, если уж нельзя их преодолеть. Можно установить как общее правило, что каждый человек непрестанно подвергает других людей психическому анализу и благодаря этому знает их лучше, чем самого себя. Путь к осуществлению призыва «Познай самого себя» идет через изучение собственных, случайных на вид действий и упущений.

Из всех писателей, которые время от времени комментируют мелкие людские симптоматические действия и оплошности или используют их в своих сюжетах, никто не понимал тайную природу этих действий так ясно и не демонстрировал их в столь реалистичной манере, как Стриндберг – человек, чьему гению в распознавании подобного немало поспособствовала серьезная умственная аномалия. Доктор Карл Вайс[180] из Вены (1913) обратил внимание на следующий отрывок:

«Действительно, через некоторое время пришел граф и спокойно подошел к Эсфири, будто он на этом месте назначил ей свидание.

– Долго ли ты ждала? – спросил он своим глухим голосом.

– Шесть месяцев, как тебе известно, – отвечала Эсфирь. – Но разве ты видел меня сегодня?

– Да, только что в трамвае. И я так глядел тебе в глаза, как будто говорил с тобой.

– Многое “произошло” с того времени.

– Да, и я думал, что все между нами кончено.

– Как так?

– Все пустячки, которые я когда бы то ни было от тебя получал, у меня сломались, притом самым таинственным образом.

– Что ты говоришь! Теперь мне приходит на память масса мелочей, которые я приписывала только случаю. Я однажды получила от бабушки во времена нашей дружбы с ней pince-nez. Оно было из шлифованного горного хрусталя и оказалось настоящим чудом своего рода, и я очень его берегла. Однажды мы с бабушкой повздорили, и она на меня рассердилась. В следующий раз, когда я взяла pince-nez, стекла выпали без всякой видимой причины. Я решила, что случилась самая обыкновенная порча pince-nez и отнесла его в починку. Увы, больше оно служить мне не могло: оно постоянно портилось, и в конце концов я убрала его в ящик.

– Что ты говоришь! Как странно, что то, что касается глаз, всего более впечатлительно. Я тоже однажды получил от друга бинокль. Он так подходил к моему зрению, что пользоваться им для меня было прямо наслаждением. Однажды мы с ним поссорились. Ты знаешь, это бывает часто без видимой причины. Когда после этого мне случилось прибегнуть к биноклю, я не мог ясно видеть чрез него; боковая грань была слишком коротка, изображение стало двоиться. Мне нечего тебе говорить, что ни боковая грань не стала короче, ни угол зрения – длинней! Это было чудо, повторявшееся ежедневно, но это чудо для плохих наблюдателей проходит незамеченным. Какое же этому можно дать объяснение? Психическая сила ненависти, вероятно, больше, чем нам кажется. Между прочим и из кольца, которое ты мне подарила, выпал камень, и я никак его не приведу в порядок. Ты хочешь опять расстаться со мной?»[181].

В поле симптоматических действий психоаналитическое наблюдение должно уступать первенство воображению писателей. Вильгельм Штросс привлек мое внимание к следующему фрагменту из знаменитого сатирического романа Лоренса Стерна «Тристрам Шенди»:

«…я нисколько не удивляюсь тому, что Григорий Назианзин, наблюдая порывистые и угловатые движения Юлиана, предсказал, что он однажды станет отступником, – или тому, что святой Амвросий спровадил своего писца по причине непристойного движения его головы, качавшейся взад и вперед, словно цеп, – или тому, что Демокрит сразу узнал в Протагоре ученого, когда увидел, как тот, связывая охапку хвороста, засовывает мелкие сучья внутрь. – Есть тысяча незаметных отверстий, – продолжал отец, – позволяющих зоркому глазу сразу проникнуть в человеческую душу; и я утверждаю, – прибавил он, – что стоит только умному человеку положить шляпу, войдя в комнату, – или взять ее, уходя, – и он непременно проявит себя чем-нибудь таким, что выдаст его ум.»[182].

* * *

Вот маленькая коллекция различных симптоматических действий, наблюдавшихся у здоровых и у больных людей.

Пожилой коллега, не любящий проигрывать в карты, однажды вечером, не жалуясь, уплатил довольно значительную сумму проигрыша. Он пребывал при этом в необычно сдержанном настроении. После его ухода выяснилось, что он оставил на своем месте едва ли не все, что имел при себе: очки, портсигар, носовой платок. В переводе это должно означать: «Разбойники! Ловко вы меня ограбили».

Один господин, страдающий время от времени импотенцией, проистекавшей из его искренней привязанности к матери в детстве, рассказывал о своей привычке снабжать рукописи и записи буквой S – первой буквой имени по матери. Он не терпит, чтобы письма из дома соприкасались на его письменном столе с другими, «нечистыми», письмами, и вынужден поэтому хранить их отдельно.

Молодая дама вдруг открывает дверь моей приемной, в которой еще находится предыдущая посетительница. Она оправдывается тем, что «не подумала». Вскоре, однако, обнаруживается, что она выказала то же самое любопытство, которое в свое время заставляло ее проникать в спальню родителей.

Девушки, гордящиеся своими красивыми волосами, умеют так ловко обходиться с гребнем и шпильками, что волосы рассыпаются у них во время разговора.

Многие мужчины, подвергаясь медицинскому исследованию в лежачем положении, высыпают деньги из кармана и так вознаграждают труд врача сообразно со своей оценкой.

Кто забывает у врача предмет, принесенный с собою (например пенсне, перчатки, сумку), показывает этим обыкновенно, что не может вырваться и хотел бы скоро вернуться. Эрнест Джонс (1911) пишет: «Фактически можно измерить успех лечения у того, кто практикует психотерапию, по размерам его коллекции зонтов, носовых платков, кошельков и прочего, собранной всего за месяц».

Мелкие действия привычного характера, совершаемые при минимуме внимания, как то: заводка часов перед сном, выключение света перед выходом из комнаты и т. п., время от времени подвергаются расстройствам, явно свидетельствующим о влиянии бессознательных комплексов на, казалось бы, самые укорененные привычки. Мэдер в журнале «Coenobium» (1909) рассказывает о домашнем враче, который решил однажды вечером отправиться в город по важному делу, хотя находился при исполнении служебных обязанностей и не должен был покидать больницу. Вернувшись, он с удивлением обнаружил, что в его кабинете горит свет. Он забыл выключить лампу, когда выходил, хотя исправно гасил ее раньше. Вскоре он понял причину своей забывчивости. Главный дежурный врач больницы, естественно, по свету в кабинете должен был заключить, что этот врач на месте.

Человек, перегруженный заботами и подверженный периодическим депрессиям, уверял меня, что регулярно обнаруживал по утрам следующее: его часы останавливались всякий раз, когда накануне вечером жизнь казалась ему слишком суровой и недружелюбной. Забывая заводить часы, он символически выражал свое равнодушие к завтрашнему дню.

Другой человек, с которым лично мы не знакомы, пишет: «После того как судьба нанесла мне тяжкий удар, жизнь сделалась суровой и недружелюбной, и чудилось, что у меня недостаточно сил, чтобы пережить следующий день. Потом я заметил, что почти каждый день забываю заводить часы. Раньше я этим не пренебрегал, заводил их регулярно перед сном, почти механически и почти бессознательно. Однако теперь я лишь крайне редко вспоминаю об этой необходимости – обычно в случаях, когда мне предстоит некое важное или особенно интересное дело. Следует ли и это посчитать симптоматическим действием? У меня самого объяснения нет».

Если кто-либо возьмет на себя труд, подобно Юнгу (1907) и Мэдеру (1909), проследить те мелодии, которые напеваешь про себя, нередко сам того не замечая, тот сможет установить в виде общего правила связь между текстом песни и занимающим данного человека комплексом.

Более тонкие способы непреднамеренного выражения мыслей в устной или письменной речи также заслуживают пристального внимания. Мы верим, что вольны выбирать – в какие слова облекать свои мысли или какие образы использовать для их маскировки. Однако тщательное наблюдение показывает, что этот выбор определяется иными соображениями и что за формой, в которой выражается мысль, может скрываться более глубокий, часто непреднамеренный смысл. Образы и обороты речи, которым особенно привержен человек, редко остаются без значения, когда составляется суждение; другие часто оказываются аллюзиями на тему, которая, оставаясь преимущественно на заднем плане, оказывает сильное влияние на говорящего. В ходе ряда теоретических дискуссий я слышал, как кто-то довольно часто употребляет выражение: «Если что-то вдруг выстрелит в голову». Мне случайно довелось узнать, что этот человек недавно получил известие о том, что русская пуля пробила фуражку, которую носил его сын[183].

Глава X

Ошибки

Ошибки памяти отличаются от забывания с неправильным припоминанием лишь одной чертой: ошибка не воспринимается как таковая и потому встречает доверие. Впрочем, употребление слова «ошибка» обусловлено и кое-чем еще. Мы говорим об «ошибке» вместо того, чтобы рассуждать о «неправильном припоминании», когда в воспроизводимом психическом материале следует подчеркивать характер объективной реальности, т. е. когда припоминанию подлежит не факт внутренней психической жизни, а нечто, находящее подтверждение или опровержение в воспоминаниях других людей. Противоположностью ошибкам памяти в этом смысле является неведение.

В моей книге «Толкование сновидений» я допустил целый ряд искажений исторического и фактического материала и был очень удивлен, когда после выхода книги в свет на них обратили мое внимание. При более близком рассмотрении я нашел, что причиной искажений было не мое незнание: всему виной ошибки памяти, которые можно объяснить путем анализа.

1) Я указал, что Шиллер родился в Марбурге (это название, кстати, встречается также в Штирии). Ошибка случилась при изложении анализа одного сновидения, которое мне снилось во время ночной поездки и прервалось криком кондуктора, объявившего прибытие в Марбург. В этом сне задавался вопрос об одном произведении Шиллера. На самом же деле Шиллер родился не в университетском городе Марбург, а в швабском Марбахе. Я утверждаю, что всегда это знал.

2) Я назвал отца Ганнибала Гасдрубалом. Эта ошибка выглядела особенно досадной, зато сильнее прочих убедила меня в правильности моего взгляда на такого рода ошибки. В истории Баркидов[184], полагаю, редкий читатель осведомлен больше автора, который допустил ошибку и проглядел ее при чтении корректуры. Отцом Ганнибала был Гамилькар Барка, а Гасдрубалом звали брата Ганнибала, а также его шурина – предшественника во главе карфагенского войска.

3) Я утверждал, что Зевс оскопил и сверг с престола своего отца Кроноса. Вышло, что я передвинул это злодеяние по ошибке на целое поколение: согласно греческой мифологии, так поступил Кронос со своим отцом Ураном[185].

Как же объяснить то обстоятельство, что моя память мне изменила, хотя в остальных случаях, как могут убедиться читатели данной книги, она исправно предоставляла к моим услугам самый отдаленный и малоупотребительный материал? А еще – как я, при трех тщательнейших корректурах, проглядел эти ошибки, словно пораженный слепотой?

Гете сказал о Лихтенберге: «Там, где он шутит, обычно таится некое затруднение». Точно так же о приведенных выше примерах из моей книги можно было бы сказать, что где встречается ошибка, там следует предполагать вытеснение. Вернее, неискренность, искажение, основой которой служит опять-таки вытеснение. При анализе сновидений, приводимых в книге, я был вынужден по самой природе тех тем, на которые распространялось содержание снов, обрывать, с одной стороны, анализ прежде полного его осуществления и смягчать, с другой стороны, ту или иную нескромную частность, слегка ее искажая. Иначе нельзя было поступить – разве что отказаться вообще от приведения примеров. У меня не было выбора, это неизбежно вытекало из особенности, присущей сновидениям: они служат способом выражения для вытесненного, т. е. не подлежащего осознанию материала. Несмотря на это, в книге все же осталось, по-видимому, достаточно много таких примеров, способных шокировать щепетильных людей. Правда, я не преуспел в том, чтобы исказить или спрятать материал с известным мне продолжением, не оставив ни малейшего следа этих попыток. То, что я желал вытеснить, нередко прокладывало себе дорогу против моей воли в область излагаемых фактов и проявлялось в форме ошибок, для меня незаметных. В основе всех трех примеров выше, к слову, лежит также общая тема: эти ошибки суть производные вытесненных мыслей, связанных с моим покойным отцом.

1) Кто даст себе труд прочесть проанализированный сон, тот заметит – частью прямо, частью из намеков, – что я оборвал анализ на мыслях, которые при продолжении обнаружили бы недоброжелательную критику моего отца. В этой цепочке мыслей и воспоминаний можно найти одну неприятную историю, в которой замешаны книги и некий господин, с которым мой отец вел дела, по фамилии Марбург (то же название выкрикнул разбудивший меня кондуктор). При анализе я хотел скрыть этого господина от себя и от читателей, а он отомстил, забравшись туда, где ему быть не следовало, и превратил название родины Шиллера из Марбаха в Марбург.

2) Ошибка, благодаря которой я написал «Гасдрубал» вместо «Гамилькар», назвал брата отцом, была допущена в контексте моих гимназических мечтаний о Ганнибале и моего недовольства поведением отца по отношению к «врагам нашего народа»[186]. Я мог бы продолжить изложение и рассказать, как мое отношение к отцу изменилось после поездки в Англию, где я познакомился с живущим там сводным братом, сыном отца от первого брака. У моего брата есть старший сын одного возраста со мной. Так что вполне естественным для меня было мечтать, что все могло бы сложиться иначе, будь я сыном не своего отца, а брата. Эти вытесненные мечтания и исказили текст моей книги в том месте, где я оборвал анализ, заставив подменить имя отца Ганнибала именем брата.

3) Влиянию воспоминаний о том же брате я приписываю и третью ошибку, когда передвинул на целое поколение мифическое злодеяние из мира греческих богов. Из того, в чем меня убеждал мой брат, одно утверждение надолго задержалось в моей памяти. «Что касается образа жизни, – сказал он мне, – то не забывай, что ты принадлежишь, в сущности, не ко второму, а к третьему поколению, считая от отца». Наш отец женился впоследствии вторично и был, таким образом, намного старше своих детей от второго брака. Указанную ошибку я сделал как раз в том месте книги, где рассуждал о сыновней почтительности.

Несколько раз случалось также, что мои друзья и пациенты, чьи сны я излагал или намекал на них при анализе, обращали мое внимание на то, что я неточно передаю пережитое нами совместно. Здесь опять впору говорить об исторических ошибках. После замечаний я рассматривал заново отдельные случаи и снова убеждался, что припоминал неправильно фактическую сторону дела лишь там, где при анализе что-либо намеренно искажал или скрывал. Значит, перед нами вновь незамеченная ошибка, которая занимает место намеренного умолчания или вытеснения.

От такого рода ошибок, проистекающих из вытеснения, резко отличаются другие, обусловленные действительным неведением. Например, именно незнание побуждало меня, когда посетил Эммерсдорф-на-Дунае, думать, что я побывал на месте упокоения революционера Фишгофа[187]. Дело в том, что два населенных пункта имеют одинаковое название – Эммерсдорф Фишгофа находится в Каринтии, а я этого попросту не знал.

4) Еще одна пристыдившая меня и вместе с тем поучительная ошибка – пример временного невежества, если можно так выразиться. Как-то пациент напомнил мне о моем обещании дать ему две книги о Венеции, по которым он хотел подготовиться к своему пасхальному путешествию. «Я уже отложил их для вас», – ответил я и пошел за книгами в свою библиотеку. Но вообще-то я совсем забыл отобрать книги, будучи не слишком доволен предстоящей поездкой моего пациента, в которой видел ненужное нарушение курса лечения и материальный ущерб для врача. В библиотеке я поэтому на скорую руку отыскал те две книги, которые имел в виду. Одна из них называлась «Венеция. Город искусства»; кроме того, у меня вроде бы должно было быть историческое сочинение из подобной же серии. Верно, вот оно: «Медичи»; я взял книгу, принес ожидавшему меня пациенту – и в смущении признал свою ошибку. Я прекрасно знал, что Медичи никак не связаны с Венецией, но в тот миг не счел свой выбор неправильным. Пришлось проявить справедливость: я так часто указывал моему пациенту на его собственные симптоматические действия, что спасти свой авторитет в его глазах мог, лишь честно признав скрытые мотивы своего нерасположения к его поездке.

Удивительно, насколько стремление к правде сильнее у людей, чем обыкновенно предполагаешь. Быть может, занятия психическим анализом в некоторой степени повинны в том, что я не могу лгать. Стоит мне предпринять такую попытку, как я тотчас же совершаю какую-нибудь ошибку или другое действие, которое выдает мою неискренность. Так было в примере выше и во всех, приведенных ранее.

Среди всех оплошностей механизм ошибок памяти обнаруживает наименьшую связанность. Иными словами, наличие ошибки служит всего-навсего общим указанием на то, что соответствующей душевной деятельности приходится выдерживать борьбу с какой-либо помехой, причем сам характер ошибки не предопределяется свойствами скрытого расстройства. Задним числом следует отметить, что во многих простых случаях обмолвок и описок надо предполагать то же самое. Всякий раз, допуская обмолвку или описку, мы имеем право говорить о какой-то помехе вследствие душевных процессов, лежащих вне нашего намерения; но нужно признать, что обмолвки и описки нередко повинуются законам сходства, удобства или стремления к спешке, а расстройству не удается наложить собственную печать на ошибку, возникающую в результате обмолвки или описки. Лишь благоприятный словесный материал дает возможность определить ошибку, но также и ставит ей предел.

Чтобы не ограничиваться только собственными ошибками, я приведу еще несколько примеров, которые с тем же основанием можно было бы отнести в разряд обмолвок и неловкостей; правда, строгая категоризация не имеет особого значения, ибо все эти явления сходны друг с другом.

5) Я запретил своему пациенту звонить по телефону девушке, которую он любил, но с которой собирался порвать, так как каждый разговор вновь разжигал в нем душевную борьбу. Вместо этого ему следовало письменно сообщить ей свое последнее слово, пусть даже имелись известные трудности в доставке корреспонденции. В час дня он пришел ко мне и поведал, что нашел способ обойти эти трудности, и спросил между прочим, может ли он сослаться на мой врачебный авторитет. Спустя час он углубился в составление письма, но вдруг прервал сочинение и сказал находившейся тут же матери: «Я позабыл спросить профессора, можно ли упомянуть в письме его имя». Поспешил к телефону, попросил соединить с таким-то номером и спросил в трубку: «Господин профессор уже пообедал? Можно его попросить к телефону?» В ответ он услышал: «Адольф, ты с ума сошел?» Этот изумленный голос принадлежал той самой девушке, с которой ему по моему настоянию надлежало прекратить общение. Пациент «ошибся» и вместо номера врача назвал номер девушки.

6) Молодой даме предстояло нанести визит на Габсбургергассе («Габсбургскую улицу») подруге, которая недавно вышла замуж. Она говорила об этом за семейным столом, но по ошибке сказала, что ей нужно на Бабенбергассе («улицу Бабенберга»). Кто-то из домочадцев со смехом обратил ее внимание на эту ошибку – или оговорку (как угодно), – которую она сама не заметила. За два дня до этого события в Вене провозгласили республику; черный и желтый цвета исчезли с улиц, их сменили цвета старой Остмарки – красный-белый-красный, а Габсбургов свергли[188]. Наша дама представила смену династии через адрес своей подруги. В Вене и вправду есть широко известная улица Бабенберга, но это «штрассе», а не «гассе», и ни один венец не скажет иначе[189].

7) В одной загородной местности некий школьный учитель, бедный, но привлекательный молодой человек до тех пор ухаживал за дочерью столичного домовладельца, пока девушка страстно не влюбилась в него и не убедила свою семью согласиться на их брак, несмотря на разницу в положении и расовые различия. Однажды учитель написал брату письмо, в котором говорилось: «Девушка нисколько не красивая, но очень милая, и этого было бы достаточно. Но решусь ли я жениться на еврейке, не могу тебе еще сказать». Письмо это попало в руки невесте, и брак расстроился. А брат учителя был сильно изумлен полученными любовными излияниями. Тот, кто сообщил мне обо всем этом, уверял, что здесь налицо ошибка, а не ловко подстроенная западня. В другом случае дама, недовольная своим прежним врачом, но не желавшая прямо ему отказывать, тоже перепутала письма. Тут, по крайней мере, я могу удостоверить, что этот обычный водевильный прием был применен не в силу сознательной хитрости, а в результате «ошибки».

8) Брилл (1912) рассказывает о даме, которая спросила его насчет новостей об общей знакомой и при этом по ошибке назвала ее девичью фамилию. Когда ее внимание обратили на эту ошибку, она была вынуждена признать, что ей не нравился муж этой дамы и что она вообще очень недовольна этим браком.

9) Вот ошибка, которую также можно назвать оговоркой. Молодой отец явился в соответствующее учреждение, чтобы записать в книгу актов о рождении свою вторую дочь. Когда его спросили, как зовут ребенка, он ответил: «Ханна», а в ответ чиновник уведомил, что у него уже есть ребенок с таким именем. Можно заключить отсюда, что вторая дочь была для него менее желанной, чем первая.

10) Добавлю еще несколько наблюдений по поводу путаницы в именах; разумеется, их вполне можно было бы поместить и в другие главы настоящей книги.

У матери трех дочерей две давно замужем, а младшая все еще ждет своей судьбы. На обеих свадьбах дама, подруга семьи, преподносила один и тот же подарок – дорогой серебряный чайный сервиз. Каждый раз, когда речь заходит об этом чайном сервизе, мать делает ошибку, говоря, что тот принадлежит третьей дочери. Ясно, что эта ошибка выражает желание матери, чтобы последняя дочь тоже вышла замуж – в предположении, что ей будет сделан такой же свадебный подарок.

Столь же легко истолковываются частые случаи, когда мать путает имена своих дочерей, сыновей или зятьев.

11) Вот хороший пример такой упорной подмены имен; я позаимствовал его у господина Й. Г., который сделал это наблюдение во время пребывания в санатории:

«Однажды за обедом (в санатории) у меня был малоинтересный и вполне условный по тону разговор с соседкой по столу, и в ходе разговора я употребил фразу особой приветливости. Довольно пожилая старая дева не могла не заметить, что обычно я не веду себя с нею столь любезно и даже галантно; в этом ответе содержалось не только некоторое сожаление, но и звучал явный упрек в адрес молодой дамы, к которой, как мы оба знали, я питал нежные чувства. Разумеется, я сразу все понял. В ходе дальнейшей беседы соседка неоднократно указывала мне, к моему великому смущению, что я назвал ее именем той молодой дамы, каковую она вполне справедливо сочла своей более удачливой соперницей».

12) Вот сообщение об «ошибке», которая проистекала из серьезной подоплеки; я воспроизвожу рассказ очевидца, принимавшего непосредственное участие в событии. Дама гуляла по улицам со своим мужем и двумя незнакомцами. Одним из этих двух «незнакомцев» был ее близкий друг, но о том никто не знал и не должен был узнать. Спутники проводили супружескую пару до дверей их дома. В ожидании, пока прислуга откроет дверь, все стали прощаться. Дама поклонилась первому незнакомцу, протянула руку и произнесла несколько вежливых слов. Затем взяла под руку своего тайного любовника, повернулась к мужу и стала прощаться с ним. Тот опешил, но приподнял шляпу и сказал с преувеличенной вежливостью: «Всего хорошего, сударыня!» Дама в испуге выпустила руку любовника и до появления прислуги успела воскликнуть: «Боже мой! Какая глупость!» Ее муж был из тех женатых мужчин, которые мнят супружескую измену явлением за гранью возможного. Посему не удивительно, что некие внутренние шоры помешали ему заметить истину, скрывавшуюся за этой ошибкой.

13) Привожу ошибку одного из моих пациентов: тот факт, что она была повторена, чтобы выразить противоположный смысл, делает ее особенно поучительной. После длительной внутренней борьбы сверхосторожный юноша дошел до того, что сделал предложение руки и сердца девушке, которая давно была влюблена в него, как и он в нее. Он проводил свою невесту до дома, попрощался с нею и в настроении величайшего счастья сел в трамвай и попросил у кондукторши два билета. Приблизительно через полгода состоялась свадьба, но юноша все никак не мог приспособиться к своему супружескому счастью. Он задавался вопросом, правильно ли поступил, женившись; скучал по прежним отношениям с друзьями и находил всевозможные недостатки у родителей жены. Однажды вечером он забрал молодую жену из ее родительского дома, сел с нею в трамвай – и довольствовался тем, что попросил всего один билет.

14) Каким образом вытесненное желание может удовлетворяться посредством «ошибки», наглядно показывает пример из работы Мэдера (1908). Коллега, у которого был свободный от обязанностей день, хотел насладиться отдыхом без помех; но вдруг выяснилось, что его ждут в гости в Люцерне. После долгих раздумий он решил все-таки поехать. По дороге из Цюриха в Арт-Гольдау он проводил время за чтением ежедневных газет. На последней станции он пересел в другой поезд и продолжил чтение. В итоге кондуктор сообщил ему, что он перепутал поезда – сел на тот, который шел обратно в Цюрих, хотя у него был билет до Люцерна.

15) Схожая, пусть и не полностью успешная попытка отыскать выражение для вытесненного желания при помощи того же механизма ошибок описана доктором В. Тауском (1917) в очерке под названием «Путешествие в неверном направлении»:

«Я приехал в Вену в отпуск с фронта. Старый пациент услышал, что я в городе, и пригласил меня навестить его, так как он болел и лежал в постели. Я выполнил его просьбу и провел с ним два часа. Когда я уходил, больной спросил, сколько он мне должен. “Я здесь в отпуске и не практикую нынче, так что расценивайте, пожалуйста, мой визит как дружескую услугу”. Пациент мешкал, чувствуя, несомненно, что не имеет права требовать от меня профессиональных услуг в форме безвозмездного проявления дружбы. Но в конце концов он принял мой ответ и выразил уважительное мнение, продиктованное, полагаю, удовольствием от экономии средств, что как психоаналитик я поступаю безусловно верно. Спустя мгновение-другое я и сам засомневался в искренности своего великодушия и, полный сомнений, едва ли объяснимых более чем одним способом, сел в трамвай маршрута X. После короткого пути предстояло пересесть на маршрут Y. Ожидая на остановке для пересадки, я вычеркнул из памяти неполученный гонорар и стал размышлять о симптомах болезни моего пациента. Тем временем подошел трамвай, которого я ждал, и я было сел в него, однако на следующей остановке мне пришлось выйти: сам того не заметив, я случайно сел снова на трамвай X вместо трамвая Y и поехал в том же направлении, откуда недавно прибыл, – т. е. в направлении моего пациента, с которого не захотел брать плату. Мое бессознательное явно было с этим несогласно».

16) Моя собственная память однажды выкинула трюк, очень похожий на тот, который описывался выше, в примере 14. Я пообещал своему строгому старшему брату, что летом нанесу ему долгожданный визит на английский морской курорт, и обязался, так как времени было в обрез, добираться кратчайшим путем, нигде не задерживаясь. Уточнил, правда, могу ли я остановиться на день в Голландии, но брат заявил, что с этим можно повременить до моего возвращения. Итак, я отправился из Мюнхена через Кельн в Роттердам и Хук-ван-Холланд[190], откуда в полночь отходило судно в Харвич. В Кельне предстояла пересадка; я вышел из поезда и стал высматривать роттердамский экспресс, но того нигде не было видно. Я спрашивал разных железнодорожных чинов, меня посылали с одной платформы на другую, постепенно я впал в состояние преувеличенного отчаяния и вскоре понял, что за время этих бесплодных поисков пропустил, должно быть, назначенное время. Когда это подтвердилось, я решил заночевать в Кельне. Среди других соображений в пользу такого выбора был мотив сыновней почтительности, поскольку, согласно старинному семейному преданию, мои предки когда-то бежали из этого города во времена преследований евреев. Однако я отказался от этого плана и уехал другим поездом в Роттердам, куда прибыл поздно ночью, а затем вынужденно провел целый день в Голландии. В тот день исполнилось мое давнее желание: мне довелось увидеть великолепные картины Рембрандта в Гааге и в амстердамском Рейксмузеуме[191]. Только на следующее утро, уже когда ехал в поезде по Англии, я припомнил свои вчерашние впечатления, и мне вдруг стало ясно, что я видел большое объявление на вокзале в Кельне – в нескольких шагах от того места, где вышел из поезда, и на той же платформе, – гласившее: «Роттердам—Хук-ван-Холланд». Там меня ожидал поезд, в котором я должен был продолжить свое путешествие. Мой поступок, когда я поспешил прочь, несмотря на ясное указание направления, и мои поиски поезда по всему вокзалу можно было бы описать как непостижимую «слепоту», если только не предположить, что я, вопреки заявлению моего брата, все-таки решил про себя восхититься Рембрандтом сейчас, а не на обратном пути. Все остальное – хорошо разыгранная досада и возникновение «осознанного» намерения переночевать в Кельне – было лишь уловкой, призванной скрыть от меня истинное решение до тех пор, пока оно не будет полностью выполнено.

17) На основании личного опыта Й. Штерке (1916) рассказывает о сходной «шутке памяти» с целью исполнения подавленного желания.

«Однажды мне предстояло читать лекцию с показом картинок[192] на диапозитивах в сельской местности. Срок отложили на неделю. Я ответил утвердительно на просьбу об отсрочке и записал новую дату в свой блокнот. Меня радовало, что ехать надо во второй половине дня, ибо так появлялось время навестить знакомого писателя, который жил по соседству. Однако, к моему сожалению, свободного дня для этого не нашлось, и с некоторой неохотой я отказался от идеи визита.

Наступил день лекции, и я в величайшей спешке отправился на вокзал с ящиком диапозитивов. Пришлось взять такси, чтобы успеть на поезд. (Со мной часто бывает так, что я долго откладываю дела, и потом приходится брать такси, если я хочу куда-то успеть.) Когда я добрался до места назначения, то был слегка удивлен тем, что на станции меня никто не встречал (хотя обычно это принято в сельской местности). Мне вдруг пришло в голову, что лекцию отложили на неделю, а я совершил бесплодное путешествие в исходно назначенный день. Прокляв собственную забывчивость, я стал прикидывать, не вернуться ли домой ближайшим поездом. Однако быстро сообразил, что теперь у меня появилась прекрасная возможность нанести визит знакомому. Уже в пути я осознал, что подавленное желание получить достаточно времени для такого визита вполне объясняет все случившееся. Тяжелый ящик с диапозитивами и спешное отбытие на вокзал – отличная маскировка для сокрытия бессознательного намерения».

Описанную здесь группу ошибок могут счесть мало распространенной и не особенно важной. Однако напрашивается вопрос, нет ли у нас оснований рассматривать с той же точки зрения ошибочные – и более значимые по своим последствиям – суждения людей в жизни и науке. Быть может, лишь избранные и наиболее уравновешенные умы способны уберечь картину воспринятой ими внешней действительности от искажений, которым она подвергается в психической индивидуальности воспринимающего.

Глава XI

Комбинированные оплошности

Два из приведенных в предыдущей главе примеров – моя ошибка с Медичи, перенесенными мною в Венецию, и ошибка молодого человека, добившегося, несмотря на запрет, возможности поговорить по телефону со своей возлюбленной, – описаны, признаться, неточно и при более тщательном рассмотрении оказываются комбинацией из забвения и ошибки. Я проиллюстрирую данную комбинацию нагляднее на других примерах.

1) Один мой друг рассказал следующий случай. Несколько лет тому назад он согласился быть избранным в члены комитета одного литературного общества, предполагая, что общество поможет ему добиться постановки его драмы, и регулярно, хоть и без особого интереса, принимал участие в заседаниях, происходивших каждую пятницу. Несколько месяцев тому назад он получил обещание, что его пьеса будет поставлена, и с тех пор начал регулярно забывать о заседаниях этого общества. Когда он прочел мою книгу о подобных явлениях, то устыдился своей забывчивости и стал упрекать себя – мол, поступает некрасиво теперь, когда перестал нуждаться в этих людях. Он решил в следующую пятницу непременно не позабыть о собрании. Все время он вспоминал об этом намерении, пока наконец его не выполнил. Но когда он пришел в помещение общества, то, к своему удивлению, нашел двери закрытыми, поскольку заседание уже завершилось. Он ошибся днем, настала уже суббота!

2) Следующий пример сочетает симптоматическое действие с припрятыванием предметов; до меня пример дошел окольными путями, но источник его вполне достоверен.

Одна дама ехала в Рим со своим шурином, знаменитым художником. Живущие в Риме немцы горячо чествовали художника и между прочим поднесли ему в подарок античную золотую медаль. Дама была недовольна тем, что ее шурин недостаточно оценил эту красивую вещицу. Когда прибыла ее сестра, она вернулась домой и, раскладывая свои вещи, заметила, что неизвестно каким образом прихватила с собой эту медаль. Она тотчас же написала шурину и уведомила того, что на следующий день отошлет увезенную медаль обратно в Рим. Однако на следующий день медаль оказалась так искусно запрятанной куда-то, что не было никакой возможности найти ее и отослать. Тогда дама начала смутно догадываться, что означала ее рассеянность: она желала оставить медаль у себя.

3) Бывают случаи, когда оплошности упорно повторяются, а сам метод их проявления меняется.

По неведомым ему причинам Эрнест Джонс (1911) однажды продержал некое письмо у себя на столе несколько дней, не отправляя по почте. В конце концов он все-таки решил его отослать, но получил письмо обратно из Dead Letter Office[193] с пометкой, что не указан адрес получателя. Заполнив все требуемое, он снова отправил письмо, но забыл наклеить марку. После этого он больше не мог игнорировать свое нежелание отправлять это письмо.

4) Тщетные попытки выполнить какое-либо действие вопреки внутреннему сопротивлению ярко отражаются в коротком сообщении доктора Карла Вайса (1912) из Вены.

