Джоан Хэ

Сыграй на цитре

Посвящается Хезер, моей孔明[1]

Joan He

STRIKE THE ZITHER

Copyright © 2022 by Joan He

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC. All rights reserved.

© Самойлова А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Ключевые фигуры

Север / Столица Империи Синь / Царство Чудес

Императрица: Синь Бао[2]

Премьер-министр: Миазма

Стратег: Ворон

Советник: Слива

Именитые генералы: Гадюка, Коготь, Леопард

Южные земли / Царство Эрудиции

Леди: Цикада

Стратег: Ноябрь

Западные земли

Губернатор: Синь Гун*

Советник: Сыкоу Хай

Именитые генералы: Сыкоу Дунь, Астра, Папоротник

Безземелье

Леди: Синь Жэнь*

Названые сестры: Облако, Лотос

Стратег: Зефир

Именитые генералы: Турмалин

Прошу обратить внимание, что это вымышленное произведение. Династия Синь не существовала в истории, и действие этого романа не разворачивается в Китае; а описанные общественное устройство и демографическая ситуация не соответствуют действительности. «Сыграй на цитре» не должно использоваться в качестве учебного справочника. Китайская философия и духовность, метафизика ци, мифология богов, техника игры на гуцине – вот лишь некоторые из областей, в которых были допущены художественные вольности.

Куплет первый

К северу, миазмы

опустились на столицу и окутали ее,

захватив юную императрицу в свой плен.

К югу, цикада

пела песню отмщения,

пока народ оплакивал свою покойную королеву.

Между землями, леди,

не имея ничего,

стремилась изменить свою судьбу.

А высоко за облаками,

в небесном царстве, не хватало одного бога.

1. Нечто из ничего

Некоторые утверждают, что небеса диктуют взлет и падение империй.

Очевидно, что эти невежды никогда не встречали меня.

Мои навыки стратега подарили мне множество прозвищ, начиная с Тени Дракона и заканчивая Тактиком Тислгейта. Но мой личный фаворит – это Восходящий Зефир. «Зефир» тоже сойдет, если вам так угодно.

– Павлин!

Только если ты не Лотос. В этом случае я прошу слишком много.

Я изо всех сил стараюсь усмирить свою кобылу; лошади не ценят гениев.

Как и Лотос.

– Эй, Павлин! – зовет она, перекрикивая скрипучие фургоны, плачущих младенцев и щелканье кнутов. Она подгоняет своего жеребца вдоль противоположной стороны, вверх, пока мы мало-мальски не оказываемся лицом к лицу, и между нами проносятся головы людей и быков. – Они догоняют!

Что же, меня это совсем не удивило. Миазма, номинальная председательница Совета Министров Империи Синь, а в сущности – действующая императрица, неизбежно настигнет наших солдат и сельских жителей, которые сейчас – благодаря Лотос – осознают, что вот-вот погибнут. Ребенок заливается слезами, тетушка спотыкается, молодая пара подстегивает своего мула, чтобы тот поспешил. Безрезультатно. Отвесную лесную тропу размыло вчерашним ливнем, и ее истоптали в месиво сотни эвакуированных нами.

А впереди еще тысячи.

– Сделай что-нибудь! – кричит мне Лотос. – Пошевели мозгами! – Ее волосы разметались, как лошадиная грива, вокруг лица, и она размахивает своей секирой так, словно ей не терпится пустить ее в ход.

Это нам не поможет. Мы боремся не только с Миазмой. Наша собственная численность утягивает нас на дно. Мы должны эвакуировать всех, грозно дала указание Жэнь[3], когда я предположила, что нам пора спасаться из этого города. Миазма учинит кровавую резню над простыми жителями только за то, что они укрывали нас.

У Миазмы все еще есть этот шанс при таких-то темпах, но с милосердием нашей главнокомандующей Синь Жэнь не поспоришь. Большинство стратегов его бы не потянули.

Но я могу.

– Придумай план! – ревет Лотос.

Благодарю за доверие, Лотос. У меня уже три в запасе, представляешь? Первый (бросить мирное население) можно даже не брать в расчет, но еще есть второй – (срубить деревья и молиться о дожде) и третий – (отправить к мосту у подножия горы заслуживающего доверия генерала для сдерживания натиска Миазмы).

Второй план приведен в действие, если судить по влажности. Я отправила генерала Турмалин и ее войска на вырубку деревьев позади нас. Стволы смоет грядущим штормом, и образовавшаяся в результате запруда должна задержать кавалерию Миазмы на пару часов.

Что же касается отправки к мосту заслуживающего доверия генерала…

Я перевожу пристальный взгляд с Лотос на Облако, другую названую сестру Жэнь. Она помогает эвакуированным подниматься дальше по топкому подъему, ее ультрамариновый плащ выделяется ярким пятном на фоне приглушенной зелени елей.

В стрессовой ситуации Облако соображает лучше, чем Лотос. Жаль, потому что я не знаю, смогу ли в нужный момент обуздать ее. В прошлом месяце она освободила Миазму из одного из моих капканов, потому что Премудрый Мастер Шэнциус запрещает убивать с помощью заманивания в западню. Все это очень мило, Облако, но был ли Премудрый Мастер Шэнциус когда-нибудь в бегах от империи? Я так не думаю.

– Ты. – Я указываю своим веером на Лотос. – Поезжай к мосту с сотней своих лучших людей и Извлеки Нечто из Ничего.

Лотос бросает на меня непонимающий взгляд.

– Просто… сделай вид, что у нас больше сил за рекой, чем на самом деле. Поднимите пыль. Пошумите. Запугайте их.

Это не должно вызвать больших сложностей для Лотос, чье прозвище подходит ей только в том случае, если представить корень, а не цветок. Ее боевой клич может спугнуть птиц с деревьев в радиусе ли[4]. Она выковала свою собственную секиру и носит шкуру убитого ею тигра вместо юбки. Она – именно такой воин, какими и бывают воины, полная противоположность всему тому, за что ратую я. По крайней мере, Облако знает классическую поэзию.

Но у Лотос есть то, чего нет у Облако: способность выполнять приказы.

– Запугать, – повторяет она себе под нос. – Поняла. – Затем она скачет галопом вниз по склону горы на своем ужасающем жеребце и называет себя по имени в той своеобразной манере, как это делают некоторые воины перед тем, как отправиться в бой. – Лотос не подведет!

Гром заглушает грохот ее отъезда. В небе клубятся облака, а вокруг меня на ветру, в котором больше зловония, чем воздуха, кружатся листья.

В моей груди нарастает давление; я дышу сквозь него и сосредотачиваюсь на той точке, где мои волосы собраны в высокий хвост. Мой веер все еще у меня в руке.

Это не первый раз, когда я делаю невозможное ради Жэнь.

И я сделаю. Миазма осторожна; надвигающиеся дожди в сочетании с запугиванием Лотос заставят ее дважды подумать, прежде чем преследовать нас в гору. Я смогу ее задержать.

Но в то же время мне нужно будет сделать так, чтобы мы ускорились.

Я резко дергаю поводья; моя кобыла упирается. Непокорность!

– Получишь репу и инжир! – шиплю я.

Дергая все сильнее, я вынуждаю ее пойти рысью вниз по склону.

– Оставьте вьючных животных! – рявкаю я на поток медленно идущих людей. – Покиньте повозки! Это приказ военного стратега Синь Жэнь!

Они делают, что им велено, при этом не переставая хмуриться. Они любят Жэнь за ее благородство, Облако – за справедливость, а Лотос – за силу духа. Моя задача не в том, чтобы быть милой, а в том, чтобы вывести каждого жителя отсюда, с горы, в город, где нас уже должна ждать Жэнь с первой волной эвакуированных, другой половиной наших войск и – надеюсь – с судном для переправы на юг, чтобы я смогла обеспечить нас столь необходимыми союзниками.

– Живее! – рявкаю я. – Люди тащатся чуть быстрее. Я приказываю, чтобы кто-нибудь помог мужчине со сломанной ногой, но тут появляется беременная женщина, которая, кажется, вот-вот родит, босые дети, малыши без родителей. Влажный воздух сгущается, превращаясь в густой туман, и давление в моей груди поднимается к горлу. Предвестник приступа удушья, если так вообще бывает.

Даже не смей, думаю я, обращаясь к своему телу, пока еду дальше в строю, крича до хрипоты. Я проезжаю мимо вопящей девушки, зовущей свою сестру.

Через десять человек я встречаю девушку помоложе в похожей жилетке, которая тоже горланит в поисках сестры.

– Следуй за мной, – говорю я, тяжело дыша. Краем глаза я еще успеваю заметить воссоединение сестер, но тут молния обнажает лес. Животные хором взвизгивают – и моя лошадь в их числе.

– Репа…

Гремит гром, и моя лошадь встает на дыбы, а поводья …

Они выскальзывают у меня из пальцев.

* * *

Мы уже встречались со смертью. В этом отношении я ничем не отличаюсь от сотен, если не тысяч сирот. Наши родители умерли от голода, или от чумы, или из-за какого-нибудь разбушевавшегося военачальника, восставшего с войском из-за угасающей мощи империи. Возможно, тогда смерть и пощадила меня, но я-то знаю, что она там, затаившаяся тень. У некоторых хватает физических сил, чтобы убежать от нее. У меня иначе. Мой разум – вот мой свет и свеча. Пусть тень убегает от меня, а никак не наоборот.

Так что мне не страшно, когда я погружаюсь в грезы про рай. Все это так знакомо. Белая плетеная беседка. Вложенные известняковые террасы. Небо в цвету магнолии. Музыка ветра, пение птиц и всегда, всегда эта мелодия.

Мелодия цитры.

Я лечу за знакомой музыкой над озерами из розовых облаков. Но розовый цвет исчезает, и грезы превращаются в кошмар воспоминаний.

Звон сошедшихся клинков. По улице несутся громоподобные скакуны. Наконечник копья пронзает туловище, плещет багряным… Я хватаю тебя за руку, и мы бежим. Не знаю, друзья нам эти воины или враги, откололся ли сейчас какой-то полководец от империи и провозгласил себя царем или это силы империи, пришедшие, чтобы освободить нас, а может быть, убить. Мы просто сироты. Даже не люди для этих воинов. Все, что мы можем сделать, это пытаться спастись от них бегством. Бежать. Твоя рука выскальзывает из моей; я выкрикиваю твое имя.

Ку!

Меня сносит поток бегущих на меня людей. Я не могу тебя найти. Наконец пыль оседает. Воины уходят.

Ты тоже бросила меня.

Я резко выпрямляюсь, задыхаясь.

– Спокойно. – Руки, сомкнувшиеся на моих предплечьях. Лицо: брови, похожие на ястребиный клюв, шрам на переносице. Это Турмалин, третий генерал Синь Жэнь – единственный генерал Жэнь с подходящим прозвищем, учитывая, что нрав Турмалин крепок, как драгоценный камень. Мы относимся друг к другу терпимо, насколько это вообще возможно для воинов и стратегов. Но прямо сейчас Турмалин – не тот человек, которого я хочу видеть.

Она не сестра из моего видения.

– Спокойно, Зефир, – говорит она, когда я вырываюсь из ее хватки.

Выдох за выдохом я высвобождаю свое разочарование. Турмалин, в свою очередь, отпускает меня. Она протягивает мне бурдюк с водой. Я сжимаю его в нерешительности. Вода смоет ее имя с моего языка, имя, которое я не произносила уже шесть лет.

Ку.

Но видение – это всего лишь кошмар, и когда Турмалин говорит: «Пей», я пью.

Турмалин принимает более удобное положение. Ее серебряную кольчугу облепила засохшая грязь.

– Ты, Зефир, благословлена богами, – говорит она, и я кашляю, набрав полный рот воды. – Либо так, либо ты сделала что-то хорошее в прошлой жизни.

Реинкарнация и боги – постоянно фигурируют в крестьянских мифах.

– Я добралась до тебя за несколько секунд до того, как это сделали колеса фургона, – продолжает Турмалин. Я могла бы обойтись и без мысленного представления этой картины, но лучше уж пусть Турмалин найдет меня на земле, а не Лотос или Облако. Эти двое раскудахтались бы об этом на весь белый свет, не забыв даже своих матушек. Что же касается всех…

Мой взгляд устремляется к тому, что меня окружает. Мы в палатке. Сейчас ночь. Снаружи жарится что-то с душком. Все это хорошие признаки того, что нас не уничтожила Миазма.

И все же мне нужно это услышать, чтобы убедиться наверняка.

– Мы добрались до Хэваня?

Турмалин кивает.

– Ровно десять ли, гора и река отделяют нас от войска Миазмы. Дождь пошел именно тогда, когда ты и предсказывала. Им потребуется по меньшей мере день, чтобы расчистить путь, и четыре, чтобы пройти в обход.

– А Лотос?

– Об этом будет гудеть вся империя. Представь только – множество барабанов и рева! Генералы Миазмы бежали так быстро, что можно было подумать, у нас скрытая сила в десять тысяч человек.

Я с трудом проглатываю еще немного воды. Хорошо. Миазма – параноичка. Она услышит звуки боя, увидит труднопроходимую местность и подумает о западне. Которая нам не по силам, но пока Миазма верит в иллюзию, созданную Лотос, мы выигрываем себе столько времени, сколько ей потребуется, чтобы собрать подкрепление – день, по моим подсчетам.

Потом я вспоминаю прихрамывающего мужчину, стенающую женщину, плачущих сестер. Если они живы…

– Они живы, – подтверждает Турмалин, – и обязаны этим принципам одного человека.

– А Жэнь?

– Насколько мне известно, она встречалась с губернатором Хэваня, – говорит Турмалин.

Она поддерживает меня, когда я встаю. Упираясь руками в поясницу, я взираю на скудную кучку пожитков, которые пережили путешествие со мной. Мои белые одежды запачканы грязью без надежды на восстановление, и я морщу нос, глядя на сменный комплект. Бежевый. Мерзость.

Тишину нарушает Турмалин.

– Ты не должна вот так уезжать одна.

– Я прекрасно умею ездить верхом. Это из-за лошади. Твой трюк с репой и инжиром не сработал. Или это было глупостью с моей стороны – последовать совету воина.

Турмалин моргает, всего один раз и медленно.

– Я не обнаружила у тебя ни репы, ни инжира.

– Я обещала их в качестве награды. – Очевидно, лошадь их не заслужила.

Еще одно затянувшееся моргание.

– Я оставлю тебя переодеться, – наконец говорит Турмалин.

Она выходит из палатки. Оставшись одна, я со стоном надеваю бежевую одежду. Застегиваю широкий ремень, наклоняюсь – рука нависает над замотанным свертком, являющимся моей цитрой, – и беру свой веер. Я тщательно встряхиваю журавлиные перья и разглаживаю изгибы, медленно проводя пальцами по единственному перышку зимородка. Подарок от моего последнего наставника, который прожил дольше остальных. Одна звезда не может осветить галактику, сказал он, пришивая перо.

Я не звезда, – возразила я. – Я – сама вселенная.

Но даже на вселенную могут воздействовать невидимые силы. На следующую ночь метеорит упал на моего наставника и сровнял его хижину с землей.

Теперь я могу предсказывать падение метеоритов. Отслеживать пути всех звезд, прогнозировать погодные явления в девяти случаях из десяти. Окружающая среда, во всей своей красе, – наш единственный союзник. Ее использование в наших интересах даровало мне прозвище Способная изменить Судьбу. Но работа, которую я делаю, – это не магия. Это запоминание, изучение и применение на практике. Она сокращает количество факторов, которые я не могу контролировать, и уменьшает упование на чудо.

Сегодняшний день, без сомнения, был чудом. Мне больно это признавать, но если в следующий раз метеорит не убьет Миазму, даже я не смогу спасти нас, если мы продолжим передвигаться с таким количеством крестьян.

Пришло время мне поговорить с Жэнь.

Я засовываю бамбуковую рукоятку веера между широким поясом и своей талией, собираю волосы в хвост и выхожу из палатки в ночь.

Вдоль дороги, ведущей к городской площади Хэваня, на поперечных шестах стоят жаровни. Тут жарят молочных поросят. Под шатром сохнут белье и стеганые одеяла, а горожане и наши солдаты поднимают тосты за Жэнь. Наша слава всегда шла на шаг впереди войска. Города приветствуют нас. Губернаторы, которые презирают Миазму, предоставляют нам убежище. Простолюдины практически выстраиваются в очередь, чтобы следовать за нами через реки и горы.

На этом надо остановиться.

За столом под шатром я замечаю Жэнь, сидящую с губернатором Хэваня и жителями города. В своем потертом сером одеянии, залатанном широком поясе и со скромным пучком волос на макушке, она почти неотличима от оборванцев вокруг. Почти. В ее голосе слышна сила. И грусть, которая, как мне иногда кажется, не сочетается с ее легкой улыбкой. Теперь она ухмыляется чему-то, что говорит ей солдат.

Я направляюсь к ней.

– Эй, Павлин!

Боже, пощади меня. Только не снова.

– Павлин!

Игнорируй ее. Но потом я слышу голос моего третьего наставника, учителя по шахматам. Ты не можешь управлять людьми словно шахматными фигурами. Ты должна внушать доверие.

Значит, внушать доверие.

– Зачем ты зовешь ее сюда? – Облако спрашивает Лотос, когда я поворачиваюсь лицом к их столу. Ее синий плащ ниспадает на широкие, закованные в броню плечи; а волосы, заплетенные в толстую косу, – на спину. – Разве тебе не надоело, что тебе весь день приказывают?

– Я хочу увидеть ее вблизи! – объясняет Лотос, и ее лицо озаряется, когда я подхожу поближе. – Ты и правда сменила цвет.

Павлин или хамелеон, Лотос. Определись уже.

– Хм, – произносит Облако, оглядывая меня. – Что с твоим белоснежным одеянием? Дай-ка угадаю: ты, божество, устала от навозных пятен.

Солдаты вокруг нее гогочут. Я фыркаю. Они бы и не поняли, почему я ношу его. Белый – цвет мудрецов, чистоты и мудрости, и…

– Ходят слухи, что ты сегодня свалилась, – не унимается Облако. – Жэнь попросила меня поискать плотника в этом городе. Очень жаль, что нет никого искусного, кто мог бы починить твою карету.

Колесницу. Хитроумное изобретение, на котором я ездила до того, как оно первым пало жертвой грязи. Я поднимаю взгляд на Облако, и она смотрит в ответ, выпрямив спину. Вне всякого сомнения, я ей не нравлюсь, потому что пользуюсь благосклонностью Жэнь, несмотря на то что я не являюсь ни одной из двух ее названых сестер. Бедная. Меня мало интересует дружба с Лотосом или Облако, девятнадцатилетней и двадцати- с чем-то летней воинами, которые ведут себя так, как будто им десять. Я начинаю уходить – и вскрикиваю, когда Лотос хватает меня за руку.

– Постой! Тост за павлина! – Вино проливается из чаши, которую она поднимает. – Она сегодня всех спасла!

Я вырываюсь.

– Продолжайте без меня.

Выражение лица Лотос меняется.

– Ой, да не вешай нос, – говорит Облако. Ее гордый голос перекрывает общий гомон, когда я намечаю путь отступления. – Ты же знаешь, что говорят о стратегах.

Уходи.

– Да они пить не умеют.

Уходи.

– Один глоток, и их уже выворачивает…

Я отступаю назад, выхватываю чашу у Лотос и опрокидываю ее. Лотос хлопает ладонью по столу.

– Давай еще!

Внезапно со всех сторон меня обступают воины, все толпятся, чтобы наполнить чаши. Они передаются снизу вверх. Лотос наливает из кувшина.

– Кто здесь считает, что Черепушка – бог? – Черепушка, должно быть, придуманное Лотос прозвище для Миазмы. Руки поднимаются, и Лотос ревет: – Трусы! Жэнь – бог!

– Прекрати болтать, – говорит Облако. – Жэнь не желает, чтобы ты трепалась об этом. – Затем она ударяет себя кулаком в грудь и заявляет на весь стол: – Я – бог!

– Нет, я бог!

– Я бог!

– Я бог!

Крестьяне вы все, думаю я, когда все больше вина расплескивается на меня, а не в рот. Кто-то рыгает. Лотос выпускает газы. Я высвобождаюсь в ту же секунду, как вижу проход, протискиваясь из давки.

Я едва успеваю добежать до куста, как меня тошнит.

Это было три, Облако. Я смотрю, нахмурив брови, на беспорядок, который я учинила в кустах – а если быть точной, в тисовом кусте. Чешуйчатая коричневая кора. Хвоя, закручивающаяся спиралью вокруг стебля. Круглые и красные ягоды. Токсичные для людей, которые, я надеюсь, достаточно умны, чтобы не кормиться с диких кустов, и лошадей, которые наверняка умны достаточно. Я должна предупредить кавалерию…

Меня снова рвет.

– Ай-я, мои названые сестры достали тебя, не так ли?

Жэнь.

Я вытираю рот и спешу, поворачиваясь к ней и низко кланяясь в пояс.

– Вольно, вольно. – Жэнь ждет, пока я выпрямлюсь. – Я поговорю с ними.

Чтобы они стали еще более строптивыми?

– Это не было…

– Кто на этот раз назвал себя богом?

– Облако. – Хм. – Да все они, в конечном счете.

– Да простят небеса их крамольничество, – говорит Жэнь, но она улыбается. – Может быть, сбежим на какое-то время от них? Проведем разведку в городе? – Она поворачивается, затем снова смотрит на меня, беспокойство смягчает ее улыбку. – Если ты не против.

Как будто я позволила бы каким-то воинам взять надо мной верх.

Я снова вытираю рот и сопровождаю Жэнь через наш временный лагерь. Она отмечается в войсках, помогает солдату починить пару ботинок, спрашивает беременную женщину, когда у нее роды. Я стою в стороне – это не совсем та «разведка», которую я себе представляла, – и, наконец, путь приводит нас к западной сторожевой башне Хэваня. Жэнь первой поднимается по бамбуковой лестнице. Я забираюсь за ней, легкие горят. Мы поднимаемся на вершину и смотрим на город. Ночь ясная, небо усыпано звездами.

– Скажи мне, Цилинь. – Лишь Жэнь по-прежнему называет меня моим настоящим именем. Слишком поздно говорить ей, что я терпеть его не могу. – По шкале от одного до десяти насколько ты близка к тому, чтобы уйти с поста?

Я снова спешу поклониться.

– Если я сделала что-то, что разочаровало…

– Ты спасла нас сегодня, – твердо перебивает Жэнь. – Но вряд ли это то, на что ты подписывалась.

Она не может знать. Обо всех моментах, когда я стирала свои одежды, пытаясь очистить их от копоти и всякой мерзости, или ночах, когда лежала без сна и не могла заснуть, чувствуя себя скорее пастухом крестьян, чем стратегом.

Но в конце концов все это – несущественные неудобства. Даже крестьяне. Наша самая острая проблема – отсутствие возможности проехать на лодке на юг. Поднять его…

– Я не подведу тебя, – выпаливаю я.

– Я знаю, – говорит Жэнь. – Я просто беспокоюсь, что сама подведу тебя. И, может быть… – Она смотрит на небо. – Я подведу ее.

В ночи сотни звезд, но я точно знаю, на какую из них она смотрит. Это маленькая и мутная звезда нашей Императрицы Синь Бао.

Жэнь смотрит на нее так, как будто она – солнце.

Насколько мне известно, Жэнь встречалась с нашим несовершеннолетним монархом всего однажды, что на один больше, чем у большинства. Императрицы с древности жили уединенно во дворце, их власть зависела не от того, какие они сами по себе, а от древней традиции, которую они представляли, и от их дворов. Двор Синь Бао принадлежал к длинной династии регентов.

Миазма – последняя из них.

Когда Синь Бао попросила Жэнь вызволить ее из когтей Миазмы, Жэнь восприняла это как детский крик о помощи. Она оставила свой пост в императорской армии, подняла оружие против своих старых сослуживцев. С тех пор Миазма одержима идеей уничтожить Жэнь по той же причине, по которой за ней следует так много крестьян: из всех военачальников, бросивших вызов империи за последнее десятилетие, у Жэнь самая законная причина. Самая законная претензия, если однажды она возжелает трона. Как члены рода Синь, она и Синь Бао имеют общую кровь. И хотя Миазма утверждает, что это она ниспослана небесами, я знаю, что некоторые думают так же про Жэнь. Потому что рядом со звездой императрицы Синь Бао есть еще одна звезда. Она появилась в небе восемь лет назад. Миазма может внушать что угодно имперским космологам, но даже она не может опровергнуть слухи. А в народе говорят, что новые звезды символизируют богов.

Эта звезда-бродяга может принадлежать кому угодно.

Я знаю звезды, но я не верю в богов. А даже если бы и верила, то не думаю, что они хоть сколько-нибудь заботятся о нас. Пока мы смотрим на небо, рука Жэнь тянется к кулону на ее шее, на котором выгравирована фамилия Синь. Интересно, что более тягостно: связать свою судьбу с высшей силой или со своей семьей?

Мне повезло, что у меня нет ни того, ни другого.

В конце концов Жэнь стряхивает с себя эти чары.

– Поспи немного, Цилинь. – Ее рука тянется к моей спине, но затем вместо этого ложится мне на голову. По какой-то причине мои синяки все еще болят. – Мы отправляемся завтра рано утром. Мы оставим простых жителей здесь…

На сердце становится легче.

– …и обеспечим защиту города частью наших сил.

Никаких потерь, говорю я себе. Слова «наши силы» мало что значат, когда постоянно находишься в отступлении.

– Леди… – зову я, прежде чем она спускается с башни. – А как же моя идея с лодкой для переправы на юг?

Жэнь морщится.

– Мне очень жаль, Цилинь. Каждая река в радиусе ста ли отсюда контролируется империей.

– Я найду способ. – Я всегда его нахожу.

Я наблюдаю за Жэнь сверху, как она идет, люди кланяются на ее пути. Я закрываю глаза, внезапно чувствуя усталость. Но я не потеряла самое главное: свое предназначение в этом мире.

Я стратег. Единственный у Жэнь. Три раза она приходила в мою хижину Тислгейта, умоляя меня служить ей. Я слышала о таких военачальниках, как она. Брось им кость мудрости, и они уже в пути. Поэтому я рассказала ей о цели Восходящего Зефира: Союз с Югом. Создать цитадель на Западе. Выступите на Север слишком рано, и вы будете раздавлены. Но сначала заявите права на Юг и Запад, и империя будет не хуже, чем эта.

Жэнь выдержала. Империя принадлежит императрице Синь Бао. Я всего лишь ее защитница.

И хотя председательница Совета Министров Миазма также называла себя защитницей, что-то в словах Жэнь отозвалось во мне. В тот день они подтолкнули меня уйти с ней. Тогда я не знала, почему. Теперь, после года службы у нее, я это знаю. К черту регалии и слухи о ее божественности – это была искренность. Ее харизма. Черты характера, которые я лично никогда не ценила, но если Жэнь смогла заставить меня покинуть мою хижину, то какую власть она может иметь над людьми? Я видела тысячи сторонников Синь, которые объединились бы вокруг ее идей. Я видела свое будущее. Помогу Жэнь восстановить власть Синь Бао и стану величайшим стратегом страны. Я сотру ту девушку, которой я была, девушку, которую я вижу, когда отключаюсь.

Одинокую фигуру в грязных бежевых одеждах на обочине дороги.

Свою сестру, потерянную в потоке спасающихся бегством людей.

Кровь и пыль. Это все, что оставили после себя воины. Их боевые кличи, такие смутные. Запах огня все ближе…

Огонь.

Мои глаза распахиваются.

Дым. Он струится с верхушки горы, словно серое перо в ночи. Алая паутина через лес, который мы только что расчистили, кровоточит от дерева к дереву. Нет ни барабанного боя, ни призыва к войне, ни смога горящего дерева – слишком сырого, чтобы разгореться естественным путем, – все это говорит мне о том единственном, что мне нужно знать:

Миазма близко.

2. Кинжал за улыбкой

Миазма близко.

Это не могло произойти. У нас должно было быть несколько часов, прежде чем она вернется с подкреплением на рассвете. Теперь у меня есть самое большее несколько минут, прежде чем городская стража поднимет тревогу и всех охватит тупое безумие.

Я, ковыляя, спускаюсь по ступенькам сторожевой башни и бегу к шатру, где храпит Лотос, растянувшись на скамье, с пустым винным кувшином в руке. Я толкаю ее ногой; она закрывает лицо рукой. Я отбрасываю руку в сторону, и она вскакивает на ноги, размахивая своей секирой.

Я подхожу сразу, как только опасность быть выпотрошенной минует.

– Что ты сделала?

– Что… сделала? – бормочет Лотос, потирая лицо.

– На мосту. – Я сжимаю веер, пока не белеют костяшки; это все, что я могу сделать, чтобы не закричать. – Выкладывай все. И не скупись на подробности.

– Я отпугнула Черепушку и обрушила мост, как ты и приказала.

– Ты что?

– Я отпугнула их и обрушила мост…

– Ты. Тронула. Мост.

Лотос кивает.

Нет. Нет, нет, нет. Вся суть Извлечения Нечто из Ничего состоит в том, чтобы создать иллюзию силы, и Лотос разрушила эту иллюзию, когда обрушила мост. Леди с десятью тысячами воинов никогда бы так не поступила. Леди с десятью тысячами воинов оставила бы мост в покое, чтобы заманить врага в западню.

Как коварный стервятник, кем она и является, Миазма, должно быть, сделала круг назад, увидела разрушенный мост и раскусила наш блеф. Мы могли бы выиграть несколько дней, показавшись достаточно устрашающими, чтобы им потребовалось подкрепление. Вместо этого мы выиграли столько часов, сколько нужно лучшим инженерам империи, чтобы построить временный переход.

– Разве я не должна была это делать? – спрашивает Лотос, но мои мысли уже там, рядом с горящими деревьями. Еще один умный ход. Огонь выкуривает любые замаскированные войска, расчищает путь от поваленных деревьев и оповещает о намерениях Миазмы. Она хочет, чтобы мы запаниковали и убежали. От Хэваня ведет сплошной склон. Мы станем легкой мишенью для вражеских лучников. Как олени на королевской охоте, мы не сможем убежать. Не можем бороться. Мы в невыгодном положении – и умрем, если будем притворяться, что это не так.

Пока я расхаживаю взад-вперед, Лотос поднимает голову и нюхает воздух.

– Это… огонь?

– Браво! Угадала с первого взгляда. И кто, по-твоему, это устроил?

– Кто?

– Попробуй угадать.

Лотос двигает челюстью. Ну не должно же это быть так сложно – во всей империи есть только один человек, который так сильно хочет заполучить наши головы, что готов поджечь лес, – и медленно ее глаза становятся круглыми, как тарелки.

Она вприпрыжку бежит к конюшням.

Блестяще. Как раз то, что мне было нужно.

– Лотос! Постой! – Я, спотыкаясь, бегу за ней. – Остановись прямо там! Я приказываю тебе!

Я подбегаю к конюшне как раз в тот момент, когда она выскакивает оттуда, уже оседлав лошадь. Ее жеребец встает на дыбы, и я пячусь назад.

– Отведи Жэнь в безопасное место! – кричит она, как будто стратег она. Затем она скачет галопом с боевым кличем. Ее подчиненные вываливаются из своих палаток и вскакивают на своих лошадей. Я снова на волосок от смерти от копыт лошади.

– Лотос! – Крысиная печенка. Какой бы тщетной ни казалась эта затея, я бросаюсь в погоню. Когда я пробегаю мимо зернохранилищ, гвардейцы сторожевых башен приходят в себя. Вверх и вниз от тщательно утрамбованных земляных стен звенят бронзовые колокола, и войска Жэнь высыпают наружу, хватая копья и изорванные знамена Жэнь. Эвакуированные и жители Хэваня следуют за ними несколько сонных минут спустя, хватая плуги и молотки для отбивки мяса.

Я протискиваюсь мимо всех них. Гражданские или солдаты, все они – крестьяне, отчаянно идущие навстречу неминуемой смерти.

Лотос не является исключением. Я добираюсь до городских ворот слишком поздно; я не создана для состязаний с воинами. Согнувшись пополам и тяжело дыша, я гневно гляжу на массивные отпечатки копыт ее жеребца, в то время как ее воины проносятся справа и слева от меня. Затем я выпрямляюсь. Туго затягиваю конский хвост на голове.

Я все еще контролирую ситуацию. У меня все еще в запасе свои военные уловки.

Когда я нахожу Жэнь у конюшни, она уже в седле, двойные сабли – заслуженно названные Достоинство и Порядочность – приторочены к ее спине. Мое лицо выражает осуждение, и Жэнь застывает.

– Ей нужна я, – говорит она, как будто это приемлемая причина, чтобы выехать к внушительной пятитысячной армии Миазмы.

– Так что ты решила просто сдаться.

– Лотос где-то там.

– Без твоего приказа. – И вопреки моему.

– Цилинь…

– Позволь мне. – Я сжимаю одну руку в кулак, накрываю его другой рукой и склоняюсь, подставив их обе под подбородок в знак почтения. – Позволь мне выехать за ними с двадцатью солдатами.

– Для чего? – Облако подъезжает к Жэнь трусцой на своей грузной кобыле и окатывает меня ледяным взглядом. – Чтобы умереть?

Может, это план Лотос, но не мой.

– Чтобы остановить Миазму, – учтиво произношу я. Не можем же мы всегда быть настолько плохи.

– С двадцатью солдатами. – Облако заостряет внимание на моих узловатых запястьях. Я знаю, о чем она думает. Я уже сталкивалась с несчетным количеством таких, как она: более сильными детьми в приюте. Солдатами в городах. Она думает, что мои стратегии предназначены для слабаков и трусов, которые не могут встретиться лицом к лицу со своими врагами. Что мой выезд с двадцатью солдатами – это уловка или блеф, не говоря уже о том, что Лотос и вовсе выступила с половиной этого числа. Поражение немыслимо для воина. Они умирают прежде, чем увидят, как оно наступает.

Я боролась со смертью всю свою жизнь.

– Если я потерплю неудачу, я приму военное наказание за ложь моей леди.

– Если ты потерпишь неудачу, твоя голова будет красоваться на пике державы рядом с нашими. – Облако подается вперед, нависая надо мной со своей лошади. – Просто, что ты собираешься сделать? Прикончишь ее своими сладкими речами?

– Облако, – говорит Жэнь, и в ее голосе звучит предупреждение.

Честно? Да, Облако, и у этой стратагемы есть название: Скрывать За Улыбкой Кинжал. Но зачем просвещать воина?

– Что бы я ни планировала, это наш единственный вариант. – А затем продолжаю, прежде чем успеваю сдержаться: – Я бы взяла тебя с собой, Облако, но я просто больше не могу рисковать тем, что Миазма ускользнет во второй раз.

– Ты…

– Достаточно. – Жэнь протягивает руку; Облако неохотно снимает свою руку с древка своей глефы[5] с серповидным лезвием. Мне же Жэнь говорит: – Двадцать солдат. Против Миазмы.

– Да.

Мгновение тишины.

– Я верю в тебя, Цилинь.

Тогда уважь меня.

– Ты можешь взять свою двадцатку.

– Благодарю. – Я снова кланяюсь. Когда я поднимаю взгляд на Жэнь, ее глаза наполняются тревогой. За Лотос. Но когда я клянусь вернуть ее названую сестру невредимой, Жэнь хмурит брови, и мне приходит в голову неловкая мысль о том, что, может быть, только может быть, Жэнь беспокоится за меня.

Ну а почему бы ей не беспокоиться за меня? Я единственный стратег этого лагеря. Жэнь не может позволить себе потерять меня. Но ей не стоит нервничать. Я еще не подводила нас и сейчас начинать не планирую.

Я быстро собираю свою двадцатку. Они не самые сильные и умные. Они бледнеют, когда я говорю им о нашей цели. Но они не мешкают, и через несколько минут мы готовы ехать.

Я ищу Турмалин, прежде чем мы уедем.

– У шатра, – говорю я чуть слышно, – ты найдешь тисовые кусты. При первой же возможности скорми листья лошадям. Убедись, что тебя никто не поймает и что вина ляжет на меня.

Турмалин отвечает не сразу. Возможно, она тоже знает, что листья тиса могут сделать со взрослой лошадью. Если так, то она делает вид, что не раскрыла мой саботаж. Ее взгляд направляется к жеребцу рядом со мной.

– Куда ты направляешься?

Сначала? К Миазме. Потом? Туда, куда меня поведет Миазма. Но в конечном счете?

– На юг. – Я говорю это с уверенностью. Я молюсь, чтобы она не спросила меня, каким образом. Это мне еще предстоит выяснить.

– Когда ты вернешься?

– Я не знаю. – Слишком честно. Все дело в вине – должно быть, в вине, думаю я, хватая Турмалин за руку. – Что бы ни случилось, я на твоей стороне. Ты понимаешь?

Турмалин смотрит на мою руку так, словно она неожиданно выросла из ее щитка для запястья. Моя хватка усиливается.

– Ты понимаешь?

– Я понимаю.

– Когда придет время, я вернусь. А до тех пор забудь, что у нас вообще был этот разговор. Если Жэнь начнет допытываться, ничего не говори. Держите ее здесь. Она в безопасности в Хэване. – То есть будет, как только я отвлеку Миазму.

– Я понимаю, – повторяет Турмалин. – Но есть еще кое-что.

Она уходит – и возвращается со своей лошадью, белой кобылой без единого пятнышка. Она протягивает поводья.

– Жемчужина ведет себя как надо, с репой, или инжиром, или без них.

Мне требуется мгновение, чтобы понять ее намерения. Возникает подозрение. Ходят слухи, что ты свалилась, Облако сказала до этого. Это Турмалин сообщила ей? Что, если эта доброта – издевательство? Это кружит мне голову – и я отшатываюсь, когда Турмалин предлагает мне свою руку.

– Я могу сделать это сама.

Три попытки спустя я благополучно взбираюсь на лошадь. Пыхтя, смотрю вниз на Турмалин.

Если бы я могла клонировать себя, я бы это сделала. Выполнила бы свои собственные последние инструкции. Но, как бы то ни было, я должна верить, что Турмалин реализует мои планы лучше, чем Облако или Лотос. Она передает мне поводья и отступает назад.

– Поезжай осторожнее.

Я натянуто киваю и бросаю последний взгляд на Жэнь.

Осиротела в тринадцать лет. Ее род не поддержал ее. Сражается за Империю Синь Бао, но против войск империи, присвоенных Миазмой. Другие могут думать, что это гиблое дело, но я вижу эпопею, которую будут помнить на протяжении веков.

Я не вернусь с пустыми руками. В следующий раз, когда я увижу всех, мы будем в альянсе с Южными землями.

Я вонзаю свои шпоры. Ворота с грохотом открываются для меня и моей двадцатки; колокола сторожевой башни звонят громко, затем тихо, когда мы погружаемся в открытую ночь. Наши лошади быстро прокладывают тропу сквозь грязные, изрытые колеи, возвращая нас тем же путем, которым мы пришли; гора возвышается на горизонте как темноволосая голова. Лунный свет льется на следы копыт, оставленные Лотос и ее подчиненными, отчеканенные как серебряные монеты. Затем деревья смыкаются – десять ли пролетают невероятно быстро, когда вы едете не туда, куда бы хотелось, – и тропы больше нет. Тьма сжимает нас в своем кулаке. Я даже не вижу елей, только чувствую их игольчатые пальцы на своих щеках, когда мы переходим с галопа на рысь.

Дым усиливается. Мои глаза слезятся, пока я борюсь с желанием закашляться. Появляются первые факелы, маленькие, как светлячки. Жемчужина издает ржание; я подталкиваю ее вперед. Позади меня слышен всхлип.

Справа от меня звенит тетива лука, когда кто-то накладывает стрелу.

– Убери, – рявкаю я. Остальным: – Вы ничего не должны делать без моего приказа.

После этого никто не издает ни звука. Слышен лишь шорох подлеска под нашими копытами и стук моего сердца. Поводья в моей руке скользят, и я рада, что мои солдаты не видят, как я вздрагиваю от далекого звука бряцания стали о сталь.

В любой момент. Предвкушение – вот волк, охотящийся за моими мыслями. В любой момент…

– Стой!

Солдаты Миазмы появляются из-за деревьев. Их лица и тела вымазаны сажей, но за всей этой чернотой видно ламинарное сияние их доспехов. Только лучшее для приспешников империи.

Одна подъезжает ко мне. Плащ из леопардовой шкуры возвышает ее над рядовым солдатом. Она генерал.

Воин.

Мое сердце колотится быстрее.

Я спешиваюсь, вознося благодарность небесам за то, что моя нога не зацепилась за стремя, Жемчужина не струхнула, да и в остальном я пока не выставила себя дурой. Мои солдаты пытаются сомкнуться вокруг меня, но их останавливают люди Миазмы. Копье упирается мне в подбородок, заставляя приподнять его. К моему лицу подносят факел.

Леопардовый плащ подает знак другому приспешнику. Вместе они рассматривают мою разношерстную группу из двадцати человек.

– Люди Жэнь, – говорит приспешник.

Леопард кивает, затем поднимает руку. Тетивы луков стонут с деревьев, на которых взгромоздились лучники Миазмы.

Я прикусываю щеку, вызывая поток слюны. Мой голос полон и округл, когда я говорю:

– Я здесь для того, чтобы поговорить с вашей леди.

Затаенное дыхание. Подрагивающие тетивы.

– Она ждет меня. И, – я понижаю голос, – ты же знаешь, какой она бывает, когда не получает того, чего хочет.

Леопард молчит.

– Убей остальных, – наконец говорит она.

– Они пойдут со мной, – говорю я, перекрывая вой тетив. Затем я приказываю своим солдатам спешиться и сложить оружие.

Степень нашей беспомощности становится очевидной, как только наше оружие падает в подлеске. Двадцать против по крайней мере двухсот. Безоружны против мечей и лучников на деревьях, готовых выпустить стрелы. Мы не просто слабы. Мы убоги. Сокрушить нас было бы все равно, что ударить молотком по муравью. Перебор.

Леопард опускает свою сигнальную руку, и солдаты империи устремляются внутрь. Вокруг моих запястий обвивается веревка, в то время как что-то, подозрительно похожее на наконечник древкового оружия, вонзается в мой позвоночник, побуждая быстрее идти вперед.

Мои икры напрягаются, когда мы начинаем идти вверх по склону. Спустя, кажется, несколько часов нас выводят на затянутую туманом поляну у подножия горы. Мои глаза изо всех сил пытаются приспособиться к красноватому свету факелов и полосам лунного света, пробивающимся сквозь них, и как только им это удается, я сразу же различаю Лотос и ее подчиненных.

Они связаны, словно утки для ощипывания, их лица в синяках, изо рта течет кровь, глаза заплыли. В отличие от них, я знаю, как действовать не так опрометчиво. Потому что перед ними, собственной персоной, с наполовину выбритой головой и единственным красным лакированным колокольчиком, свисающим с мочки ее уха, как капля крови, стоит единственная и неповторимая Миазма.

Она не видит нас, если только у нее нет глаз на затылке, но она должна была услышать наше приближение. Именно это и происходит, когда Лотос хрипит:

– Павлин?

Хорошо, что сохранение анонимности не является обязательным элементом для моей стратагемы.

Леопард подкрадывается к Миазме и шепчет что-то ей в проколотое ухо. В ответ Премьер-министр Империи Синь тянется за своей саблей. Изогнутый клинок, с зеркальным блеском, вырастает из ножен.

– Я скоро присоединюсь к своему гостю.

Затем она замахивается.

Колокольчики должны звенеть. А головы – падать с глухим стуком. Но все почему-то не так, и голова звенит, падая в листья папоротника, а колокольчик Миазмы все стучит и стучит, яростно раскачиваясь у ее уха, когда она распрямляется и возвращается в центр, в то время как подчиненный падает и умирает в обезглавленном поклоне.

Из-за стенаний Лотос птицы сегодня не садятся в свои гнезда поблизости.

– Так. Теперь ты всецело завладела моим вниманием. – Миазма проводит большим пальцем по пропитанному кровью лезвию и облизывает подушечку, затем протягивает саблю мне, предлагая. – Не хочешь попробовать?

В воздухе витает сильный запах железа. Моя собственная шея пульсирует.

– Боюсь, мой желудок не такой крепкий, как у тебя. – Или что-либо во мне, если уж на то пошло. Миазма может быть и меньше пяти чи[6] ростом, но у нее жилистые руки, которые видно из-под ее ламинарного жилета без рукавов. У нее точеное лицо, словно наконечник стрелы, тонкий слой кожи натянут на кости и вены. В свои двадцать пять она всего на два года старше Жэнь, но выглядит на десять лет старше и породила тысячи слухов. Миазма способна убивать наемных убийц, пока они спят. Миазма маринует печень своих врагов. Миазма подобна червю: разрежь ее пополам, и она отрастит тело снова.

По последним слухам, Миазма – это бог, посланный небесами, чтобы спасти империю на грани краха. Я предпочитаю факты слухам, но факты ненамного лучше. Когда семь лет назад группа радикально настроенных крестьян под названием Красные Фениксы выступила против столицы империи, Миазма подавила восстание и дослужилась до звания генерала кавалерии. А шесть лет назад Клика Десяти Евнухов планировала убийство императрицы Синь Бао; Миазма истребила их и всех их живых предков, «спасая» Синь Бао и одновременно укрепляя власть в армии и при дворе. Так что, естественно, когда кроткая Синь Жэнь, ветеран Восстания Красного Феникса, родом из какого-то безымянного городка, осудила ее, назвав жестоким тираном, Миазма была, мягко говоря, недовольна.

Теперь я стою лицом к лицу с врагом. Многие называют ее злом.

Я бы охарактеризовала ее как беспринципную, что, на мой взгляд, гораздо опаснее.

Миазма пожимает плечами в ответ на мой отказ, вытирает клинок и убирает его в ножны. Лотос всхлипывает. Я беру себя в руки и делаю шаг вперед.

– Не советую, – говорит Миазма. Вспыхивает свет факела, позволяя мне бросить мимолетный взгляд на сотни конных войск, окруживших поляну. – Если только ты не хочешь, чтобы полетело еще больше голов твоих друзей.

Я заставляю себя сделать еще один шаг.

– Они мне не друзья. – Еще один. – Я долго ждала этой возможности. – Теперь встать на колени со связанными руками, пусть непросто, но мне это удается, и я склоняюсь над кучкой белых поганок. – Моя леди.

Тишина.

Смех Миазмы больше напоминает карканье, начинающееся и заканчивающееся в ее горле.

– Неплохо – для твоей первой речи в дезертирстве. Практика пойдет тебе на пользу.

– За меня говорят мои действия, а не слова. Позволь мне доказать свою преданность.

– Преданность той, которая предает свою собственную леди.

– Я никогда не давала клятвы верности Синь Жэнь. Я поддержала ее дело только потому, что она пришла в мою хижину и умоляла.

Лотос перестает всхлипывать.

– Т-т-ты… предательница!

Миазма лениво машет рукой, и Лотос затыкают рот кляпом.

– Умоляла, – говорит она, смакуя это слово.

– Да, умоляла, – говорю я. – На коленях. Три раза.

– Она бы так и сделала, не так ли? – Размышляет Миазма. – Всегда безнадежная, Милосердная Жэнь. И ты. – Ее голос внезапно грохочет. – Ты, Восходящий Зефир, всегда коварная. – Это прозвище вызывает у меня дрожь восторга; Миазма, должно быть, думает о каждом случае, когда нам удалось от нее ускользнуть. – За тебя говорят твои действия? – Она кивает на Лотос. – Что ж, давай. Докажи свою преданность, убив вот эту.

– И заставить тебя проиграть эту войну? Думаю, нет.

– А? – Миазма приподнимает бровь. – Поясни.

Я должна была уже потерять дар речи от страха. В итоге мою голову могут отделить от моей шеи до того, как закончится эта ночь. И я правда в ужасе – пока не касаюсь своего веера. Это то, что я делаю лучше всего: считываю атаки противника, использую уже накопленную информацию в качестве плана контратаки.

Я держу тут все под контролем.

– Ты знаешь Жэнь не хуже меня, – начинаю я. – Возможно, даже лучше, учитывая вашу общую историю. – Миазма усмехается над напоминанием о былых временах, когда два пустых места – Миазма, приемыш евнуха, и Жэнь, бесправный отпрыск могущественного рода, – бок о бок служили династии. – Синь Жэнь – леди, у которой нет территориальной цитадели для обучения или снабжения своих войск. Оставьте ее в покое, и стихия позаботится о ней. Но убей любую из ее названых сестер, и в итоге в твоих руках окажется бешеный пес.

– Тогда чего же мы ждем? – кричит Миазма. – Мы раздавим ее прямо здесь, прямо сейчас. Я даже предоставлю тебе честь снести ее голову.

– Зачем так себя утруждать? Как раз перед тем, как прибыть сюда, я отравила две трети их лошадей тисом. – Лотос вопит сквозь кляп. Я игнорирую ее и продолжаю: – В ближайшее время Синь Жэнь и ее войска не покинут Хэвань.

Это заставляет Миазму задуматься. Очевидно, она не думала, что у меня хватит духу лишить их кавалерии. Она, вероятно, пошлет разведчика проверить. Это в ее природе – быть подозрительной.

– Ты прибыла не одна, – отмечает она.

– Я, едущая на встречу с тобой в одиночку? Даже такая дура, как Жэнь, могла бы почуять неладное. Эти солдаты – всего лишь прикрытие для моего дезертирства. И теперь они приносят себя в жертву достойной леди. Убей их. Допроси их. Двадцать, может быть, принесут и не так уж много пользы против ваших пяти тысяч, но двадцать говорящих ртов? Это ценные данные.

В нос мне ударяет едкий запах – запах мочи, исходящий из моего собственного строя. Для них я, должно быть, кажусь прагматичной, бессердечной, жестокой. Если бы только я могла сообщить им, что у нас есть три шанса из четырех, что Миазма сохранит им жизнь; у нее слабость к талантам, независимо от их происхождения.

– Лагерь, полный предателей. – Миазма потирает руки. – Ох, Жэнь. Это разобьет ей сердце, если она узнает. Так что лошади…

– Умрут к рассвету, – уверяю я ее.

– Превосходно. – Но я все еще не втерлась в ее доверие. Не полностью. По большому счету мертвые лошади и жертвенные войска могут быть просто стратегией, которой я умело распоряжаюсь. Мне нужно продемонстрировать Миазме, что мне есть что терять. Показать ей, что я нажила врага в своем предыдущем лагере.

Земля, наконец, начинает дрожать.

Вовремя.

Ну же. Мои пальцы сжимаются вокруг ручки веера. Я заставила заглотить наживку, я посеяла недоверие, но то, что происходит дальше, находится вне моего контроля. Ну же.

Я знаю, что ты можешь ехать быстрее.

Два генерала Миазмы, Коготь и Гадюка, мгновенно появляются рядом со своей леди, обнажая свои мечи. Остальные войска Миазмы выстраиваются вокруг нас. Темноту разрезает резкий вскрик. К нашим ногам, сквозь листья папоротника, тянутся туманные призраки. Миазма выглядит бледной. Поговаривают, что председательница Совета Министров верит в призраков. Я полагаю, это вполне естественно; призраки и боги – это в принципе одно и то же.

Но ни один призрак не смог бы прорваться сквозь папоротник и солдат так, как это делает Облако.

Она – буйство синего плаща и бронзовых доспехов на исполинской кобыле, ее глефа высоко поднимается над головой, прежде чем опуститься. Вот уже острый наконечник погружается в грудь одного из приспешников Миазмы, в то время как копье врезается в голову в шлеме. Бронза и кость уступают, и теперь моя очередь бледнеть, когда я вспоминаю воинов из моего кошмара. Но все это – часть моего плана.

И Облако тоже, даже если она не в курсе.

Ее рыжеватые глаза обводят поляну, замечая моих солдат, солдат Миазмы, саму Миазму, прежде чем, наконец, остановиться на мне.

Я вижу точный момент, когда она собирает воедино кусочки моего дезертирства.

К тому времени, как Лотос справляется со своим кляпом и кричит предатель, Облако уже прорвалась через целую линию пехоты Миазмы. Ее серповидный клинок смазан их кровью, когда она опускается на одно колено. По ее сигналу летят стрелы, пролетающие над ее головой. Одна попадает Леопарду в глаз. Еще одна царапает мое плечо. Я шиплю, зажимая кровоточащую рану, когда войска Миазмы открывают ответный огонь.

Лучники Облако падают со своих скакунов, как сливы с дерева.

Но Облако – она вращает свою глефу, пока та не превращается в размытое пятно, в пасть клинка, который пожирает все на своем пути – пути, ведущем ко мне. Ко мне, обманщице. Предательнице. Той, кто насмехался над Облако за то, что она отпустила Миазму, прямо перед тем, как самой поехать давать ей клятву.

Конечно, она никогда не доберется до меня. В одиночку Облако вполне могла бы убить тридцать приспешников, но не сотни. Пехотинцы окружают ее, их пики заострены, как кольцо зубов. Более слабый воин запаниковал бы.

Глаза Облако по-прежнему прикованы ко мне.

– Хочешь, чтобы мы позаботились о ней? – спрашивает Гадюка.

Миазма не отвечает. Она смотрит на Облако с каким-то стеклянным упоением.

– Вы только взгляните на это чудо. – Она говорит это так тихо, что я задаюсь вопросом, слышит ли вообще Гадюка.

– Моя леди?

С разбега она вскакивает на жеребца, вдвое выше ее ростом.

– Отпусти ее живой.

– Но Премьер-министр…

– Отдай лошадь.

Голос Облако, а не Миазмы.

– Лошадь, – повторяет та, пока мы смотрим на нее. – Жемчужина.

Жемчужина ржет, услышав свое имя. Я прихожу в себя и смотрю на Миазму.

Председательница Совета Министров машет рукой.

– Согласна. Гадюка.

Гадюка подводит Жемчужину к Облако. Облако берет узду.

Я выдыхаю. Спасибо тебе, Турмалин, за то, что позволила мне зайти так далеко. И тебе, Облако. Спасибо тебе за то, что ты пыталась убить меня так… убедительно, и за то, что отведешь Жемчужину домой.

Позаботься о Жэнь, пока меня не будет.

– Мы действительно просто отпустим ее? – спрашивает Коготь, когда Облако снова садится на свою кобылу.

– Пока, Коготь. Только сейчас. В один прекрасный день она поймет, что ее таланты потрачены впустую на Милосердную Жэнь, точно так же, как это случилось с ней. – Миазма улыбается мне сверху вниз. Я крепче сжимаю рану от стрелы. Она убедила Миазму в моем дезертирстве, и теперь она оправдывает мою дрожь, когда Миазма говорит: – Добро пожаловать в империю, Восходящий Зефир. – Ее улыбка становится шире, превращаясь в зубастую, похожую на оскал черепа ухмылку. – Или, как я люблю говорить, добро пожаловать в Царство Чудес.

3. Царство чудес

Добро пожаловать в Царство Чудес.

На Север. В столицу. В Царство Чудес. Все это относится к империи императрицы. Только в царстве Миазма может провозгласить себя царицей, не отрекаясь от своей верности Синь Бао.

Она только что это сделала, коварная злодейка.

Мы в сотне с лишним ли езды от ближайшей военной базы империи, что дает Миазме достаточно времени, чтобы поиграть в хозяйку. Она поручила своему личному врачу осмотреть рану от стрелы в моей руке. А стоит ей заметить, что мне не удается поладить с новой лошадью, она предлагает мне «самую нежную кобылу в империи».

И точно, кобыла ни разу не вздрогнула за всю дорогу, ни когда Лотос прогрызла кляп, чтобы прокричать «Предательница», ни когда она чуть не откусила палец Когтю, когда тот пытался снова заткнуть ей рот кляпом. Его удары сыплются градом. Я не пытаюсь абстрагироваться от этих звуков. Хлоп звенит, когда он ударяет ее кулаком по щеке, и я думаю, что это могла быть я. Хрусь раздается от костяшек его пальцев по ее носу, и я представляю, что это мог бы быть весь Хэвань. Я – единственное, что стоит между городом и мощной пятитысячной армией Миазмы.

Лучше начать льстить прямо сейчас.

– Миледи Миазма так великодушна, если верить слухам, – говорю я, когда мы переплываем небольшой ручей и направляемся в очередную рощу.

– Зови меня Ми-Ми, – говорит Миазма. – В отличие от Милосердной Жэнь, я соответствую своей репутации. Так ведь, Ворон?

Сначала кажется, что она разговаривает сама с собой; вокруг нас нет никого, кто мог бы быть «Вороном». Но затем из мрачной темноты доносится нечленораздельное бормотание.

– Ворон, это Зефир. Зефир, это Ворон, – Миазма представляет всадника справа от нее. Он похож на бесформенную и безликую тучу из черного плаща с перьями, которую венчает коническая шляпа из желтой соломы.