«Следующий эпизод покажет, сколь настойчиво бессознательное может давать о себе знать, если там имеется мотив, препятствующий выполнению намерения, и станет понятным, сколь трудно преодолеть эту настойчивость. Знакомый попросил меня одолжить книгу и принести ту ему на следующий день. Я тотчас же пообещал, но ощутил несомненное неудовольствие, которое поначалу не мог объяснить. Позже мне стало ясно: человек, о котором идет речь, уже много лет был мне должен некую сумму, которую, по-видимому, не собирался возвращать. Я выбросил историю из головы, но вспомнил о ней на следующее утро с тем же чувством неудовольствия и тотчас же сказал себе: “Твое бессознательное хочет, чтобы ты забыл о просьбе, однако сам ты не желаешь допускать неучтивости и готов принять все возможные меры, чтобы этого не случилось”. Я пришел домой, завернул книгу в бумагу и положил рядом с собой на стол, за которым пишу письма. Через некоторое время я вышел из дома, сделал несколько шагов по улице и вспомнил, что оставил письма, которые хотел отправить, на своем столе. (Одним из них, кстати, было письмо, в котором пришлось написать кое-что малоприятное тому, от кого я надеялся получить поддержку в одном деле.) Я повернул обратно, взял письма и снова отправился в путь. В трамвае мне пришло в голову, что я обещал жене купить кое-что для нее, и меня очень порадовала мысль, что покупка обещает быть скромной по размерам. Тут меня посетила ассоциация “покупка” – “книга”, и только теперь я заметил, что книгу с собой не взял. Я не просто забыл о ней, выйдя из дома в первый раз, но не обратил на нее внимания, когда брал письма, которые лежали рядом».

5) Та же ситуация обнаруживается в примере, который Отто Ранк (1912) проанализировал подробно.

«Приверженный порядку до скрупулезности и точный до педантичности человек сообщил о следующем опыте, совершенно для него необычном. Однажды днем он на улице захотел узнать время – и обнаружил, что оставил свои часы дома; ничего подобного с ним никогда ранее не случалось. Так как у него было запланировано вечернее мероприятие, на которое он должен был прибыть пунктуально, и поскольку времени, чтобы вернуться за собственными часами, было явно недостаточно, он нанес визит одной даме, своей подруге, чтобы одолжить ее часы на вечер. Это было тем более осуществимо, что уже имелась договоренность о встрече с этой дамой на следующее утро, и он пообещал сразу вернуть одолженные часы. Однако на другой день, желая возвратить эти часы владелице, он с удивлением обнаружил, что тоже оставил их дома. Зато при нем были собственные часы. Он твердо решил вернуть даме часы в тот же день и выполнил свое намерение, но, уходя от нее, захотел проверить, который час, и понял, к великому своему раздражению и изумлению, что опять забыл собственные часы.

Повторение этой оплошности выглядело столь патологическим для этого человека с его любовью к порядку, что он пожелал выяснить, нет ли тут какой психологической мотивации; в ходе психоаналитического исследования мы стали устанавливать первым делом, не происходило ли с ним чего-то неприятного в тот день, когда он впервые забыл часы, и какая возможна связь. Он рассказал, что после обеда – незадолго до того, как ушел, забыв взять часы, – у него был разговор с матерью, поведавшей, что их безответственный родственник, который уже доставил много хлопот и расходов, заложил свои часы, но, поскольку требовалось узнавать время, просит теперь рассказчика дать денег на выкуп. Рассказчик сильно досадовал на этот вынужденный заем и припомнил все те неприятности, которые родственник устраивал семье на протяжении многих лет. Стало ясно, что симптоматическое действие было обусловлено не одной, а несколькими причинами. Во-первых, здесь выразился приблизительно такой ход мыслей: “Я не позволю вымогать у меня деньги; если ему нужны часы, оставлю-ка я свои дома”. Но он нуждался в часах для вечернего мероприятия, и это намерение могло осуществиться, следовательно, лишь бессознательно, в качестве симптоматического действия. Во-вторых, значение забывания сводилось к следующему: “Постоянная трата средств на этого бездельника обернется полной моей гибелью, поэтому я должен буду отказаться”. Хотя, по словам этого человека, его возмущение полученным известием было сиюминутным, повторение того же симптоматического действия тем не менее показывает, что он продолжал размышлять в бессознательном, как будто его сознание говорило: “Я не могу выкинуть эту историю из головы”[194]. Ввиду такого поведения бессознательного нас не удивит, что то же самое должно было произойти с одолженными дамскими часами. Но, возможно, тут имелись особые мотивы, благоприятствовавшие такому переносу внимания на «невинные» дамские часики. Пожалуй, наиболее очевидным мотивом было желание оставить их себе, чтобы заменить те, которыми пожертвовали ранее, и потому человек забыл их вернуть на следующий день. Еще он, быть может, был рад сохранить такой сувенир от дамы. Кроме того, забывание подарило ему возможность нанести этой даме, которой он восхищался, второй визит. Во всяком случае, он все равно собирался зайти к ней утром по другому делу; забыв часы, он, по-видимому, как бы показал, что было бы стыдно использовать намеченный визит как предлог для возврата часов. Тот факт, что он дважды забывал свои часы и так смог вернуть другие, означает, что бессознательно он пытался избежать ношения обоих часов одновременно. Он явно стремился избежать этой видимости излишка, которая резко контрастировала бы с нуждами его беспутного родственника. С другой стороны, он ухитрялся тем самым противодействовать своим подспудным намерениям жениться на указанной даме, внушал себе, что связан обязательствами перед семьей (своей матерью). Наконец еще одну причину забывания дамских часиков можно усмотреть в том, что накануне вечером этот человек, будучи холостяком, оконфузился перед друзьями, исподтишка глянув на дамские часы; чтобы избежать повторения этой неловкой ситуации, он не хотел больше иметь дело с теми часами. При этом их следовало все же вернуть владелице, и результатом стало бессознательно обусловленное симптоматическое действие, которое представляло собой компромисс между конфликтующими эмоциональными позывами и доставшейся дорогой ценой победой бессознательного».

Вот три случая, отмеченных Й. Штерке (1916).

6) Потеря чего-либо, поломка и забывание как выражение вытесненной встречной воли. «Я собрал несколько иллюстраций для научного анализа, и однажды мой брат попросил одолжить ему некоторые из них, желая использовать для наглядности в своей лекции. Мелькнула мысль, что я предпочел бы, чтобы репродукции, которые я с большим трудом собирал, не выставлялись и не публиковались каким-либо образом до того, как я смогу сделать это сам, но я все-таки пообещал, что просмотрю негативы, которые он отобрал, и сделаю из них диапозитивы. Увы, я не смог найти нужных негативов, хотя перебрал все скопище коробок с ними, одну за другой; сколько ни искал, нужных негативов там не было. Возникло подозрение, что на самом деле я не хотел делиться с братом иллюстрациями. Осознав эту неприятную мысль и справившись с нею, я заметил, что отложил верхнюю коробку в сторону и не стал в нее заглядывать; разумеется, там и лежали негативы, которые мне требовались. На крышке этой коробки имелось краткое перечисление содержимого; должно быть, я бросил на нее беглый взгляд, прежде чем отложить коробку в сторону. Однако выяснилось, что неприятную мысль по поводу брата я вытеснил не полностью: до того, как картинки были переданы, произошло множество других событий. Я слишком сильно надавил на один диапозитив и сломал пластинку, которую держал в руке, протирая стекло. (Обычно я никогда не ломаю их таким образом.) Когда я сделал новую копию, та выпала у меня из пальцев и не разбилась только потому, что я вовремя подставил ногу. Когда я установил направляющие на проекторе, все диапозитивы снова попадали на пол; к счастью, они уцелели. Наконец минуло несколько дней, прежде чем я действительно упаковал их и отправил, хотя каждое утро напоминал себе это сделать – но исправно забывал о своем намерении».

7) Многократная забывчивость и неловкие действия. «Однажды мне предстояло отослать открытку знакомому, но я продолжал откладывать это действие на протяжении нескольких дней. По моим подозрениям, это было вызвано следующими причинами: он сообщил мне письмом, что в течение недели ко мне приедет некий человек, которого я не слишком-то хотел видеть. Когда прошла неделя и перспектива нежеланного визита стала совсем призрачной, я наконец отправил открытку и указал, когда буду свободен. При написании открытки я сначала думал прибавить, что написать раньше мне мешал druk werk (по-голландски “кропотливая, требовательная или обременительная работа”), но в конце концов не сделал этого, поскольку ни один разумный человек не поверит такому расхожему оправданию. Тем не менее эта маленькая ложь все же проявила себя: опуская открытку в почтовый ящик, я случайно положил ее в нижнее отверстие (Drukwerk, по-голландски “печатная продукция”)».

8) Забывание и ошибка. «Как-то утром, в очень хорошую погоду, девушка пошла в амстердамский Рейксмузеум, чтобы сделать наброски для гипсовых слепков. Она предпочла бы погулять, так как стояла отличная погода, но все-таки решила порисовать подольше. Сначала следовало купить бумагу для рисования. Она пошла в лавку (около 10 минут ходьбы от музея) и купила карандаши и другие материалы, но совсем забыла купить бумагу для рисования. Затем двинулась в музей, села на табурет и собралась приступить к работе, но сообразила, что у нее нет бумаги; пришлось вернуться в лавку. После этого она углубилась в рисование, дело шло бойко, и через некоторое время она услышала, как часы на музейной башне пробили много раз. Значит, уже полдень, подумала она и продолжила работать, пока часы на башне не пробили четверть (четверть первого, по ее мнению), затем собрала все принадлежности и решила пройтись по Vondelpark[195] до дома своей сестры и выпить кофе (что в Голландии равнозначно обеду). В музее Суассо[196] она, к своему удивлению, увидела, что сейчас всего двенадцать, а не половина первого! Заманчиво хорошая погода взяла верх над ее трудолюбием, и потому она не вспомнила, когда часы пробили двенадцать раз в половине одиннадцатого, что часы на этой колокольне отбивают и полчаса».

9) Как уже показали некоторые приведенные выше примеры, бессознательно беспокоящая цель также способна реализоваться путем упорного повторения оплошностей. Забавный образчик таких случаев я заимствую из небольшого сборника «Франк Ведекинд[197] и театр», опубликованного в Мюнхене; при этом ответственность за анекдот, рассказанный в манере Марка Твена, я должен возложить на автора книги.

«В одноактной пьесе Ведекинда Die Zensur (“Цензура”. – Ред.) в самый торжественный момент звучат такие слова: “Страх смерти – это ошибка интеллекта” (Denkfeller). Автор, придававший большое значение этому отрывку, попросил исполнителя на репетиции сделать небольшую паузу перед словом Denkfeller. Ночью актер старательно входил в роль и тщательно выдерживал паузу, но невольно повторял торжественным голосом: “Страх смерти – это Druckfehler” (“опечатка”). На вопросы актера после спектакля автор заверил, что всем доволен, вот только в отрывке говорится не о том, что страх смерти – это опечатка, а о том, что это ошибка интеллекта. Следующим вечером со сцены актер проникновенно изрек: “Страх смерти – это Denkzettel” (“памятная записка”). Ведекинд опять осыпал актера безудержными похвалами, как бы вскользь отметив, что в тексте пьесы говорится о страхе смерти как об ошибке интеллекта. На третий вечер была очередная постановка, и актер, с которым автор уже успел подружиться и обменяться мнениями о художественном творчестве, со сцены громко и возвышенно провозгласил: “Страх смерти – это Druckzettel” (“печатная этикетка”). Актер удостоился славословий автора, а пьеса выдержала множество постановок, но автор решил, что “ошибку интеллекта” следует вычеркнуть из текста навсегда».

Ранк (1912 и 1915) также обратил внимание на очень интересные отношения между оплошностями и сновидениями, но их невозможно проследить без тщательного анализа сновидений, связанных с оплошностями. Как-то мне приснилось, в составе длинного сна, что я потерял свой кошелек. Утром, одеваясь, я обнаружил, что кошелька действительно нигде нет. Вечером, перед тем как лечь в постель, я забыл вынуть его из кармана брюк и положить на обычное место. Я не помнил, разумеется, о своей забывчивости, и отсюда, похоже, возникла бессознательная мысль, которая в конечном счете проявилась в содержании сновидения[198].

Не стану утверждать, что подобные случаи комбинированных погрешностей могут научить нас чему-то новому, неизвестному из анализа предыдущих примеров, но различие форм, ведущих, впрочем, все к тому же результату, создает еще более выпуклое впечатление наличия воли, направленной к достижению определенной цели, и гораздо более резко противоречит взгляду, будто ошибочные действия являются чем-то случайным и не нуждаются в истолковании. Обращает на себя внимание и тот факт, что в этих примерах сознательному намерению никак не удается помешать успеху ошибочного действия. Мой друг так и не побывал на заседании литературного общества, а завистливая дама оказалась не в состоянии расстаться с медалью. Если один путь оказывается прегражденным, тогда тот неизвестный фактор, что противится нашим намерениям, находит себе другой выход. Дабы преодолеть неосознанный мотив, требуется, помимо сознательного встречного намерения, и кое-что другое – нужна психическая работа, доводящая неосознанное до сознания.

Глава XII

Детерминизм

Вера в случайности и суеверие. Общие замечания

В качестве общего вывода из всего, сказанного выше об отдельных явлениях, можно высказать следующие соображения. Известные недостатки наших психических функций – общий характер которых будет ниже определен более точно – и известные преднамеренные будто бы действия оказываются, будучи подвергнуты психоаналитическому исследованию, вполне мотивированными и детерминированными, причем их мотивы скрыты от сознания.

Для того чтобы угодить в разряд объясняемых таким образом явлений, психическая оплошность должна удовлетворять следующим условиям:

а) Она не должна выходить за предел, установленный нашим суждением и обозначенный словами «в границах нормального».

б) Она должна носить характер временного и преходящего расстройства. То же действие перед этим надлежит выполнять правильно или считать себя способным в любой момент времени выполнить его верно. Если нас поправил кто-либо другой, нужно тотчас признать, что поправка обоснованна, а наш психический процесс ошибочен.

в) Если мы вообще замечаем оплошность, то не должны отдавать себе отчета в ее мотивах; наоборот, нужно, чтобы мы испытывали склонность объяснить ее «невнимательностью» или «случайностью».

Таким образом, в этой группе остаются случаи забывания, погрешности знания, обмолвки, описки, очитки, ошибочные движения и так называемые случайные действия. Одинаково присущая большинству этих обозначений в немецком языке приставка ver– (Vergessen, Versprechen, Verlesen, Verschreiben, Ver-greifen – забывание, обмолвка, очитка, описка, мнимое неведение) указывает на их внутреннее единообразие.

Рассматривая определенные таким образом психические явления, мы приходим к ряду соображений, которые должны отчасти иметь более широкое приложение.

* * *

I. Отрицая преднамеренность некоторой части наших психических функций, мы преуменьшаем значение детерминированности в душевной жизни. Эта детерминированность здесь, как и в других областях, идет гораздо дальше, чем мы думаем. В 1900 г. в статье в венском «Времени» историк литературы Р. М. Мейер показал и пояснил на примерах, что нет возможности сознательно и произвольно сочинить бессмыслицу[199]. Мне уже давно известно, что нельзя вполне произвольно вызвать в своем воображении какое-либо число или имя. Если исследовать любое произвольное на вид, скажем, многозначное число, названное якобы в шутку или в миг душевного возбуждения, то обнаружится строгая предопределенность, в степени, которая кажется поистине невозможной. Разберем сначала вкратце пример произвольного выбора имени, а затем более подробно проанализируем аналогичный пример с числом, «названным наугад».

1) Подготавливая к печати историю болезни одной из моих пациенток, я раздумывал над тем, какое бы имя дать ей в моем тексте. Выбор выглядел чрезвычайно широким. Конечно, некоторые имена уже заранее исключались: прежде всего, подлинное имя, далее – имена членов моей семьи, которые бы меня коробили, затем, быть может, – еще какие-нибудь женские имена, особенно странно звучащие; но в целом я не ощущал потребности стесняться в выборе имен. Можно было бы ожидать, и я действительно ожидал, что в моем распоряжении окажется великое множество женских имен. Вместо этого всплывало всего одно, и никакое другое его не сопровождало – Дора.

Я задался вопросом об обусловленности выбора. Кто носил имя Дора? Первое, что пришло на ум и что сразу же захотелось отбросить как нечто бессмысленное, – так звали няньку моей сестры. Впрочем, мне достало выдержки и опыта в проведении анализа, чтобы удержать пришедшую в голову мысль и продолжить нить рассуждений. Тотчас припомнился мелкий случай накануне вечером, подсказавший, где следует искать нужное. В столовой у моей сестры я видел на столе письмо с надписью: «Госпоже Розе В.» – и с удивлением спросил, кто это такая. Мне ответили, что известную нам Дору зовут на самом деле Розой, но ей пришлось при поступлении в няньки к моей сестре переменить имя, поскольку сестру тоже зовут Розой. Я посочувствовал бедным людям, не имеющим возможности сохранить даже собственное имя, потом, как припомнилось, помолчал и стал размышлять о всякого рода серьезных событиях, которые как-то стерлись в памяти, но которые теперь ясно представали в моем сознании. Когда я затем на следующий день искал имя для лица, которому нельзя было сохранить собственное имя, мне пришла в голову именно Дора. То обстоятельство, что на ум явилось только это имя, обусловлено прочной внутренней связью, ибо в истории моей пациентки влияние, сыгравшее решающую роль в ходе ее лечения, тоже исходило от человека, служившего в чужом доме, – от гувернантки.

Этот мелкий случай имел спустя несколько лет неожиданное продолжение. Однажды, разбирая в своей лекции давно уже опубликованную историю болезни девушки, которую назвал Дорой, я вспомнил, что одна из моих двух слушательниц тоже носит имя Дора, употребляемое столь часто по различным поводам. Я обратился к этой студентке, с которой был знаком лично, с извинением: мол, я не подумал, что ее тоже так зовут, и охотно заменю для лекций это имя другим. Предо мной встала, таким образом, задача быстро выбрать другое имя, причем не следовало будто бы случайно выбрать имя другой слушательницы, чтобы не подать дурной пример опытным в психоанализе студентам. Я был очень доволен, когда вместо Доры мне пришло в голову имя Эрна, которым я и воспользовался в своей лекции. По окончании лекции я спросил себя, откуда могло взяться это имя, и не мог удержаться от смеха, ибо понял, что сделал именно то, чего опасался при выборе нового имени, пускай частично. Фамилия второй студентки была Люцерна; Эрна же – половина от этого слова.

2) В письме к другу[200] я сообщил ему, что покончил с корректурой «Толкования сновидений» и не желаю больше ничего менять в этой работе, будь в ней даже 2467 ошибок. Тотчас я попытался выяснить происхождение этого числа и присоединил этот маленький анализ в качестве дополнения к письму. Лучше всего будет, если я процитирую то, что написал тогда, когда поймал себя на месте преступления.

«На скорую руку еще маленькое уточнение на тему психопатологии повседневной жизни. Ты найдешь в письме число 2467, коим я определяю произвольно и в шутку число ошибок, которые окажутся в моей книге о сновидениях. Я подразумеваю любое большое число, и в голову сама собою пришла эта цифра. Но так как в области психического нет ничего произвольного и не обусловленного, то ты с полным правом можешь ожидать, что здесь бессознательное поспешило детерминировать число, которое в моем сознании не было связано ни с чем. Непосредственно перед этим я прочитал в газете, что некий генерал Э. М. вышел в отставку в звании фельдцейхмейстера[201]. Надо сказать, этот человек меня интересует. Когда я еще служил в качестве медика военную службу, он, будучи тогда полковником, пришел однажды в приемный покой и сказал врачу: “Вы должны меня вылечить за неделю, потому что мне нужно выполнить работу, результатов которой ждет император”. Я поставил себе задачу проследить карьеру этого человека, и вот ныне он ее закончил – фельдцейхмейстером, и уже в отставке. Я хотел высчитать, за сколько лет он проделал этот путь, и исходил при этом из того, что видел его в госпитале в 1882 г. Значит, минуло 17 лет. Я рассказал об этом жене, и она заметила: “Стало быть, ты тоже должен быть в отставке?” Я запротестовал: “Упаси боже!” – и сел за стол, чтобы написать тебе письмо. Но прежний ход мыслей продолжался, и не без основания. Я сосчитал неверно. О том свидетельствовала присутствующая в моих воспоминаниях спорная точка. Совершеннолетие – 24 года[202] – я отпраздновал на гауптвахте за самовольную отлучку. Это было в 1880 г. – 19 лет назад. Так возникла часть «24» в числе 2467! Теперь возьми мой возраст – 43 года – и прибавь к нему 24; получится 67. То есть на вопрос, хочу ли я тоже выйти в отставку, я мысленно прибавил себе 24 года работы. Очевидно, я огорчен тем, что за тот промежуток времени, в течение которого следил за полковником Э. М., сам не достиг заметных успехов; вместе с тем я испытываю нечто вроде торжества по поводу того, что его карьера закончена, тогда как у меня еще все впереди. Не правда ли, можно с полным основанием сказать, что даже непреднамеренно выбранное число 2467 не лишено детерминации, идущей из области бессознательного?»

3) Со времени этого первого объяснения якобы произвольно выбранных чисел я неоднократно повторял данный опыт – с неизменным успехом; однако большинство случаев настолько личное по своему содержанию, что оно не подлежит огласке.

Поэтому я воспользуюсь случаем и приведу здесь крайне интересный анализ «числовых ассоциаций», выполненный (1905) доктором Адлером из Вены[203], который работал с «совершенно здоровым» корреспондентом. «Вчера вечером, – это слова корреспондента, – я взялся за “Психопатологию обыденной жизни” и прочел бы всю книгу до конца, если бы мне не помешал примечательный случай. Когда я прочел о том, что всякое число, которое мы, казалось бы, совершенно произвольно вызываем в своем сознании, имеет определенный смысл, то решил провести опыт. Мне пришло в голову число 1734. Далее мои мысли были следующими: 1734:17 = 102; 102:17 = 6. Затем я расчленил задуманное число на 17 и 34. Мне исполнилось 34 года. Как я уже сам, кажется, сказал однажды, я смотрю на 34-й год как на последний год молодости, и потому в день рождения я чувствовал себя отвратительно. К концу 17-го года для меня начался очень отрадный и интересный период развития. Я делю свою жизнь на куски по 17 лет каждый. Что должны обозначать эти доли? По поводу 102 мне приходит в голову, что под номером 102 в рекламской “Всемирной библиотеке” идет пьеса Коцебу “Мизантропия и раскаяние”[204].

Мое нынешнее психическое состояние – это ненависть к людям и раскаяние. Под номером 6 во “Всемирной библиотеке” (я знаю содержание множества томов) опубликована “Вина” Мюлльнера[205]. Меня неустанно мучает мысль, что я по своей вине не стал тем, кем мог бы стать в силу способностей. Далее я вспомнил, что под номером 34 в той же библиотеке было произведение Мюлльнера под названием “Der Kaliber”. Разделяю это слово на Ka-li-ber; тут же понимаю, что оно заключает в себе слова Аli и Kali (калий). Сразу вспомнилось, как однажды мы с моим шестилетним сыном Али играли в рифмы. Я предложил ему найти рифму к Аli. Он не мог ничего придумать и попросил меня назвать рифму, а я сказал: “Ali reinigt den Mund mit hypermangansaurem Kali” (“Али полощет рот раствором марганцовки”). Мы много смеялись, и Али был очень мил (lieb). Но в последние дни пришлось с досадой заметить, что он уже “ka (kein) lieber Аli” (“вовсе не милый Али”).

Я спросил себя затем, что содержит том 17 “Всемирной библиотеки”, но не смог вспомнить. Раньше я наверняка это знал, то бишь по какой-то причине решил позабыть это число. Все мои попытки вспомнить были напрасными. Я хотел продолжить чтение, но читал чисто механически, не понимая ни слова, так как меня мучило число 17. Я погасил лампу и продолжал думать. Наконец мне пришло в голову, что под номером 17 должна скрываться какая-то пьеса Шекспира. Но какая же? Почему-то я подумал о «Геро и Леандре»[206]. Очевидно, что это была нелепая попытка моей воли сбить меня со следа. В итоге я разыскал на полке каталог с описанием тома 17. Это оказался “Макбет”. К своему смущению, должен признать, что почти не помню этой пьесы, хотя она занимала меня не меньше остальных драм Шекспира. Вспоминались разве что убийца, леди Макбет, ведьмы, выражение “Грань меж добром и злом, сотрись”[207] и то, что в свое время мне очень понравилась обработка “Макбета” Шиллером. Нет сомнений, что я хотел забыть эту пьесу. И еще одно соображение: 17 и 34, поделенные на 17, составляют 1 и 2. Номера 1 и 2 “Всемирной библиотеки” – это “Фауст” Гете. В прежнее время я находил в себе очень много фаустовского».

Приходится пожалеть о том, что в силу вынужденной скрытности врача мы не можем понять значение этого ряда ассоциаций. Адлер замечает, что его корреспондент не преуспел в синтезе всех этих рассуждений. Впрочем, их и не стоило бы сообщать, если бы в дальнейшем не выступило обстоятельство, дающее нам ключ к пониманию числа 1734 и всего ряда мыслей.

«Сегодня утром со мной действительно случилось нечто, подтверждающее во многом правоту фрейдовских взглядов. Жена, которую я разбудил, вставая ночью, спросила меня, зачем мне понадобился каталог “Всемирной библиотеки”. Я рассказал ей всю историю. Она нашла, что все это вздор, но (это очень любопытно!) признала значение только за “Макбетом”, от которого я так хотел отделаться. Добавила, что лично ей ничего не приходит в голову, когда она задумывает какое-нибудь число. Я предложил провести опыт. Она назвала число 117. Я тотчас же возразил на это, что 17 относится к моему рассказу; далее, вчера я говорил ей, что если жене 82 года, а мужу – 35, то это ужасное несоответствие; кроме того, последние дни я дразню жену тем, что она, мол, старая 82-летняя бабушка, а 82 + 35 = 117».

Таким образом человек, который сам не сумел отыскать детерминанты своего числа, самостоятельно предложил решение, когда жена назвала ему якобы произвольно выбранное число. На самом деле жена прекрасно поняла, из какого комплекса взялось число ее мужа, и выбрала свое число из того же комплекса – несомненно, общего для них обоих, так как речь шла о соотношении их возрастов. Теперь нам нетрудно истолковать число мужа. Оно выражает, как указывает и доктор Адлер, подавленное желание мужа, которое, будучи вполне развитым, гласило бы: «Человеку 34 лет, как я, под стать только семнадцатилетняя жена».

Во избежание пренебрежительного отношения к подобного рода «забавам», добавлю, что, как я недавно узнал от доктора Адлера, человек этот через год после опубликования статьи развелся с женой[208].

Подобным же образом Адлер объясняет и происхождение навязчивых чисел.

4) Более того, выбор так называемых «излюбленных чисел» связан, как правило, с жизнью конкретного человека и не лишен определенного психологического интереса. Человек, который признался, что отдает особое предпочтение числам 17 и 19, после небольшого размышления смог уточнить, что в 17 лет он поступил в университет и тем самым обрел академическую свободу, о которой давно мечтал, а в 19 лет совершил свое первое долгое путешествие и вскоре после этого сделал первое научное открытие. Закрепление же этого предпочтения произошло десятилетием позже, когда указанные числа приобрели значение для его эротической жизни. Действительно, можно проследить даже числа, которые человек употребляет особенно часто в той или иной связи, как бы произвольно, путем анализа к неожиданному значению. Так, одному моему больному однажды пришло на ум, что он в раздражении часто приговаривает: «Я уже повторял это от 17 до 36 раз». Он спросил себя, есть ли тут какой-либо мотив. Ему сразу подумалось, что он родился 27 числа, а его младший брат – 26 числа; т. е. у него есть основания сетовать на то, что судьба часто крадет у него все хорошее в жизни на благо и пользу младшему брату. Потому он изобразил эту пристрастность судьбы, вычтя десять из даты собственного дня рождения и прибавив к дате рождения своего брата. «Я старший, но все-таки меня обделяют».

5) Я задержусь на анализе числовых ассоциаций, так как мне неизвестны другие отдельные наблюдения, которые столь убедительно доказывали бы существование крайне сложных мыслительных процессов, совершенно неведомых сознанию. В то же время я не знаю лучшего примера анализа, чем тот, в котором часть, вносимая врачом (внушение) и нередко признаваемая ответственной за ассоциации, решительно исключается. Поэтому приведу далее отчет об анализе одного числа, пришедшего в голову моему пациенту (с его согласия). Добавлю только, что он – младший ребенок в большой семье и в раннем возрасте потерял отца, которым сильно восхищался. Когда он был в особенно приподнятом настроении, ему пришло на ум число 426718, и он спросил себя: «Какие мысли меня посещают в связи с этим? Во-первых, я слышал анекдот – когда врач лечит простуду, она длится 42 дня; когда же не лечит, она длится 6 недель. Это соответствует первым цифрам моего числа (42 = 6 × 7)». Далее я обратил внимание пациента на то, что выбранное им шестизначное число содержит все начальные натуральные цифры, кроме 3 и 5. Он тут же нашел продолжение интерпретации. «Нас семеро братьев и сестер, я самый младший. В порядке нашего возраста 3 соответствует моей сестре А., а 5 – моему брату Л., в детстве они были моими врагами, и я каждую ночь молил Бога, чтобы он избавил меня от этих мучителей. Теперь мне кажется, что таким выбором чисел я сам исполнил это желание; 3 и 5, злобный брат и ненавистная сестра, попросту вычеркнуты». Если цифра представляет порядок братьев и сестер, не отставал я, что означает число 18 в конце? Ведь детей было семеро. «Я часто думал, что, проживи мой отец дольше, я не остался бы младшим ребенком. Появись еще один, нас стало бы восемь, и был бы кто-то младше меня, для кого я стал бы старшим братом».

После объяснения числа следовало установить связь между первой и второй частями толкования. Она наглядно проистекала из необходимой предпосылки последних цифр: «проживи мой отец дольше». 42 = 6 × 7; эта формула означала насмешку над врачами, которые не смогли помочь отцу пациента, следовательно, она выражала его желание, чтобы отец продолжал жить. Само число 426718 на деле соответствовало исполнению двух его инфантильных желаний о своем семейном круге – чтобы ненавистные брат и сестра умерли и родился еще ребенок; если свести все к самой краткой форме: «Ах, если бы только эти двое умерли вместо моего любимого отца!»[209].

6) Вот краткий пример от одного корреспондента. Управляющий телеграфом в Л. пишет, что его сын восемнадцати с половиной лет, желающий изучать медицину, уже занимается психопатологией повседневной жизни и пытается убедить родителей в правильности моих утверждений. Я воспроизвожу один из предпринятых им опытов, не высказывая мнения по поводу предложенного толкования.

«Мой сын говорил с моей женой о том, что мы называем “случайностью”, и утверждал, что она не сможет назвать ни одну песню и ни одно число, которое пришло бы ей в голову действительно “случайно”. Состоялся следующий разговор. Сын: “Назови мне любое число, которое тебе нравится”. Мать: “79”. Сын: “О чем ты думаешь, когда его называешь?” Мать: “Я думаю о чудесной шляпке, которую видела вчера”. Сын: “Сколько она стоила?” Мать: “158 марок”. Сын: “Это все объясняет: 158:2 = 79. Шляпка показалась тебе слишком дорогой, так что ты подумала – будь она вдвое дешевле, я бы ее купила”.

На эти утверждения своего сына я сначала возразил, что женщины вообще не особо хороши в математике и что его мать, во всяком случае, определенно не выясняла, что 79 будет половиной от 158. Таким образом, его теория основывалась на достаточно произвольном допущении, будто подсознание лучше справляется с арифметикой, чем нормальное сознание. “Вовсе нет, – таков был ответ, который я получил. – Вполне может быть, что мама не вычисляла результат, что ей попросту привиделось это уравнение. Может, она во сне думала о шляпке и тогда же поняла, сколько та будет стоить в половину указанной цены”».

7) Возьмем следующий численный анализ Джонса (1911). Некий знакомый ему господин вообразил себе число 986, а затем предложил Джонсу связать это число с его «тайными мыслями». «Методом свободных ассоциаций он первым делом припомнил то, о чем не думал сознательно: шесть лет назад, в самый жаркий день на его памяти, он увидел в вечерней газете новость, будто термометр показал 986° F (очевидно, опечатка, правильно 98,6° F). Мы с ним как раз сидели перед очень жарким пламенем, и он, отшатнувшись, заметил, что жара наверняка пробудила в нем это дремлющее воспоминание. Однако мне было любопытно узнать, почему это воспоминание сохранилось с такой яркостью и столь легко вызывается, ибо большинство людей, без сомнения, забыло бы о подобном безвозвратно, не будь тут ассоциации с каким-то другим психическим опытом, более значимым… Он сказал мне, что, прочитав эту новость, громко засмеялся и впоследствии вспоминал данную историю с большим удовольствием. Сам я не нашел эту историю особенно смешной и предположил, что за всем высказанным должно скрываться что-то еще. Далее было общее рассуждение по поводу того, что понятие теплоты всегда его привлекало; что тепло важнее всего во вселенной, это источник жизни и т. д. Столь примечательное рассуждение из уст вполне прозаического молодого человека, безусловно, нуждалось в некотором объяснении, поэтому я попросил его продолжить свои свободные ассоциации. Он вспомнил фабрику, которую мог видеть из окна своей спальни. Он часто стоял по вечерам у окна, наблюдая за пламенем и дымом из труб, и размышлял о прискорбной трате энергии. Тепло, огонь, источник жизни, растрата жизненной энергии, исходящая из вертикальной полой трубы, – по таким ассоциациям нетрудно было догадаться, что идеи тепла и огня бессознательно связывались в его уме с идеей любви; это не редкость в символическом мышлении. Также имелся сильный комплекс мастурбации, и этот вывод пациент вскоре подтвердил».

Те, кто хочет получить хорошее представление о том, как обрабатывается числовой материал в бессознательном мышлении, могут обратиться к работам Юнга (1911) и Джонса (1912).