– Ворон – один из моих стратегов, – говорит Миазма, в то время как он заходится в приступе кашля с мокротой. Я задерживаю дыхание. – Он покажет тебе, как тут все устроено в лагере. Возможно, ты даже кое-чему научишься у нашего стреляного воробья.

– Жду с нетерпением, – нагло вру я сквозь зубы.

Проходит достаточно времени, когда Ворон перестает кашлять, чтобы тут же начать кряхтеть. Я вздыхаю с облегчением, когда он отстает от нас.

Мы достигаем вершин череды холмов, каждый из которых больше предыдущего. Я хватаюсь за рожок седла, когда мы поднимаемся по самому отвесному склону. В груди начинает першить, а затем и вовсе перехватывает дыхание.

Под нами разворачивается одна из многочисленных военных баз империи, огромная, как город; ее сетчатый узор светится, как будто был отпечатан на синем пейзаже раскаленным железом.

Я знала, что Миазма пользуется финансовой поддержкой империи, но мое сердце все равно сжимается, когда мы проезжаем мимо обнесенных частоколом ворот в этот милитаристский рай. Жеребцы практически сияют. Солдаты выглядят сильнее, старше, их кормят явно лучше, чем солдат Жэнь. Сам воздух полон жизни: молоты звенят о наковальни, генералы раздают приказы, а толпа солдат кричит вокруг борцовской ямы. Когда мы проезжаем мимо засыпанной песком арены, победитель поднимает кулак. Я не придаю большого значения этому жесту, но, когда Миазма замедляет ход своей лошади и поворачивает назад, снова смотрю и вижу что-то темное в его сжатой руке. Это клок человеческих волос и скальп.

Мое горло обжигает желчь.

Миазма тем временем занята тем, что ощупывает его потную руку, как будто она покупает кабана в мясной лавке.

– Я вижу, ты неплохо окреп. – Она похлопывает его по бицепсу. – Продолжай в том же духе.

– Да, моя леди!

– Сюда, – отдает приказ Миазма, когда солдаты, с которыми мы ехали, расходятся и направляются по разным тропинкам к своим казармам, оставляя нас с Когтем, Гадюкой и Вороном. Мы проходим мимо холщовых палаток к миниатюрным шатрам, украшенным лаком и позолотой. Стражники в красно-коралловых пластинчатых кольчугах с ламинарным свечением вытягиваются по стойке «смирно», когда мы проезжаем сквозь их ряды, и худощавый, как тростник, евнух, с изящно наброшенной на плечо тканью имперского алого цвета, снует вдоль Миазмы, объявляя на ходу:

– Премьер-министр Империи Синь, главнокомандующая армиями Синь, посланная небесами защитница императрицы Синь Бао…

– Хватит уже, – говорит Миазма. – Разве ты не видишь, что у нас гость?

Если бы только у меня были мои белые одежды или евнух, который трубил обо всех моих прозвищах. Вместо этого я погрязла в бежевом цвете и Лотос в качестве оповещателя, только что перегрызшей свой третий кляп.

– Предательница! – Может быть, это ветер, но, клянусь, я чувствую взрывную волну ее слов. – Предательница!

– Заставьте ее замолчать и держите с животными, – произносит Миазма.

Солдаты бросаются выполнять приказ.

– Ты предательница! – надрывает горло Лотос, когда они утаскивают ее. – Ты подлая, мерзкая предательница! Жэнь никогда не следовало доверять тебе! Я надеюсь, что ты подавишься рыбьей костью и умрешь!

Придумала бы что-то поинтереснее. Лотос, Облако и все остальные крестьяне могут ненавидеть меня, мне плевать. Жэнь тоже; стратег, которого презирают, – это стратег, делающий что-то правильно.

Но, даже когда я говорю это себе, мысль о негодовании Жэнь лишает меня сил, и стоит нам выйти к самому большому из шатров, моя лишенная энтузиазма попытка спешиться заканчивается тем, что плащ запутывается в петле седла.

Чья-то рука сжимается вокруг моей руки прежде, чем я успеваю свалиться и поднять столб пыли. Мой взгляд устремляется к лицу спасителя. Или туда, где должно быть его лицо.

Все еще заслоненный своей конической шляпой, Ворон заходится очередным приступом кашля. Я высвобождаюсь, по коже бегут мурашки, и отступаю в сторону, чтобы дать ему пройти первым, прежде чем незаметно отряхнуть свой рукав.

Мы поднимаемся по лестнице, покрытой лаком до блеска, переступаем через позолоченный порог, проходим сквозь черные бархатные портьеры, пропитанные благовониями, и попадаем в шатер, который почему-то оказывается больше, чем выглядел снаружи. Слуги скользят вокруг с кувшинами вина на подставках, их количество отражается и умножается на полированных бронзовых перегородках. Со стропил свисают пурпурные шелка, украшенные эмблемой феникса Империи Синь, а на подсвечниках, стоящих на золотых блюдах, скапливается красный воск.

Крестьянина можно ослепить этой роскошью, но мой взгляд устремлен на группу генералов, советников и стратегов. Они столпились вокруг большого стола, на котором разложена карта империи. Несколько лет назад карта была бы намного более пестрой благодаря инакомыслящим военачальникам, особенно на Севере. Сейчас я различаю только четыре размашистых пятна: серо-зеленые чернила для субтропических озерных долин Южных земель; бронзовые чернила для Западных земель, пшеничные для континента и цитадели рода Синь; таниновый цвет для Болот, втиснутых между Югом и Западом; и серые чернила для аридного, гористого Севера, где находится столица империи и колыбель многих рек, изображенных в виде линий цвета воронова крыла, которые стремятся вниз, на юг, прежде чем впасть в Море Трехногого Ворона.

Когда я подхожу ближе, то определяю точное местоположение нашей нынешней военной базы по флагу, развевающемуся над тройной точкой пересечения Северного, Южного и Западного регионов. Она окружена крошечными глиняными солдатиками, такими, какие любила моя сестра, но мы никогда не могли их себе позволить. Эти выглядят более затейливыми. Ручная работа. Но сейчас это не предметы искусства, а просто отображение численности войск. Расходный материал, сказала бы Жэнь, простые люди, которые умирают, когда империя вступает в войну.

Я отвлекаюсь от мыслей о Жэнь, когда во главе стола раздается голос.

– Южные земли могут казаться мощными, – объясняет говорящий средних лет. – Но наши источники сообщают, что они изобилуют внутренними распрями. Я предлагаю позволить им разорвать себя на части, и так мы покончим с Синь Жэнь сегодня же!

Нет, если я смогу это предотвратить. Когда слова говорящего встречают гулкие крики одобрения, я протискиваюсь сквозь край толпы и поднимаюсь на цыпочки, чтобы получше рассмотреть карту.

В Южных землях также стоят ряды глиняных солдат. Меньше, чем на Севере, но достаточно, чтобы окутать всю речную долину. Их недавно коронованная леди, Цикада, представлена нефритовой цикадой – не очень оригинально, – а их новый стратег, таинственная фигура, известная под прозвищем Ноябрь, стоит рядом с цикадой в виде статуэтки из слоновой кости.

– Они не будут осознавать, что их ждет, пока их прах не развеется по ветру! – выкрикивает генерал справа от меня, осыпая Жэнь рядом оскорблений.

Мой глаз дергается. Затем карта ведет к тому месту, где находится Хэвань.

Ничего. Ни глиняных солдат, ни Жэнь, ни тем более фигурки для меня, ее стратега. Нет даже пренебрежительного «Милосердная Жэнь» в качестве владельца места на карте, которая крайне пуста по сравнению с Западными землями, управляемыми дядей Жэнь, Синь Гуном. Бесхребетный червяк. Он игнорировал Жэнь – и мои письма с просьбой о поддержке – вероятно, потому, что слишком боится встать на нашу сторону против Миазмы. Я сомневаюсь, что империя беспокоится о его выходе из союза, но, по крайней мере, он представлен на карте.

С другой стороны, мы даже не существуем. Мы похожи на всех местных военачальников, на подавлении которых Миазма построила карьеру. Совсем недавно это был Сюань Цао. Но, в отличие от Сюань Цао, мы все еще здесь. У нас есть я. Я обеспечу нам союзников. Цикада Южных земель не питает большой любви к империи. Если бы я только смогла убедить ее, что Миазма – наш общий враг…

…Сразу после того, как мне удастся убедить Миазму в том, что ее главный враг – Цикада, а не Жэнь.

Все еще звучат бурные овации, когда я произношу:

– Ты ошибаешься. – За столом умолкают голоса, начиная с тех, что ближе всего ко мне. Головы поворачиваются в мою сторону, открывая вид на говорящего во главе.

Слива, старший советник империи. Ее дед служил двенадцатой императрице Синь Дяо, ее мать служила Синь Чан. Ее предки, должно быть, переворачиваются в могилах от осознания того, что Слива посвятила себя не Синь Бао, дочери Синь Чан, а Миазме. Когда-то она сама была молодым талантом; сейчас Сливе под тридцать. Винного цвета одеяние ниспадает по ее чуть сутулой фигуре. На подбородке у нее родимое пятно, похожее на синяк. При виде меня ее лицо приобретает кислое выражение.

– Это не место для детей, – рявкает она, когда я прохожу мимо.

Старше не всегда означает умнее, о чем свидетельствуют названые сестры Жэнь.

– Цикаде Южных земель, возможно, не хватает опыта, – говорю я, подходя к столу. – Но она не так слаба, как ты думаешь. Она и ее новый стратег, Ноябрь…

– Фарс! – кричит генерал справа от Сливы.

– …сокрушили пиратов Фэн, – заканчиваю я.

– Пиратов? – фыркает кто-то. – Скажи лучше дегенератов!

Дегенераты, которые годами совершали набеги и грабили Южные болота и водные пути. Они убили Сверчка, наследницу Южных земель, воительницу, которую уважали за ее мозги и мускулы. Теперь ее младшей сестре Цикаде удалось разгромить Фэн, сжечь корабли и убить их лидеров всего через несколько месяцев после ее вступления в должность. Она сделала то, что не смогла империя. Не думаю, что есть необходимость в том, чтобы вдаваться в подробности.

Я постукиваю веером по зеленой секции карты.

– Южные земли используют мирное время для накопления излишков и укрепления своей мощи. Империя окажет Цикаде услугу, отправившись за легкой добычей.

– Да кем же ты себя возомнила? – щелкает зубами Слива.

– Моим новоиспеченным талантом.

Гул стихает, когда над толпой разносится голос Миазмы вместе со звоном колокольчика у ее уха.

– Слива, пожалуйста, поприветствуй Восходящий Зефир. Ты должна проявлять к ней такое же уважение, какое проявляешь ко мне.

– Пожалуйста. – Я вытягиваю руки в разные стороны и делаю поклон. – Это честь для меня.

Слива ничего не говорит. Когда я выпрямляюсь, ее щеки темнеют, родимое пятно налилось кровью.

– Ты человек Жэнь.

– И тем самым также знаток положения дел у Жэнь. – Я оставляю Сливу, шипящую от возмущения, и поворачиваюсь к своей публике. – Синь Жэнь слаба. Ей понадобятся годы, чтобы создать свою базу. Но на Юге есть армии и серебро. Их ряды стратегов и генералов растут с каждым днем. Дайте им месяц, и они будут представлять более серьезную угрозу, чем когда-либо исходила от Жэнь.

– Так что бы ты сделала? – спрашивает советник.

Я? Я пытаюсь подстрелить двух фазанов одной стрелой. Если я смогу отвлечь войска Миазмы от Жэнь и обеспечить себе переправу на лодке до Цикады, тогда я буду соответствовать каждому из своих прозвищ.

Потянувшись через карту, я поднимаю глиняного солдатика и ставлю его на место слияния Слюдяной и Гипсовой Рек.

– Разве не очевидно? Перенести войну в Южные земли. Хотя Юг и близко не так слаб, как Жэнь, победа над пиратами Фэн им слишком дорого обошлась. И, как сказала Старший Советник Слива, при дворе Цикады не обошлось без междоусобиц. Ей еще предстоит заручиться поддержкой своих притязаний на суверенитет. Империя тем временем находится на пике своей мощи, и наша Премьер-министр предусмотрительно расширила морской флот. – Я беру горсть маленьких кораблей и толкаю их вниз по чернильной линии реки Сымин. – Плывите к утесу и привезите могущество империи к Южному порогу. Заставьте их поклясться в верности и отдать дань Императрице Синь Бао. Если они откажутся… – Я взмахиваю веером над столом, опрокидывая Южную флотилию и солдат. – Вы окажетесь в идеальном положении, чтобы преподать им урок.

Я поднимаю взгляд на каменные, обветренные лица свиты Миазмы. Однажды они вспомнят этот момент и поймут, что наше возрождение началось прямо у них под носом. Однажды звук моего имени будет преследовать их. Однажды…

Миазма приближается ко мне. Она знает. Не может быть. Она знает, что всем, чем ты рисковала, ты рисковала ради своей единственной истинной леди, Жэнь.

Она останавливается на расстоянии вытянутой руки от меня, и я напоминаю себе, что я не беспомощна. Не слаба. Ее рука движется…

Останется ли на лезвии кровь?

…чтобы жестом подозвать служанку.

Девушка в красном цвете империи скользит к ней с подносом, полным кубков на треногах. Миазма берет кубок и поднимает его вверх.

– За Восходящий Зефир.

Генералы спешат последовать ее примеру, произнося тосты в мою честь.

– За Восходящий Зефир!

– За Восходящий Зефир!

– За Восходящий Зефир!

Миазма приказывает своим генералам позаботиться об обеспечении перемещения миссии на юг. Это мой звездный час; я должна выступить добровольцем. Вместо этого я извиняюсь и ухожу, ссылаясь на усталость. Я плыву по темным коридорам, обрамляющим шатер, цепляясь на ходу за позолоченные колоннады.

Почему у меня так кружится голова? Мне нечего бояться. Я одурачила Миазму, Премьер-министра империи.

Я ввела в заблуждение комнату, полную воинов.

Я подхожу к концу коридора и оказываюсь под открытым небом. В ночном небе сияет луна, и я отмечаю ее фазу. Меньше чем через месяц я вернусь к Жэнь героем. У Лотос не будет другого выбора, кроме как называть меня моим настоящим прозвищем. Облако извинится за то, что пыталась застрелить меня. Жэнь заработает отметку на этой карте, и я буду рядом с ней, как ее стратег.

За Восходящий Зефир.

Из уст врага это звучит еще слаще. Я смеюсь, сначала неуверенно, потом более непринужденно. Мой веер поднимается ко рту, скрывая мою улыбку. Я успокаиваюсь и начинаю поворачиваться…

Чья-то рука сжимает мое предплечье.

– Я знаю, что ты планируешь.

4. Глиссандо

Я знаю, что ты планируешь.

Нападающий разворачивает меня. Лезвие лунного света разрезает воздух между нами, освещая нижнюю половину его лица. Его рот кривится в ухмылке, когда я поднимаю свой веер.

– Славное оружие.

– Спорим, тебя никогда не шлепали веером. – Не паникуй. Я молчу о том, что у меня на самом деле есть оружие. Я была не в восторге от идеи испортить свой аксессуар, но Жэнь настояла на этом. Теперь, как бы полоснуть его, не угробив мои одежды…

– Ты хотела сказать «не пронзали веером насквозь»? – Одним движением он хватает меня за другое запястье, прижимает его к колоннаде над моей головой и откидывает бамбуковую ручку моего веера. В уголке моего правого глаза зловеще сверкает лезвие острого серебряного складного ножа.

– Не волнуйся, – говорит он, пока я сопротивляюсь, пытаясь вырваться. – Я хочу, чтобы ты излила на меня свои тайны, а не кровь.

– Какие тайны? – Должно быть, он следил за мной. Вопрос в том, как долго.

Я щурюсь, всматриваясь в его лицо в поисках ответов. Он делает мне одолжение, подставив лицо лунному свету. Сухопарый, на грани истощения, как будто его морили голодом, украшен парой острых скул и глазами с тяжелыми веками. Цвет его кожи даже какой-то более анемичный, чем у меня, а его бледные виски поразительно контрастируют с длинными, черными, как вороново крыло, волосами. Часть их собрана в хвост, а оставшиеся пряди свободно свисают вниз. Пряди щекочут мне лицо, когда он прижимается губами к моему уху.

– Может быть, для начала обсудим настоящую причину твоего появления здесь?

Он отступает назад, выпадая из лунного света. Тень снова вуалью закрывает его лицо, и я костенею. Что-то в нем кажется знакомым. Он молод, как и я, что должно выделять его на фоне всех этих тучных взрослых, столпившихся вокруг стола с картами. Но я его не узнаю. Не помню, чтобы видела его в шатре. Как я могла его не заметить? Может ли он быть слугой?

Он одет не так, как слуга, и эта деталь становится очевидной, когда из-за угла появляется настоящая прислуга. Позолоченный поднос, балансирующий на ее руках, звенит, когда она останавливается как вкопанная. Она таращится, и я смотрю прямо через плечо моего захватчика. Я не знаю, как мы выглядим, но, судя по румянцу на лице прислуги, я сомневаюсь, что как-то приемлемо.

Так не пойдет. Я стала Восходящим Зефиром не для того, чтобы незнакомые парни могли расплющить меня о колоннаду. Мой веер может быть и вне досягаемости, но его пах определенно нет. Мое колено уже на полпути к цели, когда к служанке возвращается голос. Он журчит, словно птичья трель.

– М-мастер Ворон, вам нужен врач?

«Мастера Ворона» внезапно одолевает приступ кашля. Он сгибается и падает – ни на кого другого, а на меня.

Меня сбрасывали с лошади. Я вляпывалась в бычье дерьмо. Меня скидывали с лошадей прямо в бычье дерьмо. Жизнь в бегах от Миазмы далеко не радужна. Но я никогда не терпела подобного унижения, как сейчас: превратиться в человеческую подушку. Мои щеки вспыхивают, и я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но он слишком неподъемен для мешка с костями. Весь вес его тела придавливает меня, когда он хрипло произносит что-то вроде «хорошо» и «беги» служанке.

А она и рада повиноваться.

В тот момент, когда она поворачивает за угол, я высвобождаю запястье и хлестко бью его веером.

– Прошу прощения, – говорю я, когда он отшатывается, хватаясь за лицо. – Мышечные спазмы.

– Все в порядке. – Он похлопывает себя по щеке, морщится и опускает руку. – Мне тоже жаль. За то, что только что произошло. – Он показывает на свою грудь. – Спазм легких.

Он думает, что самый умный. Считает, что я не замечаю легкой усмешки в уголках его губ, исчезающей, когда он наклоняет голову и поправляет одежду.

Так вот почему я его не узнала. Без плаща и шляпы он не тот полуживой Ворон-переросток, которого я, как мне казалось, уже знаю. Во-первых, он намного моложе – ему не может быть больше моих восемнадцати – и, учитывая его проделки, намного здоровее.

– А Ми-Ми в курсе, что ты симулируешь свою болезнь? – спрашиваю я, когда он отдергивает свой воротник обратно на молочно-белую ключицу.

– Симулирую? – Его глаза невинно расширяются. – Хотел бы. Нет, все еще умираю от чахотки.

Я морщу нос. Другие могут подумать, что я ходячий стереотип стратега, с веером и все такое, но, по крайней мере, у меня не наблюдается чахотки или какой-либо другой болезни из-за переутомления.

– Ты должен быть в маске.

– Зачем? Мой кашель – мое секретное оружие. – Я начинаю осторожно отодвигаться; он блокирует путь к отступлению. – Но я пощажу тебя, если ты расскажешь мне, почему ты переметнулась на другую сторону.

– Потому что я верна империи. И всегда была.

– Даю тебе еще одну попытку. – Он делает шаг вперед и хватает меня за рукав. Его глаза сверкают, опасные. Радужки цвета оникса, но, когда лунный свет падает на них, я вижу сталь, холодную и жесткую.

Я тоже могу быть холоднее и жестче.

– Потому что я сыта по горло объедками с чужого стола. Жэнь никогда не даст мне величия, которого я заслуживаю.

Облако закрывает луну, и в коридоре темнеет.

– Давай проверим твои слова, – наконец произносит Ворон. Он отпускает мой рукав, и на какую-то немыслимую долю секунды я подумываю о том, чтобы броситься наутек. Но бежать некуда. За Вороном вражеская земля. Показать страх здесь – то же самое, что обнажить свое истинное лицо.

– Тогда испытай меня. – Я складываю руки на груди – и мое сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда он кладет руку мне на поясницу.

– Расслабься, – говорит Ворон, и в его голосе звучит обида. – Я просто прокладываю нам путь.

– А я просто пытаюсь избежать заражения. После того, как я сожгу эти одежды, нужно принять горячую ванну.

– Если тебе от этого станет легче, врач говорит, что я не заразен.

– Пока что.

– Да. Похоже, что мое состояние ухудшается, как я заметил. Тебе повезло, что я такой оптимист.

Я подавляю желание парировать и позволяю ему вести меня по коридору. Мы проходим мимо чайных комнат и внутренних двориков. Я запоминаю все, что могу, на случай возможного побега.

Побег. Мое сердце замирает от внезапного мрачного предчувствия. Если я захочу сбежать, мне нужно держаться подальше от людей, которые могут разгадать мои планы.

Таких как Ворон.

Он первый стратег, с которым я столкнулась лицом к лицу за последнее время. Настоящий противник. Кончики моих пальцев покалывает в предвосхищении его попыток испытать меня. Затем они расслабляются. Стратег или нет, но он с Севера. Если он хоть в чем-то похож на свою леди, то может опуститься до пыток. Скольких ногтей я могу лишиться, прежде чем вместе с кровью пролью свое признание?

Успокойся и перестань додумывать. Я дотрагиваюсь до своего веера, пока Ворон продолжает вести меня мимо решетчатых дверей в неосвещенную комнату.

Сначала она кажется пустой. Затем я вижу цитру, блеск ее семи шелковых струн, туго натянутых на продолговатом корпусе, изготовленном из древесины адамового дерева. Одна цитра – нет, две. Поднятые на столики и обращенные друг к другу, как два противоположных берега, а между ними озеро деревянного пола.

Я знаю, как Ворон планирует испытать меня.

Он пересекает комнату и садится за одну из цитр.

Через секунду я делаю то же самое.

– Что-то мне подсказывает, что ты умеешь играть? – спрашивает он, закатывая свои широкие рукава.

– Не сомневайся.

– Что-то не припомню, чтобы видел твою цитру по дороге сюда.

– Она сломана. – В прошлом месяце и правда лопнула струна. Тем не менее оставить ее было упущением, от которого я стараюсь отвлечься. – Жэнь так и не починила ее.

– А, – губы Ворона трогает легкая улыбка, – неудивительно, что ты переметнулась.

Безобидная шутка. Или же нет? Я ненавижу, что не могу рассказать, и ненавижу то, как дерзко это звучит, когда я говорю:

– Вообще-то я знаю, как играть. – Так поступил бы любой уважающий себя стратег. Благодаря дуэтам на цитре заключались перемирия, укреплялись союзы, решались исходы битв. Цзихуа, стратег Династии Ло, однажды сыграл на цитре, чтобы положить конец войне. Моя собственная цитра собирала пыль задолго до того, как порвалась струна. В лагере Жэнь не так уж много людей, которые разбираются в тонкостях музыки, а играть для такого воина, как Облако или Лотос, означало бы обесценить инструмент.

Ворон, однако…

Он знает, что музыка цитры – это язык, общий для стратегов. Он думает, что моя игра раскроет то, чего не слышно в словах.

Но меня не так-то легко расшифровать. Когда он начинает с обычной фразировки, я перехожу к делу и ударяю по струнам цитры, пробегая по ним пальцами. Диссонирующие ноты взмывают ввысь, как стая загнанных фазанов, а затем резко обрываются в мертвой тишине. Моя правая рука щипками выводит быстрое стаккато, все быстрее и быстрее, пока каждая струна не начинает дрожать от звука и после. Но, прежде чем зазвучит мелодия, я обрываю ее.

Я наполняю музыку своим разочарованием. Лагерь Жэнь ограничен в ресурсах. Я выплескиваю опустошение. Лотос и Облако меня не уважают. Я вкладываю свою боль в крещендо. Мои усилия растрачены впустую, недооценены. Мелодия ускоряется. С помощью колкой и четкой, как лезвие, техники я вырезаю крылья для своих запертых в клетке эмоций. Я отрываю руки от струн и позволяю нотам взлететь.

Вот. Ворон хотел знать правду? Я воспроизвела все причины, по которым я мечтала бы быть на стороне Миазмы.

Тяжело дыша, я смотрю на него. В комнате темно, она едва освещена луной за круглым решетчатым окном. Я не вижу его лица и не могу прочесть его. Я слышу только его голос:

– Как странно.

– Что, прости? – Но как только слова слетают с моих губ, меня затопляет воспоминание, и в голове звучит другой голос: Неправильно! Сыграй еще раз!

Музыка прерывает воспоминания – музыка, создаваемая Вороном. Он склонился над своей цитрой, на его плечо упала прядь волос. Лунный свет поблескивает на костяшках пальцев, когда его руки кружат и кружат над струнами. Звуки обрушиваются, словно вода на камни.

Классическая горная мелодия, пусть и импровизированная. Крестьянская песня на самом деле. Я не знаю, что он пытается сделать, но через некоторое время я забываю тот, другой, голос. Мои плечи опускаются. Мои рукава задираются до локтей, когда я поднимаю руки, дотрагиваясь кончиками пальцев до струн.

Я присоединяюсь к его импровизации.

На этот раз я не думаю о стратегиях, леди или империях. Как и не играю на своих эмоциях. Мои глаза закрываются, я пытаюсь вызвать образы тумана и мха. Наши песни отбрасывают все более широкую рябь, пока музыка не выходит за пределы этой комнаты и момента. Образы заполняют мой разум. Я с Ку; мы в толпе на рынке. Она останавливается у прилавка с сахарной ватой, я знаю, какую именно ей хочется. В приюте нам не дают денег. Когда торговец отвлекается, я краду самое бесформенное его творение, и Ку улыбается, и это того стоит. Того стоит…

Моя мелодия сталкивается с мелодией Ворона, он легко гармонирует с ней. Мое горло сжимается от этого простого шага, а затем у меня перехватывает дыхание. Ворон не стремился понять мои намерения; он стремился понять меня. Я вложила в музыку свое сердце, сердце, о котором не знает даже моя леди. Жэнь всегда видела во мне только тактика, стратега.

Она никогда не видела девушку, которая подвела свою сестру.

Аплодисменты заглушают музыку раньше, чем я успеваю остановить ее. Пламя вспыхивает в жаровнях, срывая покров тьмы.

У входа в комнату стоит небольшая группа.

Ворон поднимается, чтобы поклониться им. Я не могу пошевелиться. Струны цитры впиваются в кончики моих пальцев. Миазма шагает вперед.

Я заставляю себя подняться на ноги.

– Восхитительно! – восклицает она, когда я кланяюсь, по ощущениям, мне словно заменили кости хрящами. – Какой артистизм! Какой вкус! – Ее приспешники вторят похвале. – Ты человек многих талантов, Восходящий Зефир. Скажи мне, где ты научилась играть?

– Яо Мэнци был ее наставником в течение нескольких лет, – опережает меня в ответе Ворон. Я смотрю, уставившись, на него, и он поднимает плечо, как бы говоря: А чего ты ожидала?

А чего я ожидала? Первый урок, который усваивает стратег, заключается в том, чтобы держать своих врагов близко, а нет большего врага, чем соперник. Поэтому мы запоминаем каждую их особенность, от их наставников до чая, который они предпочитают. Новички, такие как Ноябрь Цикады, опасны, поскольку их труднее считать. То же самое касается стратегов Миазмы, которых казнят так же часто, как и назначают на должность. По сравнению с тем, что я знаю о Сливе, самом долгоживущем советнике Миазмы, я почти не обладаю информацией о Вороне. Он либо новопосвященный, либо на редкость скрытный.

Я надеюсь, что первое, но подозреваю, что второе.

– В нашей жизни никогда не будет другого Яо Мэнци, – утверждает Миазма, и это, возможно, первое, в чем мы сходимся во мнении. Мастер Яо вряд ли был добр, как мой второй наставник (поэт), или изыскан, как мой третий (учитель по шахматам), или забавен, как мой последний (бывший имперский космолог). И все же, когда он играл на цитре, я могла простить его вспыльчивый нрав. Его музыка удерживала меня рядом с ним, когда его подкосило слабоумие. Он забыл Тридцать Шесть Стратагем, забыл мое имя, но он никогда не забывал свои аккорды. Мы провели много его последних вечеров на террасе, я отгоняла мух, пока он перебирал жемчужины среди песен на струнах цитры.