При аналитическом исследовании такого рода применительно к себе я выяснил два поразительных обстоятельства: во‑первых, налицо почти сомнамбулическая уверенность, с какой я стремлюсь к неведомой цели и погружаюсь в цепочки арифметических мыслей, ведущих мгновенно к желаемому числу, а скорость выполнения расчетов кажется почти немыслимой; во‑вторых, тот факт, что числа столь охотно откликаются на призыв бессознательного мышления, хотя сам я плохой счетчик и с величайшим трудом запоминаю даты, номера домов и т. п. Вдобавок в этих бессознательных операциях моего мышления с числами я нахожу склонность к суеверию, происхождение которого долгое время оставалось для меня непонятным[210].

Нас не удивит, если мы обнаружим, что не только числа, но и словесные ассоциации иного рода тоже регулярно оказываются при психическом анализе полностью детерминированными.

8) Прекрасный пример происхождения навязчивого, преследующего слова мы находим у Юнга (1906). «Одна дама рассказала мне, что в последние дни у нее непрестанно вертится на языке слово “Таганрог”, и она не имеет понятия о том, откуда оно взялось. Я расспросил даму о связанных с аффектами событиях и вытесненных желаниях последнего времени. После некоторых колебаний она поведала мне, что очень хотела бы иметь утреннюю юбку (Morgenrock), но ее муж не выказывает к этой затее достаточного внимания. Слова Morgenrock и Tag-an-rock (букв. «день в юбке») явно близки по созвучию и смыслу. Детерминация в форме русского слова объясняется тем, что приблизительно в то же время эта дама познакомилась с одним лицом из Таганрога».

9) Я в долгу перед доктором Э. Хитшманном за разъяснение другого случая, когда в определенной местности поэтическая строчка неоднократно прорывалась в сознание в качестве ассоциации, но ее происхождение и связи не были очевидными.

«Э., доктор права, рассказывает: шесть лет назад он путешествовал из Биаррица в Сан-Себастьян. Железная дорога пересекает реку Бидассоа, которая в этом месте образует границу между Францией и Испанией. С моста открывается прекрасный вид: с одной стороны широкая долина и Пиренеи, а с другой – далекое море. Стоял прекрасный солнечный летний день; все вокруг сверкало и искрилось, а наш герой, будучи на отдыхе, радовался прибытию в Испанию. В этот миг ему пришли на ум такие строки:

Aber frei ist schon die Seele,

Schwebet in dem Meer von Licht.

(«Но душа уже вольна плавать в море света». – Ред.)

По его признанию, он задумался, откуда эти строки, но не мог припомнить автора. Судя по ритмике, строки были из какого-то стихотворения, но то почему-то совершенно выскользнуло из памяти. Позднее, снова – и не раз – повторяя мысленно эти строки, он расспрашивал многих людей, но так и не смог установить ни названия, ни автора стиха.

В прошлом году, возвращаясь из Испании, он проезжал тот же участок железной дороги – кромешной ночью, в дождь. Он выглянул в окно, проверяя, далеко ли пограничная станция, и увидел, что поезд идет по мосту через Бидассоа. Сразу же в памяти всплыли строки, приведенные выше, и вновь наш герой не мог вспомнить их происхождения.

Несколько месяцев спустя, уже дома, он наткнулся на томик стихов немецкого поэта Уланда, раскрыл книгу, и его взгляд упал на строки: «Aber frei ist schon die Seele, schwebet in dem Meer von Licht»[211], последние в стихотворении под названием «Der Waller» (“Паломник”. – Ред.). Тут доктору смутно припомнилось, что когда-то он прочитал это стихотворение и оно легло ему на душу, но это было много лет назад. Местом действия в тексте выступала Испания, и это обстоятельство, по мнению рассказчика, служило единственным связующим звеном между указанными строками и описанным местом на железнодорожной линии. Он не удовлетворился этим фактом и продолжил машинально перелистывать страницы книги. Строки «Aber frei ist schon…» и далее были напечатаны внизу страницы, а на следующей нашлось стихотворение под названием «На мосту над Бидассоа».

Содержание второго стихотворения выглядело менее знакомым, нежели содержание первого, а его начальные строки гласили:

Auf der Bidassoabrücke

steht ein Heiliger altersgrau,

Segnet rechts die spanischen Berge,

segnet links den fränk’sehen Gau[212].

* * *

II. Не исключено, что такое проникновение в обусловленность якобы произвольно выбранных имен и чисел способно пролить свет на еще одно затруднение. Как известно, многие оспаривают допущение о полном психическом детерминизме, утверждая, на основании некоего особого чувства убежденности, что существует свободная воля. Такое чувство убежденности присутствует и не исчезает даже тогда, когда веришь в детерминизм. Как и всякое нормальное чувство, оно должно на что-либо опираться. Но, насколько я мог заметить, оно проявляется не в крупных и важных актах нашей воли; в подобного рода случаях мы имеем, напротив, чувство психического принуждения и охотно на него ссылаемся («На том стою и не могу иначе»[213]). Зато тогда, когда принимаем неважные, безразличные решения, мы склонны утверждать, что могли бы поступить иначе, что мы действовали свободно, не повинуясь никаким мотивам, по собственной воле. После нашего анализа уже нет надобности ставить под сомнение наличие чувства убежденности в свободной воле. Если различать между сознательными и бессознательными мотивами, чувство убежденности подскажет, что сознательная мотивировка распространяется далеко не на все наши моторные решения. De minimis non curat lex[214]. То, что осталось не связанным одной группой мотивов, получает свою мотивировку из другой – из области бессознательного, вследствие чего психические явления обусловливаются без малейших исключений[215].

* * *

III. При том что мотивировка выше оплошностей и погрешностей недоступна по самой своей природе сознательному мышлению, было бы все же желательно получить психологическое доказательство существования таких мотивов. При более близком изучении бессознательного и вправду появляются поводы считать, что такие доказательства все же могут быть найдены. Имеются сразу две области, в которых можно наблюдать явления, отвечающие, судя по всему, неосознанному и потому несколько смещенному знанию мотивировки.

а) Поразительным и общеизвестным в поведении параноиков является их стремление придавать величайшее значение мелким, обычно не замечаемым остальными особенностям поведения других людей, стремление истолковывать эти особенности и строить на их основе далеко идущие выводы. Например, последний параноик, которого я видел, твердил, что люди вокруг него сговорились и пришли к какому-то соглашению, потому что, отъезжая от вокзала, он видел, как они все делали определенное движение рукой. Другой приметил, что люди ходят по улице, помахивая тростями, и т. п.[216]

Таким образом, категория случайного, не нуждающегося в мотивировке, куда нормальный человек относит некоторую толику собственных психических функций и погрешностей, параноиками отвергается в той части, каковая охватывает психические действия других людей. Все, что замечает параноик у других, полно значения, все подлежит истолкованию. Каким образом он приходит к этому выводу? По всей видимости, здесь, как и во многих подобных случаях, он проецирует бессознательные события собственной психики на душевную жизнь других людей. Ведь у параноика доходит до сознания многое из того, что у нормального человека или у невротика может быть обнаружено лишь путем психоанализа[217]. Значит, параноик в известном смысле мыслит разумно: он осознает нечто, ускользающее от нормального человека, его взор острее нормальной способности, и только перенесение того, что он познал таким образом в себе, на других людей лишает его познания всякой ценности. Надеюсь, от меня теперь не будут ожидать защиты отдельных параноидальных истолкований. Но та доля основательности, которую мы признаем за паранойей при этом взгляде на случайные действия, облегчает психологическое понимание убежденности, с которой связываются у параноика все эти толкования. В них есть доля правды; чувство убежденности, присущее нашим собственным ошибкам суждения (которые нельзя назвать болезненными), создается тем же самым путем. В той мере, в какой речь идет о некоторой части ошибочного хода мыслей или о его источнике, это чувство вполне оправдывается, а уже затем мы распространяем его на всю остальную цепочку мышления.

б) Другое указание на неосознанное и смещенное знание мотивировки якобы случайных действий и оплошностей обнаруживается в суевериях. Чтобы пояснить свое мнение, я воспользуюсь обсуждением одного мелкого случая, послужившего мне исходным пунктом в моих рассуждениях.

По возвращении с вакаций мои мысли тотчас обратились к пациентам, которыми мне предстояло заняться в начинавшемся рабочем году. Первый визит я должен был нанести одной очень старой даме, над которой я с давних пор произвожу дважды в день одни и те же врачебные манипуляции. Благодаря этому однообразию у меня частенько на пути к больной или в то время, когда я бывал с нею занят, прорываются в сознание бессознательные побуждения. Дама старше 90 лет, и немудрено, что в начале каждого года я спрашивал себя, сколько ей еще осталось жить. В тот день, о котором рассказываю, я спешил и потому взял извозчика до ее дома. Каждый извозчик в округе у моего жилища знает адрес дамы, поскольку каждый из них не раз отвозил меня к ней. Но случилось так, что извозчик остановился почему-то не перед ее домом, а перед тем же номером на близлежащей улице, что шла параллельно и сильно походила на нужную. Я заметил ошибку и укорил извозчика, а тот извинился. Должно ли что-нибудь означать, что меня подвезли к дому, в котором моей старой пациентки не было? Для меня, конечно, ничего, но, будь я суеверен, можно было бы усмотреть тут предзнаменование, знак судьбы – дескать, нынешний год будет последним на свете для дамы. Целый ряд предзнаменований, сохранившихся в истории, основывается на символике ничуть не лучше. Лично я, разумеется, объясняю все случайностью, не имеющей дополнительного значения.

Все было бы совсем иначе, конечно, проделай я этот путь пешком и затем, «погруженный в мысли» и «по рассеянности», приди к дому на параллельной улице. Тогда это была бы уже не случайность, а поступок, имеющий бессознательное намерение и подлежащий истолкованию. Полагаю, мне пришлось бы истолковать его в том смысле, что я действительно думал, будто в скором времени не застану более эту старую даму.

Посему я отличаюсь от суеверного человека в следующем.

Я не верю, что событие, к совершению которого моя душевная жизнь непричастна, способно поведать что-либо о реальном будущем; но я верю, что непреднамеренное проявление моей собственной душевной деятельности вполне может разоблачить что-либо скрытое, опять-таки относящееся лишь к моей душевной жизни. Если я верю во внешнюю, реальную случайность, то не верю во внутреннюю – психическую. Суеверный же человек, напротив, не подозревает о мотивировке собственных случайных действий и погрешностей, верит в психические случайности, а также склонен приписывать внешним событиям значение, которое должно якобы проявиться в реальных фактах, склонен усматривать в случайностях средство выражения чего-то внешнего, скрытого от него. Различие между мною и суеверным человеком двоякое: во‑первых, он проецирует вовне мотивировку, а я стараюсь найти ее внутри; во‑вторых, он истолковывает случайность как следствие событий, я же свожу ее к своей мысли. Однако скрытое у него соответствует бессознательному у меня, и нам обоим присуще стремление не признавать случайность таковой и подвергать ее толкованию[218].

Я предполагаю, что это сознательное неведение и бессознательное знание мотивировки психических случайностей служит одним из психических корней суеверия. Поскольку суеверный человек не подозревает о мотивировке собственных случайных действий и поскольку факт наличия этой мотивировки требует признания, такой человек вынужден путем переноса отводить этой мотивировке определенное – смещенное – место во внешнем мире. Если такая связь существует, то ее вряд ли можно ограничить единичным случаем. На мой взгляд, значительная доля мифологического миросозерцания, простирающегося даже и на новейшие религии, всего-навсего представляет собой психологию, проецируемую на внешний мир. Смутное познание[219] (или, так сказать, эндопсихическое восприятие) психических факторов и отношений бессознательного отражается – трудно выразиться иначе, приходится воспользоваться аналогией с паранойей – в конструировании сверхчувственной реальности, которую науке суждено заново превратить в психологию бессознательного. Можно было бы попытаться изучить под таким углом мифы о рае и грехопадении, о Боге, добре и зле, о бессмертии и т. д., т. е. превратить метафизику в метапсихологию[220]. Пропасть между смещенным восприятием параноика и восприятием суеверного человека не так широка, как кажется на первый взгляд. Когда люди начали мыслить, они были вынуждены, что хорошо известно, антропоморфически разлагать внешний мир на множество лиц по собственному подобию. Случайности, которые они суеверно истолковывали, становились в итоге действиями и проявлениями воли неких лиц. Люди вели себя тогда в точности как параноики, которые делают выводы из малозаметных знаков, якобы подаваемых другими, или как здоровые люди, которые с полным основанием определяют характер своих ближних по их случайным и непреднамеренным поступкам. Суеверие выглядит столь неуместным лишь для нашего современного, естественно-научного, однако еще далеко не сформированного до конца мировосприятия. В донаучные же времена у древних народов оно было чем-то вполне законным и обоснованным.

Выходит, что римлянин, отказывавшийся от важного начинания из-за неблагоприятного пролета птиц, был отчасти прав; он действовал последовательно, сообразно со своими предпосылками. Но, отменяя дело из-за того, что споткнулся на пороге своей двери, он стоял абсолютно выше нас, неверующих, и лучше знал человеческую душу, чем знаем ее мы, несмотря на все старания. Сам факт спотыкания мог служить для него доказательством в наличии сомнения, встречного течения в душе, которое могло в миг исполнения ослабить силу намерения. Мы можем быть уверены в полном успехе лишь тогда, когда все душевные силы дружно стремятся к желанной цели. Шиллеровский Вильгельм Телль, столь долго медливший перед тем, как сбить стрелой яблоко с головы сына, на вопрос фохта[221], зачем он приготовил вторую стрелу, ответил так:

«Стрелою этой я пронзил бы… вас,

Когда бы я попал в родного сына, —

И тут уж я не промахнулся б, нет!»[222]

* * *

IV. Кто имел возможность изучать скрытые душевные движения людей при посредстве психоанализа, тот может сказать кое-что новое также о качестве бессознательных мотивов, находящих выражение в суеверии. Яснее всего видишь на примере невротиков, страдающих навязчивыми идеями и неврозом навязчивых состояний (зачастую это люди высокообразованные), что суеверие берет свое начало из вытесненных враждебных и жестоких импульсов. Во многом оно представляет собой ожидание несчастия. Кто часто желает другим зла, но кто, будучи приучен воспитанием к добру, вытеснил такого рода желания за пределы сознания, тот особенно склонен ожидать наказания за такое бессознательное зло в виде неприятностей, угрожающих извне.

Признавая, что этими замечаниями отнюдь не исчерпывается психология суеверий, следует, с другой стороны, хотя бы кратко коснуться вопроса, можно ли утверждать наверняка, что не существует предчувствий, вещих снов, телепатических явлений, проявлений сверхчувственных сил и т. п. Я далек от того, чтобы во всех случаях с порога отметать явления, по отношению к которым мы располагаем обилием обстоятельных наблюдений, да еще проделанных выдающимися в интеллектуальном отношении людьми, и которые должны послужить объектом дальнейших исследований. Можно даже надеяться, что некоторая часть этих наблюдений получит (благодаря зреющему пониманию бессознательных душевных процессов) объяснение, которое не заставит нас прибегать к радикальной ломке современных воззрений[223]. При возможности доказать прочие явления (например, те, о которых говорят приверженцы спиритизма) мы бы видоизменили «законы» в духе новых идей, не утрачивая при этом представления об общей связи всего сущего.

В рамках этого изложения я могу ответить на поставленные вопросы лишь субъективно, т. е. на основании моего личного опыта. К сожалению, должен признаться, что принадлежу к числу тех недостойных, в чьем присутствии духи прекращают свою деятельность и все сверхчувственное улетучивается. Так что я никогда не имел случая пережить лично что-либо, способное дать повод к вере в чудеса. Как и у всех людей, у меня бывали предчувствия и случались несчастия, однако они не совпадали друг с другом, и потому за предчувствиями не следовало ничего, а несчастья приходили без предупреждения. Когда в молодые годы я жил один в чужом городе[224], то нередко слышал, как дорогой мне голос вдруг окликал меня по имени; я отмечал себе миг каждой галлюцинации, чтобы затем, беспокоясь о родных, спросить у них, что случилось в это время. Не случалось ничего. Зато впоследствии мне привелось преспокойно, ничего не ощущая, работать с больными в пору, когда мое дитя едва не умерло от кровотечения. Из числа тех предчувствий, о которых сообщали мои больные, также ни одно не подлежит признанию за реальное явление. Однако не стану скрывать, что за последние несколько лет неоднократно переживал опыт, который можно истолковать как пример телепатической передачи мыслей.

Вера в вещие сны насчитывает много приверженцев, ибо в ее пользу говорит то обстоятельство, что многое на свете и вправду происходит впоследствии именно так, как было предварительно сконструировано во сне желанием[225]. Но тут мало удивительного; обыкновенно между сном и явью нетрудно выявить глубокие различия, которых охотно не замечаешь в своем доверии ко сновидению. Прекрасный пример действительно пророческого сна представился вследствие дотошного анализа одной образованной и правдивой пациентки. По ее словам, однажды ей приснилось, что она встретила своего бывшего друга и домашнего врача около какой-то лавки на такой-то улице. Когда она на следующее утро пошла во внутреннюю часть города, то на самом деле встретила этого человека в том самом месте, о котором говорилось во сне. Надо отметить, что далее не произошло никаких событий, в которых могло бы обнаружиться значение этого удивительного совпадения, а потому не стоит усматривать в нем какое-либо предзнаменование.

Тщательными расспросами я установил, что эта дама не вспоминала о своем сне в ближайшее после той ночи утро – еще перед прогулкой. Она ничего не могла возразить против такого изложения дела, которое устраняло из него все чудесное и оставляло только занятную психологическую задачу: как-то утром она шла по известной улице, встретила близ одной лавки старого домашнего врача, и при встрече у нее создалось убеждение, что в ту ночь ей приснилась эта встреча на том же месте. При помощи анализа можно было бы с большей или меньшей достоверностью установить, каким образом она пришла к этому убеждению, которое, вообще говоря, нельзя не счесть до известной степени правдоподобным. Встреча на определенном месте после предварительного ожидания носит на себе все признаки свидания. Старый домашний врач воскресил в ней воспоминания о минувших временах, когда встречи с третьим лицом, которое дружило также и с этим врачом, были для нее полны значения. С этим господином она с тех пор поддерживала отношения и накануне мнимого сна тщетно его ждала. Если бы я мог сообщить подробнее о связанных с этим делом фактах, мне было бы проще показать, что иллюзия пророческого сна при виде друга прежних лет равносильна такого рода заявлению: «Ах, доктор, вы напомнили мне теперь о минувших годах, когда мне никогда не приходилось, назначив N свидание, напрасно его ожидать».

Простой и легко объяснимый пример того «удивительного совпадения», какое происходит, когда встречаешь человека, о котором как раз думал, я наблюдал на самом себе; полагаю, этот пример характерен и для аналогичных случаев. Через несколько дней после того как получил звание профессора – в монархических странах придающее человеку большой авторитет, – я гулял по внутренней части города, и мои мысли вдруг сосредоточились на ребяческой фантазии – мести некоей супружеской паре. Эти люди позвали меня несколькими месяцами раньше к своей девочке, у которой в связи с одним сном начались любопытные явления навязчивости. Я с большим интересом отнесся к этому случаю, история которого представлялась мне ясной; однако мое лечение было отклонено родителями, которые дали понять, что намерены обратиться к заграничному авторитету, лечащему гипнотизмом. Теперь я фантазировал о том, как родители после возможной неудачи этого опыта просят меня начать курс лечения: дескать, они питают ко мне теперь полное доверие, и т. д. Я отвечаю им: «Да, теперь, когда я стал профессором, вы мне доверяете. Но звание ничего не изменило в моих способностях; если я вам был непригоден, будучи доцентом, вы можете обойтись без меня также и теперь, когда я стал профессором». Здесь моя фантазия была прервана громким приветствием: «Честь имею кланяться, профессор!» Я обернулся и увидел, что мимо меня проходит та самая пара, которой я только что мысленно отомстил, отклонив их просьбу. Не требовалось долгих размышлений, чтобы разбить иллюзию чудесного. Я шел по большой и широкой, почти пустой улице навстречу этой паре; взглянув мельком, быть может, с расстояния двадцати шагов, я заметил и узнал их дородные фигуры, но – по образцу отрицательной галлюцинации – устранил это восприятие, поддавшись тем же эмоциональным мотивам, которые затем сказались в якобы самопроизвольно всплывшей фантазии.

Вот еще одно «разрешение мнимого предчувствия», на сей раз от Отто Ранка (1912):

«Некоторое время назад я сам испытал необычный вариант примечательного совпадения в виде встречи с кем-то, о ком в тот миг думал. Незадолго до Рождества я направлялся в Австро-Венгерский банк, чтобы снять десять новеньких серебряных крон в качестве подарка. Пока предавался честолюбивым фантазиям по поводу ничтожности моих активов и обилия денег в здании банка, я свернул на узкую улочку, на которой стоял банк. Я увидел машину у дверей заведения и множество людей, которые входили в здание или выходили, после чего сказал себе: без сомнения, у кассиров найдется время даже для моих скромных крон. Сам-то я точно медлить не намерен. Предъявлю банкноту, которую хочу обменять, и скажу: “Дайте мне золото (gold), пожалуйста”. Я тотчас заметил свою ошибку – следовало попросить серебро, конечно же, – и очнулся от фантазий. До входа оставалось всего несколько шагов, и я заметил идущего мне навстречу молодого человека, вроде бы знакомого; будучи близорук, я не мог опознать его наверняка. Когда он подошел ближе, я узнал в нем школьного друга моего брата по имени Гольд. Брат Гольда был известным писателем, от которого я ожидал значительной помощи в начале своей литературной карьеры. Этой помощи я так и не дождался, а потому не смог добиться материального успеха, на который уповал и который был предметом моей фантазии по дороге в банк. То есть я, поглощенный своими фантазиями, бессознательно приметил, должно быть, приближение господина Гольда; отчего мое сознание (грезившее о материальном достатке) вздумало просить у кассира золото вместо менее ценного серебра. С другой стороны, тот парадоксальный факт, что мое бессознательное способно воспринимать объект, который зрение распознало значительно позже, по-видимому, частично объясняется тем, что Блейлер (1910) называет “комплексной подготовленностью” (Complexbereitshaft). Как мы видели, она направлена на материальные вопросы и с самого начала, вопреки моему сознанию, вела меня к зданию, где размениваются только золотые и бумажные деньги».

К категории чудесного и жуткого необходимо относить также то своеобразное ощущение, которое испытываешь в известные моменты и при известных ситуациях: будто уже переживал то же самое, уже был в таком же положении, причем ясно вспомнить прежние события, дающие о себе таким образом знать, не удается. Я знаю, что лишь следую свободному словоупотреблению, когда называю подобное состояние ощущением. Перед нами, безусловно, суждение, познавательное суждение, однако эти случаи носят совершенно своеобразный характер, и нельзя упускать из вида тот факт, что искомого не вспоминаешь никогда. Не знаю, приводили ли явление deja vu в доказательство психического предсуществования индивидуума, зато знаю, что психологи давно уделяли ему внимание и пытались разрешить эту загадку посредством разнообразных спекуляций. Ни одна из этих попыток объяснения не представляется мне верной, поскольку все они принимают в расчет только сопутствующие и благоприятствующие тому или иному явлению обстоятельства. Те психические процессы, которые, по моим наблюдениям, ответственны за объяснение случаев deja vu (бессознательная фантазия), по-прежнему находятся у психологов в загоне.

Полагаю, что неправильно характеризовать ощущение «уже виденного» как иллюзию. В такие мгновения в человеке действительно затрагивается нечто уже пережитое, просто его нельзя сознательно вспомнить, поскольку это событие никогда не осознавалось. Ощущение «уже виденного», если кратко, соответствует припоминанию бессознательной фантазии. Подобно сознательным, существуют и бессознательные фантазии (или сны наяву), и каждый знает это по собственному опыту.

Разумеется, данная тема заслуживает самого обстоятельного рассмотрения, но приведу лишь анализ одного-единственного случая deja vu, когда это ощущение отличалось особенной длительностью и яркостью. Одна дама, которой ныне тридцать семь, утверждала, что отчетливо помнит, как в возрасте двенадцати с половиной лет она впервые гостила у школьных подруг в сельской местности, как вошла в сад и тотчас испытала такое чувство, будто уже бывала тут ранее. Чувство возникло снова, когда она вошла в гостевые комнаты: ей казалось, что она заранее знает, какой будет следующая комната, какой откроется вид из окна, и т. д. На самом же деле возможность того, чтобы это чувство знакомства имело своим источником прежнее посещение дома и сада, хотя бы в самом раннем детстве, совершенно исключена и опровергнута беседами с родителями. Эта дама не искала психологического объяснения; в самом чувстве она усматривала пророческое указание на значимость конкретных подруг в ее последующей эмоциональной жизни. Однако рассмотрение обстоятельств, при которых все произошло, указывает путь к иному объяснению. Отправляясь в деревню, она знала, что у этих девочек есть тяжелобольной брат. При посещении она мельком его увидела, нашла, что он очень плохо выглядит, и подумала, что он скоро умрет. А ее собственный и единственный брат несколькими месяцами ранее опасно заболел дифтеритом. На время его болезни нашу даму удалили из родительского дома, и она прожила несколько недель у родственницы. Ей кажется, будто в поездке в деревню ее сопровождал брат; кажется даже, что это была его первая большая прогулка после болезни. Впрочем, эти воспоминания выглядят удивительно смутными, хотя прочие подробности, особенно платье, которое было на ней в этот день, стоят у нее перед глазами с неестественной четкостью. Осведомленному человеку нетрудно заключить из этих показаний, что ожидание смерти брата играло большую роль в жизни этой девушки, но либо никогда не осознавалось, либо, после благополучного исхода болезни, подверглось усиленному вытеснению. В случае иного исхода ей пришлось бы надеть другое платье – траурное. В гостях у подруг она нашла сходную ситуацию: единственный брат был в опасности и вскоре вправду умер. Ей полагалось бы сознательно вспомнить, что несколько месяцев назад она сама пережила нечто подобное, но вместо этого, по вине вытеснения, она перенесла чувство припоминания на местность, сад и дом, пала жертвой fausse reconnaissance (ложного воспоминания), и ей почудилось, что она когда-то уже все это видела. Из факта вытеснения можно обоснованно заключить, что скорая смерть брата в какой-то мере казалась ей желательной, ибо тогда она осталась бы единственным ребенком в семье. В своем позднейшем неврозе она страдала прежде всего страхом потерять родителей, и за этим страхом анализ, как и бывает обычно, помог вскрыть бессознательное желание аналогичного содержания.

Точно так же мне удалось вывести собственные мимолетные переживания deja vu из совокупности эмоций в момент времени. Это очередной повод воскресить ту (бессознательную и неизвестную) фантазию, которая когда-то возникала у меня как желание улучшить мое положение. Подобное объяснение deja vu до сих пор принимал во внимание всего один наблюдатель. Доктор Ференци, которому третье издание моей книги (1910) обязано множеством ценных уточнений, пишет по этому поводу следующее: «По собственному опыту и по опыту других я убедился в том, что необъяснимое чувство узнавания надлежит прослеживать до бессознательных фантазий, о которых человек бессознательно же вспоминает в конкретных ситуациях настоящего времени. С одним моим пациентом произошло, по-видимому, нечто иное, но в действительности все оказалось в точности аналогичным. Чувство узнавания посещало его очень часто, но регулярно выяснялось, что причиной было забытое (вытесненное) сновидение накануне ночью. Словом, представляется, что “уже виденное” является следствием как снов наяву, так и ночных сновидений».

Позже я узнал, что Грассе[226] (1904) дал объяснение явлению, близкое к моему собственному.

В 1913 г. я написал короткую статью с характеристикой другого явления, очень напоминающего deja vu[227]. Это deja raconte, иллюзорное представление о том, что человек уже сообщил нечто важное в ходе психоаналитического лечения. Как правило, пациент утверждает – со всеми признаками субъективной уверенности, – что уже делился тем или иным воспоминанием. Врач, будучи уверен в обратном, обычно способен убедить пациента в ошибке. Объяснение этой любопытной оплошности состоит, судя по всему, в том, что пациент чувствовал побуждение сообщить некие сведения и намеревался это сделать, но почему-то не сделал, а теперь использует воспоминание о намерении в качестве подмены действия, т. е. осуществления намерения.

Сходное положение дел и, не исключено, работу того же самого механизма можно увидеть в явлениях, которые Ференци (1915) называет «предполагаемыми оплошностями». Мы верим, что забыли какой-то предмет, положили его не туда или просто потеряли, но вполне можем убедить себя, что ничего подобного не сделали и что все идет так, как вообще должно быть. Например, пациентка возвращается в кабинет врача со словами, что хочет забрать оставленный зонт; однако врач видит, что она держит этот зонт в руках. Следовательно, налицо стремление совершить оплошность, и этого стремления достаточно для замены фактического поступка. За исключением этого отличия, предполагаемые оплошности тождественны реальным, но выглядят, если угодно, бледнее.

* * *

V. Когда недавно мне выпала возможность изложить одному философски образованному коллеге несколько примеров забывания имен вместе с их анализом, он поспешил возразить: «Все это прекрасно, но у меня забывание имен происходит иначе». Ясно, что так облегчать себе задачу нельзя. Не думаю, чтобы мой коллега когда-либо прежде размышлял об анализе забывания имен; также он не смог объяснить, в чем, собственно, состоит его «иначе». Но его замечание все же обнажает вопрос, который многие наверняка пожелают поставить на первый план. Данное выше объяснение оплошностей и случайных действий применимо во всех или лишь в единичных случаях? Если только в единичных, то каковы те условия, при которых оно может быть применено к явлениям иного происхождения? Мой опыт не позволяет ответить на этот вопрос. Я хочу лишь предостеречь от того, чтобы считать означенную связь редкой, ибо, сколько мне ни случалось проводить исследования – на себе или на пациентах, – эта связь, как в приведенных примерах, с уверенностью устанавливалась; по крайней мере, находились веские основания, заставляющие предполагать ее наличие. Неудивительно, что далеко не всегда удается найти скрытый смысл симптоматического действия, поскольку решающим фактором, который надлежит принимать во внимание, тут выступает сила внутреннего сопротивления. Также у нас нет возможности истолковывать каждый отдельный сон у себя или у пациента. Для подтверждения общей применимости теории достаточно хотя бы немного проникнуть в глубь скрытых соотношений. Нередко бывает так, что сон, который при первой попытке истолкования мнится неприступным, спустя неделю или месяц раскрывает свою тайну, когда какое-то реальное изменение, случившееся в этот промежуток времени, успевает снизить накал борьбы психических факторов. То же самое верно для объяснения ошибочных и симптоматических действий. Пример очитки «в бочке по Европе» дал мне повод показать, как неразрешимый на первый взгляд симптом поддается анализу, когда отпадает реальная заинтересованность в вытесненных мыслях[228]. До тех пор, пока оставалось возможным, что мой брат получит звание прежде меня, указанная ошибка в чтении оказывала сопротивление неоднократным попыткам анализа; но когда стало понятным, что моему брату вряд ли окажут предпочтение, предо мной внезапно открылся путь, ведущий к решению. Было бы, таким образом, некорректно утверждать относительно всех случаев, не поддающихся анализу, что они возникают вследствие работы иного психического механизма, чем тот, который вскрыт нами. Здесь понадобится нечто большее, нежели собрание отрицательных примеров. Совершенно недоказуема и готовность – присущая, думаю, всем здоровым людям, – верить в наличие иных объяснений для ошибочных и симптоматических действий. Очевидно, что она служит проявлением тех же психических сил, которые создают тайну и которые поэтому становятся на защиту тайны и сопротивляются ее раскрытию.

С другой стороны, мы не должны упускать из вида тот факт, что вытесненные мысли и позывы отнюдь не самостоятельно достигают выражения в форме симптоматических и ошибочных действий. Техническая возможность подобного рода промахов со стороны иннервации должна возникать независимо от них; затем уже ею охотно пользуется вытесненный элемент в намерении дать о себе знать. Установить картину тех структурных и функциональных отношений, которыми располагает такое намерение, ставили себе задачей (в применении к ошибочным словесным действиям) подробные исследования философов и языковедов. Если в совокупности условий для ошибочных и симптоматических действий мы начнем, таким образом, различать бессознательный мотив и как бы откликающиеся на него физиологические и психофизические отношения, то останется открытым вопрос о присутствии в здоровой психике других факторов, каковые способны, подобно бессознательному мотиву и вместо него, порождать на почве этих отношений ошибочные и симптоматические действия. Ответ на этот вопрос не входит в мои задачи.

Также в мои задачи не входит преувеличивать различия, пусть и достаточно сильные, между психоаналитическим и расхожим взглядами на оплошности и погрешности. Скорее, я советовал бы присмотреться к случаям, когда эти различия теряют большую часть остроты. Что касается самых простых и маловажных примеров оговорок и описок – когда, скажем, просто сокращаются отдельные слова, «глотаются» слоги или пропускаются буквы, – то более сложные толкования ни к чему не приводят. С точки зрения психоанализа мы должны утверждать, что в этих случаях имеется некое нарушение намерения, но невозможно выяснить, чем оно вызвано и какова его цель. На самом деле они всего-навсего показывают нам факт своего существования. В таких случаях мы видим еще, что ошибки усугубляются фонетическим сходством и близостью психологических ассоциаций; этого мы никогда не оспаривали. Однако разумно настаивать на том, чтобы, как в науке, о таких «рудиментарных» оговорках и описках судили на основе более четко описанных примеров, изучение которых обеспечивает нас недвусмысленными выводами о происхождении оплошностей и погрешностей.

* * *

VI. После обсуждения обмолвок выше мы ограничивались тем, что доказывали присутствие в мнимых оплошностях скрытой мотивировки и при помощи психоанализа прокладывали себе дорогу к познанию этой мотивировки. Общую природу и особенности психических факторов, выражающихся в этих оплошностях, мы оставили пока почти без рассмотрения и, во всяком случае, не пытались еще определить их точнее и вскрыть закономерность. Мы и теперь не возьмемся целиком исчерпать этот предмет, ибо первые же шаги покажут нам, что в эту область можно проникнуть, скорее, с другой стороны[229]. Но здесь можно наметить несколько вопросов, которые я хотел бы, по крайней мере, перечислить и кратко описать. 1) Каково содержание и происхождение тех мыслей и позывов, о наличии которых говорят ошибочные и симптоматические действия? 2) Каковы должны быть условия, необходимые для того, чтобы мысль или позыв стремились и оказались в состоянии воспользоваться этими явлениями как средством выражения? 3) Возможно ли установить постоянное и единообразное соотношение между характером ошибочного действия и свойствами того переживания, которое в нем выразилось?

Начну с того, что сгруппирую некоторый материал для ответа на последний вопрос. Разбирая примеры обмолвок, мы нашли нужным выйти за пределы намерений и вынуждены были искать причину расстройств речи вне замыслов индивидуума. В ряде случаев эта причина была под рукой, и говоривший отдавал себе в ней отчет. В наиболее простых и прозаичных на вид примерах фактором, расстраивающим проявление мысли, являлась другая формулировка (звучавшая столь же приемлемо) той же самой мысли, и не было возможности выяснить, почему одна должна была потерпеть поражение, а другая – пробить себе дорогу («контаминации» у Мерингера и Майера). Во второй группе случаев поражение одной формулировки мотивировалось наличием соображений, говоривших против нее, но они оказывались недостаточно сильными, чтобы добиться полной ее отмены (пример – «zum Vorschwein gekommen»). Задержанная формулировка также осознавалась в этих случаях с полной ясностью. Лишь о третьей группе можно утверждать без ограничений, что здесь препятствующая мысль отлична от задуманной, и можно установить существенное, по-видимому, разграничение. Препятствующая мысль либо связана по содержанию с ассоциацией, расстроенной мыслью (препятствие в силу внутреннего противоречия), либо вообще ей чужда, и лишь расстроенное слово связано с расстраивающей мыслью (часто бессознательной) какой-либо странной внешней ассоциацией. В примерах из моих анализов, которые я привел, вся речь находится под влиянием мыслей, действенных и одновременно совершенно бессознательных; их или выдает само расстройство мыслей (Klapperschlange – Kleopatra), или они производят косвенное влияние за счет того, что позволяют отдельным единицам сознательно задуманной речи взаимно расстраивать друг друга (пример – Ase natmen и Hasenauer). Задержанные бессознательные мысли, из которых проистекает расстройство речи, могут иметь самое разнообразное происхождение. Этот обзор не приводит нас, таким образом, к обобщению в каком бы то ни было направлении.

Сравнительное изучение примеров очиток и описок ведет к тем же результатам. Отдельные случаи здесь, как и при обмолвках, обязаны, по-видимому, своим происхождением процессу уплотнения, который не поддается дальнейшей мотивировке (пример – der Apfe). Впрочем, любопытно было бы все же узнать, не требуется ли каких-то особых условий для того, чтобы произошло подобного рода уплотнение, правомерное во сне, но аномальное наяву. Наши примеры сами по себе не дают ответа. Однако я не делал бы отсюда вывода о том, что таких условий (за вычетом разве что ослабления сознательного внимания) вовсе не существует, поскольку другие данные показывают, что именно автоматические действия отличаются правильностью и надежностью. Скорее, стоит подчеркнуть, что здесь, как часто бывает и в биологии, нормальное или близкое к нормальному менее благоприятно для исследования, нежели патологическое. Надеюсь, что разъяснение более тяжелых расстройств прольет свет на темные места, что остались при изучении и толковании наиболее легких случаев расстройства.

При очитках и описках также нет недостатка в примерах, обнаруживающих более отдаленную и сложную мотивировку. Пример «в бочке по Европе» – очитка, объясняемая влиянием отдаленной, по сути, чуждой мысли, порожденной вытесненными завистью и честолюбием; она использует слово Beförderung для установления связи с безразличной и безобидной темой в прочитанном. В примере с фамилией Буркхард сама фамилия выступает «словесным переключателем» того же рода.

Нельзя не признать, что расстройства функции речи возникают легче и требуют меньшего напряжения со стороны расстраивающих сил, чем расстройства других психических функций.

На другой почве стоим мы при исследовании забывания в собственном смысле этого слова, т. е. забывания минувших переживаний (от этого забывания в строгом смысле можно было бы отделить забывание собственных имен и иностранных слов, рассмотренное в главах I и II, которое можно назвать «ускользанием», а также забывание намерений, которое можно обозначить как «упущение»). Основные условия нормального забывания нам неизвестны[230]. Не следует упускать из вида и тот факт, что далеко не все будто бы забытое забывается на самом деле. Наше объяснение применимо только к тем случаям, когда забвение застает врасплох, нарушая правило, в силу которого забывается неважное, а важное удерживается в памяти. Анализ тех примеров забывания, которые, на наш взгляд, нуждаются в особом объяснении, каждый раз обнажает в качестве мотива забывания нежелание вспоминать то, что способно вызвать тягостные переживания. Мы приходим к предположению, что этот мотив стремится проявлять себя повсюду в психической жизни, но другие, встречные силы мешают ему делать это сколько-нибудь регулярно. Объем и значение этого нежелания вспоминать тягостные ощущения заслуживают, как представляется, тщательнейшего психологического рассмотрения. Кроме того, нельзя отделять и вопрос о том, каковы те особые условия, которые в ряде случаев делают возможным забывание, каковое выступает общей и постоянной целью.

При забывании намерений на передний план выходит также другой фактор: конфликт, о котором при вытеснении тягостных для воспоминания событий можно лишь догадываться, становится осязаемым, и при анализе соответствующих примеров мы неизменно находим встречную волю, которая противится данному намерению, но целиком его не устраняет. Как и при описанных выше оплошностях, здесь наблюдаются два типа психических процессов: встречная воля либо непосредственно направляется против намерения (когда последнее более или менее значительно), либо же по своей сути чужда намерению и устанавливает с ним связь путем внешней ассоциации (когда намерение почти безразлично).

Тот же конфликт господствует и в случаях ошибочных действий. Побуждение, обнаруживающее себя в форме расстройства действия, обычно оказывается противоположным стимулом, а еще чаще какой-то посторонний позыв пользуется удобной возможностью при совершении действия проявить себя в форме его расстройства. Случаи, когда расстройство происходит в силу внутреннего протеста, принадлежат к числу более значительных и затрагивают также более важные действия.

В случайных или симптоматических действиях внутренний конфликт постепенно отступает на задний план. Эти моторные проявления, мало ценимые или полностью игнорируемые сознанием, служат выражением для различных бессознательных или вытесненных позывов. По большей части они суть символические выражения фантазий и пожеланий.

По первому вопросу – о том, каково происхождение мыслей и позывов, выражающихся в форме ошибок, – можно сказать, что в ряде случаев происхождение расстраивающих мыслей от подавленных позывов душевной жизни может быть легко показано и доказано. Эгоистические, завистливые, враждебные чувства и побуждения, испытывающие на себе давление морального воспитания, нередко у здоровых людей находят воплощение в ошибочных действиях, чтобы так или иначе проявить свою наличную, но отвергаемую высшими душевными инстанциями силу. Допущение этих ошибочных и случайных действий в немалой степени сходно с удобным способом терпеть безнравственность. Среди таких подавленных позывов заметную роль играют различные сексуальные помыслы. Если они столь редко встречаются среди мыслей, вскрытых анализом в моих примерах, то виной тому случайный подбор материала. Я подвергал анализу преимущественно примеры из собственной душевной жизни, а потому выбор носил довольно предвзятый характер, исключающий все сексуальное. В иных случаях расстраивающие мысли берут свое начало из возражений и соображений, в высшей степени безобидных на вид.

Мы подошли теперь ко второму вопросу – каковы психологические условия для того, чтобы та или иная мысль стала искать выражение не в полной форме, а в форме, так сказать, паразитарной, т. е. в виде изменения или расстройства другой мысли. На основании наиболее ярких примеров ошибочных действий велик соблазн искать эти условия в том отношении, которое устанавливается к функции сознания, в определенном, более или менее ясно выраженном характере вытесненного. Однако при рассмотрении целого ряда примеров этот характер растворяется среди расплывчатых намеков. Склонность отделываться от чего-либо по той причине, что оно подразумевает потерю времени, наряду с соображениями о том, что данная мысль не относится, в общем-то, к задуманному – вот, по-видимому, мотивировка для вытеснения какой-либо мысли, вынужденной затем искать выражение путем расстройства другой мысли; перед нами подобие морального осуждения для предосудительного эмоционального позыва – или некий плод совершенно неизвестного хода мыслей. Уяснить общую природу условий, определяющих ошибочные и случайные действия, попросту невозможно. Зато при таких исследованиях мы вправе заявить, что чем безобиднее мотивировка ошибки, чем менее избегает осознания мысль, которая проявляется в этой ошибке, тем легче разгадать явление, когда на него обращают внимание. Наиболее простые случаи обмолвок замечаются немедленно и исправляются самопроизвольно. Там же, где мотивировка создается вытесненными побуждениями, требуется тщательный анализ, который порой сталкивается с затруднениями, а порой и вовсе не удается.

Соответственно, мы вправе принять последние соображения за свидетельства того, что удовлетворительное разъяснение психических условий, определяющих ошибочные и случайные действия, возможно получить лишь посредством иных методик и подходов. Хотелось бы, чтобы снисходительный читатель усмотрел из этих рассуждений следующее: сам предмет выделен довольно искусственно из более обширной связи.

* * *

VII. Наметим в нескольких словах хотя бы направление, ведущее к этой более обширной связи. Механизм ошибок и случайных действий, насколько мы познакомились с ним при помощи анализа, в наиболее существенных пунктах обнаруживает совпадение с механизмом образования снов, который я разобрал в моей книге о толковании сновидений (глава о «работе сновидений»). Уплотнение и компромиссные образования (контаминации) обнаруживаются здесь и там. Ситуация одна и та же: бессознательные мысли находят выражение необычным путем, посредством внешних ассоциаций, в форме видоизменения других мыслей. Несообразности, нелепости и погрешности содержания наших сновидений, в силу которых сон едва ли не исключается из числа результатов психической деятельности, образуются тем же путем (пусть и при более свободном обращении с подручными средствами), что и обычные ошибки нашей повседневной жизни. В обоих случаях мнимая неправильность функционирования находит объяснение в своеобразном наложении друг на друга двух или более правильных актов.

Из этого совпадения следует важный вывод. Особый вид деятельности, наиболее яркий результат которой мы видим в содержании сновидений, не следует всецело относить к сонному состоянию психики, раз уж мы в оплошностях и погрешностях находим столь обильные доказательства того, что он проявляется и наяву. Та же связь не позволяет нам усматривать в этих психических процессах, столь аномальных и причудливых на вид, следствия глубокого распада душевной жизни или болезненные состояния функционирования.

Верное суждение о той странной психической деятельности, которая порождает и ошибочные действия, и сновидения, возможно лишь тогда, когда мы убедимся, что симптомы психоневроза, в особенности же психические образования истерии и навязчивого невроза, повторяют в своем механизме все существенные черты этой деятельности. Вот отправная точка для дальнейших исследований. Впрочем, рассмотрение ошибочных, случайных и симптоматических действий в свете этой последней аналогии представляет также особый интерес по другой причине. Если сопоставить их с плодами психоневроза, с невротическими симптомами, то приобретут смысл и основание два широко распространенных утверждения: что граница между нормальным и аномальным в психике непрочна и что все мы немного нервозны. Независимо от врачебного опыта можно конструировать различные типы такого рода нервозности, пусть едва намеченной, – это formes frustes[231] невроза, т. е. случаи, когда симптомов мало или когда они выступают редко или не резко; когда, таким образом, невелико число, степень или продолжительность болезненных явлений. При этом, не исключено, упускается из вида как раз тот тип, который, по-видимому, чаще всего стоит на границе между здоровьем и болезнью. Это тип, в котором проявлениями болезни служат ошибочные и симптоматические действия; он отличается именно тем, что симптомы сосредоточиваются в области наименее важных психических функций, тогда как все, что может притязать на более высокую психическую ценность, протекает свободно от расстройств. Противоположное распределение симптомов – их проявление в наиболее важных индивидуальных и социальных функциях, благодаря чему они оказываются в силах нарушить питание, сексуальное поведение, обычную работу, общение с людьми, – свойственно тяжелым случаям невроза и характеризует их лучше, чем, скажем, множественность или наглядность проявлений болезни.

Общее же свойство самых легких и самых тяжелых случаев, присущее также ошибкам и случайным действиям, заключается в том, что эти явления возможно свести к не до конца вытесненному психическому материалу, который, будучи смещенным из области сознательного, все же не лишен окончательно способности проявлять себя.

О сновидении

Перевод выполнен по изданию 1942 г. со всеми авторскими исправлениями и дополнениями

I

Во времена, которые можно назвать преднаучными, люди не затруднялись в нахождении объяснений для сновидений. Вспоминая сон по пробуждении, они усматривали в нем хорошее или дурное предзнаменование со стороны высших – божественных или демонических – сил. С расцветом естественно-научного мышления вся эта исходная мифология превратилась в психологию, и в настоящее время лишь немногие из образованных людей сомневаются в том, что сновидение является продуктом психической деятельности самого сновидца.

Впрочем, с отпадением мифологической гипотезы сновидение стало нуждаться в объяснении. Условия возникновения сновидений, отношение последних к душевной жизни при бодрствовании, зависимость от внешних раздражений восприятия во время сна, многие странности содержания сновидения, чуждые бодрствующему сознанию, несовпадение между образами и связанными с ними аффектами, наконец быстрая смена картин в сновидении и способ их смещения, искажения и даже выпадения из памяти наяву под влиянием сознательных мыслей – все это наряду с прочими факторами уже сотни лет ожидает удовлетворительного разъяснения. Важнее всего вопрос о значении сновидения – вопрос, имеющий двоякий смысл: во‑первых, речь идет о выяснении психического значения сновидения, его связи с другими душевными процессами и его биологической функции; во‑вторых, желательно знать, подлежат ли сновидения толкованию, обладают ли особым «смыслом» отдельные элементы их содержания, как нам уже привычно наблюдать в других психических образованиях.

В оценке сновидения можно выделить три направления. Одно из них, которое как бы вторит древней переоценке снов, находит свое выражение у некоторых философов, утверждающих, что в основе сновидения лежит особая душевная деятельность, этакая более высокая ступень развития духа; например, Шуберт[232] (1814) полагал, будто сновидения освобождают дух из-под гнета внешней природы, а с души сбивают оковы чувственного мира. Другие мыслители, не заходя настолько далеко, настаивали на том, что сновидения по своей сути проистекают из психических побуждений и тех душевных сил, которые в течение дня не могут свободно проявляться (см. о фантазиях во сне у Шернера и Фолькельта[233]). Многие наблюдатели приписывают сновидению способность к бурной деятельности – по крайней мере, в таких областях, как область памяти.

В противоположность этому мнению большинство авторов-врачей придерживаются того взгляда, что сновидение едва ли заслуживает считаться психическим явлением; они заявляют, что единственными побудителями сновидения являются чувственные и телесные раздражители, которые либо приходят к спящему извне, либо случайно возникают в нем самом; содержание сна, следовательно, имеет не больше смысла и значения, чем, например, звуки, вызываемые «десятью пальцами человека, несведущего в музыке, когда они пробегают по клавишам инструмента» (Штрумпель[234], 1877). Сновидения трактуются как всего-навсего «телесный процесс, во всех случаях бесполезный и во многих – болезненный» (Бинц[235], 1878). Все особенности сновидческой жизни объясняются бессвязной и вызванной физиологическими раздражениями работой отдельных органов или отдельных групп клеток погруженного в сон мозга.

Мало считаясь с этим мнением науки и не интересуясь вопросом об источниках сновидений, народная молва, по-видимому, твердо верит в то, что сны все-таки обладают значением, способны предсказывать будущее и это можно установить посредством какого-либо толкования, пусть содержание сна зачастую представляется невнятным. Применяемый с этой целью метод толкования заключается в том, что вспоминаемое содержание сновидения замещается другим – либо по частям на основании некоего выбранного ключа, либо целиком, причем по отношению к другому целому сон выступает символом. Серьезные же люди обыкновенно смеются над этими стараниями: мол, Traueme sind Shaueme («сны – как пена морская». – Ред.).

II

К своему величайшему изумлению, однажды я сделал открытие, что ближе к истине стоит не взгляд врачей, а взгляд народный, наполовину окутанный еще предрассудками. Дело в том, что я пришел к новым выводам относительно сновидений, применив к изучению последних новый метод психологического исследования, уже доказавший свою пользу при лечении разного рода фобий, навязчивых и бредовых идей и пр. С тех пор он под именем психоанализа был признан целой школой исследователей. Многие исследователи-врачи справедливо указывали на обилие аналогий между различными проявлениями душевной жизни во время сна и различными состояниями при психических заболеваниях наяву; посему имелись все основания надеяться на то, что будет полезным применить к объяснению сновидений тот способ, который так пригодился при анализе психопатических явлений. Навязчивые идеи и страхи настолько же чужды нормальному сознанию, как сновидения – сознанию бодрствующему; происхождение тех и других для нашего мышления одинаково непонятно. Что касается психопатических образований, практические соображения побудили выяснять их источник и способ возникновения; опыт показал, что выяснение скрытых от сознания путей, связывающих болезненные идеи с остальными содержаниями сознания, равносильно избавлению от симптомов и обузданию идей, которые прежде казались неодолимыми. То есть психотерапия стала отправной точкой для метода, примененного мною к объяснению сновидений.

Описать этот метод легко, однако пользоваться им возможно лишь после обучения и обретения известных навыков.

Если применить данный метод к другому лицу, например к страдающему фобией больному, то человеку обыкновенно предлагают сосредоточить внимание на своей болезненной идее, но не размышлять о ней, как он это часто делает, а постараться уловить – и тотчас сообщать врачу – все без исключения мысли, которые приходят на ум по поводу данной идеи. Если больной станет утверждать, что его внимание ничего не может ухватить, то необходимо настоятельно внушить, что такого рода отсутствие круга представлений совершенно невозможно. Вскоре у пациента и вправду начнут всплывать многочисленные мысли, за которыми последуют новые; впрочем, человек, производящий самонаблюдение, почти наверняка заявит, что эти мысли бессмысленны или неважны, что они не относятся к делу и пришли ему в голову совершенно случайно, без всякой связи с текущим вопросом. Сразу становится понятным, что именно такая критика со стороны больного была причиной того, что данные мысли не высказывались и даже не осознавались. Поэтому, если удается заставить пациента отказаться от всякой критики по поводу подобных мыслей и продолжать отмечать мысленные цепочки, выплывающие при напряженном внимании, можно получить достаточно психического материала, явно связанного со взятой в качестве отправной точки болезненной идеей, и обнаружится связь последней с другими идеями, а также появится возможность при дальнейшем исследовании заместить болезненную идею какой-либо новой, вполне соответствующей остальному содержанию психики.

Здесь я не могу подробно останавливаться на лежащих в основе этого опыта предпосылках и на выводах, которые можно сделать из неоспоримых успехов его применения; укажу только, что всегда возможно получить достаточный для исчезновения болезненной идеи материал, если обращать внимание именно на «нежелательные» ассоциации, «мешающие мышлению» и отвергаемые обычно самокритикой больного как бесполезный хлам.

Когда желают применить этот метод к самому себе, необходимо при исследовании немедленно записывать все приходящие случайно в голову, самые невнятные мысли.

Теперь оценим, к каким результатам приводит использование изложенного выше метода при изучении сновидений. Для этого будет пригоден любой пример. Однако по определенным соображениям я возьму в качестве примера собственное сновидение, краткое по содержанию и в воспоминании будто бы неясное и бессмысленное; содержание сна, записанное мною немедленно по пробуждении, таково:

«Общество за столом или табльдотом. Едят шпинат… Фрау Э. Л. сидит рядом со мной, повернувшись ко мне, и дружески кладет руку мне на колено. Я отстраняюсь и отодвигаю ее руку. Тогда она говорит: “А у вас всегда были такие красивые глаза…” После этого я неясно различаю как бы два глаза на рисунке – или как бы очертания стекол от очков…»

Вот содержание сновидения – по крайней мере, все, что я могу из него вспомнить. Оно кажется мне неясным и бессмысленным, но прежде всего странным. С госпожой Э. Л. я был просто знаком и никогда, насколько мне известно, не состоял в близких отношениях, даже не желал таких отношений; я уже давно ее не видел, а ее имя не упоминалось в разговорах в последние дни. Сновидение не сопровождалось никакими аффектами.

Размышление о сне не сделало его понятнее. Тогда я решил без определенного намерения и без всякой критики отмечать приходящие мне в голову мысли, выплывающие при самонаблюдении; для этого полезно разложить сновидение на элементы и отыскивать соотносящиеся с каждым из них мысли.

Общество за столом или табльдотом. Сразу вспоминается небольшой эпизод, случившийся накануне вечером. Я покинул маленькое общество в сопровождении друга, который предложил взять экипаж и отвезти меня домой. «Я, – сказал он, – предпочитаю с таксометром[236], это так занимательно – всегда имеешь перед собой что-то, на что можно глядеть». Когда мы сели в коляску и кучер установил таксометр, показавший первые шестьдесят геллеров[237], я продолжил шутку: «Мы только сели и уже должны шестьдесят геллеров». Коляска с таксометром всегда напоминает мне табльдот; она делает меня скупым и эгоистичным, ибо непрестанно твердит о моем долге; мне кажется, что долг растет слишком быстро, и я опасаюсь, что денег не хватит, а за табльдотом не могу отделаться от смешного опасения, будто получу слишком мало, если не буду заботиться о своей выгоде. В отдаленной связи с этим я продекламировал:

Они нас в бытие манят —

Заводят слабость в преступленья…[238]

Теперь вторая ассоциация с табльдотом: несколько недель назад за общим столом в гостинице одного тирольского горного курорта я рассердился на свою жену за то, что она, по моему мнению, была недостаточно официальна с некоторыми соседями, с которыми я не хотел иметь ничего общего[239]. Я просил ее интересоваться больше мною, чем посторонними. Я ощущал себя так, словно меня обошли за табльдотом. Теперь же бросилось в глаза, сколь разительно поведение моей жены за столом отличалось от поведения в моем сновидении фрау Э. Л., которая «вся повернулась ко мне».

Далее: я замечаю, что события сновидения воспроизводят небольшую сцену между мною и моей женой еще до женитьбы, во времена ухаживания. Нежное пожатие руки под скатертью послужило ответом на мое письмо с серьезным предложением. Но в сновидении жену заместила чужая мне госпожа Э. Л.

Эта дама – дочь одного господина, которому я когда-то задолжал. Здесь очевидно обнаруживается неожиданная связь между элементами сновидения и приходящими мне в голову мыслями. Если следовать за цепочкой ассоциаций, которые вытекают из какого-либо элемента содержания сновидения, можно быстро прийти к другому его элементу. Мысли, приходящие на ум по поводу сновидения, восстанавливают те связи, которые в самом сновидении не видны.

Когда кто-либо рассчитывает, что другие станут заботиться о нем без всякой пользы для себя, в ответ может услышать иронический вопрос: «Ты хочешь получить это просто за красивые глаза?» С этой точки зрения слова г-жи Э. Л. в сновидении – «У вас такие красивые глаза» – означают не что иное, как «Люди вам всегда оказывали услуги; вы получали все даром». Конечно, в действительности всегда было наоборот: за все то хорошее, что мне делали другие, я платил дорого; но, по-видимому, на меня все-таки произвело впечатление то обстоятельство, что мне вчера даром досталась коляска, в которой мой друг отвез меня домой.

Кроме этого, приятель, у которого мы вчера были в гостях, часто заставлял меня оставаться перед ним в долгу; лишь недавно я не воспользовался случаем отплатить ему. Между прочим, у него имеется единственный подарок от меня – античная чаша с нарисованными по краям ее глазами (occhiale[240]) для защиты от «дурного глаза». А сам этот приятель – глазной врач; тем вечером я расспрашивал его о пациентке, которую направил к нему для подбора очков.

Теперь я понимаю, что почти все отрывки сновидения приведены в новую связь. Однако вполне естественным было бы уточнить, почему в сновидении на столе присутствует именно шпинат? Дело в том, что шпинат напоминает мне маленькую сцену, происшедшую недавно за нашим семейным столом, когда мой ребенок – как раз тот, у которого действительно красивые глаза, – отказывался есть шпинат. В детстве я точно так же вел себя: шпинат долгое время был мне противен, пока мой вкус не изменился и зелень эта не сделалась моим любимым блюдом; воспоминание о последнем сближает, следовательно, мои вкусы в детстве с вкусами моего ребенка. «Радуйся, что тебя кормят шпинатом, – сказала мать маленькому гурману, – есть дети, которые были бы очень рады такому кушанью». Это течение мыслей напоминает мне об обязанностях родителей по отношению к детям, и в этой связи вышеприведенные слова Гете приобретают новый смысл[241].

Здесь я остановлюсь, чтобы рассмотреть полученные до сих пор результаты анализа сновидения. Следуя за ассоциациями, что возникают непосредственно за отдельными, вырванными из общей связи элементами сновидения, я пришел к ряду мыслей и воспоминаний, которые предъявили мне значимые переживания моей душевной жизни. Этот добытый посредством анализа сновидения материал находится в тесной связи с содержанием сновидения, причем эта связь такова, что сознательно я никогда не смог бы получить этот новый материал из самого содержания сновидения. Сновидение не сопровождалось никакими эмоциями, было бессвязным и непонятным; но, когда всплыли скрытые в сновидении мысли, я испытал сильные, вполне оправданные чувства. Мысли сами соединяются в логически связанные цепочки, главными среди которых сделались некоторые представления; в нашем примере такими представлениями, отсутствующими в самом сне, являются противоположности «своекорыстное – бескорыстное» и «быть должным – делать даром». В этой полученной из анализа ткани я мог бы крепче стянуть нити и показать, что последние сходятся в одном общем узле; но соображения не научного, а частного характера не позволяют мне выполнить эту работу публично: дело в том, что тогда пришлось бы поведать многое из того, что должно оставаться тайной, поскольку при анализе сновидения я выяснил факты, в которых неохотно признался самому себе. Но почему в таком случае я не изберу для анализа другое сновидение, чтобы новый анализ мог скорее убедить в точности смысла и правильности толкования полученного материала? На это можно ответить, что каждое сновидение, которым я займусь, неизбежно приведет меня к тем же несколько предосудительным фактам и побудит к сходному умалчиванию. Этого затруднения я не избежал бы и в том случае, если бы стал анализировать сновидение другого человека; разве только обстоятельства позволили бы отбросить всякие умалчивания без вреда для доверившегося мне пациента.

Уже теперь что-то подсказывает мне, что сновидение является как бы подменой того богатого чувствами и содержанием хода мыслей, к которому мы пришли после анализа. Еще неведома природа процесса, посредством которого из этих мыслей возникло сновидение, но я вижу, что неправильно считать это сновидение чисто телесным, психически незначимым явлением, возникшим будто бы благодаря изолированной активности отдельных групп клеток в спящем мозге.

Кроме того, я замечаю также следующее: во‑первых, содержание сновидения гораздо короче тех мыслей, заместителем которых оно мне кажется; во‑вторых, анализ выявил в качестве побудительной причины сновидения ничтожный случай, имевший место накануне вечером.

Конечно, не следовало бы делать столь далеко идущих выводов, будь в моем распоряжении анализ единственного сновидения; но опыт показал мне, что, следуя без критики за ассоциациями, я при анализе любого сновидения прихожу к такому же ряду мыслей, где звенья сна взаимосвязываются в рациональной и внятной манере, а потому можно благополучно отринуть то опасение, что обнаруженная при первом анализе связь может оказаться случайным совпадением. Думаю, что теперь я вправе выдвинуть новую терминологию, которая прояснит сделанное открытие. Дабы противопоставить сновидение, каким оно вспоминается мне, полученному при анализе материалу, я буду называть первое явным содержанием сновидения, а материал – пока без дальнейшего уточнения – скрытым содержанием сновидения. Далее предстоит разрешить две новые задачи, прежде не возникавшие: установить – 1) каков тот психический процесс, который превратил скрытое содержание сновидения в явное, знакомое мне по оставленному в памяти следу; 2) каков тот или те мотивы, которые обусловили такое превращение? Процесс переработки скрытого содержания сновидения в явное я буду называть работой сновидения; противоположная этому деятельность, ведущая к обратному превращению, уже нам знакома как процедура анализа. Остальные вопросы – о побудительных причинах сновидений, о происхождении их материала, о смысле и функции сновидений, о причинах забывания последних – будут обсуждаться при анализе не явного, а вновь обнаруженного скрытого содержания сновидения. Поскольку все встречающиеся в литературе противоречивые и неправильные взгляды на сновидения можно объяснить незнакомством авторов со скрытым содержанием сновидений, которое выявляется только путем анализа, то впредь я самым тщательным образом буду избегать смешения явного сновидения со скрытыми смыслами.

III

Превращение скрытых мыслей сновидения в явное содержание заслуживает пристального внимания как первый пример перехода психического материала из одного способа выражения в другой – из способа выражения, понятного без всяких объяснений, в такой, который становится понятным при наличии определенных указаний (пусть и он сам по себе является функцией душевной деятельности).

Учитывая отношение скрытого содержания сновидения к явному, сновидения можно разделить на три категории. Во-первых, мы различаем сновидения вполне осмысленные, понятные, допускающие без дальнейших затруднений объяснение с точки зрения нормальной душевной жизни. Таких сновидений много; по большей части они короткие и кажутся нам, как правило, ничем не примечательными, так как в них нет ничего поразительного или хотя бы странного. Между прочим, существование таких сновидений является сильным доводом против теории, объясняющей происхождение сновидений изолированной деятельностью отдельных групп мозговых клеток: в этих сновидениях мы не находим никаких признаков пониженной или расстроенной психической деятельности, однако нельзя усомниться в том, что это именно сновидения и нельзя перепутать их с продуктами бодрствующего сознания. Вторую группу образуют сновидения, которые, будучи связными и ясными по смыслу, все-таки мнятся нам странными, поскольку мы не в состоянии соотнести их содержание с нашей душевной жизнью. С таким случаем мы имеем дело, например, когда нам снится, будто какой-то близкий родственник умер от чумы, хотя нет никаких оснований ожидать, опасаться или предполагать подобное; тогда мы спрашиваем себя с удивлением, откуда вообще взялась такая фантазия. Наконец, к третьей группе принадлежат сновидения, лишенные смысла и невнятные, представляющиеся нам бессвязными, спутанными и бессмысленными. Подавляющее большинство продуктов нашего сновидчества носит такой характер, чем объясняются и снисходительное отношение к толкованию сновидений, и врачебная теория о подавлении душевной деятельности во сне, тем более что в длинных и путаных построениях сновидений всегда усматриваются признаки бессвязности.

Противопоставление явного и скрытого содержания сновидения имеет очевидное значение только для сновидений второй и – в особенности – третьей категории; здесь мы встречаемся с загадками, которые исчезают лишь после замещения явного сновидения скрытыми помыслами, а потому для анализа выше был выбран как раз запутанный и непонятный сон. Но, вопреки всякому ожиданию, мы при этом столкнулись с мотивами, которые помешали полностью изучить скрытые помыслы; вследствие повторения подобных случаев при других анализах напрашивается вывод, что между непонятным и запутанным характером сновидения, с одной стороны, и затруднениями при выявлении скрытых содержаний имеется какая-то интимная и закономерная связь. Прежде чем исследовать природу этой связи, полезно будет ознакомиться с более понятными сновидениями первой категории, в которых явное и скрытое содержание совпадают: речь о случаях, в которых сновидение работает не слишком активно.

Исследование таких сновидений полезно и с другой точки зрения. У детей сны всегда носят характер осмысленный и вовсе не странный; между прочим, это обстоятельство может служить дополнительным доводом против объяснения сновидения расстроенной деятельностью мозга во время сна. Почему у взрослого такое ослабление психических функций нужно считать характерным для сонного состояния, а у ребенка не нужно? Мы вправе ожидать, что выяснение психических процессов у ребенка, у которого эти процессы значительно упрощены, окажется необходимым предварительным условием для изучения психологии взрослых.

Итак, я приведу несколько детских сновидений. Девочку 19 месяцев от роду целый день лечат голодом, так как утром ее тошнило и, по словам няни, она переела клубники. Ночью после этого голодного дня няня слышала, как девочка во сне называла свое имя и при этом прибавляла: «Клубника, малина, яичко, каша». Следовательно, ей снится, будто она ест, и из своего меню она указывает как раз на то, что в ближайшем будущем, по ее мнению, ей редко и мало будут давать. Подобным же образом 22-месячному мальчику снится угощение, которого его лишили. Накануне его заставили отдать дяде корзинку свежих вишен, из которых он успел отведать всего несколько штук. Мальчику снится запрещенный плод; он пробуждается с радостным известием: «Герман съел все вишни». Девочка в возрасте трех с четвертью лет совершила днем по озеру прогулку, которая показалась ей недостаточно продолжительной, и при высадке из лодки расплакалась. На другое утро она рассказала, что каталась во сне по озеру, продолжая прерванную прогулку. Мальчик пяти с четвертью лет остался недоволен прогулкой пешком в окрестностях горы Дахштейн[242]; едва показывалась новая гора, он спрашивал, не Дахштейн ли это, а затем отказался продолжить путь к водопаду. Его поведение приписали усталости, но оно нашло лучшее объяснение, когда мальчик на следующее утро сообщил, что ему снилось, будто он поднялся на Дахштейн. Очевидно, он считал, что прогулка должна привести на вершину горы Дахштейн, а потому огорчился, когда понял, что этого не случится. Во сне он обрел то, чего не сумел получить наяву. Подобный же сон видела шестилетняя девочка, отец которой прервал совместную прогулку, не дойдя до намеченной цели ввиду позднего времени. На обратном пути девочка приметила путевой столб, указывающий дорогу к другому месту прогулок, и отец пообещал отвести ее туда в следующий раз. Наутро она встретила отца известием, что ей снилось, будто они побывали сразу в обоих местах.

Во всех этих детских сновидениях видна общая черта: все они исполняют желания, которые зародились днем и остались неудовлетворенными. Эти сновидения суть простые, незамаскированные исполнения желаний.