Но лицо мастера Яо начало исчезать из моей памяти, как и лица остальных моих наставников. Мы все настолько мимолетны. Мы живем и умираем; мы забываем, и нас тоже. Земля забирает наши тела, а нашими именами называют незнакомцев. Помнят только императриц – и тех, кто их убивает. Тех, кто разрушает империи или возвращает их законным правителям.

Жэнь – это мой путь к тому, чтобы остаться в памяти.

Эта мысль возвращает меня в настоящее.

– …завтра в час у[7], – говорит Миазма. – Зефир, ты присоединишься к нам.

Я моргаю, и Миазма усмехается.

– Посмотрите на нее, – говорит она своему отряду. – Она думает, что я приглашаю ее в ад! – Мне же она говорит: – Гони прочь свои тревоги. Какими бы дикими ни были Южные земли, ты получишь только самое лучшее. Еда, развлечения – все, что ты пожелаешь во время путешествия, у тебя будет. Мое слово – кремень.

Приглашение. Путешествие. Южные земли.

Миазма зовет меня стать частью делегации на юг.

Это именно то, на что я надеялась, но мой взгляд мгновенно обращается к Ворону. Как бы это ни задевало мою гордость, не верю, что убедила его в том, что я на стороне Миазмы. Если я направляюсь на юг, будет ли он…

– Вы с Вороном вместе поплывете на джонке[8], – говорит Миазма, сняв дальнейшие вопросы. – Вы двое будете представлять интересы империи при Южном Дворе.

Затем она жестом приглашает меня и только меня.

Осторожно я приближаюсь. Она кладет руку мне на плечо, как делала с борцом. К счастью, у меня нет мускулов, которые можно было бы сжать, и Миазма лишь легко похлопывает.

– Ты, вероятно, привыкла править балом в качестве единственного стратега, – говорит она, понизив голос. Она так близко, что я чувствую запах вина в ее дыхании, вижу дельту вен, бегущих под ее прозрачной кожей. Человек, я думаю. Не бог. Чтобы убить ее, не потребуется много усилий. Облако могла бы это сделать. Лотос тоже. Стратегам не положено марать руки, но могу ли я высмеивать Облако за то, что она отпустила Миазму из-за какого-то кодекса военной чести, если я сама придерживаюсь своего собственного?

– Но когда дело доходит до интересов империи, – продолжает Миазма, не замечая, как медленно опускается моя рука, – я хочу, чтобы ты подчинялась Ворону.

– Да, леди. – Мой мизинец задевает перья моего веера, и Миазма хмурится.

– Ми-Ми, – укоряет она, а затем отступает назад.

Такой шанс упущен. Я прячу свою влажную ладонь под локоть. Ворон подходит ко мне, и Миазма переводит взгляд с меня на него. Она улыбается.

– Вы двое, кажется, поладили. Только будь осторожна, – говорит она мне. – Мы бы не хотели, чтобы ты что-нибудь подхватила.

Я уже привлекла внимание Ворона, и мне не нужен врач, чтобы сказать, что без него мне было бы гораздо лучше. Когда мы покидаем комнату – а затем друг друга, – его слова эхом отдаются в моей голове.

Как странно.

Я останавливаюсь на полпути.

Неправильно! Сыграй еще раз! В памяти щелкает переключатель, и я вздрагиваю. Моя игра никогда не нравилась Мастеру Яо. Я всегда упускала в ней что-то за пределами моего восприятия. Порванная струна, лагерь Жэнь – все это отговорки. По правде говоря, я перестала играть много лет назад. Горький привкус снова появляется у меня во рту, и я хмурюсь.

Все остальные навыки, приличествующие стратегу, я усовершенствовала. Я заслужила свое прозвище и веер.

Но цитра? По словам Яо Мэнци, я так и не овладела ею.

Возможно, какая-то часть меня нарочно оставила ее.

* * *

Лошади Жэнь уже мертвы к рассвету. Я узнаю об этом от служанок, которые приносят бронзовый умывальный таз после шестого удара гонга. Они не разговаривают со мной, пока я умываю лицо и ополаскиваю рот горячим чаем, и быстро уносят одежду для сна, даже ни разу не взглянув на меня. Но в тот момент, когда они оказываются за бумажной ширмой, их головы сближаются, а голоса звучат недостаточно тихо.

Они перешептываются обо мне, «стратеге из глуши», которая думает, что она лучше всех (они не ошибаются); о «Мастере Вороне», который поддался моим лисьим чарам (меня сейчас стошнит); но в основном – о полном и сокрушительном уничтожении кавалерии Жэнь. Эта новость облетела весь лагерь. В ту ночь пятьдесят жеребцов Жэнь неожиданно упали с пеной изо рта и умерли. А я, ее доверенный стратег, была тем, кто устроил это.

Идеально. Пока они обвиняют меня, значит, никто не поймал Турмалин на том, что она подмешала листья тиса в корм. Я завязываю свой конский хвост высоко и туго. Воины могут сражаться вместе, но стратеги работают в одиночку. Элемент неожиданности невозможно переоценить; планы должны храниться в секрете.

Они будут поклоняться мне, когда все будет сделано.

Звучит седьмой удар гонга, когда я надеваю свежие бежевые одежды. До отъезда нашей делегации остаются считаные часы. Я засовываю ноги в свои не самые чистые ботинки, открываю двери и замираю.

Сразу за порогом лежит сложенный комплект белой одежды. Ткань прохладная на ощупь. Шелк. Я бросаю взгляд вверх и вниз по коридору. Ни души. Его могли оставить горничные, но – снаружи? И почему белый?

Совпадения подобны божествам: каждый хочет в них верить. Но я не все.

Очень медленно я приподнимаю одежды.

Выпадает единственное перышко. Полуночно-черное. Ворона – или вороны.

Мое сердце бешено колотится, точно так же, как тогда, когда он прижал меня к колоннаде. Мое предплечье горит от воспоминания о его хватке; мое ухо покалывает от легкого призрачного следа его слов.

Я знаю, что ты планируешь.

Я бросаю одежды обратно на землю и переступаю через них, направляясь к выходу.

Солнце еще не взошло, но большая часть лагеря Миазмы уже встала. Группы пехотинцев маршируют с командирами полков, в то время как слуги, носильщики и татуированные каторжники бегут на своих двоих, загружая сокровища и диковинки в фургоны, которые отправятся на юг вместе с нашей делегацией. Один каторжник роняет сундук, крышка с грохотом открывается, показывая море зеленого нефрита. Его надсмотрщик набрасывается на него с кнутом.

Опустив взгляд, я спешу в сторону бараков для заключенных. Миазма может осыпать Юг ценностями, но это далеко не подарки. Узрите наше богатство, хочет она сказать. Что бы у вас ни было, по вашему мнению, у империи этого еще больше. Она посылает сообщение, точно так же, как белые одежды были посланием от Ворона. Он будет следить за мной во время путешествия.

И сейчас он где-то тут, следит за мной.

Поэтому визит к Лотос сопряжен с риском. Но у меня нет выбора. Она названая сестра Жэнь. Если ее предоставить самой себе, она пропадет, как вчерашний прислужник. Когда я присаживаюсь на корточки за деревянными прутьями казармы, двадцать силачей, с которыми я отправилась в путь, заняты залечиванием синяков и рваных ран. Сама Лотос храпит в некотором отдалении от остальных. Когда один из пехотинцев Жэнь видит меня и начинает всхлипывать, желтые глаза Лотос распахиваются. Она смотрит на меня затуманенным взглядом. Сон проходит.

Она бросается к решетке.

Я падаю на пятую точку, что вызывает насмешки охранников. Надсмотрщики свирепо смотрят на них, и они замолкают как раз вовремя, чтобы услышать рев Лотос.

– Я сверну тебе шею!

В других казармах военнопленные начинают шевелиться.

– Молчать! – приказывает один из охранников.

Лотос ревет еще громче.

Я подползаю к ней.

– Замолчи, – шиплю я чуть слышно. – Я на твоей стороне. Снова рычание. – Лотос, послушай.

Я хватаюсь за решетку, и ее рот захлопывается – на моей левой руке. Ее клыки разрывают кожу. По моему запястью стекает горячая кровь.

Унижения, с которыми я смирилась.

– Лотос. – Я хватаюсь за другую перекладину здоровой рукой; должно быть, я в паре секунд от обморока. – Я. На. Твоей. Стороне.

Проходят две секунды. Мир начинает погружаться во тьму.

Наконец Лотос отпускает меня. Она выплевывает полный рот крови, давясь.

И поделом ей.

– Слушай внимательно. – Я могла бы заплакать, но у нас нет времени. – Борцовская яма – твой шанс. Миазма ценит таланты. Тебя не отпустят, но, если покажешь себя в яме, твои условия здесь улучшатся, будешь купаться в наградах.

– Лотос не нуждается в подачках.

– Ты, может, и нет, но вот они, – мой взгляд скользит к остальным людям Жэнь, – да. Они не переживут допросов, если только ты не сможешь их защитить.

– Защитить их, – повторяет Лотос про себя.

Я киваю.

– Они твои новые подчиненные. Обучай их так, как будто от этого зависит твоя жизнь, потому что так и будет. А теперь сверни мне шею.

– Что?

– Давай же, быстро. – Я ковыляю, подходя ближе к решетке. – Ты сказала, что сделаешь это. – По меньшей мере десять раз, начиная со вчерашнего вечера. – Так сдержи свое слово.

После минутного колебания она обхватывает руками мою шею и сжимает, как фермер шею курицы для супа. Звук, который вырывается из моего рта, совершенно не похож на «Помогите», но собирает вокруг меня караульных. Они отрывают Лотос от меня. Я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и выхожу из казармы, давясь собственной слюной. Никто не заподозрит, что я навещала Лотос для ее же блага, после такого спектакля.

На этот раз тебе лучше последовать моим инструкциям, Лотос. Я не допущу, чтобы ее смерть омрачила мою стратегию. Я верну ее Жэнь, точно так же, как обеспечу этот союз.

Позже, в повозке, направляющейся к реке Сымин, я провожу осмотр своей руки. Кровотечение остановилось, но кровь запеклась на рукаве, и Ворон прищуривается, когда встречает меня на берегу.

– Одежды пришлись тебе не по вкусу? – кричит он мне, когда я подхожу по трапу к нашей джонке. К берегу подъезжают другие экипажи, люди высыпают из них наружу. Генералы, советники, морские офицеры – почти все важные лица едут с нами на Юг, все, кроме Миазмы, которая последует за нами с другой половиной флота через три дня. Как только они поднимаются на борт, носильщики убирают трапы.

Начинается веселье. Нам с Вороном предстоит делить джонку в течение следующих двух недель.

Он следует за мной не отрываясь, пока я иду по палубе.

– Значит, я просчитался. Я думал, белый – твой любимый цвет.

Настойчивый, надо отдать ему должное.

– Они были грязными.

– Но не в крови.

Я продвигаюсь вперед. Мы даже не отплыли, а экипаж Северного корабля, мимо которого я прохожу, уже вызывает приступ тошноты.

Ворон, однако, шагает по палубе с уверенностью южанина. Он присоединяется ко мне на корме, лениво опираясь на локоть.

– Ты смертельно бледна, и у тебя часто одышка. Теперь ты являешься с кровью на рукаве. Возможно, у тебя тоже чахотка?

Он стал бы первым, кого бы я заразила, будь это правдой. Но он ничего от меня не получит. Ни чахотки, ни смеха, ни слов. Просто молчание, которое я стараюсь сделать как можно более сухим, – думаю я, глядя на туманную реку впереди нас.

– Ладно, – вздыхает он, плюхнувшись обоими локтями на лакированный борт сампана[9] и скрестив запястья точно так же, как я. – Можешь и дальше молчать. Поскольку мы проведем обозримое будущее в компании друг друга, не могла бы ты хотя бы назвать мне свое имя?

С неба пикирует цапля и хватает когтями рыбу из воды. Я жду, пока хищник и жертва исчезнут в тумане, прежде чем ответить.

– Зефир.

– Твое настоящее имя.

– Это мое настоящее имя.

– Мне оно не нравится, – говорит Ворон.

Из его уст это звучит как от надувшего губки ребенка. Неприлично.

– Мне не нравится имя Ворон.

– Это подходящее прозвище. Признай это.

– Подходит, потому что это такая же ложь, как и ты? – Я поворачиваюсь, и Ворон повторяет за мной, ставя нас лицом к лицу. Я тыкаю пальцем ему в грудь. – Когда не кашляешь, ты больше похож на павлина.

– Прямо как и ты. – Он ловит мое протянутое запястье. – Может, мне называть тебя Павлин?

Его хватка ни теплая, ни холодная. Просто приятно сухая и поддразнивающая, как и его манеры. Он не произносит нараспев Павлин так, как это сделала бы Лотос, и он не похож на Облако, которая вообще никак ко мне не обращается. Зачем это ей или любому воину? Я не могу бороться. Не умею пить. Мы на одной стороне, но не из одного теста.

Ворон – наоборот. Мы понимаем друг друга благодаря роду деятельности. Наше излюбленное оружие – это слова и остроумие. Я отравила лошадей Жэнь, сбежала к Миазме, сотворила стратегию для империи, но именно сейчас – обмениваясь шуточками с врагом так, как если бы он был другом, – я чувствую, что вляпалась по уши.

Я высвобождаю руку и демонстративно вытираю ее о плащ.

– Тебе вообще не нужно меня как-то называть.

Джонки отходят от причала. Южный ветер надувает паруса. Пока мы скользим по водному пути, вокруг меня толпятся слуги, предлагая экстракт женьшеня и жемчужную эссенцию.

Я отмахиваюсь от них. Империя – мой враг. Ворон – мой враг. Каждый солдат на этих кораблях, каждый корабль в этом флоте, каждая стрела, копье и пика в оружейных складах под палубами принесут смерть лагерю Жэнь, если представится такая возможность.

Что ж, я не дам им такого шанса.

* * *

Большую часть первой недели я провожу, исследуя солдат на борту. Некоторые из них – коренные северяне, но многие родом с гор за пределами севера. Третьи – военнопленные павших главнокомандующих, освободившиеся после согласия сражаться за империю.

У них тоже есть вопросы ко мне. Некоторые хотят знать, действительно ли я предсказала наводнение, которое смыло пятую часть кавалерии Миазмы.

– Четвертую, – поправляю я. Другие спрашивают, могу ли я сочинить стихотворение за то время, которое требуется, чтобы пройти по палубе. Я сочиняю его за семь шагов. Ничто не выбивает меня из колеи, пока один корабельный матрос не останавливает меня по пути на нижнюю палубу на ужин.

– Ты и правда дезертировала от Жэнь?

Она молода, ее лицо полностью покрыто прыщами, а голос полон огня.

– Да, – говорю я, и в ее глазах вспыхивает презрение. Она думает, что я мерзавка, примкнувшая к Миазме.

Она так же наивна, как Лотос, Облако и все воины, которые не могут отличить битву от войны.

Трюм переоборудован и выглядит как дворец. Миазма не лгала, когда говорила, что в этом путешествии у меня будет все, чего я только могу пожелать. Каждый день приносит новые блюда и развлечения. Генералы, которые наконец-то оправились от морской болезни, поднимают тосты друг за друга, чтобы напиться. Слуги чувствуют себя более непринужденно в отсутствие Миазмы. Даже бледный, болезненный «Мастер Ворон» извлек выгоду из роскоши и веселья. Сегодня вечером он угождает просьбе морского офицера исполнить песню на цитре. Его привилегия. Лично Я бы не стала играть ради удовольствия других. Но я ловлю себя на том, что слушаю, как его мелодия проплывает сквозь хриплый смех. Чистая, как щебетание певчей птицы.

Невинная, как вопрос девушки.

Ты и правда дезертировала от Жэнь?

Я поднимаюсь из-за стола и ускользаю на один уровень выше – палубу.

Ночи становятся все более влажными – явный признак того, что мы приближаемся к месту назначения. Жара в моей каюте не дает мне уснуть даже после того, как я раздеваюсь до нижнего белья; и я лежу без сна, думая о Жэнь. Пока мы напиваемся и угощаемся уткой и охлажденными морскими гребешками, что ест она? Пока мы поем и танцуем, что делает она? Сжигает мертвых лошадей и смотрит на звезду Синь Бао в небе? Облако наверняка доложила ей о каждом моем слове и действии. Верит ли она своей названой сестре? Верит ли она в то, что я предательница?

Она поверит, если я безошибочно проверну стратегему.

Это все, чего я хочу. Все, что меня волнует.

Я переворачиваюсь на спину. Дощатый потолок над моей головой дрожит от кутежа наверху. Я не должна думать о Жэнь. Я закрываю глаза – и вижу ее. Свою сестру. Она в этом убогом фиолетовом жилете. В том, что когда-то был моим. Я выросла из него. Той зимой, после эпидемии брюшного тифа, он лежал в мусорной куче приюта вместе со всей нашей одеждой. К тому времени, когда я поймала Ку в обнимку с этим жилетом спустя целый сезон, не было никакого смысла впадать в ярость. Она осталась невредимой. В безопасности.

На ней был этот жилет в тот день, когда воины разграбили город, вызвав волну бегства мирных граждан, которая в конечном счете увлекла за собой и ее.

Родители, сестра, наставники – они первыми бросили меня. Но с Жэнь все иначе. Она не сестра ни по крови, ни по клятве, ни как-то иначе. Она моя леди, а я ее стратег. Я служу ей ради личной славы.

Я не потеряю ее.

Музыка наконец умолкает. Слышится шум и гам прибирающихся слуг, затем я слышу людей, нетвердой походкой расходящихся по своим кроватям.

Я поднимаюсь со своей.

Я крадусь из каюты и направляюсь в опустевший камбуз. Я сажусь за одну из цитр и играю, мои пальцы скользят вверх и вниз по струнам в глиссандо, с легкостью импровизируя. От мажора к минору, от минора к мажору. Подобно человеческому голосу, смеющемуся и плачущему одновременно.

Я снова слышу Мастера Яо.

Глупая девчонка! Соединись с музыкой! С помощью ци! Ци, из которой построена вселенная. Она придает энергию всему, включая музыку, если верить древним философам. Я не знаю. Я никогда не чувствовала того, что должна была.

Неправильно! Сыграй еще раз! Ты совсем не понимаешь!

Я играю громче, изгоняя из своей головы этот голос.

В камбуз входит кто-то еще, садится за другую цитру и тоже играет.

Я узнаю, кто это, лишь по музыке. Он отметит себе, что я не сплю в этот час. Он может даже догадаться о моих беспокойных мыслях и сообщить обо мне Миазме.

Уходи, пока он не прочувствовал твои слабые места.

Но его музыка удерживает меня на месте. Ворон может не доверять мне, но он также и не заблуждается во мне. Мы не разговаривали с того первого дня на палубе, и это не имеет значения.

Мы говорим сейчас.

* * *

Горны возвещают о нашем прибытии, когда мы плывем среди цветов лотоса. Корабельные матросы сбрасывают якоря; флот империи образует красную, блестящую, словно лакированную, полосу на речном пути.

В доках нас встречает кучка южных придворных, чтобы сопроводить в Шатер Найтингейла, где устраивает прием при дворе Цикада. Мирное население выстраивается вдоль белых известняковых улиц, мимо которых мы проезжаем. Дети, которые не знают ничего лучшего, визжат от восторга. Взрослые выглядят мрачнее, их глаза прикованы к флагам империи, которые мы несем.

Нас ведут по мосту, через сад и во двор. Евнух объявляет о нас, когда мы идем по центральной аллее; вокруг пестрят поля из советников, сидящих на подушках слева и справа.

В то время как лагерь Миазмы наполнен как молодежью, так и стариками, двор Цикады в основном состоит из стариков. Все они с седыми бакенбардами и препираются друг с другом, останавливаясь только для того, чтобы отметить наше присутствие, прежде чем продолжить. Атмосфера удушающая, и я не виню Цикаду, когда она не появляется. Ворон кашляет и пожимает плечами, когда я пристально смотрю на него. Я ничего не могу с этим поделать, говорят его глаза. Я болен. Затем он кашляет еще. Ближайшие к нам южные придворные отодвигаются в сторону.

Наконец появляется сама леди. Она одета в белое, но, в отличие от одеяний, которые я предпочитаю, ее одежда сшита грубо. Траурная одежда. И без того запачканный подол собирает грязь по полу; она плюхается на свое возвышение во главе комнаты, откупоривает кувшин с вином и делает большой глоток.

Вот тебе и траур.

– Ну? – спрашивает она, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Я жду, что Ворон что-нибудь скажет, но на этот раз он молчит. Слишком напуган, чтобы сделать первый шаг? Или он хочет поставить меня в неловкое положение?

Что бы это ни было, я все равно произвожу лучшее первое впечатление.

– Леди Южных земель, – приветствую я, кланяясь.

– Царица, – поправляет она.

Ее советники морщатся. Присвоение титула самому себе без одобрения империи – это измена.

– Ну, и чего теперь хочет Миазма? – спрашивает Цикада, как будто мы здесь, чтобы отдать дань уважения. – Пожертвования зерна? Или Премьер-министр желает построить еще один дворец и испытывает недостаток в железной руде? Подарки оставьте себе, – говорит она, когда наши носильщики вносят сундуки с нефритом. – Все мы знаем, кто на самом деле в них нуждается.

Советники, кажется, зеленеют.

Я и сама чувствую себя не очень хорошо. Слишком жарко, слишком влажно – как Ворон не тает под своим пернатым плащом, выше моего понимания, – а Цикада… поразительна. Я читала много отчетов о шестнадцатилетней царице, которая выросла в тени своей старшей сестры, и все они характеризовали ее как образованную, но сдержанную.

Но я и раньше имела дело с трудными людьми. Мои губы приоткрываются – и застывают, когда из-за одного из балдахинов, занавешивающих помост, выходит человек. Она забирается на подлокотник кресла Цикады и засовывает в рот леденец с коричневым сахаром, а я могу думать только о том, что, должно быть, повредила голову, упав с лошади во время эвакуации.

Потому что это моя сестра, которую я в последний раз видела в ноябре шесть лет назад.

5. Первое ноября

Пань Ку, которую я в последний раз видела в ноябре шесть лет назад.

Первые несколько недель после того, как потеряла ее, я содрогалась от ужаса, представляя, что разыщу ее.

Я просто не могла себе представить, что может остаться от девушки, которая едва выжила под моим крылом.

Теперь, шесть лет спустя, она стоит передо мной во плоти. Она выше, чем я помню, но с теми же неровно подстриженными волосами и широко посаженными глазами.

Ку. Комната заполнена советниками и придворными, ожидающими меня, но я не могу дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить. Ку, это правда ты?

Я жду, когда она поднимет глаза. Когда заметит меня. Не будет иметь значения, что мы находимся в центре иностранного двора, в нескольких тысячах ли от хаоса, который разлучил нас. Мы сестры по крови. Она узнает меня так же, как я узнала ее. Я расскажу ей, как искала ее, как месяцами путешествовала из города в город, не имея ничего, кроме оловянной цепочки и молельных четок нашей матери. Я продала эту цепочку. Я заложила бусы. Я искала, пока у меня не закончились деньги и идеи, а мое тело стало невероятно усталым и тяжелым.

Прости, что прекратила поиски слишком рано.

Но какая же я глупая. Потому что, когда Ку наконец поднимает взгляд, он задерживается на Вороне, а затем останавливается на мне. Узнавание, такое слабое, что я почти не замечаю его, мелькает в ее глазах, прежде чем их заполняет ненависть.

Так и было большую часть нашей жизни.

Советники начинают бормотать. Цикада зевает. Перышко на тыльной стороне моей ладони – это Ворон, шагнувший вперед.

– От имени Премьер-министра, – говорит он, – наша делегация прибыла получить от вас клятву верности империи.

– Опять? – спрашивает Цикада.

– Леди Цикада, – начинает усатый советник, – если я могу…

– Ты можешь, – перебивает она, грызя ноготь. – Если ты будешь обращаться ко мне «Царица».

Советник бросает на меня быстрый взгляд, но мне все равно. Он мог бы назвать ее Царицей – Матерью Небес, а я бы осталась стоять неподвижная, как лед, и такая же хрупкая; все чувства покидают мое тело, когда я пристально смотрю на Ку, которая снова принялась сосать свою сахарную палочку.

Шесть лет, но ничего не изменилось. Время просто сделало меня сентиментальной. Забывчивой. У меня есть смутные воспоминания о том, как Ку улыбалась мне, держа мою руку в своей. Но самые яркие видения связаны с голодом, за два года до того, как я потеряла ее. Нам было десять и семь лет. Половина сирот умерли от голода. А мы – нет. С тех пор Ку стала холодна ко мне, отказываясь от всего, к чему я прикасалась, даже от конфет, и убегая от меня. По сей день я не знаю почему.

Я не знаю, что случилось.

Кто-то прочищает горло, возвращая мои мысли обратно к происходящему.

– Ц-царица Цикада, – пищит советник, который говорил ранее. – Сам космос признает Синь Бао императрицей царства. Ее звезда становится ярче с каждым днем. Север – великий защитник, и без них…

– Ну, выкладывай уже, – говорит Цикада. – Ты веришь, что Миазма – это бог и она обрушится на нас, если мы не преклонимся.

– Моя леди…

– Синь Бао – марионетка. Мы победили пиратов Фэн и без помощи империи. – Цикада поднимает еще один кувшин вина, откупоривает его зубами, выплевывает пробку. Она опирается ногой о резной столик перед помостом. – Где была империя, когда Фэн разграбили наши житницы и расправились с людьми? Когда Король Пиратов убил Сверчка? Если ты думаешь, что Север – наш защитник, то ты еще больший маразматик, чем я полагала.

Советник падает на колени и припадает головой к земле еще до того, как Цикада закончит.

– Ее Благородие Императрица! Да здравствует Ее Высочество! Да здравствует Династия Синь! – Он ползает у меня под ногами. – Наша светлость все еще в трауре. Смерть старшей сестры повлияла на ее суждения. Простите ее дерзость. Сохраните ей жизнь.

Цикада фыркает. Но остальные члены ее двора следуют примеру старого советника, падая ниц в мольбе.

Только Ку сидит молча.

Сосредоточься. Ты здесь с миссией. Я отрываю взгляд от Ку и ищу что-нибудь еще, что-нибудь, что могло бы отвлечь меня. Мой взгляд падает на ступню Цикады.

Босую и прочно поставленную на стол, ногти подстрижены. Детали напоминают мне о моем обучении. Я пришла сюда как стратег Зефир, а не сирота Цилинь. Благодаря тому, что мне удалось проехаться на корабле флота Миазмы, я в двух шагах от создания альянса Жэнь – Цикада. Это мой шанс.

И мне просто нужно им воспользоваться.

Так что я фокусирую внимание на этой ступне. Она чистая. Цикада, должно быть, сбросила туфли прямо перед выходом во двор. Когда она отрывает кувшин с вином от губ, на ее одежду падает капля. Но одежда остается чистой. Безусловно, это может быть белое вино, привезенное с Севера. Или же это вода, а румянец на ее щеках – просто румяна.

В свои шестнадцать лет Цикада на два года младше меня. Совсем малютка для этого двора. Она должна мудро избирать и отстаивать свой выбор. Разыгрывая этот спектакль убитой горем, она заманивает своих неприятелей в западню. Прикинься Безумным, Сохраняя Рассудок, как мы, стратеги, это называем.

Она перестанет притворятся, как только я разберусь с ней.

Я делаю шаг вперед.

– Наверняка твои разведчики сообщили тебе, Царица Цикада, что, пока мы беседуем, по водному пути плывет флот империи из двухсот джонок.

Цикада отхлебывает из своего кувшина.

– И?

– Мы не просим твоей присяги на верность.

– Хорошо, потому что я не даю ее.

Ее советники гневно протестуют.

– Тишина. – Цикада с грохотом ставит свой кувшин. – Почему я должна подчиняться, пока Синь Жэнь разгуливает на свободе? Ответь на мой вопрос, Зефир-Предатель. – Ее черные глаза прожигают меня. – Не думай, что я забыла, кому ты служила до Миазмы.

– Жэнь мало чем интересна, – говорю я. – Все, что у нее есть, – это ее фамилия и благородство.

– Синь. Имя и династия, которые скоро войдут в историю. – Советники в замешательстве. – Что касается благородства… – Цикада качает головой, а ее длинные волосы колышутся. – Что значит благородство для леди без земли? Спасаться бегством из империи с оравой простолюдинов? Противостоять имперской кавалерии с фермерами и крепостными?

– Благородство – это защита того, чьей потери ты не переживешь, – говорю я, встречаясь взглядом с Цикадой. – Это борьба за семью, которая не может тебе помочь.

Ты была для меня этой семьей, Ку. Она все еще поедает свою сахарную палочку, когда я поглядываю на нее. Я поворачиваюсь спиной к ней и Цикаде и иду по дорожке одна.

– Благородство Жэнь не для всех. И определенно не для меня. Империя простила мои прошлые прегрешения и сохранила мне жизнь. Преклони колено пред Синь Бао сейчас, и она пощадит и тебя тоже.

Каждый советник Юга принимает мою эстафету, озвучивая свои соображения по поводу причин, по которым Юг должен передать право суверенитета.

– Северяне беспощадны!

– Если до этого дойдет, они разожгут губительную войну на Юге.

– Подумайте обо всех сельскохозяйственных землях, которые будут уничтожены!

– Сельскохозяйственные земли? – выкрикивает советник в синем. Он качает головой и выходит из рядов, низко кланяясь Цикаде. – На карту поставлено больше, чем сельскохозяйственные земли, дитя. Северу не жалко своих солдат в авангарде, но Юг – другой. Мы – территория культуры. У нас достаточно денег и населения, чтобы выделить средства на войну, но возможность не значит, что мы должны это делать. Жизни нашего народа более ценны, чем эта война.

Цикада ничего не говорит. Я дохожу до конца дорожки и, обернувшись, вижу, как она поднимается со своего места. Она спускается по ступенькам помоста, легкая и гибкая, словно лань.

Советник в синем следует за ней по пятам.

– Прислушайся к голосу разума, дитя.

Она пропускает его слова мимо ушей, шествуя к одному из стражников Юга, стоящих вдоль дорожки. Прежде чем кто-либо успевает пошевелиться, она обнажает клинок и рубит.

На секунду я оказываюсь на горной поляне, где Миазма размахивает саблей, и голова с глухим стуком падает вниз; краем глаза я улавливаю белый костяной отблеск. Я качаю головой. В центре внимания снова оказывается двор. Никто не повергнут; клинок не окровавлен. Брусок на земле – не чья-то голова. Всего-навсего срезанный уголок позолоченного стола.

Цикада возвращает саблю потрясенному стражнику.

– В следующий раз это будет твоя голова, – говорит она советнику, прежде чем обратиться к остальным. – Это будут ваши головы, если я услышу еще хоть слово о подчинении империи.

Никто не протестует.

Она поворачивается к Ворону и ко мне.

– Убирайтесь с моего двора. – Она произносит это спокойно, но ее тон противоречит ее следующим словам, означающим объявление войны. – Передайте этому своему богу, что Юг готов.

С этими словами она проходит мимо помоста к лакированной ширме. Ку соскакивает со своей жердочки. Цикада берет ее за руку, а я сжимаю кулак, когда они исчезают за фасадом из шелка и дерева.

Цикада поддалась на мою провокацию. Каждое ее слово и действие способствовали достижению моих целей. Но я не могу насладиться тем, чего достигла. Я победила как стратег.

Я проиграла как сестра.

* * *

– Все прошло хорошо, – говорит Ворон, когда мы возвращаемся на нашу джонку.

При обычных обстоятельствах мы бы остановились в Шатре Найтингейла. Но объявление войны в лицо потребовало изменения места проживания. Пока я расхаживаю взад и вперед по палубе, глаза Ворона следят за мной. Знает ли он, что я провоцировала Цикаду? Разгадал ли он мой замысел организации альянса Жэнь – Цикада против Миазмы?

В любом случае это не имеет значения; у Ворона нет никаких доказательств, кроме того, что я сказала, а то, что я сказала, соответствует всему, что я говорила с тех пор, как моя голова склонилась перед Миазмой на горной поляне. Ему пока нечего сообщить обо мне. Несмотря на мою игру, я веду ее осторожно.

Я так больше не могу. Провокация заставила Цикаду поднять восстание против империи, но не заставит ее объединиться с Жэнь. Я должна подкинуть ей эту идею, склонить ее к этому. Но я не могу осуществить ни того, ни другого, находясь в этой джонке.

Мне нужно снова увидеть Цикаду.

Но все, что я вижу, – это Ку. Здоровая, счастливая Ку, берущая Цикаду за руку.

Ку, которую знала я, никогда не хотела держаться со мной за руки.

Я хватаюсь за борт джонки в поисках поддержки, зажмуриваю глаза, когда приближается Ворон.

– Эй. – Его голос звучит откуда-то издалека. Рука ложится мне на плечо. – Все в порядке?

Как будто ему не все равно. Продолжай, хочу сказать я. Спроси меня, почему я застыла там, во дворе Цикады. Он, должно быть, умирает от любопытства. Я бы на его месте уж точно умирала.

Но он не спрашивает. Просто повторяет вопрос еще раз. Я не могу сказать, искренна ли тревога в его голосе. С Вороном я о многом не могу поговорить.

Я прислоняюсь лбом к борту. Такая приятная прохлада.

– Просто оставь меня в покое.

– Ты всегда можешь обратиться к моему врачу.

– И закончить как ты? – Моя грудная клетка напрягается, легкие сжимаются. Отлично. Паническая атака. И не в какой-то другой момент, а прямо сейчас. – Нет, спасибо.

– Это моя собственная вина в том, кто я и где.

– С чего бы? – Не то чтобы меня волновал Ворон или то, как он приобрел свою чахотку. Но мои ноги дрожат. Я чувствую, как соскальзываю на палубу.

Ворон обхватывает меня рукой, останавливая мое падение.

– Врач распознал мой кашель на ранней стадии. – Он ведет меня к одному из чайных столиков; у меня не хватает сил сопротивляться ему, когда он усаживает меня на табурет. – При достаточном отдыхе я мог бы предотвратить переход болезни в хроническую форму.

– Тогда почему бы тебе не сделать это?

Ворон жестом подзывает слугу и отсылает его обратно с указанием, смысла которого я не улавливаю. Я едва слышу его, когда он говорит:

– Трудно отдыхать, учитывая состояние империи.

– Какая преданность. – Сарказм теряет свою пикантность, когда задыхаешься. – Все, что ты делаешь, это ради твоей леди?

– Да. Все, что я делаю, делается для моей леди.

– Потому что ты думаешь, что она самая сильная?

– Потому что я беспокоюсь.

За сохранность собственной головы. С таким большим количеством талантов на скамейке запасных Миазма может позволить себе убить любого в ту же секунду, когда они разочаруют ее.

Моя голова кажется огромной, как перезрелая дыня, которая вот-вот расколется. С моих губ срывается тяжелый стон.

– Поговори со мной, Зефир.

С какой стати я должна это делать?

– У тебя есть сестра? – Пусть личный вопрос заставит его замолчать.

– Нет, – отвечает Ворон. Он звучит как будто издалека. – Но у меня была подруга детства, которая мне как младшая сестра. Мы почти все делали вместе. Сочиняли пафосные стихи. Дискутировали о смысле жизни. Увивались за одними и теми же господами и дамами.

– Это мило. – Я бы хотела, чтобы моя сестра была похожа на не-сестру Ворона. – Это очень мило…

Слуга возвращается с бронзовым чайником. Ворон наливает.

– Вот, – говорит он, придвигая ко мне дымящуюся чашку. – Выпей чаю.

Чашка звенит, когда я кладу руки на стол, из последних сил поднимаясь на ноги.

– Мне нужно идти.

– Куда?

– К Цикаде. – Я осознаю, что мое тело держится только благодаря разуму, губы шевелятся, произнося слова, о которых я не думаю сознательно. – Война будет затратной независимо от того, кто ее ведет. Для империи будет лучше, если я смогу убедить Юг сдаться, не вступая в сражение.

– Я чуял, что мы слишком задержались с нашим визитом.

– Тогда оставайся здесь и жди моего возвращения.

Ворон хватает меня за локоть. Силой разворачивает меня по направлению к себе, и я наваливаюсь на него. Я хватаюсь за его руки и поднимаю взгляд.

Он не реагирует. Просто смотрит на меня сверху вниз, по его плечам рассыпаются его черные волосы, губы приоткрыты, когда он переводит дыхание. Он все еще выглядит болезненно – миска бульона из костного мозга пошла бы ему на пользу, – но и божественно, с этого ракурса. Красивый, думаю я, прежде чем осознаю, что, возможно, я больна, учитывая, что у меня троится в глазах.

– Тебе действительно стоит выпить чаю, – говорит он, и я отпускаю его.

– Я не хочу чаю.

Но я не успеваю далеко уйти, как чувствую, что мне нужно отдохнуть.

Я дрожу. Я не должна дрожать в эту летнюю жару.

Ворон догоняет меня.

– Может быть, не сейчас, но через час ты пожалеешь, что не сделала этого.

Через час. Моя рука, когда я ее поднимаю, по тяжести могла бы сравниться с бревном. Со мной что-то не так, и это не только потому, что я болезненно реагирую на встречу с Ку. У меня притуплены мысли, когда Ворон снова усаживает меня. Он наливает свежую чашку чая и обхватывает моими руками теплый фарфор.

Пей, говорят его глаза.

Пей, а иначе…

Апатия. Тошнота. Лихорадка. Он так настойчиво хочет, чтобы я пила.

– Ты отравил меня.

Это становится очевидно, как только я обвиняю его в этом. Конечно, он отравил меня. Если бы снадобье не добралось до моей головы, я бы поняла это раньше.

– Ты бы сделала то же самое, – говорит Ворон как ни в чем не бывало.

Умно, признаю. Отравив, он держит меня на привязи. Куда бы я ни пошла, мне придется вернуться за противоядием.

Я поднимаю чашку, руки дрожат против моей воли. Но мой взгляд устойчив, и он фиксируется на глазах Ворона поверх фарфорового ободка, пока я пью до дна.

Когда я поднимаюсь, мои ноги уже более устойчивы. Ворон не останавливает меня, и я уже почти дохожу до ступенек, прежде чем он заговаривает.

– Передай Цикаде мои наилучшие пожелания.

– Не пойдешь? – Я стараюсь казаться равнодушной. Я не должна позволять ему думать, что его общество нежелательно.

– Весьма скоро ты прибежишь ко мне.

Не напоминай мне.

– Ты хотел бы, чтобы это было из-за твоего обаяния, – протяжно произношу я, и Ворон делает грустное лицо. – Но никто по доброй воле не последовал бы за тобой, если бы ты не отравил его.

– Теперь ты ведешь себя просто… – Он замолкает в приступе кашля.

Отвратительно. Я спускаюсь по ступенькам, не обращая на него внимания.

Кашель прекращается.

Его тень перекидывается через борт джонки; его голос доносится снизу.

– Как бы там ни было, мне жаль.

Сожаление ему не идет. Но его извинения оставляют за мной последнее слово. На это я не могу жаловаться.

– Не стоит. – Я преодолеваю последнюю ступеньку и плюхаюсь в лодку, ожидающую на воде. – Как ты и сказал, я бы сделала то же самое.

6. Золотистая кожица Цикады

Я бы сделала то же самое.

У меня вырывается смех, когда я прогуливаюсь по городскому бульвару.

Нет, Ворон. На твоем месте я бы убедила Миазму казнить меня на месте. Я бы использовала все стратегии, описанные в книгах, чтобы это произошло, если бы сомневалась в твоей преданности.

Вместо этого я жива. Отравлена, да, и во власти Ворона. Но пока я дышу, я буду составлять планы.

Южные земли известны своей изысканной кухней и изобразительным искусством, и это видно, когда я выхожу на рынок. На ярко задрапированных прилавках торговцев есть все – от жареных кальмаров до гобеленов, сотканных из мелкого жемчуга. На одном прилавке висят серебряные доспехи.

– Они сделаны вручную, – говорит торговка, заметив, что я уже дважды смотрю на товар. – Нет двух одинаковых, и я продаю их с пожизненной гарантией.

Такого доспеха на всю жизнь не хватит. Даже я могу сказать, что в ламинарии слишком много щелей. Когда я говорю об этом торговке, она смотрит на меня так, словно у меня выросли волосы между бровей.

– Разумеется, это парадный класс. Слишком тонкий, чтобы носить его на поле боя.

– Сколько?

Она называет свою цену, и у меня дергается глаз. Один из этих костюмов мог бы кормить армию Жэнь неделями.

Уходя, я повторно осматриваю рынок. Похоже, никто из торговцев не живет от продажи до продажи. Даже беженцы – единственный признак нашей расколотой империи – сыты и обуты. Два грамотея ведут политические дебаты в трактирном баре. Учитель проводит урок на крыльце аптеки, декламируя со своими учениками стихи Мудрого Мастера Шэнциуса.

Царство Эрудиции, именно так, я слышала, Цикада стала называть Юг. Больше похоже на Царство Изобилия. По сравнению с Севером, терзаемым голодом, ставшим полем битвы между Миазмой и всеми инакомыслящими главнокомандующими последнего десятилетия, эта земля – рай. Как Ку оказалась здесь, при дворе Цикады, выше моего понимания. Я должна быть благодарна ей за это, но…

– Лу’эр! Пяо’эр! – Зов из окна второго этажа. С улицы врываются две девочки. Одна спотыкается и падает позади другой, кричит, когда обдирает коленку.

Обернись. Другая девушка помогает своей сестре подняться, и я понимаю, что Ку продолжила бы бежать, если бы я упала.

Что-то мокрое брызгает мне на нос. Я поднимаю взгляд; начинается дождь. Когда в последний раз шторм застигал меня врасплох? Слишком давно, еще до того, как я научилась читать небеса.

Помни, кто ты такая и кем ты не являешься. Ты здесь ради Жэнь.

Ты здесь ради себя.

Я уклоняюсь от торговцев зонтиками, которые тянутся прямиком ко мне, и продолжаю движение в направлении Шатра Найтингейла. Дождь прекращается так же внезапно, как и начался. Я добираюсь до главных ворот и ныряю под одну из ив, украшающих территорию, вне поля зрения стражников.

Пока я разведываю участок, подъезжает несколько крытых телег, перевозящих группу людей, одетых в меха, которые должны быть просто запрещены в этом климате. Некоторые держат посохи, расширяющиеся кверху, как головы питонов, с бронзовыми кольцами, которые звенят, когда пассажиры спрыгивают на землю.

Монахи, мистики, гадалки. Бродячие торговцы всякой ерундой. Старый секретарь двора выходит к воротам, и я жду, пока он разгонит толпу.

Вместо этого он приглашает их пройти вперед.

Обычно я считаю общение с эзотериками ниже своего достоинства. Сегодня это мой пропуск внутрь. Я проскальзываю в очередь, пока стражники осматривают фургоны, и обнаруживаю монахиню, стоящую за последней повозкой. Она укутана в шкуры и опирается на свой посох.

Я шепчу:

– Я заплачу тебе за этот наряд. – И она выпрямляется.

– Это будет недешево. – Ее рот – клумба зубов из различных металлов, золота и бронзы, пробивающихся из ее десен.

Я ослабляю завязку своего мешочка с деньгами – любезно предоставленного Миазмой – и протягиваю его. Лучше потратить на это, чем на парадный ламинарный доспех.

Монахиня встряхивает мешочек, затем косится на меня.

– Тебя окружает необыкновенная аура, дитя.

– Это все мои деньги. Мне больше нечего дать.

Монахиня кружит вокруг меня.

– Ваши меха, пожалуйста, – подсказываю я, мое терпение иссякает, когда она бормочет какое-то заклинание. Когда она заканчивает, я снова чувствую, что вся мокрая, вероятно это опять яд. Она протягивает мне свои меха, и я облачаюсь в них. Я беру ее посох, занимаю ее место.

Стражники пропускают нас ко входу.

Мы следуем за чиновником через сады в большой внутренний двор, окаймленный с трех сторон кустами жимолости.

– Леди в скором времени подойдет к вам, – говорит чиновник. – А пока…

Когда я отступаю назад, заросли кустарника вонзаются в мои лопатки. Когда чиновник поворачивается, я поворачиваюсь тоже. Меня окружают благоухающие цветы. Я прокладываю себе проход сквозь них, выхожу из внутреннего двора и попадаю в другой, на ходу сбрасывая меха. Проливной дождь превратил цвет моей одежды из бежевого в навозный, а конский хвост – в прилипшую к шее невнятную субстанцию. Вряд ли я достойна аудиенции у Цикады.

А она недостойна моей сестры.

Используя свои познания геомантии, я маневрирую из коридора в коридор, пока не оказываюсь в комнате для письма, большой и просторной. Сквозь закрытые ставнями окна просачиваются струйки света. На стенах висят каллиграфические надписи, а запах перетертой краски для чернил терпкий, как чай.

Маловероятно, что Цикада самолично почтит это место своим присутствием. Но писарь почти наверняка придет, а писари, по крайней мере, выслушают меня, в отличие от импульсивного воина или стражника. Они могут даже отвести к Цикаде, если я буду достаточно убедительна. Приготовившись к ожиданию, я сажусь за столик. На нем больше материалов для чтения, чем я видела за последние месяцы. Я поднимаю свиток.

– Это не твое.

Голос гладкий, как камень.

Медленно я кладу свиток. Я поднимаю глаза – будь Зефир, а не Цилинь, – когда Ку подходит ко мне и говорит:

– Тебе нельзя трогать то, что тебе не принадлежит.

Я встаю, прежде чем успеваю себя остановить. Иду, сокращая расстояние между нами. Я хватаю ее за плечи – и прихожу в замешательство, когда она отталкивает меня.

– Ку…

– Это не мое имя.

– Не говори глупостей.

– Это не мое имя. – Она ускользает от меня, когда я снова хватаюсь за нее, но я быстрее. Моя рука сжимается вокруг ее локтя, и ее глаза горят. – Меня зовут Ноябрь.

Ноябрь.

Это имя пронзает мой разум. Ноябрь. Это прозвище…

– Держись подальше от моего стратега.

В комнату влетает Цикада. Ку вырывается и бежит к леди Южных земель.

Все в ней не так. Цикада ниже меня ростом. Всего на год старше пятнадцатилетней Ку. Это выглядит так, как будто один ребенок прячется за другим. И все же леди рычит, как тигрица, защищающая своего тигренка.

– Я думала, что ясно дала понять, что тебе больше не рады при моем дворе.

Но что, если я сейчас не стратег Зефир? Будь я сейчас ей, я бы что-нибудь сказала. Сделала что-то. Я бы не стояла так молчаливо и неподвижно, словно снова став сиротой на обочине улицы, уставившейся туда, где рассеялась пыль, оставив на земле щебенку и кровь. Туда, где больше нет моей сестры.

Моя сестра…

…Ноябрь. Новый стратег Южных земель, который содействовал борьбе с болотными пиратами Фэн. Она работает на Цикаду точно так же, как я работаю на Жэнь. Но до того, как она стала принадлежать Цикаде, она была моей.

Моей. Вопль обжигает стенки моего горла. Ты заслоняешь собой то, что принадлежит мне. Но моя профессиональная подготовка берет верх, и когда я наконец заговариваю, мой тон ровный.

– Я здесь для того, чтобы поговорить.

Не отвечая, Цикада кивает на дверь. Ку проходит передо мной, чтобы выйти из комнаты. Я сглатываю.

Цикада идет тем же путем, что и Ку, но медленнее. Она пересекает мою тень. Ее щеки все еще пылают, но от нее не пахнет алкоголем. Обе ее ноги обуты.

Я была права насчет создания видимости. Ее старые советники могут видеть девушку, лишившуюся сестры, но я вижу даму благородного происхождения, титулованную. Это проявляется в том, как она поднимает подбородок. Даже ее молчание – это оружие. Интересно, знает ли она, как мне больно от того, что приходится повторяться?

– Я здесь для того, чтобы поговорить.

Она останавливается прямо перед дверью, ее фигура сияет в дневном свете.

– Я не заинтересована в разговорах со стратегами, которые предают своих леди.

Ее волосы, длинные и черные, доходят ей до талии. За все свои шестнадцать лет она ни разу не подстриглась. Я знаю этот факт. Я читала о Цикаде – и ее сестре, матери, бабушке, – но, когда она кладет руку на плечо Ку, я понимаю, что читала о персонаже. Реальный человек заставляет меня чувствовать и говорить вещи, которые я не хочу.

– Я никогда не предавала свою леди.

Правда должна была стать моим последним оружием, а не щитом для моей растоптанной гордости. Но я не могу смириться с тем, что меня называют предательницей в присутствии Ку, и мои кулаки сжимаются, когда Цикада говорит:

– Я слушаю.

Она не смотрит на меня. Не оборачивается. Если и были какие-то сомнения относительно того, кто из нас обладает властью, то теперь они исчезли.

– Я все еще служу Жэнь. – Мои пальцы тянутся к вееру. Бамбуковая ручка холодит мою руку. – Я сказала, что пришла от имени Миазмы, но на самом деле я здесь от имени Жэнь.

– Жэнь знает об этом?

– Нет.

– Тогда как ты можешь быть здесь от ее имени?

– Потому что мы пришли к соглашению о важности союза с вами.

– Со мной, – говорит Цикада.

– Да.

Миазма бы запрокинула голову и расхохоталась. Цикада же просто вплывает обратно в комнату, направляясь к ящикам для документов, встроенным в стены.

– И что заставляет тебя думать, что я захочу заключить с ней союз? – спрашивает она, скользя своими длинными бледными пальцами по стопкам свитков. – Что же может предложить Синь Жэнь?

– Она относится к своим союзникам как к кровным. Все, что есть у нее, будет и у тебя. Войска. Генералы. Стратеги. – Технически стратег я, но стою десятерых.

– И щедрое вознаграждение империи за ее голову? Это я тоже разделю? – Цикада вытаскивает фолиант и бросает его на стол. Свиток разворачивается, и я узнаю сонет по первой строчке. Он об императрице, которая предпочла убить свою дочь, но не отправлять ее в качестве дани военачальнику повстанцев.

Это отказ Цикады. Поэтичный и уклончивый, но ясный как божий день для любого грамотного человека.

Я прохожу к двери, где стоит Ку. Она игнорирует меня, уставившись на стрекозу, кружащую по двору.

Будь Зефир. Будь стратегом.

У Цикады тоже была сестра. Сверчок. На три года старше, гений литературного и военного искусства, гордость Южных земель. Когда ее убили пираты Фэн, ходят слухи, что весь Юг оплакивал ее три месяца подряд, воздерживаясь от вина, мяса и музыки. Они перестали скорбеть, но это не значит, что Сверчок ушла. Ее наследие остается, тень, которая будет висеть над Цикадой, как бы высоко она ни забралась.

Я жду в дверях, жду, когда Цикада подойдет ко мне, но когда ожидание затягивается, я говорю:

– Твоя сестра прислушалась бы к голосу разума.

Ее шаги замирают.

Во дворе так тихо, что я слышу жужжание стрекозы.

Она поворачивается к Ку.

– Покажем ей?

Ку отводит взгляд от насекомого.

– Давай.

– Пойдем, – произносит Цикада, протискиваясь мимо меня. – Есть кое-что, что ты должна увидеть.

Возвращается влажность, сменяя временную прохладу, вызванную бурей. Пот покрывает мою кожу, пока Цикада ведет нас через бесконечную череду дворов, соединенных лунными воротами[10]. Мистики и монахи покинули большой двор, но я слышу пение вдалеке. Оно становится громче, когда Цикада ведет нас по галерее, которая заканчивается у двери, запертой на висячий замок.

Цикада отмыкает его.

– Смотри под ноги, – говорит она, приглашая меня идти первой.

Я не знаю, что ожидала увидеть за дверью, но явно не озеро примерно в сотне шагов ниже. Когда я спускаюсь, тени от стены колышутся над моей головой, меня охватывает странное ощущение. В озере танцуют монахи и мистики. Их посохи звенят, когда они поют перед аудиторией из одного человека: мальчика, стоящего по пояс посреди воды, прикованного цепями к каменной плите.

По моим рукам бегут мурашки, а в голове возникают вопросы. Кто он такой? Что делают монахи?

Цикада присоединяется ко мне на предпоследней ступеньке. Вода плещется прямо у нас под ногами. Узкие каменные дорожки в озере, как спицы в колесе.

– Оставайся здесь, – говорит Цикада Ку, а затем начинает спускаться по одной из тропинок. Я осторожно следую за ней.

Мы рядом с мальчиком в центре озера. Вокруг него плавают комочки зелени, похожие на миниатюрные острова. Я пристально вглядываюсь в один такой комок и отшатываюсь, едва не теряя равновесие.

Это не острова, а тела, поросшие мхом и папоротниками, их плоть пошла в пищу, а органы наполнены корнями.

Цикада останавливается перед мальчиком. Его запястья окольцовывают воспаленные красные отметины. Когда-то он, должно быть, боролся со своими цепями. Теперь он едва приоткрывает глаза, когда Цикада выплескивает воду ему в лицо. Позорная беспомощность, я начинаю отводить взгляд, когда он поднимает голову, открывая татуировку в виде камыша на правой стороне шеи.

Болотный пират Фэн.

Сначала он потрясен, его взгляд мечется между мной и Цикадой, прежде чем остановиться на леди Южных земель. Его губы растягиваются, вены напрягаются от гнева взрослого мужчины.

Удерживая его взгляд, Цикада приказывает монахам петь громче. Крики переходят в причитания. Я содрогаюсь, а мальчик… он кричит так, словно у него раскалывается череп.

– Любопытно, не так ли? – Цикада говорит над ним. – Пираты утверждают, что они восприимчивы к ци. Говорят, что она наделяет их волшебством. Утверждают, что это то, что делает их сильными. Но она также делает их слабыми.

– Оставь их в покое, – умоляет пират Цикаду, его слова искажены диалектом с болот. Теперь в нем нет ни ненависти, ни гнева. Он всего лишь пират-одиночка, прикованный к каменной плите, в то время как остальная часть его команды разлагается где-то в другом месте. – Оставь их в покое.

Их.

Я снова опускаю взгляд на покрытые растительностью тела в воде. Разлагаются не где-то в другом месте. Разлагаются здесь. Какими они были месяц назад, до того, как их плоть расцвела? Я представляю себе смрад, москитов. Я представляю, как они лежат здесь день ото дня, теряют достоинство и форму, а их души – если бы я верила в такие вещи – истязают монахи. Моя голова кружится, как будто я снова отравлена, а взгляд скользит к Цикаде. Миазму считают жестокой, и я видела, как она оправдывает свою репутацию. Но Цикада? Она удивляет меня на каждом шагу. Я восхищаюсь тем, что не могу понять ее.

Точно так же, как и презираю.

– Ты говоришь, что моя сестра прислушивалась к голосу разума, – говорит Цикада, когда мальчик умоляет. – И ты права. Очень сильно. – Она смотрит на меня. – Ее голосом разума оставалась ее совесть. Она была гением, когда дело доходило до ведения войны, но она руководствовалась своими правилами. Сестра отказалась тайно напасть на пиратов и заплатила за это самую высокую цену.

– После того как убили ее, они разрезали ее на маленькие кусочки и скормили болотным акулам. Они не оставили нам ничего, что можно было бы похоронить. – Черные глаза Цикады устремляются к замшелым человеческим островам в воде… я осознаю, это ее версия правосудия. – Сейчас люди стали жить дальше. Только я ношу траур.

Траур. Это что, траур? Разве это месть? Пираты уже мертвы. Их корабли – это грязь в болоте. Когда Миазма прикрепляет пронзенные головы военачальников к стенам империи, ее действия служат сдерживающим фактором. Этого пирата – спрятанного, последнего в своем роде – никто не поддерживает. Действия Цикады иррациональны.

Эмоциональны.

Мне стоит поблагодарить ее за то, что она поделилась со мной таким количеством слабостей, которыми можно воспользоваться.

– Миазма стояла за смертью твоей сестры, – говорю я Цикаде. – Если бы Северу было не все равно, они бы послали войска. Вместо этого они позволили пиратам стать вашей проблемой. Они хотели, чтобы вы прогнулись.

– Ты думаешь, я не знаю?

– У вас с Жэнь общий враг, – настаиваю я. – В создании союза есть смысл.

– Больше смысла в том, чтобы империя была сосредоточена на Синь Жэнь, – раздается голос позади нас. К моему ужасу, это Ку. Она ослушалась Цикаду и направилась вниз по каменной дорожке, и ее мантия волочится по воде.