Вот еще один детский сон, тоже исполнение желания, пусть на первый взгляд он не совсем понятен. Девочку около четырех лет от роду, заболевшую полиомиелитом, привезли из сельской местности в город; там она переночевала у бездетной тетки в большой – для нее, конечно, чересчур большой – кровати. На следующее утро она рассказала свой сон, будто кровать была слишком мала, и ей не хватало места. Это сновидение легко объяснить как исполнение желания, если вспомнить, что дети часто высказывают желание «стать большим». Величина кровати наглядно показала девочке ее собственную малость, поэтому во сне она исправила это неприятное соотношение размеров, и большая кровать оказалась для нее слишком маленькой.

Притом что содержание детских сновидений усложняется и утончается, в них все же нетрудно увидеть исполнение желаний. Восьмилетнему мальчику снилось, будто он с Ахиллом ехал на колеснице, которой правил Диомед[243]. Как выяснилось, за день перед сном он увлекся чтением сказаний о греческих героях: легко доказать, что он взял этих героев за образец, сожалея, что не жил в их время.

Из этого небольшого числа сновидений выясняется второе характерное свойство детских снов – их связанность с событиями дневной жизни. Исполняемые в сновидениях желания переносятся из предыдущего дня, причем наяву они сопровождаются сильными чувствами. Несущественное и безразличное – или то, что кажется таковым ребенку, – не находит себе места в детских сновидениях.

Среди взрослых тоже можно собрать немало примеров подобных инфантильных сновидений, но они, как мы упоминали, будут по большей части краткими. Например, многим при жажде ночью снится, будто они пьют; здесь сновидение стремится устранить раздражение и продлить сон. У других часто бывают «удобные» сновидения перед пробуждением, когда приближается время вставать: снится, что они уже встали, находятся около умывальника или уже в училище, конторе или где-то еще, где нужно быть к определенному времени. В ночь перед поездкой куда-либо нередко снится, будто мы уже приехали к месту назначения; перед посещением театра или выходом в свет сновидение нередко предвосхищает – как бы вследствие нетерпения – ожидаемое удовольствие. В иных случаях сны выражают исполнение желаний не столь прямолинейно; тогда, чтобы распознать скрытое желание, необходимо выявить связь или сделать вывод, т. е. провести работу по толкованию. Скажем, в случае, когда муж сообщает о сновидении молодой жены, будто у нее наступили месячные, надо не упускать из вида, что каждая молодая женщина при прекращении месячных подозревает о беременности. Ввиду этого сновидение содержит указание на беременность, а его смысл заключается в том, что оно исполняет желание не беременеть. В необычных и чрезвычайных условиях сновидения такого инфантильного характера случаются особенно часто. Руководитель одной полярной экспедиции сообщает, к примеру, что членам его группы во время зимовки во льдах с однообразным питанием и скудным рационом регулярно, как детям, снились сны о великолепных обедах, горах табака и о возвращении домой.

Достаточно часто из длинного, сложного и, как правило, спутанного сновидения особенно ясно выделяется один отрывок, в котором легко можно узнать исполнение желания, но который в то же время как бы спаян с другим, непонятным материалом. При работе с взрослыми любой, кто имеет опыт анализа сновидений, обнаружит, к своему изумлению, что даже такие сны мнятся кристально ясными, однако на самом деле они редко сходны по простоте с детскими снами, а за видимым исполнением желания в них вполне может крыться какой-то другой смысл.

Решение загадок сновидений было бы, конечно, удовлетворительным, предоставляй работа анализа возможность сводить бессмысленные и спутанные сновидения взрослых к инфантильному типу исполнения какого-либо дневного, сильно ощущаемого желания. Увы, внешние признаки не указывают на подобную возможность: сновидения взрослых по большей части наполнены самым безразличным и посторонним материалом, который отнюдь не связан с исполнением желаний.

Прежде чем расстаться с детскими сновидениями – этими незамаскированными исполнениями желаний, – нужно упомянуть еще одно, давно подмеченное характерное свойство снов, которое именно в этой группе обнаруживается зримее всего. Дело в том, что каждое из этих сновидений можно заменить одним пожеланием: «Ах, если бы прогулка по озеру еще продлилась!» – «Если бы я был уже умыт и одет!» – «Мне бы припрятать вишни вместо того, чтобы давать их дяде!» При этом сновидение содержит не только это пожелание: последнее предстает уже исполненным, причем исполнение выглядит как бы реальным и совершается на глазах; материал сновидения состоит преимущественно, хоть и не исключительно, из ситуаций и чувственных образов, в первую очередь зрительных. То есть даже в инфантильной группе можно обнаружить своего рода частичное преображение, которое следует признать работой сновидения: мысли, выражающие пожелание на будущее, замещаются картинками из настоящего.

IV

Мы склонны допустить, что подобное преобразование происходит и в спутанных сновидениях, пусть невозможно определить, присутствует ли здесь пожелание. Приведенный выше пример сновидения, в анализ которого мы несколько углубились, дает нам в двух по меньшей мере случаях повод предполагать нечто подобное. Анализ показал, что моя жена за столом интересуется другими людьми, уязвляя этим мои чувства; в сновидении же содержится прямо противоположная картина: женщина, замещающая мою жену, поворачивается ко мне лицом. При этом неприятное переживание способно породить желание, чтобы дело обстояло ровно наоборот, и во сне происходит именно так. В сходной связи находится и горькая для анализа мысль, что мне ничего не доставалось даром, если сопоставить ее со словами женщины в сновидении: «У вас всегда были такие красивые глаза». Значит, противоречия между явным и скрытым содержанием сновидения можно частично свести к исполнению желаний.

Куда примечательнее другой результат работы сновидения, ведущий к возникновению бессвязных снов. Если сравнить на любом примере количество образов в сновидении с числом скрытых помыслов, выявленных посредством анализа и едва намеченных в самом сновидении, то не останется сомнений в том, что работа сновидения обеспечивает прекрасное сосредоточение – или уплотнение – материала. Вначале непросто оценить размах этого уплотнения, однако чем глубже удается проникнуть в анализ сновидения, тем большее впечатление этого размаха создается. От всех элементов сновидения ассоциативные ниточки расходятся по двум и более направлениям, а каждая ситуация во сне составляется из двух и более впечатлений и переживаний. Например, мне приснилось однажды нечто вроде бассейна, где во все стороны плавали купающиеся; на краю бассейна стоял человек, который наклонился к одному купальщику, как бы с намерением вытащить того из воды. Ситуация была составлена из воспоминания об одном моем переживании в период полового созревания и из созерцания двух картин, одну из которых я видел незадолго перед сновидением. Картины эти изображали «Испуг в купальне» из цикла Швинда[244] «Прекрасная Мелюзина» (ср. как бы разбегающихся купальщиков во сне) и сцену Всемирного потопа кисти какого-то итальянского художника; маленькое же переживание юности заключалось в том, что однажды я видел, как учитель плавания в купальне помогал выйти из воды даме, которая замешкалась до наступления назначенного для мужчин времени. Ситуация в избранном для анализа примере вызывает при анализе небольшой ряд воспоминаний, каждое из которых внесло некоторый вклад в содержание сновидения. Прежде всего припомнился эпизод тех времен, когда я ухаживал за женой, о чем уже говорилось; имевшее тогда место рукопожатие под столом внесло в сновидение подробность «под столом», о которой я вспомнил позднее. О «поворачивании» ко мне тогда, конечно, не было речи; но из анализа я знаю, что этот элемент является исполнением желания в силу контраста и относится к поведению моей жены за табльдотом. Это недавнее воспоминание прятало сходную, но более важную сцену после нашей помолвки, которая привела даже к ссоре на целый день. Интимное прикосновение к колену относится к совсем другой группе воспоминаний и к совершенно другим лицам; этот элемент сновидения становится, в свою очередь, отправной точкой для двух новых отдельных рядов воспоминаний, и т. д.

Материал сновидения, объединяемый ради создания сновидческой ситуации, должен, конечно, заранее быть пригодным для этой цели: во всех составных частях должны наличествовать один или несколько общих элементов. Сновидение производит такую же работу, как Фрэнсис Гальтон при изготовлении семейных фотографий[245]: сновидение как бы накладывает друг на друга различные составные части; поэтому в общей картине на первый план отчетливо выступают общие элементы, а контрастирующие детали взаимно почти уничтожаются. Этот процесс отчасти объясняет и своеобразную спутанность многочисленных элементов сновидения. Исходя из этого, необходимо при толковании сновидений придерживаться следующего правила: если при анализе можно какую-либо неопределенность разрешить применением принципа «или – или», то при толковании следует заменять этот принцип на «и», благодаря чему каждый элемент становится отправной точкой для независимой цепочки ассоциаций.

Если между скрытыми помыслами сновидения не находится общего, то работа сновидения направляется на возможность общего изложения. Лучший способ сблизить две скрытые мысли, отличные одна от другой, состоит в изменении словесного выражения одной из них, из-за чего изменяется и выражение другой мысли. Этот процесс сродни стихосложению, при котором созвучие служит искомым общим элементом. Бо`льшая часть работы сновидения заключается в создании подобных – зачастую остроумных, но нередко и натянутых – промежуточных образов; последние же связывают явную картину сновидения со скрытыми помыслами, различными по форме и содержанию и обусловленными внутренними факторами сна. При анализе взятого нами за образец сновидения мы встречаемся с подобным случаем внешнего изменения мысли для согласования с другой, по существу ей чуждой. Продолжая анализ, я наталкиваюсь на следующую мысль: я хотел бы хоть разок получить что-нибудь даром. Но эта фраза непригодна для общего содержания сновидения и потому заменяется другой формой: я хотел бы насладиться чем-нибудь без расходов (Kosten). Последнее слово вторым своим значением «пробовать» годится уже для образов за табльдотом и может быть соотнесено с присутствующим во сне шпинатом. Когда подают на стол какое-нибудь блюдо, от которого дети отказываются, то мать пытается, конечно, сначала ласково уговаривать – мол, попробуй (kosten) хоть чуть-чуть. Да, может показаться странным, что работа сновидения столь ловко пользуется двойным смыслом слов; но опыт показал, что это вполне распространенное явление.

Уплотнение образов сновидения объясняет и появление некоторых элементов, свойственных только сну и ненаходимых в сознании наяву. Таковы составные и «смешанные лица» и причудливые смешанные образы, которые можно сравнить с созданными народной фантазией на Востоке диковинными животными; последние, однако, имеют в нашем представлении определенную застывшую форму, между тем как сновидение постоянно создает новые сложные образы в неисчерпаемом богатстве. Каждый знаком с такими созданиями по собственным сновидениям.

Способы образования фигур такого рода различны. Я могу создать составной образ человека, либо наделяя его чертами двух разных лиц, либо давая ему облик одного, а имя другого, либо представляя себе визуально одно лицо и ставя его в положение, в котором находилось другое. Во всех этих случаях соединение различных людей в одного в сновидении вполне осмысленно: оно предусматривает сопоставление оригиналов с известной точки зрения, которая может упоминаться и в самом сновидении. Но обыкновенно лишь при анализе становится возможным отыскать эти общие черты у слитых воедино лиц, а образование таких фигур в сновидении лишь намекает на эти общие черты.

Сходным многообразным путем и по тем же причинам возникают составные образы, которыми пестрят сновидения; полагаю, что приводить примеры тут нет необходимости. Странность и чуждость этих образов исчезает, едва мы перестаем сопоставлять их с объектами восприятия наяву, едва усваиваем, что это плоды сновидческого уплотнения, выделяющие в сжатом виде общие черты скомбинированных таким образом объектов. Но эту общность в данном случае тоже позволяет выявить, по большей части, только анализ; содержание сновидения попросту сообщает, что все эти явления имеют какой-то общий элемент X. Разложение составных фигур при анализе нередко оказывается кратчайшим путем к истолкованию сновидения. Так, мне снилось однажды, что я сижу на скамье рядом с одним из своих прежних университетских учителей, причем скамья, окруженная другими, начинает быстро двигаться вперед. Эта картина сочетает в себе память о выступлении перед аудиторией и trottoir roulant[246]; дальнейшую цепочку здесь прослеживать не стану. В другой раз во сне я сижу в вагоне и держу на коленях какой-то предмет, имеющий форму шляпы-цилиндра и сделанный из прозрачного стекла. По поводу этой картины мне тотчас приходит в голову пословица: со шляпой в руке можно пройти по всей стране (mit dem Hute in der Hand kommt man durchs ganze Land). Стеклянный цилиндр отдаленно напоминает ауэровскую горелку[247], и я понимаю, что хотел бы изобрести что-нибудь такое, что помогло бы мне сделаться богатым и независимым, как мой земляк доктор Ауэр фон Вельсбах: тогда я мог бы путешествовать по свету, а не сидеть в Вене. В сновидении я путешествую со своим изобретением – стеклянной шляпой-цилиндром, которая, впрочем, еще не вошла в употребление. Особенно охотно работа сновидения соединяет в комбинации два противоречащих друг другу представления. К примеру, женщина видит во сне у себя в руках высокий цветочный стебель, как у ангела на картинах благовещения девы Марии (это знак невинности, а женщину зовут, кстати, Марией); но стебель покрыт большими белыми цветами, похожими на камелии (ассоциация – дама с камелиями[248]).

Немалую часть того, что мы узнали относительно уплотнения образов во сне, можно выразить в следующей формуле: каждый элемент сновидения в избытке определяется скрытыми помыслами и обязан своим происхождением не одному звену этих мыслей, а всей цепочке; причем элементы не обязательно тесно связаны между собой, они могут относиться к различнейшим областям переплетения мыслей. В содержании сновидения каждый элемент является фактически выражением всего этого разнообразного материала. Помимо того, анализ вскрывает другую сторону сложного соотношения между содержанием сновидения и скрытыми помыслами: от каждого элемента сновидения идут нити ко многим скрытым помыслам, а каждая скрытая мысль сновидения выражается обыкновенно не одним, а несколькими элементами; ассоциативные нити не просто тянутся от скрытых помыслов к содержанию сновидения, но многократно скрещиваются и переплетаются.

Наряду с превращением мыслей в ситуацию («драматизацией») уплотнение выступает наиболее важным и своеобразным признаком работы сновидения. Но до сих пор нам еще ничего не известно о мотивах, побуждающих к такому уплотнению содержания.

V

В сложных и запутанных сновидениях, к которым мы теперь обратимся, нельзя объяснять все многообразие ощущений от несходства между содержанием сновидения и скрытыми помыслами только уплотнением и драматизацией. Имеются доказательства воздействия третьего фактора, который заслуживает тщательного исследования.

Когда удается посредством анализа опознать скрытые помыслы сновидения, прежде всего становится заметным, что явное содержание сновидения состоит совсем из другого материала, чем скрытое. Конечно, это лишь видимость, которая исчезает при тщательном исследовании, поскольку все содержание сновидения проистекает из скрытых помыслов, а те почти без исключения находят выражение в содержании сновидения. Тем не менее некая часть этого различия еще сохраняется после анализа. То, что в сновидении отчетливо выступало на передний план как существенное, должно после анализа довольствоваться подчиненной ролью среди других скрытых помыслов; напротив, те помыслы, которые по свидетельству чувств вправе притязать на важнейшее место в сновидении, либо совсем отсутствуют, либо выражаются невнятными намеками в каких-то сквозных эпизодах. Это явление можно описать следующим образом: при работе сновидения психическое внимание смещается с мыслей и представлений, которые прямо соотносятся с содержанием сна, на другие, по моему суждению, никак с содержанием не связанные. Никакой иной процесс не помогает так сильно прятать смысл сновидения и не затемняет связь между содержанием сновидения и скрытыми помыслами. В ходе этого процесса, который я назову смещением сновидения, наблюдается и замещение психического напряжения, значимости и аффективной наполненности мыслей живостью образов. Наиболее ясное в содержании сновидения кажется обыкновенно самым важным, между тем как раз в смутной части сна нередко обнаруживается при анализе непосредственная связь с важнейшей скрытой мыслью сновидения.

То, что я называю смещением сновидения, можно было бы, следуя Ницше, назвать и переоценкой психических ценностей[249]. Для полного представления о данном явлении необходимо также указать, что эта работа смещения, или переоценки, ведется неодинаково в разных сновидениях: бывают сновидения, протекающие почти без всякого смещения, но вполне при этом осмысленные и понятные – таковы, например, незамаскированные исполнения желаний в сновидениях; в других же снах, наоборот, ни одна скрытая мысль не сохраняет собственную психическую значимость, а все для них существенное замещается второстепенным. Между этими двумя формами наблюдается целый ряд промежуточных: чем темнее и запутаннее сновидение, тем большее участие в его создании можно приписать фактору смещения.

Наш образец для анализа обнаруживает такое смещение, в силу которого содержание сновидения и скрытых помыслов сосредоточиваются в разных местах: в сновидении на первый план выступает ситуация, будто какая-то женщина делает мне аванс, а в скрытых помыслах центр тяжести переносится на желание ощутить хотя бы раз бескорыстную любовь, «которая ничего не стоит»; последняя мысль скрывается за словами о красивых глазах и за отдаленным намеком в виде шпината.

Исправляя посредством анализа произведенное во сне смещение, мы приходим к совершенно неоспоримым выводам относительно двух спорных особенностей сновидения, а именно: относительно побудительных причин и связи сновидения с бодрствованием. Есть сны, которые моментально обнажают связь с дневными переживаниями, но в других она не просматривается. Однако анализ доказывает, что каждое сновидение без исключения связано с каким-либо впечатлением последних дней или, вернее, последнего дня перед сновидением. Впечатление, играющее роль побудительной причины сновидения, может быть настолько значительным, что наяву нас ничуть не удивляет интерес к нему; в этом случае мы справедливо считаем сновидение продолжением важных интересов дня. Но обыкновенно, если содержание сновидения имеет какое-либо отношение к дневному впечатлению, последнее бывает столь ничтожным и так легко забывается, что мы лишь с трудом его припоминаем. Сновидение, будучи даже связным и понятным, как будто интересуется самыми безразличными мелочами, которые наяву не могли бы вызвать никакого интереса. Пренебрежение к сновидению в значительной степени объясняется тем, что оно выказывает такое предпочтение безразличному и неважному.

Анализ разрушает внешнюю видимость, с которой связана эта низкая оценка сновидения. Там, где сновидение выдвигает на передний план в качестве побудительной причины безразличное впечатление, анализ обыкновенно обнаруживает значительное и обоснованно беспокоящее человека переживание, которое во сне входит в обширные ассоциативные связи с безразличным переживанием и замещается. Там, где сновидение занято лишенными значения и интереса представлениями, анализ вскрывает многочисленные связи, соединяющие это неважное с чем-то крайне значимым. Когда мы в содержании сновидения находим безразличное впечатление вместо беспокоящего и безразличный материал вместо интересного, это обстоятельство нужно рассматривать как результат работы смещения. Опираясь на взгляды, к которым мы пришли при обсуждении замещения явного содержания сновидения скрытым, нужно на вопрос о побудительных причинах и о связи сновидения с повседневной жизнью отвечать так: сновидение никогда не интересуется тем, что не могло бы привлечь нашего внимания днем, и мелочи, не занимающие нас днем, не в состоянии преследовать нас и во сне.

Каковы же побудительные причины сновидения в нашем примере для анализа? Это незначительное переживание, заключающееся в том, что приятель дал мне возможность проехаться даром в коляске. Картина за табльдотом в сновидении содержит намек на этот мелкий факт, ибо в разговоре с приятелем я сам сопоставил коляску с таксометром и табльдот. Еще могу отметить важное переживание, которое замещается во сне указанным малозначительным: за несколько дней перед тем я потратил много денег на дорогого мне члена моей семьи. Скрытые мысли сновидения как бы говорят: ты нисколько не удивился бы, вздумай тот человек отблагодарить тебя; такую любовь не назовешь бескорыстной. А бескорыстная любовь, по всей видимости, стояла среди моих скрытых мыслей на первом плане. То обстоятельство, что я с указанным родственником незадолго перед тем несколько раз ездил в экипаже, позволила поездке с приятелем в коляске напомнить мне об отношении к родственнику.

Для того чтобы какое-нибудь незначительное переживание могло сделаться побудительной причиной сновидения, необходимо еще одно условие, лишнее для фактического источника грез: это переживание должно быть недавним, относиться ко дню перед сновидением.

Не могу оставить предмет смещения сновидений, не упомянув об удивительном явлении, которое наблюдается при образовании сновидения под влиянием уплотнения и смещения. При рассмотрении уплотнения мы уже имели возможность познакомиться с таким случаем, когда два скрытых за сновидением представления, обнаруживая нечто общее между собой или какую-либо точку соприкосновения, замещаются во сне смешанным представлением, где наглядная, так сказать, картина соответствует общим, а смутные подробности – частным чертам обоих представлений. Если к этому уплотнению прибавляется смещение, то образуется не смешанное представление, а некое общее среднее, которое относится к отдельным элементам так, как в параллелограмме сил составляющие относятся к равнодействующей. Например, в одном из моих сновидений речь шла о впрыскивании пропилена. При анализе я прежде всего нахожу в качестве побудителя сновидения незначительное переживание, в котором определенную роль играет химический препарат амилен. Пока не удается объяснить смешение амилена с пропиленом, но к кругу идей того же сновидения относится воспоминание о первом посещении Мюнхена, где на меня произвели сильное впечатление Пропилеи[250]. Дальнейший анализ позволяет высказать предположение, что смещение с амилена на пропилен было обусловлено влиянием второго круга идей на первый. Пропилен является, так сказать, средним представлением между амиленом и Пропилеями, и слово это попадает в содержание сновидения в качестве компромисса, одновременно через уплотнение и смещение.

При изучении работы смещения еще настоятельнее, чем при изучении уплотнения, ощущается потребность отыскать мотивы столь загадочной деятельности сновидения.

VI

Именно процесс смещения несет главную ответственность за то, что мы в содержании сновидения не находим или не узнаем скрытых помыслов, пока не догадаемся о причинах такого искажения. Тем не менее скрытые помыслы также подвержены другому, более легкому преобразованию, которое ведет к обнаружению новой, уже вполне понятной деятельности сновидения. Ближайшие скрытые помыслы, выявляемые при анализе, часто поражают нас своей необычностью: они являются не в рациональных словесных формах, которыми наше мышление обыкновенно пользуется, а выражаются, скорее, символически, посредством сравнений и метафор, как в образном поэтическом языке. Нетрудно найти причину такого рода условности при выражении скрытых мыслей. Сновидение по большей части состоит из зрительных ситуаций, поэтому скрытые мысли должны прежде всего подвергнуться некоторым изменениям, чтобы сделаться годными для такого способа выражения. Если вообразить, например, задачу, заключающуюся в том, чтобы заменить фразу из какой-нибудь политической передовицы или из речи в судебном зале рядом зрительных картин, то мы легко поймем, какие изменения вынуждена производить работа сновидения в целях образного представления содержания.

Среди психического материала скрытых помыслов часто встречаются воспоминания о глубоких переживаниях – нередко из раннего детства, запечатлевшихся как ситуации, как правило, зрительного характера. Этот элемент скрытых помыслов, действуя как бы в качестве ядра кристаллизации, привлекает и распределяет скрытый материал, оказывает, где только возможно, определяющее влияние на формирование сновидения. Ситуация сновидения часто не что иное, как видоизмененное и усложненное повторение такого глубокого переживания: сновидение крайне редко воспроизводит в точности и без искажений действительные сцены.

Впрочем, содержание сновидения не состоит исключительно из ситуаций; в нем присутствуют также отдельные остатки зрительных образов, речей и даже неизмененных мыслей. Поэтому будет полезно, пожалуй, кратко обсудить способы представлений, какими располагает работа сновидения для своеобразного выражения скрытых мыслей.

Выявляемые при анализе скрытые помыслы представляют собой психический комплекс самого запутанного строения. Части этого комплекса состоят в самых разнообразных логических отношениях друг к другу: они могут занимать передний и задний план, могут быть условиями, отступлениями, пояснениями, доказательствами и возражениями; почти всегда рядом с одним направлением мыслей присутствует противоречащее ему обратное. Этому материалу свойственны все характерные черты знакомого нам мышления наяву; но для того, чтобы из этого психического материала сложилось сновидение, необходимо подвергнуть его уплотнению, внутреннему раздроблению, смещению, которое одновременно создает новые видимости, и в завершение – избирательному воздействию со стороны наиболее пригодных для образования ситуаций составных частей. С учетом генезиса этого материала такой процесс можно охарактеризовать как регрессию. При преобразовании психический материал теряет, безусловно, скреплявшие его логические связи: работа сновидения как бы берет на себя только обработку фактического содержания скрытых помыслов, и при толковании становится необходимым восстановление связей, разрушенных работой сновидения.

Таким образом, средства выражения работы сновидения можно назвать жалкими по сравнению со средствами нашего мышления. Однако сновидение вовсе не должно отказываться от передачи логических отношений между скрытыми помыслами: очень часто ему удается заменить эти отношения формальными характеристиками собственного творчества.

Сновидение прежде всего обнаруживает непреложную связь между всеми частями скрытых помыслов тем, что объединяет весь материал в цельную ситуацию: оно выражает логическую связь сближением во времени и пространстве, подобно художнику, изображающему на картине с Парнасом всех на свете поэтов, которые, конечно, никогда не находились вместе на одной вершине горы, но образуют, несомненно, одну понятийную группу. Работа сновидения применяет этот способ выражения и в частностях; если в сновидении два элемента находятся рядом, это признак особенно тесной связи между скрытыми за ними мыслями. Здесь нужно еще заметить, что сновидения одной ночи обнаруживают при анализе свое происхождение от одного и того же круга идей.

Причинная зависимость в сновидении либо вовсе не выражается, либо замещается последовательностью во времени двух частей сновидения разной длины. Часто замещение бывает обратным, когда начало сновидения соответствует следствию, а конец – предпосылке. Прямое превращение во сне одного предмета в другой указывает, по-видимому, на отношение причины к следствию.

Сновидение никогда не отражает принцип «или – или», оно содержит оба звена, которые равноценны и состоят в общей связи. Я уже упоминал, что при воспроизведении сновидения принцип «или – или» надлежит передавать как принцип «и».

Противоречащие друг другу представления выражаются во сне преимущественно одним и тем же элементом[251]. Слова «нет» для сновидения, по всей видимости, не существует. Противоположность между двумя мыслями, обратное отношение выражается в сновидении в высшей степени странно: одна часть сновидения как бы последовательно превращается в свою противоположность. Ниже мы познакомимся и с другим способом выражения противоречия. Столь частое в сновидении ощущение затрудненного движения выражает противоречие между позывами – волевой конфликт.

Одно-единственное логическое отношение оказывается вполне пригодным для механизма создания сновидения – отношение подобия, общности, согласования. Работа сновидения пользуется такими случаями как опорными пунктами для уплотнения материала и сводит в новое единство все, что выявляется при подобном согласовании.

Разумеется, высказанных нами кратких соображений недостаточно для правильной оценки той совокупности способов и средств, какая имеется в распоряжении работы сновидения для выражения логических отношений между скрытыми помыслами. Здесь различные сновидения могут создаваться более или менее тонко или более или менее небрежно. Они по-разному придерживаются имеющегося текста и по-разному пользуются вспомогательными средствами работы сновидения; вот почему сны порой кажутся темными, спутанными и бессвязными. Когда сон очевидно нелеп и содержит явное противоречие, это вовсе не случайность: своим якобы пренебрежением ко всем логическим требованиям сновидение указывает на какую-то скрытую мысль. Нелепость в сновидении означает противоречие, насмешку и издевку в скрытых помыслах. Так как это объяснение представляет собой самое сильное возражение против того понимания сновидения, которое приписывает происхождение сновидения диссоциированной и лишенной критики душевной деятельности, то я подкреплю свое объяснение примером.

Мне снится, что мой знакомый М. подвергся в одной статье нападкам со стороны – не больше и не меньше – самого Гете; нападки эти, по нашему общему мнению, были совершенно незаслуженными. М., конечно, полностью раздавлен и горько жалуется в одном обществе за столом, но говорит, что его уважение к Гете нисколько не пострадало. Я стараюсь затем выяснить обстоятельства времени, которые кажутся мне неправдоподобными: Гете умер в 1832 году, следовательно, его нападки на М. должны были случиться раньше, когда М. был еще совсем молодым человеком; должно быть, ему было лет восемнадцать. Но я не знаю точно, какой у нас теперь год, и потому все вычисления прерываются. Впрочем, эти нападки содержатся в известной работе Гете «О природе».

Бессмысленность этого сновидения покажется еще ярче, если я сообщу, что М. – молодой делец, которому чужды всякие поэтические и литературные интересы. Но, приступив к анализу этого сновидения, я сумею доказать, что за мнимой бессмысленностью кроется определенная система.

Сновидение черпает свой материал из трех источников:

1. М., с которым я познакомился в одном обществе за столом, обратился ко мне однажды с просьбой обследовать его старшего брата – у того проявились признаки нервного расстройства. При разговоре с больным случилась неприятная сцена, заключавшаяся в том, что пациент без всякого повода стал нападать на брата и намекать на его юношеские похождения. Я спросил больного о дне его рождения (дата смерти Гете во сне) и заставил его выполнять различные вычисления, чтобы обнаружить ослабление памяти.

2. Один медицинский журнал, на титульной странице которого стояло также и мое имя, поместил прямо-таки «уничтожающую» критику совсем молодого обозревателя по поводу книги моего друга Ф. из Берлина. По этому поводу я говорил с редактором, который выразил искреннее сожаление, но отказался опубликовать возражение. После этого я прекратил отношения с журналом и в своем письме высказал редактору надежду, что наши личные отношения от этого случая не пострадают. Данный случай, собственно, и является источником сновидения. Нелицеприятная оценка статьи моего друга произвела на меня глубокое впечатление: эта работа, по моему мнению, содержала фундаментальное биологическое открытие, которое лишь теперь – спустя много лет – начинает справедливо оцениваться специалистами.

3. Одна пациентка поведала мне недавно историю болезни своего брата, который впал в помешательство с криком «Natur, Natur!» («Природа!» – Ред.). Врачи думали, что восклицание это относится к прекрасной книге Гете и указывает на переутомление больного от занятий. Я заявил, что мне представляется более обоснованным следующее: восклицание «природа» нужно понимать в том «естественном» сексуальном смысле, который известен и людям малообразованным. Тот факт, что несчастный впоследствии изуродовал себе половые органы, подкрепил, как кажется, мое предположение. Когда произошел первый припадок, этому больному было 18 лет.

За моим «я» в сновидении прежде всего скрывается мой столь скверно встреченный критикой друг («я стараюсь выяснить обстоятельства времени»). Книга моего друга посвящена именно исследованию ряда вопросов о длительности жизни; между прочим, автор рассуждает и о жизни Гете, которая длилась очень значительное с точки зрения биологии количество дней. Однако мое «я» уподобляется затем паралитику («не знаю точно, какой нынче год»). То есть сновидение изображает моего друга паралитиком, изобилуя при этом нелепостями. Скрытые же мысли гласят иронически: «Конечно, он – сумасшедший дурак, а вы – гении и больше всех понимаете, но не вернее ли будет обратное?» Случаев обратного отношения в содержании сновидения достаточно; так, например, Гете нападает на молодого человека: это, конечно, нелепица, ибо в наше время всякий молодой человек не затруднится с критикой великого Гете.

Я мог бы сказать, что каждое сновидение исходит исключительно из эгоистических побуждений. Мое «я» во сне не только замещает моего друга, но изображает также и меня самого; я отождествляю себя с другом, судьба его открытия представляется мне образцом того, как будет принято мое собственное открытие, когда я выступлю с теорией, подчеркивающей роль сексуальности в этиологии психоневрозов (ср. намеки на юного больного и его возглас «Природа»). Быть может, меня ожидает такая же критика, и я заранее смеюсь над нею.

Вскрывая далее свои скрытые помыслы, я постоянно нахожу насмешку и издевку в качестве дополнения к нелепостям в сновидении. Случайная находка в Лидо близ Венеции расколотого черепа овцы, как известно, навела Гете на мысль о так называемой позвоночной теории черепа[252]. Мой друг хвалится, что, будучи студентом, поднял настоящую бурю для изгнания одного старого профессора, который, имея в прошлом заслуги – между прочим, и в указанной выше области сравнительной анатомии, – сделался затем, вследствие старческого слабоумия, неспособным к преподаванию. Поднятая другом ажитация помогла предотвратить беду, которая грозила случиться в силу того, что в немецких университетах не установлен возрастной предел для академического преподавания. Увы, с возрастом, что многие знают, человек глупеет. Несколько лет я имел честь служить в одной больнице при старшем враче, который, будучи давно уже дряхлым и с десяток лет заведомо слабоумным, продолжал занимать свою ответственную должность. Здесь мне вспоминается находка в Венеции и порожденное ею уничижительное прозвище[253]. Мои молодые коллеги по больнице тогда сочинили на мотив популярной в ту пору песенки свою: «Гете этого не ведал, Шиллер слов не измышлял…»

VII

Мы еще не закончили рассмотрение работы сновидения. Помимо уплотнения, смещения и зрительного воспроизведения психического материала, необходимо также обозначить дополнительную функцию работы сновидения, пусть даже она проявляет себя далеко не во всех снах. Я не стану подробно описывать эту часть работы сновидения, просто отмечу, что о ее сущности можно составить представление, если предположить – может быть, не совсем верно с точки зрения фактов, – что работа сновидения воздействует порой на сны уже после их возникновения. Речь о том, что составные элементы сновидения располагаются в таком порядке, при котором они образуют достаточно свободную целостность – общее сновидение как таковое. В результате сновидение приобретает нечто вроде фасада, который, конечно, не везде прикрывает содержание, но обеспечивает начальное, предварительное толкование, которому способствуют вставки и легкие изменения. Подобная обработка сновидения становится возможной лишь благодаря тому, что выполняется она не слишком скрупулезно и вообще обнаруживает явное непонимание скрытых помыслов. Прежде чем приступать к анализу сновидения, следует отбросить эти попытки толкования.