В прошлом я бы бросилась к ней, взяла ее за руку, даже если бы она стала мне сопротивляться, зная, что, если отпущу ее, она неизбежно споткнется и упадет. Но теперь я ей не сестра и не защитник. А Цикада просто отвечает мне:

– Да, у нас с Жэнь есть общий враг. Но у Жэнь один враг. А у меня их сотни. Ты видела мой двор. Там полно стариков, которые сомневаются в моих способностях. Каждый день мне приходится притворяться тем, кем я не являюсь, просто чтобы усмирить их. Сделай что-нибудь, что они сочтут неразумным, и мне будут искать замену. И знаешь, что неразумно? Объединиться с Жэнь.

– Это не…

– Юг силен не из-за богатства одного, а из-за богатства многих. Мне нужен голос каждого дворянина. Жэнь может позволить себе встать и убежать от опасности. Мне нужно защищать царство.

Когда Цикада заканчивает, ее щеки краснеют еще больше, чем раньше, настоящий румянец проступает сквозь румяна. Она отрывает свой взгляд от моего.

– Ты не поймешь. Тебе не нужно прятаться. Ты показываешь себя такой, какая ты есть на самом деле, и говоришь так, как тебе нравится.

– Ты тоже так можешь, – невозмутимо говорю я. – Ты только что это сделала.

Ее губы приоткрываются, затем смыкаются. Она качает головой, смеется один раз, подбирает свои одежды, проходит мимо меня, и наконец я вижу ее. Цикаду, сбрасывающую свой панцирь. Она злопамятна, упряма, хрупка. Ребенок. Я знаю этот типаж.

Я могу контролировать ее.

– Жэнь не будет обузой! – кричу я ей вслед. – Дай мне шанс доказать тебе это.

– Что ты можешь сделать? Взмахнуть веером и наколдовать сотню тысяч стрел?

– Если я потерплю неудачу, ты можешь забрать мою голову.

Цикада смеется, на этот раз более свободно.

– Что скажешь, Ноябрь? Дадим ей шанс?

И вот так моя судьба снова прикована к Ку. Она не может знать, как сильно я нуждаюсь в этом союзе.

Скажи да. Скажи да. Скажи…

– Три дня. – Моя сестра разворачивается, чтобы последовать за Цикадой. – Сто тысяч стрел за три дня.

7. Заимствуя стрелы

Сто тысяч стрел за три дня.

Мне жаль тебя расстраивать, Ку, но для того, чтобы убить меня, потребуется нечто большее. Возможно, я не справилась с ролью сестры, но я не потерплю неудачу как стратег. Когда я возвращаюсь на джонку той ночью, то лежу без сна в своей каюте, а мой разум горит, когда я обдумываю варианты.

Я могла бы воспользоваться услугами каждого изготовителя стрел в Южной столице, чтобы раздобыть нужное количество. Но это надругательство над моими способностями. Я могу сделать лучше. Я продемонстрирую Цикаде, что для меня нет ничего недосягаемого, даже невообразимое.

Я не буду делать стрелы.

Я позаимствую их у врага.

* * *

В первый день я покрываю соломой двадцать Южных джонок. Я даю указания ремесленникам Цикады изготовить чучела – голубую мешковину, набитую большим количеством соломы, – и установить их на палубах. Затем я забираюсь на самую высокую сторожевую башню и сажусь, наблюдая, как звезды перемещаются по небу, и смеюсь, когда они предсказывают идеальные условия для моей уловки.

– Стоит ли мне беспокоиться? – спрашивает Ворон, когда я возвращаюсь на нашу джонку к ужину. Он не знает подробностей моей задачи или того, что поставлено на карту ради Жэнь, а только то, что если добьюсь успеха со стрелами, то выиграю задание Цикады для империи, и лишусь головы, если потерплю неудачу.

– С чего бы тебе волноваться? – Я помешиваю свой чай. – Это ты меня убиваешь.

– И ежедневно спасаю твою жизнь.

– Пора уже с этим покончить. – Слуги подают на стол первое блюдо. – Просто скажи мне, куда ты кладешь яд.

– Повсюду. – В голосе Ворона нет ни капли раскаяния. – Тебя впечатляет моя основательность?

– Нет.

– А моя игра на цитре?

– Нет.

– Ну а моя привлекательная внешность?

– Ты не боишься, что у меня будет передозировка?

Ворон вздыхает, когда я возвращаю его к теме. Мы говорим больше теперь, когда я знаю, что самое худшее из того, что может случиться. Кроме того, мне нужно подобраться поближе к Ворону. Яд – без вкуса, без запаха – может быть в чем угодно, но я внимательно следила за кухней, и противоядие не добавляют в чай. Ворон должен сам добавлять его в мою чашку. Оно должно быть при нем.

В рукаве? Между его широким поясом и талией? Я внимательно наблюдаю за ним, пока он насыпает рис в мою миску.

– Ты определенно слишком пристально смотришь на того, кто, по твоим словам, уродлив.

– Я никогда не говорила, что ты уродлив.

Ворон ухмыляется, как будто я только что сделала ему комплимент.

– У тебя не будет передозировки, по крайней мере до тех пор, пока принимаешь противоядие каждый день, – говорит он, раскладывая ростки гороха поверх моей горки риса.

Я выхватываю у него свою миску. Он мне нравится больше, когда не притворяется кем-то еще, кроме моего соперника.

Ворон начинает наполнять свою собственную миску.

– Меня больше беспокоит твоя сделка с Цикадой.

И правильно, что беспокоит. У империи скоро будет вдвое больше врагов.

– Прибереги свое беспокойство. – Я копаюсь палочками для еды в шипящем каменном котелке со свиной грудинкой в поисках самого нежирного куска. Мои рецепторы не привыкли к такому количеству мяса. – Это моя голова в пути на плаху, а не твоя.

На мой рис приземляется кусок нежирной свинины. Я поднимаю взгляд к палочкам Ворона, зависшим прямо перед моим носом, а затем к его самодовольной улыбке.

Он убирает свои палочки для еды.

– Я тот, кому придется объяснять твою смерть Миазме.

Оказывается, Ворон добрался-таки до единственного постного куска в горшочке. Вместо того чтобы прикоснуться к его подношению, я выбираю другой кусочек и разделываю палочками белый жир.

– Тогда просто скажи, что ты позволил мне умереть. Я выдала себя, оказавшись предателем.

– Нет ничего плохого в том, чтобы признать поражение, – произносит Ворон, наблюдая за моей возней.

– Может быть, для тебя. Я удаляю жир из мышцы. – Но на карту поставлена моя репутация, а я непобедима.

* * *

Если Ворон настроен скептически, то Цикада тем более.

– Не понимаю тебя, – говорит она, когда я присоединяюсь к ней за чаем на следующий день. Она меряет шагами комнату. – Ты губишь джонки, которые я тебе одалживаю…

– Модернизирую. – Так они больше подходят для моих целей.

– Снабжаешь их самыми уродливыми пугалами, которые я когда-либо видела…

– Чучелами, а не пугалами.

– Ты обмениваешься любезностями с ремесленниками и разговариваешь о рыночных ценах и экономике. Ты уходишь на сторожевую башню и сидишь там часами. А потом ты возвращаешься сюда и что делаешь? Споришь со мной? Пьешь чай?

Чай и правда весьма неплох, несомненно лучше той коричневой гадости, которую подают в лагере Жэнь.

– Я думала, тебе нравится моя компания.

Я, например, нахожу Цикаду достаточно занимательной. Южная аристократка до мозга костей, она хорошо разбирается в философии, археологии и во всех темах, совершенно бесполезных на войне.

– Хм. – Цикада присоединяется ко мне за низким столиком, отделанным заморской слоновой костью. – Так и было, прежде чем я поняла, что ты насмехаешься надо мной.

– Я бы не посмела.

– Уже идет второй день, а у тебя нет ни одной стрелы, которую можно было бы продемонстрировать.

– Всему свое время.

– У нас нет времени.

– У меня еще есть день, как ты и сказала.

Цикада закатывает рукава и поливает горячей водой свежую порцию листьев, распространяя аромат жасмина.

– Слух о нашей сделке распространился по всему царству. У меня не будет другого выбора, кроме как казнить тебя, если ты потерпишь неудачу.

– Этого не случится. У вас есть сорок корабельных рабочих, о которых я просила?

– Зачем?

– Чтобы управлять джонками.

Цикада приподнимает бровь.

– Ты хочешь сказать, что все эти пугала, которые ты сделала, не смогут управлять джонками?

Я смеюсь, и Цикада тоже выдает редкую улыбку. Она смягчает ее лицо, с ней она выглядит на свой настоящий возраст.

– У меня действительно есть корабельные рабочие, о которых ты просила, – говорит она, снова наполняя мою чашку. – Что именно ты планируешь?

– Сюрприз.

– Стратеги, – фыркает Цикада, поднимая свою чашку вместе со мной. – Ты и Ноябрь, обе.

Моя чашка останавливается на полпути ко рту.

Я ставлю ее на стол, пока Цикада вдыхает ароматный пар от своей.

– Как именно вы познакомились с… Ноябрь?

Сквозь приоткрытые дверные панели дует ветерок, разметая по полу бамбуковые листья. Один приземляется на колени Цикады. Ее крошечный ротик сжимается. Она ставит нетронутый чай на стол и садится на пятки. Выражение ее лица меняется на холодное под стать этой комнате. Как будто она делает мне выговор за то, что я задала такой вопрос, когда мы так хорошо ладили.

– Я в курсе, что ты знала ее в прошлом.

Это один из способов выразить это. Да, Цикада, я действительно знала свою сестру в прошлом.

– Кем бы она ни была для тебя раньше, – продолжает Цикада, – она больше не тот человек.

– Потому что она твоя?

– Она никому не принадлежит. – Разговор окончен. Но через мгновение Цикада выдыхает, вкладывая в это какой-то смысл. – Она приехала несколько весен назад и попросила меня о встрече. Сказала, что может помочь.

Я представляю, как Ку идет к воротам шатра. Просит аудиенции у Южной леди. Сидит за столом, как я сейчас, и излагает свои планы по разгрому пиратов. В моей груди клокочет болезненный смех. Я запиваю его большим глотком чая.

– Продолжай, – говорит Цикада. – Смейся. Мои советники, конечно, тоже так отреагировали. Это только укрепило мою решимость взять ее к себе на службу.

– Как питомца или товарища по играм. – Как принято в подростковом акте неповиновения.

– Это то, как ты бы описала себя? Как питомца или товарища по играм Жэнь? – Я давлюсь чаем, а Цикада улыбается. – У меня нет недостатка в подданных старшего возраста, с окаменелыми представлениями об обрядах и династиях. Я думаю, что молодость – это гениальность. Разум в его самом лучшем проявлении. Я думала, ты согласишься с этим.

Не сравнивай нас. Во дворе небо становится пурпурным. В воздухе ощущается зевота, небеса раскачиваются перед ливнем. Скоро он начнется. Я знаю это по чтению космоса, навыку, которому я впервые обучилась у бывшего имперского космолога, а затем оттачивала, проводя месяцы в открытых полях, записывая наблюдения, составляя графики своих предсказаний, отмечая, что сбылось и при каких условиях. Я такой же классически подготовленный стратег, как и все. Все мои наставники, которые были живыми воплощениями своего искусства. Обучалась ли у наставников Ку? Я не могу себе этого представить. Я не вижу в Ку никого, кроме девочки, которая сопротивлялась моей заботе в приюте.

– Что привело тебя на этот путь в таком раннем возрасте? – спрашивает Цикада, прерывая мои мысли.

– Кем еще мне суждено было стать? Фермером?

Цикада выгибает бровь.

– Я родилась в Командорстве Горной долины, – говорю я, и выражение лица Цикады меняется, когда она осмысливает услышанное. Горная долина провинции И. Север. Земля сражающихся военачальников, голода и чумы, до вторжения Миазмы. А после него там остались только голод и чума. – Я могла бы жить обычной жизнью по милости небес. Или попытаться понять вселенную.

– Рискуя жизнью на своих собственных условиях.

– Да. – Досаждает, что она закончила мое предложение.

– Ты могла бы стать воином, – говорит Цикада.

– Взгляни на меня, – говорю я легко. Перед соратниками из образованных людей я не стыжусь своей комплекции или телосложения. Мы обе знаем, что есть разные способы представлять опасность.

Появляется придворный и что-то шепчет на ухо Цикаде. Она бесстрастно выслушивает и отпускает его.

– Как раз вовремя, – говорит она мне. – Ваша леди прибыла…

На какое-то мгновение я думаю о Жэнь.

– …и закупорила мой фарватер своей флотилией джонок. – Цикада поднимает свой уже остывший чай и пьет. – Может быть, я подарю ей твою голову, когда ты потерпишь неудачу.

– Может быть, – говорю я и тоже пью свой холодный чай. Снаружи начинается дождь. – Или я смогу стать той, кто подарит тебе ее голову.

* * *

Дождь сходит на нет по мере приближения вечера. Я возвращаюсь в джонку и вижу людей, шепчущихся о прибытии Миазмы. Их глаза смотрят на меня, вероятно, задаваясь вопросом, есть ли у меня клятва верности Цикады, которую я могу показать Премьер-министру. Не вступая в дискуссию, я занимаю место на корме и обмахиваясь веером, наблюдаю, как солнце садится за Горами Диюй. Появляются звезды. Я остаюсь на палубе, в то время как все остальные спускаются вниз. На фарватер наползает первый после дождя туман.

К рассвету туман становится плотным, словно хлопок. Надев самые белые одежды, какие только могу найти, я иду в каюту Ворона и трясу его, чтобы разбудить. Он медленно пробуждается и спрашивает, который час.

Я набрасываю на него его черную мантию, затем кладу его горчично-желтый пояс и щитки на запястья в ногах кровати стратега.

– Наша леди здесь. Пришло время отдать дань уважения.

Но на самом деле пришло время одолжить сто тысяч стрел.

* * *

Моя рука исчезает в тумане, когда я хватаюсь за борт лодки, чтобы сохранить равновесие. Ворон карабкается следом за мной, по звуку его кашель более влажный, чем обычно. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он вытирает рот краем рукава.

– Я же говорил тебе, что моя болезнь ухудшается вместе с моими перспективами, – комментирует он, и мне приходит в голову жуткая мысль о том, что даже если он начнет кашлять кровью, из-за его полностью черного одеяния это будет невозможно определить.

И почему, собственно, меня должно это волновать?

– И каковы твои перспективы? – интересуюсь я, когда гребец на носу лодки погружает весла в воду.

– Скажем так, у меня просто не очень хорошее предчувствие по этому поводу.

Я сажусь. Лучше мне побеспокоиться о заимствовании стрел, чем о благополучии Ворона.

– Наша леди наконец-то присоединилась к нам. Вполне естественно, что мы должны отчитаться перед ней.

– На джонке, – уточняет Ворон. – Вместе с остальной командой. – Он прислоняется к корпусу, его силуэт размыт в слабом свете. Волосы полностью распущены – он не потрудился собрать их даже наполовину, и кажется… уязвимым, когда вздыхает и закрывает глаза. – Во всем этом есть что-то неправильное. – Его голова наклоняется набок; челка падает на лоб. Я суетливо перебираю пальцами и поправляю свой и без того идеальный высокий хвост. – Как будто мы пытаемся улизнуть. – Один его глаз приоткрывается и смотрит на меня сквозь челку. – Только не говори мне, что мы действительно ускользаем вместе.

Теперь и мое сердце трепещет. Да, мы на лодке, плывем по прославленной Гипсовой Реке, справа и слева от нас горы, а вокруг невесомый, как паутинка, туман, но менее чем через десять минут эта идиллическая сцена превратится в ад.

Словно восприняв мои мысли, Ворон усаживается.

– Скажи что-нибудь.

Если бы только я могла рассказать ему правду, что все, что сейчас произойдет, – это мой гениальный замысел. Но даже я знаю, когда нужно быть скромной. Я не должна показаться ему орудием настолько острым, что от него лучше избавиться.

– Прекрати делать поспешные выводы, – приказываю я, что сразу же побуждает Ворона к поспешным выводам.

– Ты провалила все, что обещала Цикаде, – заключает Ворон, когда наша маленькая лодка выплывает из тумана. – Поэтому ты решила сбежать и впутать меня в это.

– Тише. – Я жестом приказываю ему замолчать, затем, прищурившись, смотрю на воду далеко впереди. Какой бы гладкой и тихой ни была река, кажется, что она живая и способна чувствовать. Водная гладь дрожит при каждом взмахе наших весел, каждый гребок приближает нас к уступу, где стоит на якоре Миазма.

Мгновение спустя появляется зловещий гранитный лик. Похожий на изогнутую челюсть, он прорезает воду; изрезанный бьющими в него волнами и увенчанный похожими на клыки пиками. Джонки Миазмы аккуратными рядами выплывают из тумана, а их алые паруса подняты, словно плавники.

Издалека раздается гудок – сзади. Ворон вскидывает голову, его взгляд устремляется к южным берегам, откуда мы пришли. Я тоже выглядываю, скорее для вида. Я уже знаю, чего ожидать: то, что сначала кажется темнотой в тумане, превратится во флотилию джонок, выстроенных в линию. Их количество, кажется, невозможно сосчитать – если только вы не тот, кто снабдил каждую соломой, чучелами и двумя матросами. Одним, который управляет, и другим, бьющим в барабаны.

– Ты только посмотри на это, – бормочет Ворон. – Целый флот на хвосте, и преследует он только нас.

Он поворачивается к нашему гребцу, по-видимому чтобы отдать приказ, но все, что он говорит, заглушается боевыми барабанами Южных земель. От этого низкого звука у меня дрожат кости. Миазма тоже это слышит. Сейчас она достанет свою подзорную трубу, чтобы оценить численность отряда, но никакое оптическое разрешение не позволит ей сфокусироваться на соломенном настиле или чучелах на палубе. Туман ограничит полученные сведения только тем, что примерно две дюжины южных кораблей направляются в ее сторону, выстроившись по прямой.

Это классический сценарий сражения, к которому Миазма привыкла, и она отдаст приказ лучникам на своих кораблях авангарда приготовиться и стрелять по ее команде. Флот без матросов – это вообще не флот. Убейте достаточное количество людей на борту, и атака будет предотвращена.

Теперь мы ждем. Миазма захочет подпустить корабли немного ближе, чтобы гарантировать, что ни одна стрела не будет потрачена впустую. Мой пульс учащается. Я так увлечена тем, как разворачивается мой хитрый план, что не замечаю Ворона, пока он не всовывает мне в руку запасное весло.

– Ты тоже греби.

– Я? – Разве похоже на то, что я создана для физического труда?

– Ты хочешь выжить или…

Что-то свистит над нашими головами.

Первая из многих выпущенных стрел.

Они свистят в небе. Сотни стрел. Тысячи стрел волнами проносятся над головой; лучники империи выпускают их и натягивают тетиву снова, натягивают и выпускают. Позади нас замолкают барабаны. Корабельные матросы Цикады ушли на нижние палубы, где они будут в недосягаемости для стрел, поражающих джонки и путающихся в соломенном настиле и чучелах, как иглы в подушечках для булавок.

Стрелы утихают. Миазма отозвала их. Но, следуя моей инструкции, корабельные матросы разворачивают каждую джонку, чтобы обнажить другую крытую соломой сторону. Снова начинается барабанная дробь, и снова летят стрелы империи.

Наш гребец побелел от страха. Не каждый день оказываешься в эпицентре войны. Но эпицентр – это лучшее место, где можно быть. Я объясняю ей это так, что мы укрываемся прямо под стрелами, летящими по параболической траектории, когда Ворон толкает меня вниз.

– Эй! – вскрикиваю я, когда мое плечо ударяется о дно лодки. – Что…

– Ты тоже, – приказывает Ворон гребцу. Затем, к моему ужасу, он бросается на меня сверху.

– Слезь с меня. – Я толкаю его, когда он обнимает меня за плечи. – Что ты вообще творишь?

– Спасаю твою жизнь, что уже стало традицией.

– Мы в безопасности.

– По какому закону? О метательных снарядах в движении? Лежи спокойно, – говорит Ворон, когда я начинаю извиваться. – Ты забыла закон человеческого тела. – Его теплое дыхание касается моей правой щеки, в то время как мою левую холодят доски. – Люди со временем устают, включая лучников.

Как по команде, шальная стрела вонзается в воду рядом с лодкой. Во мне вспыхивает гнев. Что это был за выстрел вполсилы? Но затем еще одна стрела попадает в саму лодку, и я в смятении понимаю, что Ворон прав. Я не учла лучников, которые не в полную силу выполняют свою задачу. Теперь они могут стать причиной нашей смерти. Или Ворона, который взял на себя смелость стать моим живым щитом.

– Слезь с меня, – рявкаю я, толкая его локтем. Я бы предпочла умереть, чем жить в долгу перед приспешником Миазмы.

– Зефир, пожалуйста… – Ворон толкает мою голову обратно вниз, и мой висок ударяется о доски.

Мое зрение тускнеет, как будто наступает ночь, а затем темнота окрашивается розовым и белым. Мои уши наполняет музыка цитры. Над головой расцветает небо. Я лежу в белой плетеной беседке.

Это тот сон.

О небесах.

Музыка цитры все еще звучит в моей голове, когда я прихожу в себя… находясь под Вороном. В лодке. Река успокоилась. Небо чистое. Туман рассеивается, и соломенные джонки поворачивают назад, с собранными стрелами. Наш гребец медленно садится. А Ворон… нет.

– Ворон? – Что-то впивается мне в плечо. Сильно пахнет железом. Стекает по моей шее. Я прикладываю ладонь.

Рука становится красной от крови.

8. Звено за звеном

Кровь.

Она пропитала древко стрелы. Красная деревяшка шириной в ладонь, полностью погруженная в Ворона. Врач извлекает ее.

Теперь ее держит Миазма. И с треском ломает. На землю падают щепки.

– Объяснитесь!

Слуги падают на колени, и на ногах остаюсь только я, чтобы столкнуться с яростью Миазмы.

– Юг отказывается подчиниться, – говорю я. Мой голос ломкий, как и мое самообладание. Я хочу смыть кровь, которая все еще на моих одеждах. Я хочу увидеть Ворона. Я не хочу быть здесь, в этом имперском лагере, воздвигнутом на вершине склона, и отчитываться перед Миазмой. – Нам едва удалось спастись, сохранив свои жизни.

– Остальные? – требовательно спрашивает Миазма, имея в виду наших с Вороном сопровождающих.

Я складываю руки за спиной.

– Их заключили под стражу.

– Ложь.

– Я не смею предполагать ничего другого.

– Допустим. Если они дезертировали, то так и скажи!

– Миледи, – начинает Слива.

– Молчать.

Слива захлопывает рот, но смотрит на меня с нескрываемой неприязнью. Напряжение в палатке такое же густое, как свиной жир. Даже врач ощущает его, когда входит. Он облизывает губы. Миазма рявкает на него, чтобы он поторопился.

– Говори, – приказывает она после того, как тот кланяется. – В каком он состоянии?

Будь я глупее, я бы подумала, что она действительно заботится о Вороне как о человеке.

– Мастер Ворон поправится при соблюдении строгого постельного режима и курса лечения.

– Хорошо. Его жизнь – это твоя жизнь. Если он умрет, умрешь и ты.

Врач снова кланяется, как будто так и должно быть. После того как он удаляется, Миазма тоже отходит, садясь на свой стул впереди. Слуга подает чай. Она обхватывает рукой чашку. Я беру себя в руки, ожидая, что и чашку она может зашвырнуть в кого-нибудь.

В конце концов она просто выпивает залпом чай и с грохотом ставит чашку на стол.

По какому-то негласному сигналу все вокруг меня встают. Советники кланяются, а затем выходят гуськом. Я на секунду медлю, следуя за ними.

По палатке разносится мое прозвище.

– Зефир.

Миазма жестом подзывает меня. Когда я стою перед ней, она крутит запястьем, приказывая покрутиться. Я поворачиваюсь вокруг своей оси и принимаю исходное положение лицом к ней под ее пристальным взглядом. Она смотрит на повязку вокруг моего виска. Она пропиталась кровью из раны.

Ворон пролил еще больше крови.

– Ты ранена где-нибудь еще?

Я не могу прочитать ее мысли ни по выражению ее лица, ни по голосу. Возможно, она беспокоится, а может, и что-то подозревает.

Честность кажется самой безопасной игрой.

– Это в основном кровь Ворона. – Мое горло сжимается. – Он спас меня.

Ему действительно не стоило тревожиться. Шансы на то, что я все равно умру – от рук его леди не меньше, – даже возрастают по мере того, как Миазма хмурится. Она поднимается со стула. Колокольчик у ее уха звенит, когда она приподнимается на цыпочки. Она такая же коротышка, как Ку, но это воспринимается совсем иначе, когда она прикасается ледяной рукой к моему подбородку.

– Конечно, он сделал это. – Мне необходимо сосредоточиться на оттенках ее голоса, но это невозможно, пока ее палец ползет вверх по челюсти. Он останавливается прямо у меня под ухом, словно задремавшая муха. – Он такой же, как я, – говорит Миазма. – Он распознает талант, когда видит его.

Если Миазма действительно похожа на Ворона, то она также должна знать, что талант и преданность – не одно и то же. Она будет смотреть на меня так же, как Ворон, выжидая момента, когда я стану скорее угрозой, чем преимуществом.

Но во взгляде Миазмы нет настороженности, когда она убирает руку от моего лица и опускается на пятки. Ее зрачки расширенные, жаждущие.

– У меня есть для тебя подарок.

Я выхожу вслед за ней из палатки на выступ. На такой высоте дуют свирепые ветры, и я бледнею, когда вижу обрыв отвесной скалы, внизу речные пороги белеют, словно кости. Мы могли бы встретиться во вполне приличной джонке, но я думаю, это правда, что северяне боятся воды больше всего на свете, даже высоты.

Пока я изо всех сил вжимаюсь в восковой гранит, Миазма с легкостью взбирается по вырезанной в скале лестнице. Она достигает вершины задолго до меня, ее очертания – всего лишь крапинка на фоне неба. Ее нужно всего лишь подтолкнуть, думаю я, приковав к ней свой взгляд. Я сделаю это, когда доберусь до нее. Но, несмотря на то что она миниатюрна, Миазма не слабачка. Скорее всего, наша схватка закончилось бы тем, что мы обе бросились бы навстречу смерти. И другой главнокомандующий объявил бы себя регентом Синь Бао и унаследовал мощь империи, включая этот огромный флот под нами.

Еще не время умирать.

– Смотри, – говорит Миазма, когда я присоединяюсь к ней, пытаясь отдышаться. – Флот имперских военных кораблей.

С высоты птичьего полета он выглядит еще более впечатляющим. Четыре сотни джонок, может быть пять, усеяны солдатами и оружием. На протяжении многих лет самым большим военно-морским флотом в империи всегда обладал Юг. Миазма здесь, чтобы оспорить этот титул.

– Премьер-министр. – Позади нас раздается раздраженное пыхтение. Я поворачиваюсь и вижу голову Сливы, поднимающуюся вместе с трясущимися ногами по ступенькам. – У вас…

– Слива. Как раз вовремя. – Миазма машет рукой на флот. – Как ты думаешь, мой флот достаточно велик, чтобы сокрушить флот Юга?

Слива промокает свой лоб квадратом шелка.

– Думаю, что это так.

– Ты «думаешь»? – Миазма наклоняет ко мне голову. – Зефир, что ты скажешь?

– Абсолютно точно.

– Отлично, потому что он твой.

– Премьер-министр?

– Я хочу, чтобы ты разгромила им Юг, – говорит Миазма, игнорируя ошеломленное выражение лица Сливы. – Ты можешь это сделать?

С целым флотом, который можно назвать моим? Я наносила гораздо больший ущерб и меньшими затратами. Мое сердце сжимается, когда я снова смотрю вниз на корабли. Могут пройти годы, прежде чем у Жэнь появится собственный флот. Меня переполняет разочарование, которое я испытывала, играя на цитре Ворону. Как я могу быть хозяйкой своей судьбы, всех наших судеб, когда нас так мало, а врагов так много?

Легко и просто. Избавься от них.

– Я не могу принять это предложение, – говорю я, не дрогнув, в лицо Миазме. – Мое мастерство заключаются в консультировании. Флот лучше оставить в руках ваших морских офицеров. Но… если можно…

– Говори.

– Я хотела бы выдвинуть предложение по усовершенствованию.

Слива фыркает, но Миазма жестом показывает мне продолжать.

– Ваши солдаты сильны и хорошо обучены, – начинаю я, – но я рискну предположить, что морская болезнь мучает многих. Южане, напротив, всю свою жизнь прожили на воде. Они в лучшем боевом состоянии и будут иметь преимущество в любом морском сражении.

Миазма проводит ногтем большого пальца по нижней губе.

– И у тебя есть решение для этого?

– Да. Соедините лодки.

Прежде чем Миазма успевает ответить, Слива приходит в бешенство.

– Это абсурд! – Она поворачивается к своей леди. – Премьер-министр, вы не должны слушать эту лису! Соединение лодок обеспечит их неподвижность! Если случится какое-нибудь бедствие, все будет разрушено!

– Бедствие? Например, метеорит, упавший с неба и приземлившийся прямо на мой флот? – Миазма цокает языком. – Слива, ох Слива. Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты слишком остро реагируешь.

– Я…

– Зефир права. Мои люди были сами не свои в этом путешествии на юг. Соединение лодок поможет им восстановиться.

– Что, если они атакуют огнем?

– При таком ветре? – Миазма стягивает с талии широкий пояс. Она протягивает его, как подношение буре; он летит прямо в нее. – Они поджарятся сами. Не бойся, Слива. Это не навсегда. Лодки можно довольно быстро отсоединить.

– Но…

– Побереги силы. – Слива кипит от злости, пока Миазма направляется к лестнице. Я спешу за ней, дрожа в своей мантии, в то время как она выглядит румяной в жилете без рукавов. – Морские офицеры сделают то, что прикажет Зефир, – перекрикивает она ветер. – Соедините лодки и приготовьтесь к войне. Считайте тех, кто не вернулся, дезертирами. Юг – наш враг, и любой, кто встанет на его сторону, будет уничтожен.

– Мне придется вернуться.

– Что?

Я повышаю голос.

– Мне придется вернуться. – Я импровизирую, говорю все, что могу, чтобы оправдать возвращение к Цикаде даже после того, как она якобы прогнала меня и Ворона. – За дезертирами.

Миазма спрыгивает с последней ступеньки и поворачивается ко мне, сверкая глазами.

– Разве ты только что не слышала моих приказов? Дезертиров нужно…

– Не нашими. Их. – Я выпаливаю на одном дыхании имена нескольких офицеров южного флота, и взгляд Миазмы сужается от узнавания. Они – таланты целого поколения, которые стоят вдвое дороже любого офицера империи. Я добавляю несколько менее известных имен для пущей убедительности и заканчиваю словами: – Они хотят служить вам. Если бы не их предупреждающий сигнал, мы с Вороном не смогли бы сбежать живыми.

– Тогда почему они сейчас не здесь, с тобой? – спрашивает всегда подозрительная Миазма.

Не так давно она и ко мне относилась с подозрением. Но она жаждет талантов, и тем лучше, когда они мятежные.

– Они напуганы, – говорю я, взывая к чувству силы Миазмы.

– О?

– Многие из них десятилетиями служили Югу и участвовали в военных кампаниях со Сверчком и разработке военно-морских технологий. – Я наблюдаю, как черты лица Миазмы сглаживает понимание. Многие из ее нынешних сил когда-то орошали свое оружие кровью империи. Нужно только обратить внимание на разнообразие в ее армии.

– Они не уверены, простит ли их империя, – продолжаю я, – и без гарантированной амнистии не хотят рисковать безопасностью своих семей. Но дайте слово, и я лично вручу им помилование.

Миазма машет рукой еще до того, как я заканчиваю.

– Как ты думаешь, сколько помилований я даровала, Восходящий Зефир? Я скажу тебе сейчас: больше, чем годы, которые длилась эта династия. Конечно, я могу помиловать; я бы помиловала всех на этой земле, если бы они поклялись мне в верности. Но я не могу отправить тебя в качестве посланника.

Если Миазме не привыкать даровать помилование, то и мне не привыкать встречаться с жалостью.

– Ты думаешь, что я слабая.

– Только телом, – говорит Миазма без злобы. – Не разумом.

Мой подбородок выпячивается.

– Я не умерла, убегая от тебя.

Это вызывает у нее смешок.

– Верно, хотя Слива, конечно, хотела этого.

Рада знать, что я была бельмом на глазу старшего советника с самого первого дня. Затаив дыхание, я жду разрешения Миазмы увидеть Цикаду.

– Не сегодня, – наконец говорит она. – Завтра.

Нет, не сегодня. Завтра я буду злорадствовать перед Цикадой, Ку и всеми остальными, кто сомневался в моей способности раздобыть сто тысяч стрел. Я объясню им, как именно империя планирует уничтожить нас и как мы вместе, как союзники, уничтожим их первыми.

Но сегодня я должна кое-кого навестить.

* * *

В каюте джонки пахнет мятной целебной мазью и лекарственными грибами.

А еще пахнет смертью.

Когда я вхожу, выходит слуга, неся поднос с использованными носовыми платками. Я пропускаю ее, затем закрываю за собой двери, погружаясь не только в комнату, но и в свои воспоминания о приюте. Жидкая пшенная каша, укусы блох и комаров. Мы проводили лето, предвкушая зиму, когда паразиты замерзнут и умрут. Но, когда наступала зима, мы тоже замерзали и умирали. И поэтому каждое лето мы ждали зимы, и каждую зиму мы ждали лета, мечтая о лучших днях, которые так и не приходили.

Не поспоришь, эта каюта – не приют. Приют пах не так. Фекалии и рвота. Никакое количество благовоний не может скрыть этот слишком знакомый запах болезни. Головокружение взбалтывает меня, когда я пробираюсь глубже в каюту, не сводя глаз с кровати с балдахином у дальней стены – моей цели.

Мои ноги слабеют от увиденного.

Я хватаюсь за стул, чтобы не упасть, и вздрагиваю, когда моя ладонь натыкается на материал, который определенно не является деревом. Это плащ Ворона, наброшенный на спинку стула, хрустящий от засохшей крови. Я отдергиваю руку, но раньше замечаю блеск в одном из карманов.

Керамическая баночка.

Я бросаю взгляд на покрытую мраком кровать, затем снова на карман. Осторожно запускаю руку внутрь. Мое дыхание замедляется, когда я вытаскиваю склянку.

Я откупориваю баночку с расшитой бисером крышкой и вытряхиваю содержимое: прозрачные маленькие жемчужинки. Они тают, когда я растираю их между пальцами. Осадок не имеет запаха. И вкуса тоже нет, когда я облизываю подушечку большого пальца.

Мое головокружение отступает. Ноги вновь обретают силу. На меня подействовал не только запах смерти или моя разбитая голова. Это яд.

А передо мной противоядие.

Я закручиваю крышку обратно. Мешкаю. Я не могу ее забрать. Пока что. Ворон обязательно заметит ее отсутствие. Но, возможно, у меня больше никогда не будет такой возможности. Это может быть моим единственным шансом.

С кровати доносится звук, и моя ладонь решает за меня, раскрываясь. Баночка с шариками падает обратно в карман. Другая моя рука отпускает стул; я поворачиваюсь, собираясь с силами, прежде чем дойти до кровати. Я не уверена, чего я боюсь больше – того, что Ворон спросит, почему я рылась в его карманах, или того, что у него не хватит на это сил.

Последний страх усиливается с первого взгляда на него. Он похож на плохо написанную тушью картину: волосы слишком темные, кожа чересчур бледная, без градиента между черным и белым, жизнью и смертью. Дурнота снова подступает; мои глаза плотно закрываются.

Я открываю их под его пристальным взглядом.

Прежде чем я успеваю заговорить или пошевелиться, он переворачивается на бок. Он опирается на локоть и подпирает ладонью щеку, наклоняясь бедрами так, что это наводило бы на размышления, если бы выражение его лица не было напряженным от боли.

– Пришла прикончить меня?

Гнев окрашивает мою шею. Как он еще может шутить?

– Не похоже, что тебе нужна моя помощь.

– Ауч. – Его вздрагивание слишком убедительно. – Я просто пытаюсь показать тебе себя с лучшей стороны.

– У тебя нет хорошей стороны, – огрызаюсь я, толкая его обратно на спину. Он морщится, и я бледнею при виде его повязки на плече, сквозь которую уже просачивается кровь.

– Ты сейчас заплачешь? – с трудом выговаривает Ворон, когда укладывается на спину.

– Нет. – Хотя вообще-то я сейчас упаду в обморок.

– Жаль. – Его веки плотно закрываются, область под глазами становится фиолетовой. – У меня есть полный карман носовых платков, предназначенных для личного пользования, но для тебя я бы сделал исключение.

Я осторожно сажусь на край кровати.

– Это то, чем я являюсь? Исключением?

– Как ты думаешь, я бы дожил до девятнадцати лет, если бы ловил за всех стрелы?

В комнате внезапно становится слишком душно. Я тянусь за веером, но на нем тоже кровь. Журавлиные перья испорчены. На кончике треснуло перо зимородка. Мое сердце едва замечает потерю. Боль исходит откуда-то, где, я думала, болеть не может. За то, что ты полагаешься на чудеса, приходится платить. Это цена за то, чтобы положиться на Ворона.

Он спас мне жизнь.

Я не контролировала ситуацию.

– Почему? – требую ответа я.

Ворон сосредоточенно смотрит на балдахин кровати, как будто видит что-то, чего не замечаю я. Через какое-то мгновение меня переполняет потребность узнать причину, и я наклоняюсь, вытягиваю шею, чтобы заглянуть под навес, наклоняясь достаточно близко, чтобы его выдох коснулся моей шеи.

– Потому что ты мне нравишься.

Я опускаю взгляд. К его лицу, его губам, его полуприкрытым векам. Он смотрит, не моргая, и я смотрю в ответ, над нами темный навес. Все это кажется нереальным. Как во сне.

Но по закону снов мы проснемся прямо сейчас. У Ворона не будет шанса испортить момент, задумавшись.

– Это моя плохая привычка – любить разрушительные вещи.

– Я не просила тебя протыкать себя стрелой.

– Нет, но ты чуть не сломала мне ребро, так трепыхалась подо мной.

Мое лицо вспыхивает.

– Ты… ты разбил мне голову!

Я ожидаю, что Ворон откроет ответный огонь своими остротами.

Но я совсем не ожидаю, что он станет серьезным.

– Болит?

Он протягивает ко мне руку, а я ее отталкиваю.

– Да. – Меня бесит, что я призналась ему в этом. Меня бесит, что боль в моей груди усиливается. Ты мне нравишься. Он просто говорит это, чтобы застать меня врасплох. Или он ожидает чего-то взамен. – Между прочим, ты мне не нравишься.

– Ни капельки?

– Нет.

– Не волнуйся, – говорит Ворон. – У меня достаточно времени, чтобы ухаживать за тобой. Я даже могу взять на себя еще одну стрелу, если понадобится.

Я качаю головой.

– Ты сошел с ума.

– Может быть, и так. Я не был бы первым в своем роде.

А я не сойду. Но потом я вспоминаю закат Мастера Яо. Все началось достаточно безобидно. Провалы в памяти. Более медленное восприятие. Он никогда не говорил о своих снах, но теперь я думаю о своих странных снах про небеса, которые начались восемь лет назад. Может быть, это первый симптом… нет, не лезь в неизвестность…

Неизвестное: Сколько крови потерял Ворон? Как много еще ему предстоит потерять.

Я не знаю.

Я снова на дне лодки, равнодушная к стреле, направляющейся к нему.

Я не знала.

Где искать Ку, и даже раньше – что изменилось во время голода, что стоило мне ее любви, – я не знала.

Я все еще не знаю.

Я осознаю, что поднимаюсь с кровати.

– Зефир?

Зефир – это имя той, кто всегда командует. Прямо сейчас я не чувствую себя ей. Я Цилинь, сирота, потерявшая всех, кто был ей дорог.

Живи или умри, и я не оставлю никакого следа в этой эпохе.

– Ты уходишь? – хрипит Ворон, когда я стою там, не произнося ни слова.

Когда-нибудь мне придется это сделать. Я вернусь на сторону своей истинной леди, и мы с Вороном снова станем врагами.

Когда-нибудь я не смогу сказать:

– Я вернусь.

Пока я поднимаюсь по лестнице, качание джонки стихает. На палубе корабельные матросы прокладывают трап между нашей джонкой и соседней. Чтобы соединить их, вбивается металлический шип. С другими джонками производятся те же манипуляции. Скоро у нас будет плавучая, взаимосвязанная крепость из лодок. Это только начало финала, который я задумала.

Финал моего искусного замысла.

Я все еще Зефир. Я не думаю о том, что означает моя стратегия для слуг, которые приносят мне цитру по моей просьбе, или чем это обернется для Ворона, который наблюдает за мной с кровати, когда сажусь, скрестив ноги, с инструментом на коленях.

– Не нужно петь мне серенаду, – говорит он, когда я кладу пальцы на струны. – Ты можешь ответить взаимностью на мои чувства простыми словами.

– Тихо. Просто послушай.

Я играю одну из первых песен, которые выучила. Она основана на истории любви бессмертного змеиного божества и молодого ученого, которые преодолели огромные трудности, чтобы быть вместе.

Для них это плохо кончилось; в легендах такое нередко случается с божеством и человеком. Их ребенок стал демоном, который поглотил своего смертного отца, прежде чем посеять хаос как на небесах, так и на земле. Я играю песню об ухаживаниях, у которой игривая и быстрая мелодия. Это было бы воодушевляюще, если бы мои мысли не бродили вокруг Ворона, работающего на другую леди, не на мою. И вокруг Ку тоже. Однажды Жэнь сможет сразиться с Югом. Что тогда? Я не знаю. Смерть ближе, чем я думаю.

Ворон напомнил мне об этом сегодня.

Воздух кажется в десять раз тяжелее, когда я отрываю руки от струн.

– Если я умру, – наконец произносит Ворон, – ты можешь сыграть мою панихиду.

– Как мило с твоей стороны предположить, что я приду. – И сразу, прежде чем Ворон успевает сказать что-нибудь еще, я играю снова. На этот раз я вспоминаю тот день, когда перестала искать Ку. Это был конец долгой зимы. Снег таял, на улицах образовывались лужи. Мимо проехала свита воинов, их жеребцы обрызгали прохожих, они сверкали оружием, щитами, доспехами – все, кроме одного. Этот человек ехал впереди. На ней были белые развевающиеся одежды, а в руках она держала странный инструмент – веер, и больше ничего. Стратег, шептались люди.

Это был первый и последний раз, когда я ее видела.

На следующий день я бродила, потерянная и голодная, когда услышала звуки музыки из таверны. Я заглянула внутрь и увидела, что за столом сидит жилистый мужчина с постоянной хмурой гримасой на лице. Но музыка, которую он играл! Его инструмент. У него было имя. Цитра. И у мужчины тоже.

Яо Мэнци.

Цикада спросила меня, почему я выбрала этот путь. Я предложила подходящее объяснение. Я избавила ее от истории о жалкой двенадцатилетней сироте, которая стояла у входа в таверну, пока мужчина играл на том самом инструменте стратега, который вел всех этих воинов. Мужчина поднял глаза и увидел, что я пристально смотрю на него. Он нахмурился еще сильнее. Для него я была просто еще одной грязной оборванкой.

Я чуть не отвернулась.

Но потом сзади подул легкий ветерок, и, несмотря на все то, о чем я понятия не имела, я знала одно:

В воздухе чувствовалась весна.

Приближались лучшие времена.

Мне просто нужно поверить в себя.

9. Юго-восточный Зефир

Поверь в себя.

99 810.

99 820.

99 830.

Перещелкивание счетов – музыка для моих ушей. Как и скрип повозок, везущих с пристани тюки сена, утыканного стрелами, и пронзительный голос придворного, объявляющего общий счет на каждом десятке.

– Девяносто девять тысяч девятьсот!

– Четко и ритмично. – Я устраиваюсь на своей тахте у пункта подсчета и охлаждаюсь с помощью моего обновленного веера. Он не такой красивый, как прежний журавлиный; отделан голубиными перьями, но мне все равно, сейчас, когда у меня есть сто тысяч стрел Миазмы. – Я хочу, чтобы все услышали.

– Да, моя…

– Восходящий Зефир вполне подойдет. – Мимо проплывает слуга, чтобы снова налить мне чаю. Пока я вдыхаю ароматный пар в свои легкие, солнечный свет пробивается сквозь дождевые облака над рекой и освещает все вокруг – джонки, ожидающие, когда их снимут с якоря, фургоны, пересекающие причал, рабочих, вытаскивающих стрелы, – золотом. Как будто небеса знают, насколько исключителен для меня этот момент. «Победа» обычно означает, что мы выигрываем Жэнь дополнительный день, дополнительный час, дополнительную минуту, чтобы, сцепив зубы, уйти от Миазмы. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне удавалось расслабиться в тени шелкового зонтика и насладиться плодами своего труда.

– Девяносто девять тысяч девятьсот тридцать! – Выкрикивает придворный громко, как было велено.

С ухмылкой я поуютнее устраиваюсь на своей тахте.

– Ты, кажется, не волнуешься.

Запах благовоний из жимолости опережает Цикаду. Четверо слуг вносят ее тахту из слоновой кости и ставят рядом с моей.

– А почему должна? – спрашиваю я, рассматривая наряд Цикады. Она сменила свои белые одежды на зеленые, цвета морской пены, украшенные золотой парчой. Она мерцает так же, как и ее золотая корона. Только волосы, гладкая простыня до талии, принадлежат той девушке без обуви, которую я впервые встретила при дворе.

– Тревога оттачивает ум, – говорит Цикада, становясь похожей на сорокалетнего философа.

Я смахиваю мошку со своего носа.

– Тревога не способствует эффективности.

– Кое-кто еще, из тех, кого я знаю, всегда так говорит.

– Должно быть, стратеги. – А я, должно быть, мазохист. Зачем еще мне продолжать учитывать стратегов, когда есть только один, о ком могла бы подумать Цикада?

– Ты права, – говорит Цикада. – Так и есть.

Я слежу за ее взглядом, ожидая увидеть Ку, но она просто смотрит на реку, сверкающую змейку, которая отделяет нас от Миазмы.

Мои пальцы барабанят по колену. Это яд, твержу я себе, скоро мне нужно будет вернуться за своей ежедневной дозой противоядия – и не потому, что я вспоминаю песню на цитре, которую играла для Ворона.

– Девяносто девять тысяч девятьсот пятьдесят! – кричит придворный, неплохо отвлекая внимание. – Девяносто девять тысяч девятьсот шестьдесят! Девяносто девять тысяч девятьсот семьдесят!

Последняя повозка прибывает в пункт подсчета. Число приближается к ста тысячам. Цикада встает с тахты, принимая золотой меч, принесенный слугой. Я тоже встаю. Наши взгляды встречаются, когда она приставляет лезвие к моему плечу. Она увидит кровь, если надавит еще сильнее.

– Девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят! Девяносто девять тысяч девятьсот девяносто!

Последние стрелы вытаскивают из сена, помечают на древке смолой и сортируют по корзинам. На место встает последняя из счетных костяшек. Заключительные подсчеты заносят в книгу боевых снаряжений, и все ждут, пока придворный перепроверит цифры, прежде чем прочистить горло и объявить окончательный подсчет.

Этого не может быть.

– Еще раз, – приказывает Цикада. – Четко и ритмично, чтобы слышали все.

– Девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять!

Число звенит, как порванная струна цитры.

Каковы были шансы? Один к ста тысячам, конечно, что не хватит одной стрелы, а не двух, не трех.

– Тебя забавляет перспектива потерять голову? – спрашивает Цикада, когда я невесело улыбаюсь.

– Я нахожу совпадения забавными.

– Ты предполагаешь, что это было не совпадение, а результат какого-то вмешательства?

– Нет. – Я делаю шаг вперед, лезвие скользит по моему плечу. – Одной стрелой меньше, так одной стрелой меньше.

Цикада останавливает мое продвижение острием меча в грудь.

– Не обязательно, чтобы не хватало одной стрелы.

– Что леди имеет в виду?

– У тебя есть пять секунд, чтобы выпустить стотысячную стрелу прямо здесь. – Она поднимает меч. – Пять. – Закрывает глаза. – Четыре.

Так вот как это происходит.

– Три.

Я могла бы прихватить с собой колчан со стрелами, на всякий случай.

– Два.

Но это означало бы сомневаться в себе, а я не делала этого с того дня, как стояла у входа в таверну.

– Один.

У меня ничего нет для Цикады, когда она открывает глаза. Ни стрел, ни слов. Я развожу пустыми руками, и Цикада улыбается.

– Вот что мне в тебе нравится. Ты горделива до неприличия. – Она поднимает меч и направляет его мне в шею. – Однажды ты поплатишься за это.

Это всего лишь игра. Она не убьет меня. Она не может убить меня. Не из-за единственной стрелы…

Клинок падает.

Наблюдающие ахают. У меня тоже перехватывает дыхание. Они глазеют на меч, воткнутый в землю, золотое лезвие раскололось, открывая взглядам такую же золотую стрелу, стоящую вертикально в центре. Крестьяне, слабо думаю я. Конечно, его никогда не собирались вонзать в меня.

Цикада выдергивает стрелу.

– Сегодня я пощадила твою жизнь.

Она протягивает мне стрелу. Я хочу взять ее примерно так же сильно, как мое эго желает ее благотворительности. Но мне нужно выжить, чтобы довести свою стратегию до конца, поэтому я принимаю ее. Она до смешного тяжелая. Цикада кивает придворному.

– Сто тысяч!

Южная леди поворачивается лицом к собравшимся людям.

– Слишком долго Север распоряжался нашими ресурсами так, как ему заблагорассудится. Теперь они направляют свой флот вниз, чтобы запугать нас и заставить подчиниться. Но мы не будем кланяться. Вместе с Синь Жэнь мы сокрушим Миазму!

Это должны были быть мои слова, думаю я, когда портовые рабочие награждают леди одобрительными возгласами и аплодисментами.

– Жэнь станет отличным союзником, – продолжает Цикада. – При ее поддержке Южные земли вернутся на вершину своей славы. Мы вернем себе всю территорию, которая по праву принадлежит нам, начиная с Болотных земель.

Постойте. Я никогда не обещала Цикаде ничего подобного. Но портовые рабочие ликуют еще громче, когда Цикада объявляет двухдневный праздник в честь союза. Она поворачивается ко мне.

– Почему ты такая мрачная? Разве это не то, чего ты хотела?

Союзники имеют свою цену. Я знала это. Просто рассчитывала, что у меня будет больше времени, прежде чем Цикада заговорит о Болотных землях, буферной зоне между Западом и Югом, которая исторически принадлежала Югу, – пока ее не отобрали пираты Фэн. К тому времени как Цикада уничтожила Фэн, Миазма захватила территорию и подарила ее Синь Гуну. Учитывая, насколько бесполезным он был, у меня мало оснований полагать, что дядя Жэнь откажется от земель в нашу пользу.

Но сейчас не время преуменьшать значение Жэнь, поэтому я киваю на золотую стрелу в моей руке.

– Вы называете эту штуковину стрелой?

– Как бы ты ее назвала, если не стрелой?

– Ваш самый сильный лучник не смог бы заставить ее летать.

– Я думала, ты оценишь. Мне сказали, что ты любишь помпезность и излишества.

– Кто сказал? – На этот раз Ку не приходит на ум. Она никогда не видела меня в моем лучшем виде: в белых одеждах и с журавлиным веером. Мы жили в нищете и грязи. Самым «излишним», что у нас было, оказалось бы чайное яйцо[11] каждый Новый год и хлопчатобумажная туника, если в приюте оставалась лишняя милостыня.

Цикада не отвечает.

– Здесь кое-кто хочет тебя видеть, – говорит она вместо этого, покидая причал, прежде чем я успеваю настоять на ответе.

Я догоняю ее. Она отпускает своих сопровождающих, и мы входим в ухоженные бамбуковые заросли. Чем глубже мы погружаемся, тем тусклее становится свет, приобретающий оттенок зелени, как будто мы находимся под водой. Мы сходим с тропинки и переходим по замшелому мосту, который ведет в лес, где пеньки бамбука торчат из земли, а полностью выросшие стебли толще моих рук.

Правительственный чиновник предпочтет встретиться со мной в Шатре Найтингейл. Генерал или морской офицер – в боевом зале или на джонке. Мое замешательство усиливается, когда лес резко обрывается и бамбук переходит в чайные поля.

– Куда мы направляемся?

– В место, которое ты хорошо знаешь.

Я хмурюсь. Здесь нет ничего, кроме цитрусовой рощи на западе, тренировочного пехотного лагеря на востоке и… моей любимой сторожевой башни посередине.

Она вырисовывается на фоне зелени, как слишком тощее пугало с четырьмя длинными ногами, корзиной вместо головы и соломенной крышей, похожей на шляпу. Остальные пять сторожевых башен выходят на важные горные перевалы и реки, но эта повсюду, куда ни глянь, окружена чайными полями. Как следствие этого, на ней нет укреплений и ее не обслуживают. Она была идеальным местом для чтения космоса, для продумывания моей стратегии по заимствованию стрел, но я не могу себе представить, какой высокопоставленный человек может ждать меня здесь.

Цикада останавливается у основания сторожевой башни.

– Служи мне, Зефир.

– Прошу прощения?

– Ты слышала меня. – Когда она поднимает подбородок, на ее короне искрятся угасающие солнечные лучи. – Оставь Жэнь и присоединяйся к Южным землям в качестве моего стратега.

– Нет.

Я не медлю с ответом, и губы Цикады кривятся.

– И в чем же Жэнь лучше меня?

– Я бы предпочла не оскорблять тебя в лицо.

– Я приказываю тебе сказать.

– Ты не моя леди.

– Правда? – Ее глаза сверкают. – Клянусь альянсом, я верю, что то, что принадлежит Жэнь, теперь принадлежит и мне.

Ну что ж. Если она так настаивает.

– У тебя нет амбиций. – Лицо Цикады темнеет; сама напросилась. – Ты заботишься о своем царстве, которое, по твоему мнению, включает в себя Болотные земли. Но твои устремления никогда не достигали уровня империи. Ты не видишь ценности за пределами дома, тебе знакомого. – Я жду, пока мои слова дойдут до нее. – Разве я ошибаюсь?

– А если все не так? Смогу ли я когда-нибудь убедить тебя в этом? – Цикада фыркает. – Значит, ты не будешь служить мне. Но почему Жэнь? Она тоже не претендует на империю.

– Она хочет помочь Синь Бао.

– Синь Бао – гиблое дело. И даже не начинай о благородстве Жэнь. Я умру, если мне придется слушать об этом еще раз. – Взгляд Цикады сужается. – Ты чуть не умерла за это. – Позволю себе не согласиться. – Простой народ, может, и поддерживает ее, но большинство ее последователей – необразованные фермеры и крестьяне. Ты их не уважаешь. Миазма может утверждать, что она – бог, но вокруг Жэнь ходят те же слухи. Ну что, Зефир? Так вот почему ты следуешь за ней? Потому что она твой бог? – Цикада приближается, мы с ней лицом к лицу. – Ты могла бы добиться большего, чем Жэнь, но ты продолжаешь рисковать своей жизнью ради нее при каждом удобном случае. Почему?

Я не знаю. Мысль вспыхивает в моем сознании – ложь. На самом деле я знаю. У нее подходящая фамилия. Благочестивое притязание. Если простой народ уважает это, какая разница, что уважаю я? Я возлагаю свои надежды на Жэнь, потому что у нее наилучшие шансы на успех.

Но затем раздается другой голос: Почему ты дышишь? Почему солнце встает на востоке?

Должна ли ты следовать за Жэнь по какой-то причине?

Это даже не обсуждается. Жэнь не член семьи. Я не обязана ей тем же, чем была обязана Ку.

– Как ты думаешь, почему? – Я спрашиваю Цикаду, у которой явно есть свое собственное мнение на этот счет.

– Я думаю, ты следуешь за ней, потому что она более слабый игрок и ты просто не можешь устоять перед хорошим вызовом. Служба ей ничем не отличается от сбора ста тысяч стрел за три дня. Я права?

– Смогу ли я убедить тебя в обратном? – спрашиваю я, бросая ей ее же слова обратно. – Мы уже закончили?

Азарт на ее лице угасает.

– Похоже на то. – Она отворачивается от основания сторожевой башни. – Удачного восхождения.

– Никак иначе, – кричу я вслед Южной леди, качая головой. Ребенок. По крайней мере, она наконец-то признала мои способности стратега.

Я закатываю рукава и хватаю лестницу. Через несколько секунд после начала подъема я уже дрожу. Мои руки отказывают на последних перекладинах, и я падаю на платформу. Лотос и Облако рассмеялись бы, если бы увидели меня.