Мотив для такой работы сновидения видится особенно прозрачным: это стремление сделать сновидение более внятным. Содержание сновидения должно трактоваться точно так же, как наша нормальная деятельность трактует содержание любого восприятия: прилагаются известные готовые представления, а элементы содержания в ходе такого приложения и в целях понятности расставляются в определенном порядке. При подобной расстановке велика опасность искажения восприятия; в самом деле, если элементы не удается связать с чем-то уже знакомым, расстановка приводит к диковиннейшим недоразумениям. Для нас непривычно лицезреть ряд чуждых зрительных образов или долго внимать незнакомым словам без того, чтобы не искажать восприятие ради их понимания и соотнесения с чем-либо известным.

Сновидения, подвергшиеся подобной ревизии со стороны указанной психической деятельности, полностью аналогичной мышлению в бодрствующем состоянии, можно назвать хорошо сочиненными. В других же сновидениях эта деятельность полностью отсутствует; в них не предпринимается ни единой попытки упорядочить и истолковать элементы, так что по пробуждении мы, чувствуя себя тождественными с этой последней частью работы сновидения, заявляем, что приснившийся сон был «каким-то путаным». Впрочем, для анализа сновидение, где налицо нагромождение бессвязных отрывков, имеет такую же ценность, как и сон, хорошо сочиненный и обладающий приглаженным, если угодно, внешним видом; в первом случае не приходится тратить усилия на разрушение того, что создано функцией работы сновидения.

Однако будет ошибочным считать, что фасады сновидений представляют собой всего-навсего невразумительные и довольно-таки произвольные ревизии содержания снов, выполняемые сознательной инстанцией нашей душевной жизни. Нередко для возведения такого фасада используются фантазии об исполнении желаний, которые присутствуют в скрытых помыслах и которые в целом сходны с известными нам из бодрствования так называемыми «снами наяву». Эти фантазии, раскрываемые анализом, зачастую оказываются повторениями или искаженными воспроизведениями детских мечтаний; в некоторых случаях фасад сновидения обнажает собственное ядро сна, подвергшееся искажению через смешение с другим материалом.

В работе сновидения нет иных функций, кроме обозначенных четырех. Если твердо придерживаться мысли, что работа сновидения подразумевает преобразование скрытых помыслов в содержание сновидения, то отсюда следует, что работа сновидения вовсе не творческая, что она сама не порождает фантазий, не рассуждает и не делает выводов; вообще ее задача состоит лишь в уплотнении материала, смещении и зрительном, наглядном представлении, к чему иногда присоединяется также начальное истолкование (ревизия). Да, в содержании сновидения встречаются и такие элементы, которые можно принять за продукты высшей психической деятельности, но анализ исправно показывает, что эти интеллектуальные отношения выстраиваются среди скрытых помыслов, откуда сновидение их попросту заимствует. Логическое умозаключение в сновидении есть не что иное, как повторение вывода из скрытых помыслов. Оно бывает неопровержимым, если переходит в сновидение без изменения, но становится бессмысленным, если работа сновидения переносит его на другой материал. Вычисление во сне указывает на процесс вычисления в скрытых помыслах; но в последнем случае вычисление всегда правильно, а во сне оно способно под влиянием уплотнения и смещения на другой материал принести самый нелепый результат. Даже речи, которые мы слышим во сне, не сочиняются вновь: они составляются из отрывков речей, произнесенных или услышанных ранее и воспроизведенных в скрытых помыслах. При этом слова воспроизводятся в точности, происхождение этих слов игнорируется, а смысл насильно извращается.

Быть может, будет полезно подкрепить последние соображения примерами.

1) Невинно звучащее и хорошо сочиненное сновидение одной пациентки.

Ей снится, что она идет на рынок со своей кухаркой, которая несет корзину. Мясник в ответ на ее просьбу продать что-то говорит: «Этого уже нет», – и хочет дать что-то взамен, прибавляя: «Это тоже сгодится». Она отказывается и идет к зеленщице. Та предлагает ей пучок какой-то странной травы черного цвета. Она говорит: «Этого я не знаю и не возьму».

Слова «Этого уже нет» связаны с историей лечения пациентки. Я сам несколькими днями ранее объяснял ей, что воспоминания раннего детства не существуют как таковые, а заменяются метафорами и сновидениями; значит, в ее снах в качестве мясника выступает лечащий врач.

Слова «Этого я не знаю» были произнесены в совершенно иной связи. За день до сновидения пациентка крикнула своей кухарке, которая тоже присутствует во сне: «Ведите себя прилично, я не признаю такого!» – имея в виду, что не признает и не потерпит неподобающее поведение. Более невинная версия этой фразы попала, в силу смещения, в сновидение; в скрытых же помыслах главную роль сыграла другая часть фразы; в данном случае работа сновидения изменила – крайне наивно и до полной неузнаваемости – созданную воображением пациентки ситуацию, где я веду себя в некотором роде неприлично по отношению к ней. А эта воображаемая ситуация, в свою очередь, стала «новым изданием» переживания пациентки, имевшего некогда место в действительности.

2) Вот сон, как будто лишенный всякого значения, в котором встречаются числа. Она должна за что-то уплатить; дочь берет у нее из кошелька 3 флорина и 65 крейцеров[254]. Мать говорит дочери: «Что ты делаешь? Эта вещь стоит всего 21 крейцер».

Сновидица приехала издалека, а ее дочь училась в воспитательном заведении в Вене. Дама могла продолжать лечение у меня до тех пор, пока ее дочь оставалась в Вене. В день накануне сновидения заведующая заведением советовала матери оставить ребенка еще на год; получалось, что так можно и лечение продлить на тот же срок. Числа в сновидении приобретают значение, если вспомнить, что «время – это деньги». Один год равен 365 дням, 365 крейцеров – это 3 флорина и 65 крейцеров. Что касается 21 крейцера, это число соответствует трем неделям, которые оставались со дня сновидения до конца занятий дочери и, следовательно, до конца лечения матери. По-видимому, именно денежные соображения заставили эту даму отклонить предложение заведующей, и в силу этих же соображений в сновидении возникает ничтожная сумма.

3) Молодящаяся, но уже несколько лет замужняя дама узнает, что ее знакомая и почти сверстница Элиза Л. помолвлена. По этому поводу ей снится следующее:

Она со своим мужем сидит в театре, и одна сторона партера совершенно пуста. Муж рассказывает ей, что Элиза Л. с женихом тоже хотели пойти, но в продаже были билеты только на плохие места, три билета за 1 флорин и 50 крейцеров за каждый, и это им не понравилось. Сновидица думает, что знакомая могла бы и не жадничать.

Здесь нас интересует происхождение чисел из скрытых помыслов и преобразование, которому они подверглись. Откуда взялись эти 1 флорин и 50 крейцеров? Виной всему незначительный повод предыдущего дня: невестка дамы получила в подарок от своего мужа 150 флоринов и поторопилась их потратить, купив себе на эту сумму какое-то украшение. Заметим, что 150 флоринов в сто раз больше интересующей нас суммы. Для цифры три, относящейся к театральным билетам, налицо та связь, что Элиза Л. ровно на три месяца моложе дамы, видевшей сон. Ситуация в сновидении воспроизводит мелкий эпизод, которым муж ее часто дразнил: однажды она очень торопилась приобрести заблаговременно билеты на некое представление, но в театре выяснилось, что одна сторона партера почти пустует, т. е. спешить с покупкой билетов вовсе не требовалось. Не оставим без внимания и ту нелепость в сновидении, что два лица хотят взять три билета в театр.

Скрытые мысли здесь таковы: «Бессмысленно было выходить так рано замуж; незачем было так торопиться. На примере Элизы Л. я вижу, что всегда могла бы найти мужа в сто раз лучше (сокровище), если бы подождала. За свои деньги (или приданое) я могла бы купить трех таких мужей».

VIII

Ознакомившись выше с работой сновидения, мы, пожалуй, будем склонны рассматривать ее как совершенно особенный психический процесс, не имеющий, насколько можно судить, себе подобного; на работу сновидения как будто переносится то странное ощущение, которое обыкновенно вызывают плоды этой работы, то бишь сны. Но в действительности работа сновидения впервые знакомит нас лишь с одним из множества психических процессов, на почве которых возникают истерические симптомы, фобии, навязчивые и бредовые идеи. Уплотнение и, прежде всего, смещение суть характерные признаки этих процессов; наоборот, зрительное представление остается особенностью именно работы сновидения. Если данное объяснение уподобляет сновидения творениям больной психики, то тем важнее для нас узнать существенные условия возникновения таких процессов, как образование сновидений. Возможно, нас удивит, когда мы услышим, что к этим обязательным условиям не относятся ни состояние сна, ни болезнь; целый ряд явлений повседневной жизни здоровых людей – забывчивость, обмолвки, промахи и характерные оплошности – обязан своим возникновением тому же психическому механизму, что и сновидение.

Среди отдельных функций работы сновидения более всего поражает смещение – ядро и центральное звено всей деятельности. При исследовании вопроса мы узнаем, что смещение обусловливается сугубо психологическими факторами, что оно выступает порой чем-то наподобие мотивировки. Чтобы обнаружить последнюю, необходимо оценить факты, с которыми мы неизбежно сталкиваемся при анализе сновидения. Так, если вспомнить пример выше, я вынужден был прервать изложение скрытых помыслов ввиду того, что среди них, по моему признанию, были такие, которые я по важным соображениям предпочитаю прятать от посторонних. Далее я добавил, что замена данного сновидения каким-нибудь другим при анализе нисколько не поможет: в каждом сновидении с темным или запутанным содержанием мы непременно натолкнемся на скрытые мысли, требующие сохранения тайны. Но если продолжать анализ для себя самого и не принимать во внимание посторонних, которым ни к чему знать о личных переживаниях и снах, то мы постепенно доберемся до мыслей поистине ошеломляющих: мы о них не подозревали, они нам чужды и неприятны, мы готовы ретиво их опровергать, но раскрываемые в ходе анализа ассоциации непреодолимо навязывают нам эти мысли. Это общее положение дел я могу объяснить только тем, что мысли эти фактически содержались в моей душевной жизни и обладали известной психической силой, или энергией, но находились в том своеобразном психологическом состоянии, в силу которого не могли сделаться сознательными. Я называю это особенное состояние вытеснением. Нельзя не видеть причинной связи между неясностью сновидения и вытеснением некоторых скрытых мыслей, т. е. тем, что они не могут проникнуть в область сознания; отсюда я заключаю, что сновидение должно быть спутанным, дабы не выдать запретных скрытых мыслей. В итоге мы приходим к представлению об искажении сновидения, которое является продуктом работы сновидения и имеет своей целью замаскировать, скрыть что-то иное.

Попытаюсь на примере выбранного для анализа сновидения установить, какова та скрытая мысль, которая проявилась в этом сне в искаженном виде и которая без искажения вызвала с моей стороны резкое неприятие. Даровая поездка в коляске напомнила о дорого обошедшихся мне в последнее время поездках в экипаже с родственником; толкование сновидения привело меня к мысли, что «хотелось бы испытать хоть раз бескорыстную любовь»; наконец я незадолго перед сновидением истратил на родственника немалую сумму денег. В этой связи я не могу отделаться от мысли, что мне жаль этих денег. Только признавшись себе в этом, я понимаю, что наполняется смыслом элемент сновидения: во сне я хочу любви, не требующей от меня никаких расходов. Впрочем, я вправе искренне заявить, что при решении потратить указанную сумму не медлил ни единого мгновения; сожаление, т. е. обратное побуждение, не достигло моего сознания (почему – это другой вопрос, уводящий далеко в сторону, и известный мне ответ на него принадлежит к другой группе идей).

Подвергая анализу не собственное сновидение, а сон другого человека, я приду к тем же выводам, хотя соображения, на которые будут опираться мои выводы, окажутся иными. Если я имею дело со сновидением здорового человека, то у меня нет средства заставить его признать обнаруженные и неосознанные скрытые мысли, кроме как указать на общую связь всех скрытых мыслей сновидения. При общении же с нервнобольным, например с истериком, признание вытесненной мысли видится обязательным ввиду ее связи с симптомами его болезни и ввиду улучшения, наступающего при замене симптомов болезни неосознанными мыслями. Например, для пациентки, которой приснились три билета в театр за 1 флорин и 50 крейцеров каждый, анализ должен допустить, что она не ценит своего мужа, сожалеет о браке с ним и охотно заменила бы этого мужчину другим; она, конечно, утверждает, что любит мужа, а ее сознание ничего не знает об этом стремлении (муж в сто раз лучше), но все симптомы ее болезни приводят к такому заключению, которое вытекает из анализа сновидения. После того как мне удалось разбудить у пациентки вытесненные воспоминания о том времени, когда она сознательно не любила своего мужа, болезненные симптомы исчезли, а с ними исчезло и сопротивление вышеупомянутому толкованию сновидения.

IX

Приняв концепцию вытеснения и приведя факт искажения сновидения в связь с вытесненным психическим материалом, мы оказываемся в состоянии указать в общих чертах на полученные из анализа сновидений главные результаты. Относительно понятных и осмысленных сновидений мы узнали, что они представляют собой незамаскированные исполнения желаний: ситуация сновидения рисует исполненным какое-либо желание, вполне заслуживающее внимания, знакомое сознанию и оставшееся неосуществленным наяву. В неясных и запутанных сновидениях анализ выявляет сходную картину: ситуация сновидения опять рисует исполненным какое-либо желание, проистекающее всегда из скрытых мыслей, но это желание предстает в неузнаваемом виде, и только анализ в состоянии его проявить. Вдобавок желание либо само вытеснено и чуждо сознанию, либо теснейшим образом связано с вытесненными мыслями, которыми оно выражается. Итак, формула этих сновидений такова: они суть замаскированные исполнения вытесненных желаний. Любопытно отметить по этому поводу справедливость народного воззрения, которое трактует сновидения как предсказания будущего. На самом деле в сновидениях нам является не то будущее, которое наступит, а то, наступления которого мы бы желали; народный дух и здесь поступает так, как привык поступать в других случаях: он верит в то, чего желает.

С точки зрения исполнения желаний сновидения делятся на три категории. К первой относятся сны, воплощающие невытесненные желания в незамаскированном виде: таковы сновидения инфантильного типа, редко встречаемые у взрослых. Ко второй категории принадлежат сны, выражающие вытесненные желания в замаскированном виде: пожалуй, они составляют подавляющее большинство наших сновидений, и для их понимания необходим анализ. Третья категория – это сновидения, выражающие вытесненные желания, но вовсе без маскировки или с недостаточной маскировкой. Данные сновидения постоянно сопровождаются страхом, прерывающим сон; страх подменяет здесь искажение (а в снах второй категории он устраняется работой сновидения). Можно без особых затруднений доказать, что то или иное представление, вызывающее страх во сне, было когда-то нашим желанием, а затем подверглось вытеснению.

Существуют также ясные сновидения страшного содержания, каковые, впрочем, не вызывают страха во сне; поэтому их не следует причислять к сновидениям третьей категории. Такие сновидения издавна служили доказательством того мнения, что сны лишены всякого значения и психической ценности. Однако анализ одного-единственного примера покажет, что в таких случаях мы имеем дело с хорошо замаскированными исполнениями вытесненных желаний, т. е. со сновидениями второй категории; этот же пример может служить прекрасной иллюстрацией пригодности работы смещения для маскировки желаний.

Девушка во сне видит единственного ребенка своей сестры мертвым при той же обстановке, при которой она несколько лет назад видела мертвым первенца. При этом она не испытывает никакой жалости, но, конечно, отвергает толкование, будто смерть ребенка соответствует ее желанию. Согласия и не требуется: дело в том, что у гроба первенца сестры она в последний раз видела и говорила с любимым человеком; если бы умер второй ребенок, то она, наверное, опять встретилась бы в доме сестры с этим человеком. Так что она жаждет этой встречи, но ее сознание протестует против такого чувства. В день сновидения она взяла билет на лекцию, объявленную тем самым человеком, ею любимым; сон представляет собой просто-напросто «нетерпеливое» сновидение, как обыкновенно бывает перед путешествием, посещением театра и другими ожидаемыми удовольствиями; чтобы скрыть это стремление, ситуация сновидения переносится на случай, менее всего подходящий для радостных чувств, но сходный случай однажды уже оказал ей нужную услугу. Следует обратить внимание и на то обстоятельство, что эмоции во сне соответствуют не содержанию сновидения, а действительному, хотя и скрытому мотиву; ситуация в сновидении предвосхищает давно желаемое свидание и не дает никакого повода для тяжелых чувств.

Х

До сих пор философам не приходилось изучать психологию вытеснения, а потому позволительно – в связи с неизвестной сущностью этого явления – составить себе наглядное представление о процессе образования сновидений. Да, схематическая картина, к которой мы пришли (не только благодаря изучению сновидений), выглядит достаточно запутанной, однако ничего проще изобрести не удается. По нашему мнению, в душевном аппарате человека имеются две мыслеобразующие инстанции, из которых вторая обладает тем преимуществом, что ее продукты свободно проникают в область сознания, тогда как деятельность первой инстанции бессознательна и достигает сознания лишь при посредстве второй. На границе обеих инстанций, в месте перехода от первой ко второй, находится цензор, пропускающий только угодное ему и задерживающий все остальное. Именно то, что отклонено этой цензурой, находится, по нашему определению, в состоянии вытеснения. При известных условиях, одним из которых является состояние сна, соотношение сил между обеими инстанциями изменяется таким образом, что вытесненное уже не задерживается целиком; во сне это происходит как бы вследствие ослабления цензуры, из-за чего вытесненное приобретает возможность проложить себе дорогу в область сознания. Но так как цензура до конца не упраздняется, а лишь ослабляется, она довольствуется такими изменениями сновидения, которые смягчают неприятные обстоятельства; в таком случае осознаваемое во сне есть компромисс между намерениями одной инстанции и требованиями другой. Вытеснение, ослабление цензуры, образование компромисса – такова основная схема возникновения как сновидения, так и всяких психопатических представлений; при образовании компромисса как в том, так и в другом случае наблюдаются явления уплотнения и смещения, а также возникают поверхностные ассоциации, знакомые нам по работе сновидения.

Нет необходимости скрывать, что известную роль в предложенном объяснении играет демонический[255], если угодно, элемент в работе сновидения. Действительно складывается впечатление, что смутные сновидения образуются так, будто кто-то, находясь в зависимости от другого, желает сказать то, что последнему неприятно слушать; подобным уподоблением мы ввели в употребление понятие об искажении сновидения и о цензуре, а затем постарались перевести данное впечатление на язык несколько грубой, зато наглядной психологической теории. К чему бы ни свелись наши первая и вторая инстанции при дальнейшем исследовании, мы вправе ожидать подтверждения нашего предположения о том, что вторая инстанция распоряжается доступом к сознанию и может не допустить к нему первую инстанцию.

По пробуждении цензура быстро восстанавливает прежнюю силу и тогда может вернуть все, что было отвоевано у нее в период ослабления. Забывание сновидений требует – по крайней мере, отчасти – именно такого объяснения; это явствует из опыта, подтвержденного бесчисленным количеством раз. При пересказе сновидения и в ходе анализа нередко случается так, что отрывок, вроде бы забытый, вдруг вновь выплывает в памяти; этот извлеченный из забвения отрывок дает обыкновенно наилучший и ближайший путь к истолкованию сновидения. Полагаю, в силу как раз этого обстоятельства данный отрывок был подавлен и забыт.

XI

Истолковав сновидение как образное представление об исполнении желания и объяснив его смутность цензурными изменениями вытесненного материала, мы вполне можем сделать вывод о функции сновидений. В противоположность обычным утверждениям о том, что сновидения мешают спать, мы должны посчитать их хранителями сна.

По отношению к детскому сну это утверждение, пожалуй, не встретит возражений. Наступление сна или соответствующего изменения психики во сне, в чем бы оно ни состояло, обусловливается решением уснуть, которое навязывается ребенку или принимается им добровольно вследствие усталости; при этом сон наступает лишь при устранении внешних раздражителей, способных поставить перед психикой вместо сна иные задачи. Нам известны способы устранения внешних раздражений, но необходимо указать также на средства, которыми мы располагаем для подавления раздражений внутренних (душевных), мешающих нам уснуть. Последим за матерью, которая убаюкивает своего ребенка: тот беспрестанно норовит действовать, хочет еще поцеловаться или поиграть; эти желания частично удовлетворяются, частично же строго откладываются на следующий день, и ясно, что все эти желания и потребности мешают уснуть. Кому не знакома забавная история Балдуина Гроллера[256] о скверном мальчугане, который, проснувшись среди ночи, кричит на всю спальню: «Хочу носорога!» Более воспитанный ребенок, вместо того чтобы вопить, увидел бы во сне, как он играет с носорогом. Поскольку сновидения, воплощающие желания, принимаются во сне доверчиво, то они таким образом устраняют желания, и продолжение сна становится возможным. Нельзя не признать, что сновидение принимается доверчиво потому, что оно является нам в виде череды зрительных образов; ребенок же не обладает способностью – она развивается позднее – отличать галлюцинации или фантазию от действительности.

Взрослый человек приучается их различать; он понимает всю бесполезность пустого хотения и благодаря продолжительным упражнениям узнает, как откладывать свои желания до того момента, когда они вследствие изменения внешних условий смогут быть удовлетворены окольным путем. Соответственно, у взрослого во сне редко встречается психическое исполнение желания прямиком; возможно даже, что оно вообще не встречается; а все, что мнится как бы повторением инфантильных сновидений, требует гораздо более глубокого объяснения. Зато у взрослого человека – пожалуй, у всех без исключения людей с нормальным рассудком – развивается дифференциация психического материала, отсутствующая у ребенка: появляется психическая инстанция, которая на основании жизненного опыта сурово господствует над душевными движениями, оказывая на них задерживающее влияние и обладая по отношению к сознанию и произвольным движениям наиболее сильными психическими средствами. При этом часть детских эмоций, как бесполезная в жизни, подавляется новой инстанцией, и все проистекающие из этих эмоций мысли находятся в состоянии вытеснения.

Когда же эта инстанция, в которой мы узнаем свое нормальное «я», принимает решение заснуть, ей в силу психофизиологических условий сна приходится, по-видимому, ослаблять те препоны, с помощью которых она обыкновенно задерживает наяву вытесненные мысли. Это ослабление само по себе малозначительно: при всем обилии подавленных инфантильных стремлений эмоции из-за состояния сна с трудом находят себе дорогу к сознанию, причем в области моторики не осознаются вовсе. Впрочем, даже от этой угрозы спокойному продолжению сна следует избавиться. Тут нужно помнить, что и при глубоком сне известное количество свободного внимания должно быть обращено на те возбуждения, ввиду которых пробуждение представляется более целесообразным, чем продолжение сна. Иначе нельзя было бы объяснить то обстоятельство, что нас всегда можно разбудить раздражениями определенного свойства, как указывал физиолог Бурдах[257] (1838): скажем, мать просыпается от плача своего ребенка, мельник – от остановки жернова, большинство людей – от тихого оклика по имени. Вот это бодрствующее во сне внимание направляется также на внутренние возбуждения от вытесненного материала и образует вместе с ними сновидение, удовлетворяющее в качестве компромисса одновременно обе инстанции. Это сновидение, изображая подавленное или вытесненное желание исполненным, как бы психически его исчерпывает, а одновременно делает возможным продолжение сна, чем удовлетворяет вторую инстанцию. Наше «я» охотно ведет себя при этом как дитя; оно верит сновидению – дескать, да, ты право, но дай мне поспать. Тот факт, что мы по пробуждении столь пренебрежительно отзываемся о сновидении ввиду его спутанности и мнимой нелогичности, обусловливается, судя по всему, тем, что сходную оценку дает нашим возникающим из вытесненных побуждений эмоциям спящее «я», которое в своей оценке опирается на моторное бессилие этих нарушителей сна. Мы даже во сне сознаем порой это пренебрежение; так бывает, когда сновидение по своему содержанию слишком уж выходит за пределы цензуры – мы думаем: «Это всего лишь сон», – и продолжаем спать.

Против такого понимания не может служить возражением то обстоятельство, что и по отношению к сновидению существуют предельные случаи, когда оно не в состоянии уже исполнять свою главную функцию – охрану сна; например, при страшных сновидениях оно начинает играть иную роль – своевременно прерывает сон. Оно как бы становится добросовестным сторожем, который сначала исполняет свои обязанности, устраняя всякий шум, способный разбудить население; но когда причина шума представляется важной и сам он не в силах с нею справиться, этот сторож видит свою обязанность в том, чтобы разбудить спящих.

Эта функция сновидения становится особенно очевидной в тех случаях, когда до спящего доходят какие-либо внешние раздражения. Давно известно, что раздражения внешних органов чувств во время сна оказывают влияние на содержание сновидения; это можно доказать экспериментально. Перед нами чрезмерно ценимый, однако малопригодный итог медицинских исследований сновидения. Но здесь обнаруживается неразрешенная до сих пор загадка: внешнее раздражение от экспериментатора к спящему проявляется в сновидении отнюдь не в подлинном виде, оно подвергается одному из многочисленных толкований, выбор между которыми, как кажется, предоставлен психическому произволу. Впрочем, психического произвола, конечно, не существует; спящий может реагировать различным образом: он либо просыпается, либо ухитряется продолжать сон. В последнем случае он может воспользоваться сновидением, чтобы устранить внешнее раздражение, притом, опять-таки, различным образом: он может, например, устранить раздражение, узрев во сне такую ситуацию, которая совершенно не вяжется с данным раздражением. Например, одному господину с болезненным абсцессом в промежности снилось, будто он едет верхом на лошади; причем согревающий компресс, который должен смягчать боль, был принят им во сне за седло; так он справился с мешавшим ему спать раздражением. Чаще же бывает, что внешнее раздражение подвергается толкованию, в силу которого оно входит в связь с вытесненным и ждущим своего исполнения желанием, а потому теряет свой реальный характер и рассматривается как часть психического материала. К примеру, одному человеку приснилось, что он написал комедию, воплощающую известную идею; комедия ставится в театре; прошел первый акт, встреченный бурными одобрениями; публика аплодирует… Здесь сновидцу удалось продолжить сон, несмотря на шум; по пробуждении он уже не слышал никакого шума, но справедливо решил, что где-то поблизости, должно быть, выбивали ковер или постель. Сновидение, возникающее непосредственно перед пробуждением от сильного шума, всегда представляет собой попытку посредством толкования отделаться от мешающего спать раздражения и продлить сон еще на некоторое время – хотя бы на мгновение.

XII

Всякий, кто признает, что цензура является основной причиной искажения сновидений, ничуть не удивится, узнав по результатам истолкований, что большинство сновидений взрослых людей может быть прослежено посредством анализа до эротических желаний. Это утверждение подразумевает не сны с незамаскированным сексуальным содержанием (они знакомы всем сновидцам по собственному опыту и, как правило, единственные характеризуются в качестве «сексуальных снов»). Да и сновидения указанного рода еще способны изумить подбором тех особ, которые в них превращаются в сексуальные объекты, полным пренебрежением ко всем ограничениям, которые сновидец применяет к себе при бодрствовании, и множеством диковинных подробностей, намекающих на различные, как принято выражаться, «извращения». Однако очень многие другие сны, которые не обнаруживают признаков эротики в своем явном содержании, раскрываются в ходе анализа как исполнения сексуальных желаний; с другой стороны, тот же анализ доказывает, что очень многие мысли, оставшиеся от бодрствования как «остатки предыдущего дня», находят свое отражение в сновидениях лишь при содействии вытесненных эротических желаний.

Нет никаких теоретических оснований, почему это должно быть так; но для объяснения этого факта можно указать, что никакая другая группа влечений не подвергалась столь далеко идущему подавлению со стороны культурного воспитания, а половые влечения признаются большинством людей теми инстинктами, которые легче всего вырываются из-под власти высших душевных инстанций. Мы уже познакомились с инфантильной сексуальностью, которая нередко столь ненавязчива в своих проявлениях, что постоянно упускается из вида и понимается неправильно, а потому можно смело утверждать, что едва ли не каждый культурный человек сохраняет в себе, в том или ином отношении, инфантильные формы половой жизни. Вот почему вытесненные инфантильные сексуальные желания обеспечивают наиболее частые и сильные мотивы для построения сновидений[258].

Имеется всего один способ, посредством которого сновидение, выражающее эротические желания, может выглядеть невинным и непредосудительным в своем явном содержании. Материал сексуального свойства не должен представляться как таковой, он должен заменяться в содержании сновидения намеками, аллюзиями и тому подобными косвенными формами. Правда, в отличие от других форм косвенного представления, содержание сновидения не подлежит непосредственному пониманию. Способы представления, отвечающие этим условиям, обычно описываются как «символы» представляемого. К ним испытывают особый интерес, поскольку давно замечалось, что сновидцы, говорящие на одном и том же языке, используют, как правило, одни и те же символы и что в некоторых случаях использование одних и тех же символов выходит за рамки употребления одного и того же языка. Поскольку сновидцы сами не осознают значения используемых символов, беглый взгляд затрудняет установление источника связи между символами и теми явлениями, которые они замещают. Но факт неоспорим и, несомненно, важен для метода толкования сновидений. С помощью изучения символики сновидений возможно постичь значение отдельных элементов содержания сна или отдельных его обрывков, а в некоторых случаях – и целых снов, не расспрашивая сновидца об ассоциациях. Здесь мы приближаемся к народному идеалу толкования снов, но, с другой стороны, возвращаемся к тому методу толкования, к которому прибегали древние: для них толкование сновидений было подобно толкованию символов.

Хотя изучение символики сновидений далеко от завершения, сегодня мы в состоянии с уверенностью выявить ряд общих значений – и ряд частностей. Есть символы, которые почти всегда выражают одно и то же значение: император и императрица (или король и королева) обозначают родителей, комнаты – это женщины, а входы и выходы – отверстия человеческого тела. Большинство символов из сновидений служит для обозначения лиц, частей тела и действий, связанных с эротическим интересом; так, гениталии представляются множеством довольно неожиданных символов, для их символического обозначения используются самые разнообразные объекты. Острое оружие, длинные и твердые предметы – стволы деревьев и палки, скажем – выступают заменой мужского полового органа, тогда как шкафы, ящики, повозки и печи могут обозначать женский орган. В таких случаях сразу становится понятным tertium comparationis[259], общий элемент этих замен, но есть и другие символы, в которых связь уловить не так просто. Символы наподобие лестницы или подъема по лестнице (как картина полового акта), галстука или платка (мужской орган) или дерева (женский орган) провоцируют в нас недоверие до тех пор, пока мы не придем к пониманию символического отношения, лежащего в их основании, каким-то иным образом. Вдобавок целый ряд символов сновидений имеет двуполый, если угодно, характер и может в равной степени соотноситься с мужскими или женскими гениталиями – в зависимости от общей картины сна.

Некоторые символы широко распространены и встречаются едва ли не у всех сновидцев, принадлежащих к одной языковой или культурной группе; другие же встречаются лишь в самых узких и личных пределах. Это символы, создаваемые индивидуумом из материала его собственных представлений. В первой группе можно выделить те, притязания которых на отображение сексуальности оправдываются языковым словоупотреблением (таковы, например, производные земледелия, слова «оплодотворение» и «семя»); некоторые символы, вроде бы откровенно сексуального качества, восходят к ранним векам человечества и к самым темным глубинам нашего понятийного бытия. Склонность к созданию символов отнюдь не исчерпана и в наши дни применительно к этим двум разновидностям. Недавние технические достижения (те же дирижабли) мгновенно, как нетрудно заметить, сделались общераспространенными сексуальными символами.

Между тем ошибочно думать, будто, обладай мы более глубокими знаниями о символике («языке») сновидений, нам удалось бы обойтись без расспросов сновидца об ассоциациях и полностью вернуться к методике древних сонников. Совершенно независимо от отдельных символов и спонтанного изменения значения всеобщих символов никогда нельзя предугадать, нужно ли истолковывать тот или иной элемент содержания сновидения символически или буквально; зато можно не сомневаться в том, что содержание сновидения целиком толковать символически нельзя. Знание символики сновидения лишь обеспечивает возможность для перевода некоторых составляющих сна и не избавляет нас от необходимости применять технические правила, изложенные выше. Эта возможность особенно полезна там, где ассоциаций сновидца недостаточно или где они вообще не помогают.

Символизм сновидения также необходим для понимания так называемых «типичных» сновидений, общих для всех людей, а еще – для «повторяющихся» сновидений у отдельных людей.

Если описание, приведенное в этом кратком очерке символического способа выражения сновидений, кажется неполным, попробую оправдать себя, обратив внимание читателя на одну из важнейших теорий в данном отношении. Символизм простирается далеко за пределы сновидений: он не свойственен исключительно сновидениям, он проявляется столь же обильно в сказках, мифах и легендах, в шутках и в народном знании. Это позволяет проследить тесную связь между сновидениями и перечисленными культурными явлениями. Не нужно предполагать, будто символизм порождается работой сновидения; это, по-видимому, характерное свойство бессознательного мышления, обеспечивающее работу сновидения материалом для уплотнения, смещения и драматизации[260].

XIII

Я вовсе не утверждаю, что осветил здесь всю проблематику сновидений или исчерпал все убедительные доводы в пользу затронутых мною тем обсуждения. Тот, кому интересна литература о сновидениях, может обратиться к книге Санте де Санктиса[261] (1899), а всякий, кому хочется ознакомиться с более подробным обоснованием высказанных здесь взглядов, пусть прочтет мою работу «Толкование сновидений». Я же лишь укажу, в каком направлении должна продолжаться разработка моих взглядов на сущность работы сновидения.

Если задачей толкования сновидений я считаю замещение явного содержания сновидения скрытыми помыслами, т. е. распутывание клубка, созданного работой сновидения, то, с одной стороны, выдвигается ряд новых психологических задач (механизм работы сновидения, условия возникновения так называемого вытеснения), а с другой стороны, признается наличие скрытых мыслей как психического материала высшего порядка, обладающего всеми признаками высшей умственной деятельности, но недоступного для области сознания до тех пор, пока сновидение его не исказит. Приходится предполагать существование таких скрытых мыслей у каждого человека, ибо почти все люди – даже самые нормальные – способны видеть сны. С вопросом о бессознательности скрытых мыслей и об отношении их к сознанию и к вытеснению связаны другие важные для психологии вопросы, но решение последних должно быть отложено до того времени, когда удастся посредством анализа выяснить происхождение прочих порождений больной психики, а именно – истерических симптомов и навязчивых идей.

Примечания

1

Перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

2

Zum psychischen Mechanismus der Vergesslichkeit. В общей библиографии работ З. Фрейда эта статья обозначается как [1898b]. – Примеч. ред.

3

Эта фреска находится в южной части собора (капелла Мадонны ди Сан-Брицио). – Примеч. пер.

4

Придворный художник герцога Миланского; считается автором фигуры младенца на картине Л. да Винчи «Мадонна Литта». – Примеч. пер.

5

Signor (ит.) – господин. – Примеч. ред.

6

Краткий анализ этого случая был сделан Фрейдом в письме к В. Флиссу от 22 сентября 1898 г., сразу по возвращении в Вену из поездки на побережье Далмации. – Примеч. ред. оригинального издания. В. Флисс – немецкий отоларинголог, автор псевдонаучной теории биоритмов. – Примеч. ред.

7

«Энеида», песнь 4; в переводе С. Шервинского – «О, приди же, восстань из праха нашего, мститель». – Примеч. ред.

8

Это распространенный способ восстановления скрытых идеациональных элементов в сознании. См. мою работу «Толкование сновидений». – Примеч. авт.

9

Симон Трентский – двухлетний мальчик, исчезновение которого было приписано местной еврейской общине; был причислен к лику святых, но в 1965 г. это решение отменили. Кровавый навет – общее название группы сюжетов, связанных с обвинениями евреев в убийстве людей другого вероисповедания; один из поздних примеров кровавого навета – знаменитое «дело Бейлиса». – Примеч. ред.

10

Имеется в виду книга немецкого писателя Р. Кляйнпауля (Клейнпауля) «Человеческие жертвоприношения и ритуальные убийства» (1892). – Примеч. ред.

11

Речь о священномученике Януарии, покровителе Неаполя. – Примеч. пер.

12

В январе 1799 г. Неаполь был захвачен французской армией под командованием генерала Ж. Шампионне, который для привлечения на свою сторону местного населения потребовал от клириков городского собора явить чудо святого Януария. После угрозы расстрела чудо действительно совершилось 24 января 1799 г. – Примеч. пер.

13

Этот короткий образчик анализа привлек к себе повышенное внимание ученых и вызвал оживленное обсуждение. Опираясь на него, Блейлер в 1919 г. предпринял попытку математически установить степень достоверности психоаналитических толкований – и пришел к выводу, что результаты такого анализа намного достовернее обилия медицинских «фактов», долгое время не подвергавшихся сомнению; ценность психоанализа заключается в том, что для нас, людей науки, непривычно принимать во внимание психологические соображения. – Примеч. авт. Э. Блейлер – швейцарский психиатр, ввел в употребление понятия шизофрении и аутизма. – Примеч. пер.

14

Более тщательное наблюдение несколько суживает различие между случаями с именем Синьорелли и с латинским словечком aliquis, если учитывать подставные воспоминания. По всей видимости, во втором примере забвение также сопровождается замещением. Когда я впоследствии спросил своего собеседника, не пришло ли ему в голову, пока он силился вспомнить недостающее слово, какое-либо другое на замену, он ответил, что чуть не поддался искушению вставить в цитату слово ab: «nostris ab ossibus» (как бы «осколок» от a-liquis), а затем – что ему особенно отчетливо и настойчиво навязывалось слово exoriare, – наверное, прибавил он с характерным скептицизмом, «потому что это первое слово стиха». Когда я попросил его перечислить ассоциации с exoriare, он назвал в первую очередь экзорцизм. Нетрудно догадаться, что такое усиление слова exoriare при воспроизведении равносильно образованию подставного слова. Оно могло исходить от имени святых через ассоциацию с экзорцизмом. Впрочем, это тонкости, которым нет нужды придавать чрезмерное значение. Правда, психолог Уилсон (1922) считает такое усиление очень важным для понимания, поскольку экзорцизм выступает наилучшей символической заменой вытесненных мыслей об избавлении от нежеланного ребенка посредством аборта. С благодарностью принимаю это уточнение, хотя оно нисколько не ослабляет других выводов. Возможно, что всплывание того или иного подставного воспоминания служит постоянным (или просто характерным и показательным) признаком «целенаправленности» забывания, которое мотивируется вытеснением. Процесс образования подставных имен мог бы происходить даже в тех случаях, когда всплывание неверных имен не совершается; тогда он выражался бы через усиление какого-либо элемента, близкого позабытому. В примере с именем Синьорелли меня неотступно, пока я тщился вспомнить правильную фамилию, преследовало необычайно яркое зрительное воспоминание о фресках и о портрете художника в углу одной из них; это воспоминание было гораздо насыщеннее, чем у меня бывает обычно. В другом случае, также описанном в моей статье 1898 г., я безнадежно позабыл название одной улицы в чужом городе, на которую мне предстояло пойти с неприятным визитом, зато номер дома помнил предельно четко, хотя обыкновенно запоминаю числа с величайшим трудом. – Примеч. авт. П. Уилсон – английский философ и психолог; см. библиографию. – Примеч. пер.

15

Я не убежден в полном отсутствии всякой внутренней связи между обоими наборами мыслей в примере с именем Синьорелли. При тщательном рассмотрении вытесненных мыслей на тему смерти и плотских радостей все же наталкиваешься на идею, ничуть не чуждую тематике фресок в Орвието. – Примеч. авт. Доктор Рихард Карпе предположил наличие здесь связи с посещением автором этрусского захоронения близ Орвието (см. «Толкование сновидений» и раннюю статью Фрейда). – Примеч. ред. оригинального издания.

16

«Но какой для доброго приема

От него потребуют цены?

Он – дитя языческого дома,

А они – недавно крещены!»

(Здесь и далее перевод А. К. Толстого). – Примеч. ред.

17

Букв. «Но будет ли он желанным гостем, / Если не купит милости дорогой ценой?» – Примеч. ред.

18

«Присмотрись к ней, / Завтра она поседеет». – Примеч. ред. Мой коллега преднамеренно изменил содержание и порядок слов в этой цитате. У Гете призрачная дева говорит жениху так:

Meine Kette hab’ ich dir gegeben;

Deine Locke nehm’ ich mit mir fort.

Sieh sie an genau!

Morgen bist du grau,

Und nur braun erscheinst du wieder dort.

(«Цепь мою тебе передала я,

Но волос твоих беру я прядь.

Ты их видишь цвет?

Завтра будешь сед,

Русым там лишь явишься опять!»

– Ред.). – Примеч. авт.

19

См. статью «О психофизических зависимостях в ассоциативном эксперименте» (том 2 собрания сочинений К. Г. Юнга). – Примеч. ред.

20

Стихотворение Г. Гейне, которое в переводе М. Лермонтова начинается со слов «На севере диком стоит одиноко». – Примеч. ред.

21

Ш. Ференци – венгерский психоаналитик, один из активных сторонников учения Фрейда. – Примеч. пер.

22

Понять – значит простить (фр.). – Примеч. ред.

23

Имеется в виду школа аналитической психологии К. Г. Юнга, который постулировал существование в душе эмоционально окрашенных совокупностей (комплексов) представлений, мотивов и установок. – Примеч. пер.

24

Д. Шпицер – известный в свое время журналист, который публиковал в разных газетах очерки под общим названием «Прогулки по Вене»; здесь имеется в виду рассказанная им история о встрече с романтически настроенной вдовой, которая пребывала в уверенности, что герои драм Ф. Шиллера получили свои имена в честь членов ее семьи. – Примеч. ред. оригинального издания.

25

В аналитической (юнгианской) психологии констелляция – объединение психических содержаний; здесь автор говорит, скорее, о накоплении и уплотнении (см. далее). – Примеч. пер.

26

Для понимания примера важно, что эта фамилия переводится как «молодой». – Примеч. ред.

27

Г. Гауптман – немецкий драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1912 г. – Примеч. пер.

28

М. Хальбе – немецкий писатель-натуралист, автор популярного романа «Юность». – Примеч. пер.

29

Крылатый лев – символ святого Марка, покровителя итальянского города Брешия. – Примеч. пер.

30

Имеется в виду осада королевского дворца в Париже в 1792 г., когда швейцарский гвардейский полк долго сдерживал натиск бунтовщиков. Памятник «Умирающий лев» работы Б. Торвальдсена был открыт в 1821 г. – Примеч. пер.

31

Немецкое слово Brechreiz («тошнота») похоже по звучанию на название «Брешия». – Примеч. ред. оригинального издания.

32

Ю. фон Хайнау – австрийский генерал, жестоко подавивший восстание в Брешии в ходе революции 1848 г., а в следующем году он печально прославился жестокими расправами в Венгрии. – Примеч. пер.

33

Австрийский психоаналитик, ученик Фрейда, соредактор Международного психоаналитического журнала. – Примеч. пер.

34

См. главу IX. – Примеч. ред.

35

Австрийский психоаналитик и юрист, соратник Фрейда. – Примеч. пер.

36

Датский писатель; на русском этот роман известен как «Счастливые дни Ван-Цантена». – Примеч. пер.

37

В мае 1915 г. Италия объявила войну Австро-Венгрии. – Примеч. пер.

38

Австрийский журналист, писатель и издатель. – Примеч. пер.

39

Обладательница колоратурного сопрано. – Примеч. ред. оригинального издания.

40

Нидерландский психиатр, врач и психоаналитик. – Примеч. пер.

41

«Если ж стоит он

Костью дебелой

На крепкозданной,

Прочной земле,

То не сравняться

Даже и с дубом

Или с лозою

Ростом ему».

– И. В. Гете. Границы человечества. Перевод А. Фета. Букв. «Если он стоит гибкими костями на прочной земле, то не сможет подняться вровень с липой или с лозой». См. подробный разбор и исправление неточностей в изложении рассказчика далее. – Примеч. ред.

42

«Прав будь, человек,

Милостив и добр».

– Перевод Ап. Григорьева. – Примеч. ред.

43

Британский психоаналитик, ученик и первый биограф Фрейда, основатель Британского психоаналитического общества. – Примеч. пер.

44

Австрийский психоаналитик, один из первых учеников Фрейда. – Примеч. пер.

45

«Се человек; я человек; камо грядеши?» (лат.). – Примеч. ред.

46

Имя «Бен Гур» в немецком языке сходно по звучанию со словом Hure – «шлюха». – Примеч. ред.

47

По-немецки фраза (Ich) bin Hure («Я шлюха») звучит довольно похоже на «Я – Бен Гур». – Примеч. ред.

48

Установлено, что в этом примере Фрейд обращался к собственному опыту. – Примеч. ред. оригинального издания.

49

Супруги Анри (Виктор и Катрин) – французские психоаналитики. М. Потвин – американский психиатр. – Примеч. пер.

50

Ж. М. Шарко – французский врач, учитель Фрейда; типология людского восприятия изложена в его работе «Клинические лекции по нервным болезням». – Примеч. пер.

51

Здесь я опираюсь на ряд собственных исследований. – Примеч. авт.

52

Всякий, кому интересна умственная жизнь в эти детские годы, без труда догадается о смысле требований, предъявляемых старшему брату. Ребенок, которому не исполнилось и трех, понимал, что недавно родившаяся сестренка росла в теле его матери. Он вовсе не радовался такому пополнению в семье, сильно страдал и терзался мыслями о том, что внутри матери могут зреть и другие младенцы. Гардероб, шкаф – для него это были символические представления материнского чрева. Так что он настоял на открытии шкафа и обратился за помощью к брату, который – это явствует из других материалов – заменил для него отца в качестве соперника. Помимо вполне обоснованного подозрения в том, что это брат «запер» пропавшую няньку, было и опасение по поводу того, что именно он каким-то образом подселил в тело матери новорожденную сестру. Следовательно, разочарование от факта, что в шкафу оказалось пусто, было вызвано поверхностной мотивировкой детского требования. Что же касается более глубоких причин, аффект был попросту неуместным. С другой стороны, радость при виде похудевшей матери возможно понять только с учетом этого более глубинного слоя размышлений. – Примеч. авт.

53

Здесь: «передаем сигнал через нервные окончания». – Примеч. ред.

54

Имеется в виду Альбер I, одиннадцатый князь Монако (1889–1922). – Примеч. пер.

55

Подразумевалось «факты указывают на притворство» (Vorschein), но вместо последнего слова было употреблено бессмысленное Vorschwein (с корнем «свин-»). – Примеч. ред.

56

В. Вундт – немецкий физиолог и психолог, один из столпов экспериментальной и социальной психологии, а также психологии народов; считал, что сознание, подобно предметам физики или химии, разложимо на опознаваемые составные части. Автор имеет в виду работу «О языке» из 10-томного сочинения «Психология народов». – Примеч. пер.

57

Как выяснилось, она пребывала под бессознательным влиянием мыслей о беременности и предупреждении родов. Словами о складном ноже, которыми сознательно жаловалась мне, она хотела описать положение ребенка в утробе матери. Слово ernst в моем обращении напомнило ей название известной венской фирмы (S. Ernst), которая усиленно рекламировала предохранительные средства против беременности. – Примеч. авт.

58

Пьеса немецкого драматурга Л. Шнайдера. – Примеч. пер.

59

Имеется в виду австрийский полководец фельдмаршал Й. Радецкий. – Примеч. пер.

60

Имеется в виду произведение австрийского художника и скульптора Ф. Штрассера. – Примеч. пер.

61

Гретхен – уменьшительная форма от имени «Маргарита». – Примеч. ред.

62

Стихотворная трагедия на античном материале австрийского поэта А. фон Вильбрандта. – Примеч. пер.

63

Подобные настроения в немецком и австрийском обществах распространялись задолго до официального прихода к власти нацистов. – Примеч. пер.

64

Отсылка к имени Х. де ла Риберы, испанского художника XVII столетия. – Примеч. пер.

65

О. Ранк – австрийский психоаналитик, автор теории о «первичной травме рождения». – Примеч. пер.

66

В. Штекель – австрийский психиатр, один из первых психоаналитиков, автор работы о сновидениях, в которой пытался свести все содержание снов к набору фаллических символов. – Примеч. пер.

67

Опатия; город в Хорватии на полуострове Истрия. – Примеч. пер.

68

В греческой мифологии Кастор и Полидевк (Поллукс) – Диоскуры, «небесные близнецы». – Примеч. пер. Поллак – распространенная в Вене еврейская фамилия. – Примеч. ред. оригинального издания.

69

Берлинский универсальный магазин. – Примеч. ред. оригинального издания.

70

Австрийский (польский) психиатр и психоаналитик. – Примеч. пер.

71

Уничижительное, шовинистическое прозвище немцев. – Примеч. ред.

72

В греческой мифологии Гера, среди прочего, – богиня-покровительница материнства. – Примеч. пер.

73

Французский военный деятель и хронист, один из наиболее читаемых авторов эпохи Возрождения. – Примеч. пер.

74

«Знавал я одну красивейшую досточтимую даму, которая в беседе с неким благородным дворянином о военных делах – а было время гражданских войн – сказала ему: “Слыхала я, будто король приказал порушить все хвосты у таких-то (и назвала провинцию)”. Под словом «хвосты» разумела она «мосты». Ясное дело, дама только что переспала с мужем либо думала о любовнике, вот и вертелось у ней на языке сие словцо, еще тепленькое; собеседник тотчас же воспылал к ней страстью из-за одного этого слова.

А еще одна дама, мне знакомая, в беседе с другою, более знатной, превозносила ее прелести, заключив это славословие следующим заверением: “Только не сочтите, мадам, будто я хочу вас завалить»; намеревалась же сказать не “завалить”, а “захвалить”, откуда ясно видно, что именно держала она в мыслях». Перевод И. Волевич. – Примеч. ред.

75

Букв. «яичная женщина» вместо «ломтики яичного белка»; «зад Фрица» вместо «кстати»; «туалетная капитель» вместо «лотосной капители»; «алебюстровые ящики» вместо «алебастровые». – Примеч. ред.

76

У одной из моих пациенток симптоматические обмолвки продолжались до тех пор, пока их не удалось свести к детской шутке, заменив слово ruinieren (разрушать) словом urinieren (мочиться). Искушение воспользоваться обмолвками для того, чтобы позволить свободное употребление недостойных и запретных слов, составляет основу наблюдений Абрахама за ошибками речи, имеющими сверхкомпенсирующую цель (см. 1922). Некая пациентка удваивала начальные звуки имен собственных, поскольку заикалась, и говорила, например, «Протрагор» вместо «Протагор», произнеся перед этим имя «А-александр». Анализ обнаружил, что в детстве она обожала вульгарную шутку – повторять звук «а» и слог «по», когда те встречались в начале слов; эта забава нередко приводит к запинкам и случаям заикания у детей. (В Германии указанные слова считаются «детскими» обозначениями экскрементов и ягодиц. – Ред. ориг. издания.) В имени «Протагор» пациентка явно понимала, чем рискует, если ей вздумается опустить звук «р» и сказать «По-потагор»; во избежание этого она добавила второй звук «р» к следующему слову. Точно так же она поступала в прочих случаях, коверкая слова «партер» и Kondolenz (утешение), чтобы избежать ассоциации со словами «патер» и «кондом». Другая пациентка Абрахама признавалась, что неизменно испытывала желание сказать «ангора» вместо «ангина» – наверное, чтобы невзначай не произнести «вагина» вместо «ангина». Эти обмолвки возникают вследствие того, что в психике охранительное устремление берет верх над искажающим; Абрахам справедливо привлекает внимание к аналогии между этим процессом и образованием симптомов одержимости. – Примеч. авт. К. Абрахам – венгерский психоаналитик, к сборнику его работ Фрейд написал предисловие. – Примеч. пер.

77

Комбинация латинского и немецкого слов со значением «старый»; также добавляется уменьшительно-ласкательный австрийский суффикс «l» (ср. «Фрицль» вместо «Фриц» и т. д.). – Примеч. ред.

78

Имеется в виду Й. Брейер – австрийский психиатр, наставник Фрейда. – Примеч. пер.

79

Можно заметить также, что аристократы более склонны путать имена врачей, к которым обращаются; отсюда можно заключить, что в глубине души они, несмотря на обычно проявляемую вежливость, относятся к врачам пренебрежительно. Далее процитирую любопытный и содержательный отчет о забывании имен, составленный доктором Эрнестом Джонсом, в ту пору проживавшим в Торонто (1911). «Немногие способны сохранить самообладание, выясняя, что их имена позабылись, в особенности если это случилось с человеком, на чью память они рассчитывали или чьей памяти доверяли. Люди исходят из инстинктивного допущения, что, если мы производим на кого-то сильное впечатление, этот кто-то нас не забудет, ибо воспоминание сделается частью его личности. Точно так же мало что льстит больше, чем обращение по имени со стороны какого-либо великого человека, от которого ничего подобного не ждут. Наполеон среди правителей мира сего изрядно преуспел в этом искусстве. В ходе провальной Французской кампании 1814 г. он выказал поистине удивительную память. Будучи в одном городке под Краонной, он припомнил, что двадцать лет назад встречался с местным мэром Дебюсси на армейской службе; растроганный Дебюсси немедленно поклялся ревностно служить императору. Но нет надежнее способа уязвить кого-либо, чем притвориться, будто забыл имя собеседника; тем самым человек показывает, что мы в его глазах совершенно ничтожны и не заслуживаем даже малейшего уважения. Об этом часто говорится в литературе. Так, в романе Тургенева “Дым” имеется следующий отрывок: “A вас Баден все еще забавляет, мсье… Литвинов? – Ратмиров всегда произносил фамилию Литвинова с запинкой, точно он всякий раз забывал, не тотчас припоминал ее… Этим да еще преувеличенно приподнятою шляпой при поклоне он думал его уязвить”. В романе “Отцы и дети” тот же автор пишет: “Он (губернатор. – Авт.) пригласил Кирсанова и Базарова к себе на бал и через две минуты пригласил их вторично, считая их уже братьями и называя их Кайсаровыми”. Здесь и забывание о сделанном приглашении, и ошибка в именах, и неспособность различать молодых людей – все воплощает пренебрежение. Искажение имени столь же значимо, как и забывание; это всего лишь шаг на пути к полному забвению». – Примеч. авт.

80

Немецкий ученый и политик, один из основоположников клеточной теории в биологии и медицине, основоположник теории клеточной патологии в медицине, археолог, антрополог, палеонтолог. – Примеч. пер.

81

Имеется в виду Первый международный конгресс психиатров и неврологов. – Примеч. пер.

82

При помощи такого рода обмолвки, например, Анценгрубер клеймит в своем «Черве совести» лицемера, домогающегося наследства. – Примеч. авт. Л. Анценгрубер – австрийский драматург. – Примеч. пер.

83

Австрийский психиатр, которого называли «первым практикующим психоаналитиком Вены» после Фрейда. – Примеч. пер.

84

Австрийский врач, писатель, отец «маленького Ганса» – героя работы Фрейда «Анализ фобии пятилетнего мальчика». – Примеч. пер.

85

А. Брилл – американский психиатр, ученик Фрейда, основоположник психоанализа в США. – Примеч. пер.

86

Австрийский юрист, писатель и психоаналитик; см. библиографию. – Примеч. пер.

87

Перевод А. К. Толстого. – Примеч. ред.

88

Перевод Т. Щепкиной-Куперник. – Примеч. ред.

89

Здесь и далее перевод Т. Литвиновой. – Примеч. ред.

90

Иные примеры обмолвок, которые автор наделяет значением и которые обычно говорят сами за себя, можно найти в шекспировском «Ричарде II» (акт II, сцена 2) и в шиллеровском «Доне Карлосе» (акт II, сцена 8, оговорка принцессы Эболи). Думаю, пополнить этот список не составит труда. – Примеч. авт.

91

Ср.:

Ce que l’on conçoit

bien s’énonce clairement,

Et les mots pour le dire

arrivent aisément.

– Примеч. авт.

(«Пока неясно вам, что вы сказать хотите,

Простых и точных слов напрасно не ищите.

Но если замысел у вас в уме готов,

Всё нужные слова придут на первый зов».

– Н. Буало. Поэтическое искусство / Перевод Э. Линецкой. – Примеч. ред.)

92

Л. Йекельс – австрийский врач и психоаналитик, лечил в своей клинике дочь Фрейда, впоследствии эмигрировал в Америку. – Примеч. пер.

93

В книге Рутса под «музыкальными фантомами» понимаются «группы психических явлений, которые возникают (непроизвольно) в сознании множества людей, слушающих музыку». – Примеч. ред. оригинального издания. К. Рутс – немецкий писатель, автор ряда сочинений по психологии и астрономии. – Примеч. пер.

94

В греческой мифологии Навсикая – дочь царя феаков, спасшая Одиссея от плена. Она дала одежду нагому Одиссею, которого выбросило на берег после кораблекрушения. – Примеч. пер.

95

Швейцарский писатель, классик швейцарской литературы. – Примеч. пер.

96

По легенде, этот древнегреческий философ жил в бочке. – Примеч. пер.

97

Эта фамилия переводится как «газета». – Примеч. ред.

98

Имеется в виду выставка 1900 г. – Примеч. пер.

99

Известно, что Александр в детстве заслушивался текстами Гомера и считал их образцом стихотворчества. – Примеч. пер.

100

По указанию Э. Джонса, имя брату выбрали по настоянию самого Фрейда, который был старше этого Александра на десять лет, причем выбор имени объяснялся тем фактом, что исторический Александр Великий сполна проявил воинскую доблесть и благородство духа. – Примеч. ред. оригинального издания.

101

Фрейд стал профессором в 1902 г., на следующий год после публикации данной работы. – Примеч. ред. оригинального издания.

102

В русском переводе (М.: ВИНИТИ, 2001) этот фрагмент отсутствует; перевод выполнен по цитате, приводимой Фрейдом. – Примеч. ред.

103

Австрийский психиатр и психоаналитик. – Примеч. пер.

104

Академии наук. – Примеч. ред.

105

Полное название «О среднегерманской фармакопее мастера Варфоломея». – Примеч. ред.

106

Немецкий ученый, философ и публицист, посмертно был опубликован сборник его остроумных афоризмов. – Примеч. пер.

107

Местность в Италии на границе со Словенией; в ходе Первой мировой войны там несколько дней шло сражение между итальянскими и австро-венгерскими войсками. – Примеч. пер.

108

Австрийский психоаналитик, один из первых учеников Фрейда. – Примеч. пер.

109

Погиб на фронте в возрасте тридцати трех лет. – Примеч. пер.

110

Американский политик-республиканец Э. Ч. Хьюз проиграл демократу В. Вильсону на выборах 1916 г. – Примеч. пер.

111

Имеется в виду немецкий врач Г. Буркхард. – Примеч. пер.

112

Ср. со следующим эпизодом из шекспировского «Юлия Цезаря» (действие I, явл. 3):

«Цинна. Правдиво – меня зовут Цинна.

Гражданин. Рвите его на клочки: он заговорщик.

Цинна. Я поэт Цинна!.. Я не заговорщик Цинна.

Второй гражданин. Все равно, у него то же имя – Цинна; вырвать это имя из его сердца и разделаться с ним» (перевод М. Зенкевича. – Ред.). – Примеч. авт.

113

Э. фон Гартман – немецкий философ, один из основоположников представления о важности бессознательного в человеческой жизни. – Примеч. пер.

114

В Австрии того времени клиентам сберегательного банка предлагалось отрезать полоски от листа бумаги с напечатанными в колонки цифрами; место отреза обозначало сумму в кронах. – Примеч. ред. оригинального издания.

115

Этот пример я привел как образчик сновидения в своей короткой статье «О сновидениях». – Примеч. авт. См. указанную статью в настоящем издании. – Примеч. ред.

116

Имеется в виду распад Австро-Венгерской империи. – Примеч. пер.

117

Британский трансатлантический лайнер, был потоплен в мае 1915 г. немецкой подводной лодкой, погибло около 1200 человек. – Примеч. пер.

118

Т. е. спазмами кишечника. – Примеч. ред.

119

По правилам немецкого языка, слово ihr со строчной означает «ее», а с прописной – «ваш». – Примеч. ред.

120

Австрийский врач, пионер детского психоанализа. – Примеч. пер.

121

Минеральная вода из источника Левико в Южном Тироле. – Примеч. пер.

122

Австрийский врач, невролог, психиатр. – Примеч. пер.

123

Речь о договоре от марта 1867 г. между австрийским императором Францем Иосифом I и представителями венгерского национального движения; по этому договору Австрийская империя стала «двойной» монархией Австро-Венгрия. – Примеч. пер.

124

Ср. мою работу «Толкование сновидений». – Примеч. авт.

125

Г. Зильберер – австрийский психоаналитик, автор ряда исследований по взаимосвязи современной психологии, христианской мистики, эзотерической и алхимической традиций. – Примеч. пер.

126

Речь о так называемом «албанском возрождении», одним из центров которого был город Аргирокастро (Гирокастра). – Примеч. пер.

127

Букв. «слишком», вместо zufeil – «составлять долю». – Примеч. ред.

128

Немецкий писатель и поэт. – Примеч. пер.

129

Прав. «worauf Maria ausrief» – «после чего Мария воскликнула». В приведенном варианте получается, что Мария называла собеседника падалью. – Примеч. ред.

130

Здесь и далее перевод Т. Кудрявцевой. – Примеч. ред.

131

Обыкновенно затем в ходе приема частности тогдашнего первого визита всплывают уже сознательно. – Примеч. авт.

132

В пансионах и гостиницах того времени обслуживание по принципу «все включено». – Примеч. пер.

133

Случайные совпадения различных видов, каковые следом за Теодором Фишером принято приписывать «извращенности явлений», могут объясняться, как мне кажется, сходным образом. – Примеч. авт. Ф. Т. Фишер – немецкий литературовед, философ, писатель. – Примеч. пер.

134

Когда спрашиваешь у человека, не подвергся ли он лет 10 или 15 назад сифилитическому заболеванию, легко забываешь, что опрашиваемое лицо относится к этой болезни психически совершенно иначе, чем, скажем, к обострению ревматизма. В анамнезах, которые сообщают родители о своих нервнобольных дочерях, вряд ли можно с уверенностью различить, что позабыто, а что скрывается, ибо все то, что может впоследствии помешать замужеству дочери, родители систематически устраняют, то есть вытесняют. Человек, недавно потерявший горячо любимую жену, сгоревшую от легочной болезни, поведал мне историю, в которой уклончивые ответы при общении с врачом можно приписать только забыванию такого рода. «Плеврит моей несчастной супруги после многих недель лечения не выказывал признаков улучшения, и мы вызвали для консультации доктора П. Составляя впечатление, он задавал обычные вопросы, включая и тот, известны ли случаи легочных заболеваний в семействе моей жены. Она ответила, что нет, и я тоже не смог ничего припомнить. Когда доктор П. уходил, разговор перекинулся, будто бы случайно, на поездки за город, и моя жена вдруг сказала: “Ах да, и длительная поездка в Лангерсдорф, где погребен мой безвременно почивший брат”. Этот брат умер около пятнадцати лет назад, долго промучившись от туберкулеза. Моя жена сильно его любила и часто мне о нем рассказывала. Тут мне пришло на ум, что, когда у нее диагностировали плеврит, она изрядно встревожилась и мрачно заметила: “Мой брат тоже умер от болезни легких”. Но это воспоминание вытеснялось столь усердно, что даже после своих слов о поездке в Лангерсдорф она не пожелала уточнить те сведения о своей семье, которые сообщила врачу. Я сам осознал этот провал в памяти, едва она упомянула Лангерсдорф». Полностью сходный случай приводит Джонс в работе (1911), на которую я выше неоднократно ссылался. Врач, жена которого мучилась болями в животе, но диагноз никак не получалось поставить, однажды заметил, стремясь ее утешить: «Хорошо хоть, что у тебя в семье не было туберкулеза». Жена страшно удивилась: «Как ты мог забыть? Моя матушка умерла от туберкулеза, а моя сестра излечилась, когда врачи уже от нее отказались!» В ту пору, когда я работал над этими страницами, со мной произошел следующий, почти невозможный случай забвения. Первого января я просматривал свою врачебную книгу, чтобы выписать гонорарные счета, и встретился при этом в июньском разделе с именем М., причем не смог вспомнить соответствующего лица.

Мое удивление возросло, когда я, листая дальше, заметил, что лечил этого больного в санатории и что в течение ряда недель я посещал его ежедневно. Больного, с которым бываешь занят при таких условиях, врач не забывает через каких-нибудь полгода. Я спросил себя, кто бы это мог быть: мужчина, паралитик, неинтересный случай? Наконец, при отметке о полученном гонораре мне опять пришло в голову все то, что стремилось исчезнуть из памяти: М. была 14-летней девочкой и самым трагическим случаем в моей практике за последние годы. Он послужил мне уроком, который я вряд ли забуду, и исход его заставил меня пережить не один мучительный час. Девочка заболела несомненной истерией, которая под влиянием моего лечения обнаружила быстрое и основательное улучшение. После этого улучшения родители забрали девочку от меня; она еще жаловалась на боли в животе, которым принадлежала главная роль в общей картине истерических симптомов. Два месяца спустя она умерла от саркомы брюшных желез. Истерия, к которой девочка имела предрасположенность, была спровоцирована развитием опухоли, а я, поскольку мое внимание занимали шумные, но безобидные проявления истерии, не заметил первых признаков подкрадывавшейся неизлечимой болезни. – Примеч. авт.

135

А. Пик (1905) недавно свел воедино различные мнения авторов, признающих влияние аффективных факторов на память и готовых, более или менее охотно, считаться с воздействием отвращения на воспоминания. Впрочем, никому пока не удалось описать само явление и его психологическую основу столь же полно и емко, как это сделал Ницше в одном своем афоризме: «“Я это сделал”, – говорит моя память. ”Я не мог этого сделать”, – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает» («По ту сторону добра и зла», перевод Н. Полилова. – Ред.). – Примеч. авт.

136

Эрнест Джонс (1911) привлек мое внимание к следующему отрывку из автобиографии Дарвина, который ясно отражает его научную честность и психологическую проницательность: «В течение многих лет я придерживался следующего золотого правила: каждый раз, как мне приходилось сталкиваться с каким-либо опубликованным фактом, новым наблюдением или мыслью, которые противоречили моим общим выводам, я обязательно и не откладывая делал краткую запись о них, ибо, как я убедился на опыте, такого рода факты и мысли обычно ускользают из памяти гораздо скорее, чем благоприятные [для тебя]» («Воспоминания о развитии моего ума и характера», перевод С. Соболя. – Ред.). – Примеч. авт.

137

Некоторое время назад один читатель прислал мне томик из серии «Библиотека для юношества Франца Гофмана», в котором сцена спасения едва ли не в точности повторяла мою собственную историю со сном наяву в Париже. Сходство доходило до того, что в обоих случаях использовались едва ли не те же самые выражения! Трудно не заподозрить, будто я когда-то прочитал эту детскую книжку, еще совсем юным. Библиотека в моей школе всегда была готова предлагать ученикам книги из подборки Гофмана в качестве замены иным, «ненужным» умственным усилиям. Фантазия, которую я будто бы припомнил в возрасте 43 лет как созданную кем-то другим и в которой в конце концов признал собственное творение в возрасте 28 лет, могла быть, следовательно, точным воспроизведением впечатления, полученного мною в промежутке между 11 и 13 годами. Ведь, если уж на то пошло, фантазия, приписанная мною бухгалтеру из «Набоба», призвана была всего-навсего подготовить фантазию о моем собственном спасении, осуществить мое стремление отыскать покровителя и патрона, не уязвив при этом мою гордость. Если все так, то любой, кто знаком с деятельностью человеческого ума, сообразит, что в своей сознательной жизни я упорно сопротивлялся мысли о зависимости от кого бы то ни было, а потому едва терпел те немногочисленные ситуации, когда происходило нечто подобное. Абрахам (1922) пролил свет на глубинное содержание подобных фантазий и предложил почти исчерпывающее объяснение их отличительных признаков. – Примеч. авт. Ф. Гофман – плодовитый немецкий писатель, автор множества книг для детей и юношества; в его честь была названа популярная книжная подборка из приключенческих и дидактических сочинений разных авторов. – Примеч. пер.

138

Это первая опубликованная книга О. Ранка. – Примеч. пер.

139

См. работу Бернхейма (1891). – Примеч. авт. И. Бернхейм – французский невропатолог, трактовавший гипноз как разновидность сна. – Примеч. пер.

140

Доброволец, зачисленный на годичный срок службы, с возможностью последующей сдачи офицерского экзамена. – Примеч. пер.

141

В пьесе Бернарда Шоу «Цезарь и Клеопатра» Цезарь, готовясь покинуть Египет, вдруг становится временно одержимым мыслью, что он хотел что-то сделать, но забыл о своем намерении. Наконец он вспоминает, что забыл попрощаться с Клеопатрой. Эта малая подробность призвана показать – причем в ярком противоречии с исторической истиной, – как мало Цезарь в действительности заботился о египетской принцессе. Подробнее см. Джонс (1911). – Примеч. авт.

142

Женщины с их тонким пониманием бессознательных душевных процессов более склонны, как правило, обижаться, когда кто-либо не узнает их на улице и не приветствует; обычно им не приходит в голову самое правдоподобное объяснение – что обидчик близорук или настолько погружен в собственные мысли, что вовсе ничего не замечает. Они же делают вывод, что их бы наверняка заметили, если бы «питали виды». – Примеч. авт.

143

Ференци сообщает, что сам однажды «проявил рассеянность», и некий знакомец укорил его за частоту и причудливость ошибок в повседневном поведении. Однако, по его словам, признаки рассеянности почти полностью исчезли, когда он начал лечить пациентов посредством психоанализа и понял, что обязан также использовать эти методы для изучения собственных поступков и порывов. Он полагает, что человек избавляется от ошибок, приучаясь к ответственности. Ференци справедливо утверждает, что рассеянность есть условие, зависящее от бессознательных комплексов и поддающееся излечению через психоанализ. Впрочем, однажды он осознал, что винит себя в технической ошибке, допущенной в ходе анализа. В тот день вообще все его привычки куда-то подевались, и он даже споткнулся несколько раз, шагая по улице (это признак так называемого «ложного шага» в лечении), забыл дома записную книжку, попытался заплатить меньше положенного за проезд в трамвае, неправильно застегнул пуговицы на одежде и т. д. – Примеч. авт.

144

В этой связи Эрнест Джонс (1911) замечает: «Часто сопротивление носит общий характер. Так, деловой человек забывает отправить письма, которые ему вручила – к его легкому недовольству – жена, и точно так же он может забыть ее поручения насчет покупок». – Примеч. авт.

145

Из соображений единства темы позволительно, пожалуй, отступить здесь от принятой последовательности изложения и прибавить к вышесказанному, что по отношению к денежным делам человеческая память обнаруживает особую предвзятость. Обман памяти, при котором думаешь, что уже заплатил, бывает, как я это знаю по себе, чрезвычайно стойким. Там, где стремление к наживе проявляется за пределами важных жизненных интересов, где оно перерастает в забаву и где поэтому им предоставлена полная свобода, как, например, в карточной игре, честнейшие люди бывают склонны к ошибкам, погрешностям памяти и счета – и оказываются непостижимым для них самих образом повинными в мелких обманах. В этой свободе коренится в немалой степени освежающее психику значение игры. Поговорку о том, что в игре узнается характер человека, надо признать верной, если только мы не думаем о явных чертах характера. Если у официантов и бывают нечаянные ошибки в счете, то на них, очевидно, нужно смотреть так же. В коммерческих кругах часто можно наблюдать известное оттягивание выплаты денежных сумм по обязательствам, которое, собственно, ничего не дает и которое следует понимать только психологически, как проявление нежелания расставаться с деньгами. Брилл (1912) излагает суть емко, как в эпиграмме: «Мы более склонны путать письма со счетами, чем чеки». Тот факт, что как раз женщины обнаруживают особенную неохоту расплачиваться с врачом, связан с наиболее глубокими позывами, с менее всего выясненными побуждениями. Обыкновенно они забывают кошельки и потому во время визита не могут заплатить, затем исправно забывают прислать из дома гонорар, и в результате приходится лечить их даром – «за красивые глаза». Они уплачивают как бы своими взглядами. – Примеч. авт.

146

Имеется в виду друг Фрейда В. Флисс. – Примеч. ред.

147

Помимо собственного «Руководства по фармакологии», чрезвычайно популярного в свое время в Европе, немецкий врач Г. Нотнагель опубликовал множество сборников статей разных авторов по различным медицинским вопросам; один такой тематический сборник и имеет в виду Фрейд. – Примеч. пер.

148

Речь о сборнике лекций Ж. М. Шарко, которые Фрейд перевел на немецкий и снабдил обширными примечаниями. – Примеч. пер.

149

Другая работа Мерингера (1908) показала, насколько несправедлив я был к автору, когда приписал ему ясное понимание происходящего. – Примеч. авт.

150

Расстройство моторики – несогласованность движения мышц. – Примеч. пер.

151

Швейцарский психиатр и психоаналитик, сотрудничал с Э. Блейлером, З. Фрейдом и К. Г. Юнгом. – Примеч. пер.

152

Инструмент физического метода медицинской диагностики, когда простукиваются те или иные участки тела и анализируются звуки. – Примеч. пер.

153

Немецкая писательница и сторонница психоанализа, поддерживала дружеские отношения с Ф. Ницше, Р. М. Рильке и Фрейдом. – Примеч. пер.

154

В. Буш – немецкий поэт-сатирик и художник. – Примеч. пер.

155

«Ах! Медицейская Венера – тарарам! – утрачена она!» (нем.). – Примеч. ред.

156

Старшая дочь Фрейда. – Примеч. ред. оригинального издания.

157

Воспользуюсь цитатой из романа «Еще один» Фишера. – Примеч. авт.

158

Пространству между глазным яблоком и веками. – Примеч. пер.

159

Это «Эдипов сон», как я его обыкновенно называю, так как в нем содержится ключ к пониманию истории царя Эдипа. В тексте Софокла ссылка на такого рода сон вложена в уста Иокасты. – Примеч. авт.

160

При современном состоянии культуры самоповреждение, не ставящее целью полного самоуничтожения, вынуждено либо укрываться за ширмой случайности, либо прибегать к подражанию внезапным заболеваниям. Ранее самоповреждение было обычным выражением горя; в иные времена оно могло служить выражением набожности и отречения от мира. – Примеч. авт.

161

Перед нами, по сути, аналог покушений сексуального свойства, когда женщина не может противопоставить нападению мужчины всей своей мускульной силы, поскольку некоторая доля бессознательных ее движений идет как бы навстречу нападающему. Недаром говорят, что подобное положение дел парализует силы женщины. Остается лишь прибавить к этому основания такого паралича. В этом смысле остроумный приговор Санчо Пансы в бытность губернатором на острове («Дон Кихот», часть 2, глава 45) психологически несправедлив. Женщина привлекает к суду мужчину, который якобы насильно ее обесчестил. Санчо дает ей в качестве возмещения кошелек, взятый у подсудимого, но после того как женщина уходит, разрешает осужденному догнать ее и отобрать кошелек. Оба возвращаются, продолжая драться, и женщина хвастается, что злодей не смог завладеть кошельком. На это Санчо отвечает, что, защищай она свою честь так же упорно, как сейчас кошелек, этот человек не мог бы ее обесчестить. – Примеч. авт.

162

Ясно, что ситуация на поле сражения идет навстречу сознательному намерению самоубийства, которое опасается прибегать к прямым способам. Ср. слова шведского капитана о смерти Макса Пикколомини в «Валленштейне»: «Говорят, он хотел умереть». – Примеч. авт.

163

Нидерландский врач и психоаналитик. – Примеч. пер.

164

Корреспондент пишет мне следующее по поводу «самонаказания»: «Если изучить поведение людей на улице, то можно увидеть, как часто мужчины оборачиваются на проходящих мимо женщин – это распространенная привычка – и как с ними происходят досадные случайности. Кто-то отделывается вывихом лодыжки на ровном тротуаре, кто-то натыкается на фонарный столб или причиняет себе вред иным способом». – Примеч. авт.

165

Нередки случаи, подобные вышеописанным и связанные с травмами или смертью в результате несчастных случаев, когда объяснение остается крайне сомнительным. Посторонний не найдет повода усмотреть в происшествии что-либо иное, кроме случайности, а вот человек, близко знакомый с потерпевшим и осведомленный об интимных подробностях его жизни, наверняка заподозрит за якобы случайным событием неосознанный умысел. Следующий рассказ молодого человека, чью невесту переехали на улице, дает хороший пример такого интимного знания и таких дополнительных деталей:

«В сентябре прошлого года я познакомился с фройлейн З., 34 лет. Она была зажиточной дамой и заключила помолвку еще до войны, но ее нареченный погиб в бою в 1916 г., будучи офицером. Мы познакомились и полюбили друг друга, хоть и не помышляли сначала о женитьбе, так как обстоятельства с обеих сторон, в частности разница в возрасте (мне самому было тогда 27), исключали, казалось, такую возможность. Жили мы друг напротив друга на одной улице и встречались каждый день, так что наши отношения со временем приобрели близкий характер. Постепенно мысль о браке стала высказываться, и я наконец согласился. Обручение запланировали на эту Пасху; однако фройлейн З. намеревалась сначала съездить к своим родственникам в М., чему внезапно помешала железнодорожная забастовка из-за Капповского путча (попытка контрреволюционного переворота в Берлине в марте 1920 г. – Ред.). Мрачные перспективы, рисовавшиеся вследствие победы рабочих, ненадолго омрачили наше настроение, особенно настроение фройлейн З., всегда склонной к перепадам нрава, – она все твердила, что это преграды на пути нашего совместного будущего. В субботу, 20 марта, она была, впрочем, в необычайно веселом расположении духа; эта перемена застала меня врасплох, но я поддался, и мы вдвоем видели все в розовом свете. За несколько дней до этого мы говорили о том, чтобы как-нибудь вместе пойти в церковь, не назначая конкретную дату. В 9:15 на следующее утро – в воскресенье, 21 марта, – она зашла ко мне и попросила немедленно отвести ее в церковь; но я отказался, так как не мог вовремя собраться; к тому же у меня была работа, которую я хотел закончить. Фройлейн З. заметно разочаровалась и отправилась гулять одна, встретила знакомого на крыльце своего дома и прошлась с ним по Тауэнциенштрассе до Ранкештрассе, в самом хорошем настроении и совершенно не вспоминая о нашей недавней беседе. Далее этот господин попрощался с нею шутливым замечанием. Чтобы добраться до церкви, фройлейн З. требовалось пересечь Курфюрстендамм, главную улицу в западном Берлине, причем там, где улица расширяется и где поэтому хороший обзор, но недалеко от тротуара ее сбила повозка. (Она получила ушиб печени и скончалась спустя несколько часов.) Вообще фройлейн З. была чрезвычайно осторожной и очень часто удерживала меня от опрометчивых шагов; вдобавок тем утром почти не было уличного движения – бастовали трамваи, конки и все остальное. На улицах царила едва ли не полная тишина; даже если она не видела повозку, то уж всяко должна была ее услышать! Все грешили на несчастный случай. Моей первой мыслью было: “Это невозможно”; с другой стороны, не могло быть и речи о том, чтобы она поступила так преднамеренно. Я пытался найти психологическое объяснение. По прошествии некоторого, довольно значительного времени мне подумалось, что я отыскал ответ в вашей

“Психопатологии обыденной жизни”. Так, фройлейн З. порой выказывала некоторую склонность к самоубийству и даже пыталась склонить меня к тому же мнению, вопреки моим уговорам; например, за два дня до гибели, вернувшись с прогулки, она начала без всякого внешнего повода говорить о своей смерти и о том, как предполагает распорядиться своим имуществом. (На самом деле так ничего и не сделала! Отсюда ясно, что за этими замечаниями определенно не стояло никакого умысла.) Если мне будет позволено высказать свое мнение, я бы рассматривал это событие не как случайность вследствие минутного помрачения сознания, а как преднамеренное саморазрушение, осуществляемое с бессознательной целью и замаскированное под случайную неудачу. Это мое мнение подтверждается теми замечаниями, которыми фройлейн З. поделилась со своими родственниками как до нашего с нею знакомства, так и совсем недавно, а также замечаниями, обращенными ко мне, вплоть до последних дней; посему я склонен считать все перечисленное тоской по погибшему жениху, которого в ее глазах никто не мог заменить».

166

Г. Гейерманс – нидерландский писатель-натуралист и драматург. – Примеч. пер.

167

Привычный сегодня стетоскоп с двумя наушниками. – Примеч. пер.

168

Здесь автор отсылает не к одноименной исландской саге, а именно к германской «Песни о нибелунгах», составной частью которой является история Зигфрида и Брюнхильды. – Примеч. пер.

169

Пьеса английского писателя и драматурга Э. Булвер-Литтона. – Примеч. пер.

170

Ср. еще слова Олдема: «Перо ношу я так, как носят люди меч». – Примеч. авт. Дж. Олдем – английский поэт-сатирик XVII столетия. – Примеч. пер.

171

См. «Историю» Геродота, кн. V. – Примеч. ред.

172

См. «Историю Рима от основания города» Тита Ливия, кн. I, 53–55. – Примеч. ред.

173

Имеются в виду австрийские флорины, имевшие обращение до 1899 г. Монета в 1 флорин содержала 11,1 г серебра 900-й пробы. – Примеч. пер.

174

«Одна дама поведала нам недавно, как забыла примерить свое свадебное платье, – и вспомнила об этом в восемь утра в день бракосочетания. Портной уже утратил всякую надежду увидеть клиентку. Этой подробности уже достаточно, чтобы понять, что невеста не чувствовала себя особенно счастливой и пыталась забыть о грядущей неприятности. Сегодня… она в разводе» (фр.). – Примеч. ред.

175

Итальянская актриса, всемирная знаменитость, считается одной из величайших актрис в истории. – Примеч. пер.

176

Советник юстиции. – Примеч. ред.

177

Венгерский психоаналитик. – Примеч. пер.

178

Торговая марка карандашей особой формы. – Примеч. ред. оригинального издания.

179

См. другие статьи по этой теме в Zentralblatt fuer Psychoanalyse, 2 (1912) и в Internationale Zeitschrift fuer Psychoanalyse, 1 (1913). – Примеч. авт.

180

Австрийский, после эмиграции – британский психоаналитик и невролог. – Примеч. пер.

181

«Готические комнаты», перевод А. Владимировой. – Примеч. ред.

182

Перевод А. Франковского. – Примеч. ред.

183

В письме Л. Андреас-Саломе от 30 июля 1915 г. Фрейд указал, что та история произошла с его собственным старшим сыном. – Примеч. ред. оригинального издания.

184

Принятое в литературе наименование карфагенского аристократического рода – по родоначальнику Гамилькару Барке, сыновьями которого были Ганнибал и Гасдрубал. – Примеч. пер.

185

Это все же не совсем ошибка. По орфической версии этого мифа Зевс как бы заново воспроизводит оскопление, прежде совершенное его отцом Кроносом. – Примеч. авт.

186

Имеются в виду антисемитские настроения в Австро-Венгерской империи; этот биографический эпизод подробнее изложен Фрейдом в «Толковании сновидений». – Примеч. пер.

187

А. Фишгоф – австрийский врач и политический деятель, активный участник революции 1848 г., был арестован по обвинению в государственной измене; после тюремного заключения приобрел популярность как публицист. – Примеч. пер.

188

Речь о событиях 1918 г., когда в ноябре Австрия объявила себя республикой в составе Германии; в апреле следующего года Габсбургов изгнали. Остмарка – или Восточная марка, также маркграфство Австрия – раннее государство (IX–XII в.) на юго-востоке Германии, позднее обрело статус герцогства Австрия. – Примеч. пер.

189

Штрассе – главные городские улицы, гассе – все остальные улицы и переулки. – Примеч. ред.

190

Район Роттердама на побережье Северного моря и порт. – Примеч. пер.

191

Также Риксмюсеум, художественный музей в Амстердаме. – Примеч. пер.

192

Имеется в виду демонстрация слайдов через диапроектор («волшебный фонарь»). – Примеч. пер.

193

Британская / американская почтовая служба возврата недоставленных отправлений. – Примеч. пер.

194

Продолжительное существование какой-либо мысли в бессознательном проявляет себя порой в форме сновидения, проистекающего из допущенной оплошности, а порой – в повторении этой оплошности или в неудачных попытках ее исправить. – Примеч. авт.

195

Амстердамский «Булонский лес», место прогулок. – Примеч. ред. оригинального издания.

196

Художественный музей, основан на средства С. Лопес Суассо-де-Брейн, представительницы португальского банкирского семейства Суассо. Она завещала городу Амстердам свое имущество с условием, что в музее будет выставлена ее коллекция редкостей и произведений искусства. – Примеч. пер.

197

Немецкий поэт-сатирик и драматург. – Примеч. пер.

198

Не так уж редко погрешности и оплошности вроде потери предмета или выпадения из памяти места, куда ты его положил, преодолеваются посредством сновидений, когда человек во сне узнает, куда подевалось искомое; но в этом нет ровным счетом ничего оккультного – до тех пор, пока сновидец и тот, кто теряет, остаются одним и тем же лицом. Некая молодая дама пишет: «Около четырех месяцев назад я в банке заметила, что потеряла очень красивое кольцо. Я обыскала всю свою комнату, но успеха не добилась. А неделю назад мне приснилось, что оно лежит на буфете возле батареи отопления. Конечно, это сновидение не давало мне покоя, и наутро я пошла проверять. Кольцо нашлось именно там!» Дама удивляется такому повороту, но утверждает, что ее помыслы и желания частенько исполняются подобным образом. Впрочем, она забывает спросить себя, какие перемены произошли в ее жизни в промежуток между пропажей кольца и его обретением. – Примеч. авт.

199

Во многом это утверждение опровергается творчеством английского поэта Э. Лира и его последователей. – Примеч. ред.

200

Имеется в виду В. Флисс, а письмо было отправлено 27 августа 1899 г. – Примеч. ред. оригинального издания.

201

Генерала артиллерии. – Примеч. пер.

202

В Австро-Венгрии был установлен именно такой порог совершеннолетия. – Примеч. пер.

203

Австрийский психиатр, основоположник психотерапевтической системы индивидуальной психологии, противопоставлял «бессознательным влечениям» Фрейда представление о «жизненном стиле», т. е. о социальном факторе в жизни каждого человека. – Примеч. пер.

204

«Реклам» – немецкий издательский дом, наиболее известный публикацией «Всемирной библиотеки» в желтых обложках. А. фон Коцебу – немецкий драматург, в свое время превосходивший популярностью Шиллера и Гете. – Примеч. пер.

205

Также Мюллнер; немецкий драматург и литературный критик. – Примеч. пер.

206

Поэма литературного предшественника Шекспира К. Марло, считается жемчужиной английской поэзии. – Примеч. пер.

207

Перевод Ю. Корнеева. – Примеч. ред.

208

Для объяснения «Макбета», номер 17 «Всемирной библиотеки», Адлер сообщил мне, что его корреспондент на 17-м году жизни вступил в анархистское сообщество, которое ставило целью убийство венценосной особы. Очевидно, что поэтому он и позабыл содержание «Макбета». В то же время он изобрел шифр, в котором буквы заменяли числами. – Примеч. авт.

209

Для простоты я опускаю здесь промежуточные ассоциации пациента как незначимые для конечного результата. – Примеч. авт.

210

Рудольф Шнайдер из Мюнхена (немецкий писатель, психолог и театральный критик. – Ред.) привел любопытное возражение (1920) против окончательности такого числового анализа. Он провел эксперимент с рядом чисел – например, с датой, которая первой попалась ему на глаза, когда он раскрыл книгу по истории, а также называл другим людям числа и просил объяснить, после чего отмечал, кажутся ли детерминированными ассоциации, вызываемые тем или иным числом. Таких фактов не обнаружилось. В одном случае он применительно к самому себе установил, что ассоциации были столь же обильными, как в наших анализах со спонтанными реакциями, тогда как в опытах Шнайдера числа привносились извне и по этой причине не должны были быть обусловленными. Во втором эксперименте (с добровольцем) Шнайдер явно задал слишком легкие условия: он выбрал число 2, а у каждого человека наверняка найдется минимум одна детерминанта для этого числа. Из своих экспериментов Шнайдер сделал два вывода: во‑первых, что «разум обладает тем же потенциалом к выявлению числовых ассоциаций, каковой имеется для ассоциаций понятийных»; во‑вторых, что возникновение обусловленных ассоциаций с числами, спонтанно возникающими в уме, никоим образом не доказывает проистекания этих чисел из мыслей, обнаруживаемых при «анализе». Первый вывод, несомненно, правилен. Найти соответствующую ассоциацию с числом, которое предъявлено, ничуть не труднее, чем с произнесенным словом, – пожалуй, даже легче, так как способность нескольких чисел создавать связи чрезвычайно велика. Тогда ситуация, в которой оказывается человек, есть просто ситуация так называемого «ассоциативного эксперимента»; см. в этой связи работы школы Блейлера и Юнга. Здесь ассоциация (реакция) определяется сказанным словом (стимулом).

Эти реакции отличаются широким разнообразием, и эксперименты Юнга показали, что даже последующие различия нисколько не «случайны», что бессознательные «комплексы» участвуют в их детерминации посредством слова-стимула. Второй вывод Шнайдера – явное преувеличение. Тот факт, что соответствующие ассоциации возникают для чисел и для произнесенных слов, говорит о происхождении чисел или слов, возникающих спонтанно, не больше, чем считалось до того, как данный факт был установлен. Эти спонтанные идеи (слова или числа) могут быть вовсе смутными – или обусловливаться мыслями, которые возникают в ходе анализа, а также иными мыслями, не раскрытыми при анализе; в последнем случае анализ способен ввести в заблуждение. Важно избавиться от впечатления, будто с числами дело обстоит иначе, нежели со словесными ассоциациями. Критическое рассмотрение данной проблемы, как и обоснование психоаналитической техники ассоциаций выходит за рамки этой книги. В аналитической практике мы исходим из предположения, что вторая из упомянутых выше возможностей соответствует фактам и что в большинстве случаев ее можно использовать в работе. Исследования психолога-экспериментатора (см.: Поппельройтер, 1914) показали, что это наиболее вероятно. См. еще в этой связи ценные наблюдения в главе 9 книги Блейлера об аутистическом мышлении (1919). – Примеч. авт. В. Поппельройтер – немецкий психолог и невролог; полное название книги Блейлера – «Аутистическо-недисциплинированное мышление в медицине и его лечение». – Примеч. пер.

211

Но душа уже свободна, море света бороздит» (нем.). – Примеч. ред.

212

«На мосту над Бидассоа / К небу длань святой простер. / Слева – ширь долин французских, / Справа – цепь испанских гор». Перевод В. Микушевича. – Примеч. ред.

213

Эта фраза приписывается М. Лютеру. – Примеч. пер.

214

Закон не заботится о мелочах (лат.). – Примеч. ред.

215

Это представление о строгой детерминированности будто бы произвольных психических действий уже принесло обильные плоды в психологии, а также, быть может, в судебной практике. Блейлер и Юнг объяснили их с учетом тех реакций, что наблюдаются при так называемом ассоциативном эксперименте, когда субъект отвечает на сказанное слово (стимул) первым же словом, пришедшим ему на ум (реакция), причем промежуток времени (время реакции) между стимулом и ответом замеряется. Юнг показал в своих «Диагностических исследованиях ассоциаций» (1906), сколь развитой реагирующий аппарат проявляет себя в этом эксперименте. Ученики профессора криминологии X. Гросса из Праги Вертгеймер и Кляйн разработали (1904) на основе этих экспериментов особую технику «выяснения обстоятельств дела» для уголовных процессов, применяемую ныне психологами и юристами. – Примеч. авт.

216

С иных точек зрения эта оценка несущественных, случайных проявлений у других людей причислялась к признакам «мании восприятия». – Примеч. авт.

217

Например, фантазии истериков о сексуальных и жестоких истязаниях, которые только при помощи анализа могут быть доведены до сознания, в некоторых случаях до мелочей совпадают с жалобами «преследуемых» параноиков. Любопытны, пусть и непонятны, случаи, когда тождественное содержание предстает также в реальной форме – как шаги, которые предпринимают люди извращенные для удовлетворения своей похоти. – Примеч. авт.

218

Здесь позволю себе процитировать отличный пример из работы Осипова (1922), который обсуждал различия между суеверной, психоаналитической и мистической точками зрения. Он женился в провинциальном русском городе и сразу после венчания отбыл в Москву вместе с молодой женой. На вокзале, за два часа до назначенного времени отправления, ему потребовалось выйти с перрона и бросить взгляд на город. Он знал, что стоянка поезда предполагается длительной, однако по возвращении на вокзал, всего через несколько минут, выяснилось, что поезд ушел – и увез новобрачную. Когда он дома рассказал обо всем своей старой няньке, та принялась сетовать, качая головой: «Ой, не прожить вам долго вместе». Осипов только посмеялся над этим пророчеством. Но пять месяцев спустя, разводясь с женой, он попросту не имел права не усмотреть в опоздании на поезд некий «бессознательный протест» против этого брака. Через много лет город, где состоялось венчание, приобрел для него очень важное значение, ибо там проживала особа, с которой его крепко связала судьба. В пору венчания ни сама эта особа, ни факт ее существования не были ему известны. Что касается мистического объяснения, оно бы гласило, что он ускользнул от поезда и от жены, предчувствуя, что так проявляет себя будущее. – Примеч. авт. Фрейд ссылается на работу русского психоаналитика-эмигранта Н. Е. Осипова «Психоанализ и суеверия»; оба ученых долгое время переписывались (переписка опубликована, в том числе на русском). – Примеч. пер.

219

Разумеется, оно не имеет ни одного из свойств истинного познания. – Примеч. авт.

220

Это первое упоминание о метапсихологии в опубликованных трудах Фрейда. – Примеч. ред. оригинального издания.

221

Также «фогт»: наместник императора. – Примеч. пер.

222

Перевод Н. Славятинского. – Примеч. ред.

223

См.: Хитшманн (1910 и 1916). – Примеч. авт.

224

Имеется в виду пребывание в Париже в 1885–1886 гг. – Примеч. ред.

225

См. мою работу «Сновидения и телепатия» (1922). – Примеч. авт.

226

Ж. Грассе – французский невролог и исследователь парапсихологических явлений. – Примеч. пер.

227

Имеется в виду статья «О ложных воспоминаниях во время психоаналитического лечения». – Примеч. ред.

228

Здесь проявляет себя крайне любопытная проблема экономической природы: нужно принимать во внимание то обстоятельство, что психические процессы направлены на получение удовольствия и устранение недовольства. Эта проблема в той степени экономическая, в какой становится возможным путем последовательных ассоциаций выявить имя или название, забытое вследствие мотивов недовольства. Отличная работа Тауска (1913) содержит немало примеров того, как забытое имя восстанавливается в памяти, если человек ухитряется связать его с какой-то приятной ассоциацией, опровергающей то недовольство, какое связано с припоминанием этого имени. – Примеч. авт.

229

Настоящая книга носит сугубо популярный характер; она лишь призвана через приведение примеров вымостить дорогу к признанию существования бессознательных, но действенных душевных процессов; теоретических выкладок о природе бессознательного автор намеренно избегает. – Примеч. авт.

230

Относительно механизма забывания в собственном смысле позволю себе выдвинуть следующие соображения. Материал, которым располагает память, подвергается, вообще говоря, двоякого рода воздействию – уплотнению и искажению. В искажении видна власть господствующих в душевной жизни склонностей; оно направляется, прежде всего, против таких следов воспоминаний, которые еще сохранили способность вызывать аффекты и с большей устойчивостью сопротивляются уплотнению. Следы же, утратившие значимость, подвергаются уплотнению без сопротивления; однако можно наблюдать, что склонности к искажению, оставшиеся неудовлетворенными в той области, где они хотели обнаружиться, пользуются для воплощения и безразличным материалом. Так как эти процессы уплотнения и искажения тянутся долгое время, на протяжении которого на содержание наших воспоминаний оказывают воздействие последующие события, нам и кажется, что именно время делает воспоминания смутными и неясными. Между тем совсем не исключено, что при забывании вообще нет речи о прямом воздействии времени. Относительно вытесненных следов воспоминаний можно отметить, что на протяжении длиннейшего промежутка времени они не претерпевают никаких изменений. Бессознательное находится вне времени. Наиболее важная и вместе с тем наиболее странная особенность психической фиксации заключается в том, что все впечатления сохраняются в том же виде, в каком они были восприняты, но сохраняются и все те формы, которые они приобрели в последующем развитии; это положение дел нельзя пояснить никакой аналогией из любой другой области. Теоретически любое состояние, в котором когда-либо находился хранящийся в памяти материал, способно поэтому к восстановлению и воспроизведению, пусть даже все те соотношения, в которых его элементы находились первоначально, замещены новыми. – Примеч. авт.

231

Неясные формы (фр.). – Примеч. ред.

232

Г. фон Шуберт – немецкий естествоиспытатель и философ. – Примеч. пер.

233

К. А. Шернер – немецкий философ и психолог; Г. Фолькельт – немецкий психолог и педагог. – Примеч. пер.

234

Л. фон Штрумпель (Штрюмпель) – немецкий философ и педагог. – Примеч. пер.

235

К. Бинц – немецкий врач и историк медицины. – Примеч. пер.

236

Сам таксометр был изобретен в 1891 г., а первые экипажи с этими приборами (конные и моторизованные) начали появляться в европейских городах несколько лет спустя. – Примеч. пер.

237

В данном случае – мелкая разменная монета в землях австрийской короны. – Примеч. пер.

238

И. В. Гете. «Годы учений Вильгельма Мейстера» / Перевод Ф. Тютчева. – Примеч. ред.

239

См. «Психопатология обыденной жизни», гл. VII. – Примеч. ред.

240

«Очками» (ит.). – Примеч. ред.

241

Если переводить стихотворение Гете буквально, его можно трактовать как обращение к высшим силам – и к родителям, которые «манят» и «заводят», причем вторую фразу (Ihr labt den Armen schuldig werden) возможно перевести и так: «Вы загоняете бедняка в долги». – Примеч. ред.

242

Гора в австрийских Альпах. – Примеч. ред.

243

Один из героев Троянской войны, ранил в битве богов Афродиту и Ареса. – Примеч. пер.

244

М. фон Швинд – австрийский художник и график; указанный цикл ныне выставлен в художественной галерее венского дворца Бельведер. – Примеч. пер.

245

Ф. Гальтон – английский исследователь, основатель дифференциальной психологии и психометрики, также основоположник евгеники; здесь автор имеет в виду статью Гальтона «Составные портреты» (1878), где предлагалось объединять на одной фотографии лица разных людей для выявления общих черт. Тем самым предпринималась попытка создать типичные портреты для различных профессий и портреты типичных преступников. – Примеч. пер.

246

Букв. «бегущая дорожка» (фр.): самодвижущаяся лента для посетителей Парижской выставки 1900 г. – Примеч. пер.

247

Изобретение немецкого физика К. Ауэра фон Вельсбаха, тканевый колпачок, пропитанный редкоземельными солями; при сгорании остается остов, испускающий яркий свет. – Примеч. пер.

248

То есть куртизанка; этот образ сделался чрезвычайно популярным в культуре того времени благодаря одноименным роману и пьесе А. Дюма-сына. См. более подробное описание этого сна в «Толковании сновидений». – Примеч. пер.

249

См. работу Ф. Ницше «К генеалогии морали». – Примеч. ред.

250

Ворота с колоннами в дорическом стиле на западной стороне Королевской площади Мюнхена. – Примеч. пер.

251

Следует отметить, что по утверждению видных филологов наиболее древние человеческие языки были склонны выражать противоречащие друг другу понятия одним и тем же словом. Это так называемое «антитетическое значение первых слов». – Примеч. авт. См. работу Фрейда «О противоположном значении первослов» (1910). – Примеч. ред.

252

Согласно этой теории, череп в процессе эволюции формировался из позвонков шейного отдела параллельно развитию головного мозга. – Примеч. пер.

253

Schafkopf – букв. «овечья голова», также «глупый осел» (нем.). – Примеч. ред.

254

Разменная монета, введенная в оборот по итогам денежной реформы 1857 г.: в 1 флорине отныне было 100 крейцеров. – Примеч. пер.

255

Здесь подразумевается тот «демон», или внутренний голос, который советовал Сократу, какую линию поведения выбирать. – Примеч. пер.

256

Австрийский писатель, поэт и драматург. – Примеч. пер.

257

Немецкий анатом и физиолог. – Примеч. пер.

258

См. мою работу «Очерки по теории сексуальности». – Примеч. авт.

259

Третий член сравнения (лат.). – Примеч. ред.

260

Также см. об этом символизме сочинения древних авторов – например, Артемидора – и мою собственную работу «Толкование сновидений» (гл. VI), наряду с мифологическими исследованиями психоаналитической школы и отдельными трудами В. Штекеля. – Примеч. авт.

261

Итальянский врач, психолог и психиатр, один из основоположников нейропсихиатрии. – Примеч. пер.

Content

Зигмунд Фрейд
Психопатология обыденной жизни. О сновидении

Психопатология обыденной жизни Забывания, оговорки, нелепые действия, суеверия и ошибки

Глава I Забывание имен собственных

Глава II Забывание иностранных слов

Глава III Забывание имен и словосочетаний

Глава IV Воспоминания детства и прикрывающие воспоминания

Глава V Обмолвки

Глава VI Очитки и описки

Глава VII Забывание впечатлений и намерений

Глава VIII Действия, совершаемые по ошибке

Глава IX Симптоматические и случайные действия

Глава X Ошибки

Глава XI Комбинированные оплошности

Глава XII Детерминизм

О сновидении

Примечания