– Нужна помощь?

Я испуганно вздрагиваю, резко поднимая взгляд на последнее лицо, которое я ожидала увидеть.

Жэнь помогает мне подняться на ноги.

– Рада тебя видеть, Цилинь.

На ум не приходит ни единого слова. В последний раз мое сердце билось так быстро из-за Ворона. Но Ворон делает меня рассеянной. Рядом с ним я – туман, принимающий любую форму, какую мне заблагорассудится.

Жэнь имеет противоположный эффект. Я беру себя в руки ради нее, мысли сгущаются, когда стратег во мне восстанавливает контроль.

Цикада специально загнала меня в тупик под сторожевой башней.

Она надеялась, что я предам Жэнь прямо у нее на глазах.

Я кланяюсь так низко, как позволяет моя ноющая спина.

– Вольно, Цилинь.

Я остаюсь в поклоне.

– Как много ты слышала?

– Достаточно, чтобы похвалить Цикаду, – добродушно говорит Жэнь. – Я должна отдать ей должное: она задает правильные вопросы.

Я в меньшем восторге.

– Тебя здесь не должно быть. – Земли между нами кишат главнокомандующими, разбойниками и прислужниками империи. Те немногие водные артерии, которые не находятся в кулаке Миазмы, перерезают коварные ущелья, подверженные внезапным наводнениям. Кроме того, чтобы Жэнь добралась сюда, ей пришлось бы отправиться в путь почти сразу после моего дезертирства. Какое впечатление оно произвело на крестьян? Какое впечатление произвела на Жэнь я, когда отравила наших лошадей?

– Что ты знаешь? – спрашиваю я, вспоминая свои распоряжения Турмалин.

Если Жэнь начнет допытываться, ничего не говори.

Жэнь подходит к краю сторожевой башни. Она загорела сильнее, чем прежде. Похудела. Несколько дней прошло с тех пор, как ее укусил болотный комар.

– С того момента, как ты попросила двадцать людей, я верила, что у тебя есть план. Когда Облако сказала, что ты перешла на сторону Миазмы, я поверила, что за этим кроется нечто большее. Когда лошади погибли, я верила, что это было ради более важного дела, а когда Миазма отвела свои войска от Хэваня, мое доверие превратилось в догадку.

Затем наши разведчики доложили, что Миазма посылает отряд на юг. Я подумала, что пришло время поговорить с последним человеком, с которым тебя видели. – Жэнь хватается за деревянные перила и смотрит на меня. – Ты хорошо выбрала свое доверенное лицо. Турмалин отказалась говорить. Поэтому я сообщила ей, что уже знаю твой план. Ты собиралась отправиться в джонке на юг от Миазмы. Мне просто нужно было увидеть выражение ее лица, чтобы подтвердить это. – Жэнь улыбается, когда я присоединяюсь к ней у края. – Держу пари, ты не думала, что я могу быть коварной.

Я бормочу «нет». Меня все еще не радует тот факт, что Жэнь рискнула собой, чтобы добраться сюда. (Не может быть союза Жэнь‒Цикада без Жэнь, не так ли? – таков ее ответ.) Но Жэнь также не похожа на ту леди, которую я оставила в Хэване. Ее взгляд устремлен не на звезды, которые только начинают появляться, а на поля прямо перед нами, поля, которые когда-нибудь будут снова принадлежать Синь Бао.

– Я достаточно обременяла тебя, – заявляет Жэнь сумеркам, когда они переходят в ночь. – С этого момента предоставь это мне. Я уже сообщила Цикаде, что мы можем выделить десять тысяч человек.

– Десять тысяч человек? Откуда?

– Род Синь большой. Они могут выделить немного войск.

– Они помогают нам?

– Да.

– Но почему? – До сих пор ее дядя игнорировал наше существование.

– Это ничего не значит для губернатора Синь Гуна, – говорит Жэнь, пожимая плечами. – Я написала ему, сказала, чтобы он думал об этом как о временном заимствовании.

Я тоже писала ему. Что изменилось? Что-то скрывается за таким развитием событий. Точно так же, как Цикада хочет получить Болотные земли, так и Синь Гун будет ожидать выплаты.

– Ай-я, ты заставляешь меня нервничать, – говорит Жэнь, когда я продолжаю молчать. – Войска нам пригодятся, так ведь?

Мне нужно собраться с мыслями. Если Синь Гун когда-то и станет проблемой, я разберусь с ним. В конце концов, я Восходящий Зефир.

– Как быстро ты сможешь расположить его войска вокруг Пемзового и Глинистого перевалов?

– Считай, что это будет сделано за три дня.

Три дня. Внезапно перед моими глазами разворачивается план, на разработку которого могли бы уйти недели.

– Мы нанесем удар ночью. – Я взмахиваю веером в воздухе. – Уничтожим их двумя ударами – одним с воды, другим – с суши. Цикада сожжет их флот, пока мы будем блокировать оба перевала от обрыва и предотвратим их отступление. – Я опускаю веер, крепко сжимая ручку пальцами. – На этот раз Миазме никуда не деться.

Сначала Жэнь молчит. Может быть, мне не следовало намекать на глупость Облако или говорить так решительно. Но потом ее глаза встречаются с моими.

– Будет хорошо хоть раз перейти в наступление.

– Несомненно. – Это все, к чему я стремилась с тех пор, как присоединилась к лагерю Жэнь. Когда мы выйдем победителями, Жэнь наконец будет представлять реальную угрозу для империи. Как и я, напоминаю я себе, когда улыбка Жэнь меркнет.

– Ты пострадала, Цилинь.

Моя рука следует за ее взглядом, к моему собственному виску.

– Это пустяки. – Я прикасаюсь к ране. – Уже покрылась корочкой.

Где-то в ночи стрекочет сверчок.

– Ах, чуть не забыла. – Жэнь лезет в складки своей мантии и достает палочку, завернутую в пергамент. – Посмотри, что я нашла на рынке.

Сквозь пергамент я вижу изогнутую массу сахарной пудры.

Я медленно беру палочку.

Я не люблю сладости. От них у меня болят зубы. Я избавлюсь от нее позже, как и от всех остальных. Но перед Жэнь я держу ее и улыбаюсь. С того дня, как она купила мне первую – «Она привлекла твое внимание, не так ли?» – я решила, что не сделаю с ней того, что Ку сделала со мной. Если она купила мне сладостей, потому что увидела, как я задержалась у прилавка, погрузившись в воспоминания о Ку и ее любви, которую так сложно заполучить; я приму их. Приму все, что даст мне Жэнь. Даже если мы не родственники. Даже если у нее есть другие сестры.

Другие сестры. Глядя на конфету, я понимаю, что забыла кое о ком очень важном для Жэнь.

– Лотос…

– Уже сбежала со своими пехотинцами. Она подвергла опасности их жизни, когда выехала навстречу Миазме без твоего приказа, и я наказала ее за это.

Я могу только представить, как Лотос это восприняла. Но это неважно. Что важно, так это то, что Жэнь воссоединилась со своей названой сестрой.

– А люди… – Я замолкаю. Что они думают обо мне? Почему я вообще спрашиваю? С каких это пор меня волнует, как ко мне относятся крестьяне?

– То, что они думают, не имеет значения, – говорит Жэнь, как будто читая мои мысли. – Тебя встретят как героя, когда все это закончится.

– Она не герой.

Мы с Жэнь оборачиваемся, но вздрагиваю только я.

Ку подтягивается на последнюю ступеньку и, как землеройка, запрыгивает на площадку.

– Это… – Моя сестра. – Ноябрь. Стратег Цикады, – заканчиваю я, слова окисляются у меня во рту.

Жэнь осматривает Ку. Я тоже, беспокоясь, что найду какое-нибудь явное сходство. Но все, что я вижу – это пятнадцатилетнюю девочку с пятнами от чая на одежде и плохо подстриженными волосами.

По сравнению с ней Жэнь выглядит гораздо менее потрепанной.

– Я с нетерпением жду возможности поработать с твоей леди, – говорит она, наклоняя голову к Ку.

Тратить вежливость на мою сестру бесполезно. Она пристально смотрит на меня, и я прочищаю горло.

– Я должна посвятить тебя в наши планы.

– Конечно. Я оставлю за тобой это право.

Ку не узнает Жэнь, когда та спускается по лестнице. Я жду, когда спустится моя леди. Жду еще немного.

Наконец я смотрю в лицо своей сестре.

– Чего ты хочешь?

Ку вытаскивает что-то длинное и тонкое из-за спины.

Стрелу.

Не просто какую-то стрелу, а именно ту, что была извлечена из войлочных чучел на моих устланных соломой джонках. Обрывки синей нити все еще застряли в красно-черном оперении, и, когда Ку протягивает ее, я вижу, что на древке отсутствует полоса смолы, которой отметили каждую подсчитанную стрелу.

Моя интуиция не подвела меня. Кто-то действительно подставил меня.

Моя собственная сестра.

– Это тебе, – говорит она. – Держи.

Моя рука дрожит, когда я беру ее. Не нужно. Я получила свои сто тысяч стрел. Я сохранила голову. Но потом другая часть меня начинает трястись, потому что дело не в стреле. Я знаю, что Ку ненавидит меня настолько, что хочет моей смерти. Дать мне стрелу – это ее способ сказать мне об этом. Чего я не понимаю, так это вот чего:

– Почему?

– Почему что?

– Почему ты меня ненавидишь? С тех пор, как начался голод. Сколько я себя помню. Почему?

Она пожирает меня, эта тайна Ку.

Она ровняет меня с землей.

– Ты не моя сестра, – говорит Ку, и эти слова… Я слышала их раньше. Когда я впервые очнулась от голодной комы. – Ты не моя сестра. Ты не…

– О чем ты говоришь?

– Ты не Цилинь! – кричит Ку, и я делаю шаг назад.

– Я не понимаю.

– Ты не моя сестра, – повторяет Ку снова, спокойно. – Это все, что тебе нужно понять.

Ты ошибаешься. Понимание того, кем я была, кем я могла бы стать, – это единственное, что помогло мне восстановить контроль над своей жизнью после потери.

– Ку…

– Ноябрь. Теперь это мое имя.

Она отходит от меня. Она рассказывает о расположении флота Миазмы. Она говорит о путях отступления, которые выберет Премьер-министр в случае нападения с фронта. Она разрабатывает стратегию земли и воды, заканчивающуюся словами:

– …огонь. – Слово, вырванное из моей головы. – Юг ударит огнем, – говорит Ку, ее оружие такое же, как и мое, и я смотрю на эту девушку, мою сестру, единственную причину, по которой меня можно было убедить перейти на другую сторону. Цикада могла бы начать с этого.

Но все выглядит так, как будто нашего прошлого никогда не существовало. Космос меняется, ветер меняется. Ветерок развевает волосы Ку вперед, а мои назад.

Юго-восточный зефир.

Через три дня он раздует огонь по джонкам Миазмы, связанным и оттого ставшим более легкой добычей. Но сегодня вечером здесь только один пожар. Он прямо здесь, в моем сердце. Он сжигает меня изнутри, когда я осознаю, что Ку никогда не скажет мне правду о том, что произошло. Значит, так тому и быть. У нее может быть своя должность, свой псевдоним. Она будет Ноябрь-стратег, а я буду незнакомкой.

10. Короткая песня

Я буду незнакомкой.

Через три дня на берег по линии утесов прибудут «дезертиры» с Юга. Они отправятся на барже под прикрытием отгрузки зерна, у руля которой буду я. Эта новость приводит Миазму в восторг.

– Это будут самые долгие три дня в моей жизни, – заявляет она за своим кубком вина. И я с этим согласна.

Еще три дня до того момента, как ее флот сгорит.

Еще три дня, прежде чем я вернусь к Жэнь с нашей величайшей победой.

По ночам мне снится лагерь – я прогуливаюсь с Жэнь, разговариваю с Турмалин, даже пью с Облако и Лотосом, и именно так понимаю, что сплю. Днем, находясь в ловушке на этой вражеской джонке, я представляю их, готовящихся к большой битве. Я отдала приказы и нашим людям, и людям Цикады, но у меня все равно чешутся руки. В своей каюте я заворачиваю немногочисленные пожитки в большой платок и прячу их под койку. Я достаю баночку, которую сделала с помощью умельцев Цикады, и осматриваю ее в последний раз.

И баночка, и таблетки внутри кажутся идентичными таблеткам Ворона. Ему не удастся заметить разницу после подмены. У него будет точная копия, а у меня – противоядие, потому что после того, как я уйду забирать упомянутых перебежчиков, больше не вернусь за своей ночной дозой.

Проблема, оказывается, заключается в том, чтобы залезть ему в карман.

– Что значит «никаких посетителей»?

– Именно это и значит, – говорит служанка, стоящая у каюты Ворона. – Никаких посетителей. Возьми это и уходи.

Она протягивает мне поднос с чайной чашкой.

Я беру ее, но не пью.

– Он сам это сказал?

– Именно так.

– Я не верю в это. – Я пытаюсь обойти служанку; она двигается вместе со мной. – Откуда мне знать, что он вообще в состоянии говорить?

– О, поверь мне, еще как, – раздается голос позади.

Это врач, приближающийся со своим чемоданчиком.

– Он выпил свой тоник? – спрашивает тот служанку.

– Он сказал, что ему слишком горько.

– Как ребенок, – вздыхает врач.

Служанка открывает перед ним двери каюты. Я поднимаю брови, и она чопорно произносит:

– Врач здесь для блага самого Мастера Ворона.

– Как и я.

Она бросает на меня пренебрежительный взгляд.

Я скрещиваю руки на груди.

– Ты боишься, что я что-то с ним сделаю? Соблазню его до полусмерти? Уведу его душу? Ну, в чем же дело?

– После вашего последнего визита ему стало хуже.

– Это… – Невозможно. Все, что я сделала, это немного сыграла ему. У него даже хватало сил флиртовать.

Но он вообще не был бы таким, если бы не я. Он спас мне жизнь, и вот я пришла отплатить ему тем, что пытаюсь украсть вещь из его плаща.

Уходи, говорит голос в моей голове. Горничная права. Ты – последнее, что ему нужно.

Но я не ухожу. Миссия важнее, и я хочу получить ответы.

– Как он? – Я спрашиваю врача, когда он появляется из каюты. Он качает головой. Мой взгляд падает на медицинский ящик; из-под крышки выглядывает окровавленное постельное белье. Мое сердце холодеет.

– Я могу помочь. – Двигаю веером в руке; как будто, разработав стратегию, я верну здоровье Ворону. – Я могу убедить его принять лекарство. – Скорее насильно скормить его.

– Ты? – посмеивается врач. – Просто, кто ты для него? – Затем он оставляет набор настоек и инструкции слуге и суетливо поднимается на палубу, а заданный невзначай вопрос витает в воздухе, как запах трав.

Кто я для Ворона? Никто. В лучшем случае конкурент, в худшем – враг. Что я могу для него сделать? Ничего, кроме как выпить свой чай и тоже уйти.

Наступает ночь. Приходит рассвет. Осталось два дня. Я томлюсь в своей каюте и чуть ли не подпрыгиваю, когда открывается дверь, но это всего лишь служанка с еще одной чашкой противоядия. Я выпиваю ее залпом, а затем иду к каюте Ворона и прохаживаюсь снаружи.

Ему стало хуже. Ему стало хуже.

Он может быть в коме. Возможно, он умирает. Или, думаю я, наблюдая, как чистые миски и чашки покидают его комнату, он вовсе не на пороге смерти. Он ест. Он пьет.

Он избегает меня.

Он знает, что я собираюсь уйти. Он не хочет, чтобы я заполучила в свои руки противоядие. Но тогда почему бы не воздержаться и от этого и не позволить яду взять свое? У него должны быть на это свои причины. В действиях Ворона нет ничего случайного. Я напоминаю себе об этом и отхожу от его каюты, крепко сжимая в руке точную копию баночки. В моем горле сжимается все более тугой узел.

Он понимает, что тебе нужно встретиться с ним для того, чтобы получить противоядие.

Но он не знает, что ты хочешь видеть его, с противоядием или без.

Или, может быть, знает. Он спас тебя. Сказал, что ты ему нравишься. Нет – половина из того, что говорит Ворон, вероятно, притворство. Принять стрелу за меня? Рискованный поступок, но подразумевает награду. Возможно, он пытается завоевать мое доверие только для того, чтобы нанести удар в спину. Нанеси Самому Себе Увечье, чтобы Навредить Врагу. Это Стратагема Тридцать Четыре. Я знаю это.

И все же следующий день я тоже провожу за дверями его треклятой каюты.

Когда я наконец возвращаюсь в свою каюту вечером, меня ждет группа слуг. Говорят, сегодня вечером Премьер-министр устраивает пир на своей джонке. Мое присутствие обязательно. Они приносят мантию, специально сшитую по заказу Миазмы, и на долю секунды я задаюсь вопросом, сказал ли Ворон ей о том, что я отдаю предпочтение белому цвету.

Но мантия внутри сундука черная. Она скользит по моей коже, невесомая, как вода. Трое служанок возятся с поясом, в то время как другая тянется к моей голове. Я дергаюсь в сторону.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь уложить ваши волосы.

– У меня и так все прекрасно с волосами. – С меня хватит и того, что я надену черное для Миазмы.

Но это не для Миазмы. Все это ради альянса Жэнь – Цикада.

Потерпи еще один день.

Я тянусь к заколке в волосах и снимаю ее. Мой конский хвост распускается. Моя голова как будто теряет равновесие.

Служанка заплетает часть моих волос вокруг макушки, а остальные заставляет рассыпаться по спине. Когда она заканчивает, я смотрю на себя в зеркало и вижу девушку, которую могут соблазнить богатства Миазмы, и кое-кого из темноволосых стратегов. Стратег составляет слишком большую часть моей личности, чтобы поддаться на что-либо подобное. Я веду себя так же, как и Ворон. Каждая косточка в моем теле помнит об этом, когда я ступаю на джонку Миазмы, на пир. Выдуватели пламени, жонглеры ножами и меняющие лица актеры смешиваются с компанией на палубе. Танцовщицы исполняют танец шимми в просвечивающих платьях. Играет оркестр из лютен и губных гармошек, а столы тянутся от причала до правого борта. Наверху безжизненно и неподвижно висят знамена, которые раньше хлестали из стороны в сторону от ветра. Наступил штиль.

К завтрашнему дню джонки изменят направление, и настоящий юго-восточный ветер будет дуть в их сторону.

– Восходящий Зефир! – Миазма жестом приглашает меня к своему столу и делает круговой жест запястьем, когда я подхожу к ней. Я кручусь перед ней точно так же, как на вершине склона.

– С ума сойти! – Она поворачивается к столу, за которым сидят бесчисленные генералы, советники и стратеги, но нет Ворона. – Настоящая жемчужина, не так ли?

Я выдавливаю застенчивую улыбку.

– Ну же. – Миазма похлопывает по месту справа от себя. – Не стесняйся. Присаживайся! – Она берет бронзовый сосуд и наполняет мою чашку. – Жаль, что Ворон чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к нам.

– Да, – осмеливаюсь я. – Я надеялась, что смогу увидеть его сегодня.

– Скучаешь по нему, не так ли? Я знаю, ты, должно быть, скучаешь по Жэнь, – говорит Миазма, не давая мне опомниться. Ее дыхание уже пахнет вином, которое она только что налила мне. – Я не виню тебя. Она оказывает такое влияние на людей, – Миазма жестикулирует чашкой, – притягивая их к себе. Но на самом деле все, что она делает, это берет ваше доверие, ваши ценности – она берет и изменяет вас, не меняя себя. Она ворует все, что ты считаешь своим. Но настанет день, когда я заберу все, что она считает своим. – Она наклоняется, костлявый кончик ее носа почти касается моего. – И начнем мы с тебя.

Затем, прежде чем я успеваю понять, откуда что взялось, Миазма откидывается на спинку стула.

– Слуга!

Появляется служанка, и Миазма приказывает ей подать мне лучшие куски горного козла.

– Леди…

– Ну, что я только что тебе сказала, Зефир? – бранится Миазма, когда слуга накладывает мясо мне на тарелку.

Я облизываю губы.

– Ми-Ми. Я не…

– Ешь, – говорит Миазма, подталкивая ко мне тарелку. – Я хочу, чтобы твое тело стало таким же сильным, как и твой разум.

Я не ем мясо. По крайней мере, не такую лоснящуюся пахучую гадость, горкой сложенную передо мной. Но под взглядом Миазмы я жую и проглатываю кусок козлятины. И еще один. Холодный пот стекает у меня по спине. Я клянусь никогда больше не есть мяса.

Я все доедаю и откидываюсь на спинку стула, а мой желудок наполняется кислотой.

Внезапно поднимается Миазма.

– Тост!

Когда она запрыгивает на стол, дребезжат кубки и тарелки.

– За нашу императрицу Синь Бао, – объявляет она, расхаживая по тарелкам с едой. – Пусть ее звезда остается яркой, а ее правление долгим!

Она доходит до конца стола и выпивает залпом бокал с вином. Все пьют. Я выплескиваю содержимое своей чашки через плечо.

Слуга взбирается на табурет, чтобы наполнить кубок Миазмы. С вином в руке она продолжает расхаживать.

– И за Синь Жэнь и Цикаду! Как же они нас повеселили! Но мы достаточно долго играли с нашей добычей. Я заявляю, что пришло время перейти к убийствам!

Крики выражают всеобщее одобрение. Проходит еще один раунд, и все барабанят по своим кубкам, а Миазма ухмыляется, и ее лицо становится похожим на череп, зловещий в свете факелов. Она берет наполненный во второй раз бокал и поднимает его к небу.

– Небеса, возможно, и благословили меня силой воссоединить империю, но я не смогла бы этого сделать без вас! Да, тебя! И тебя! – Вино вытекает из кубка, когда она водит им по кругу. – Все вы! Вы, мои самые дорогие и верные слуги! Для вас и во имя нашей неминуемой победы я исполню короткую песню. Или стихи. – Миазма опять выпивает вино и опрокидывает кубок, прежде чем долить из кувшина. – Как многие из вас знают, я не умею петь. Но стихи я могу сочинить!

Она делает большой глоток из носика кувшина и проводит костяшками пальцев по губам.

– Жизнь человека, – кричит она, маршируя вдоль стола, – это всего лишь утренняя роса. Прошедших дней много…

Ее ботинок с хрустом попадает в миску.

– …будущих – короткая лишь полоса. В моем сердце грусть, Заботы, которые не забыть.

– Что разрушит их все? – Она покачивается, и генералы встают, протягивая руки, чтобы поддержать ее. – Вино Ду Кана, лучшее, жажду счастья мою утолит!

Взрыв смеха.

– Одетые в синее те, кто за тобой пойдут…

К столу подходит стражник и опускается на колени.

– Докладываю!

Премьер-министр делает еще один глоток, затем опрокидывает кувшин. Пока слуги бегут за новым, Миазма наклоняется, чтобы выслушать доклад стражника.

– Тут как тут, – отвечает она.

Она выпрямляется, поворачиваясь лицом к остальным.

– Кажется, у нас перерыв. Мои стихи придется отложить на другой день.

Раздаются крики протеста.

– Не переживайте! – заявляет Миазма. – Вам будет так же потешно. Стража!

Тишина опускается на всех, кроме танцоров, которые визжат и разбегаются с дороги, когда стражники тащат человека на нос корабля. Его бросают на пол, и я приподнимаюсь со своего места.

Ворон?

Нет. Тот же черный плащ и длинные черные волосы, но это незнакомец. Мой разум наполняется облегчением – облегчением оттого, что предчувствие оказалось ошибочным. Я сосредотачиваюсь.

За исключением Ворона, большая часть свиты Миазмы старше. Эта девушка молода. Она либо посторонняя, либо…

– Служанка, – протягивает Миазма, – была поймана на отправке голубей ко двору Цикады. Кем это ее делает?

– Предательницей! – произносят все в унисон.

– А что происходит с предателями в этом лагере?

– Они умирают!

Миазма спрыгивает со стола и встает на корточки перед девушкой, хватая ее за подбородок. Место под моим ухом покалывает, вспоминая остроту ее ногтя.

– Мне нравятся твои глаза. – Девушка всхлипывает сквозь кляп, и Миазма выпускает ее. – Я бы хотела, чтобы ты дважды подумала, прежде чем давать мне повод выцарапать их.

Она делает из руки коготь, поднимая его над виском девушки, как будто она сделает это прямо здесь, сейчас же. Советники прикрывают лица парчовыми рукавами. Генералы и воины бесстрастно взирают на происходящее, потому что в них всегда жива жажда крови. Я же смотрю, потому что у меня закончились слова.

Но затем рука Миазмы сжимается в кулак.

– Слива.

– К вашим услугам, Премьер-министр.

– Сколько у меня еще в запасе сундуков с золотом?

– Двести пятьдесят три, миледи.

Миазма поднимается. Она поворачивается к нам, глаза ее поблескивают.

– Я знаю, что говорят обо мне мои враги. Что я беспощадна. Переменчива. Безрассудна. Но никто никогда не жаловался на мою щедрость. Я даю людям то, чего они заслуживают. А теперь и у тебя есть такой шанс. – Колокольчик на ее ухе звенит, когда она поднимает вверх свои руки с засученными рукавами. – Ответьте мне. Кто угодно. Каким самым болезненным способом может умереть предатель?

Воздух наводняют соображения, и каждое чудовищнее предыдущего. Голоса цепляются друг за друга до тех пор, пока я не оказываюсь окруженной собственным молчанием, которое нарушает шепот позади меня.

– Пропаривание.

Шепчущий – слуга с татуированным лицом. Каторжный рабочий. Я смотрю на него, и он смотрит в ответ, ошеломленный, как будто не может до конца поверить в то, что только что сказал.

Но уже слишком поздно. Как змея, почувствовавшая движение в траве, Миазма поворачивает голову в нашу сторону.

– Что ты сказал?

Каторжник беспомощно смотрит на меня, как будто я могу забрать себе его слова.

– Премьер-министр задала тебе вопрос, – рявкает Слива. – Говори громче!

– П-приготовить на пару. – Каторжный рабочий не сводит глаз со своих ног. Может быть, он работал с той девушкой. Может быть, они были друзьями. Это не имеет значения. У человека, у которого ничего нет, есть все, чтобы предать. – С-смерть с помощью пропаривания.

– Пропаривание… – Миазма задумчиво потирает одну сторону лица. – Значит, приготовить на пару. Но сначала ощипай ее. Я люблю, когда мои поросята без волос.

Служанка причитает сквозь кляп.

Миазма машет стражникам. Когда они тащат девушку вниз по палубе, Премьер-министр указывает на каторжника.

– Слива, проследи, чтобы он получил свой сундук.

– Это…

– Слишком расточительно? – Миазма качает головой. – Слива, Слива, что я говорила о твоей скупости? Ну? – Она поворачивается лицом к своим зрителям. – Что вы на это скажете? Расточительна я или щедра?

– Ваша светлость очень великодушна! – кричат все, но атмосфера изменилась. Чаши наполнены вином. Еда остается нетронутой. Слуга бежит доложить, что повар разогревает самый большой из котлов для варки на пару, а советник напротив меня извиняется и бросается в сторону джонки.

– Отлично, – говорит Миазма. Я молюсь, чтобы это положило конец пиршеству, но она запрыгивает обратно на стол. – Итак, на чем я остановилась?

Генерал прочищает горло.

– Одетые в синее те, кто…

– Ми-Ми. – Взгляды обращаются ко мне.

Я должна молчать. Этой девушкой могла бы быть я, если бы не одно отличие: я слишком умна, чтобы попасться.

Я встаю и обращаюсь к Миазме.

– Позвольте мне исполнить для вас песню.

– А? Тебе не нравится мои стихи?

– Стихи – это песня без мелодии. А ваши заслуживают ее. Позвольте мне это устроить.

Лицо Миазмы по-прежнему точно фарфор. Затем его надкалывает ухмылка.

– Хорошо сказано! Дайте Восходящему Зефиру цитру.

– И аккомпаниатора, – добавляю я, надеясь, что она подумает о том, чтобы вызвать Ворона. Но вызывают участника оркестра. В его взгляде настороженность, когда он садится напротив меня за свою цитру.

Я наблюдаю, как она сменяется отвращением, когда над палубой разносится запах дымящегося мяса.

– Что у тебя есть для нас? – спрашивает Миазма, пока люди бледнеют направо и налево.

Я поднимаю руки.

– Крики солдат Жэнь под копытами вашей кавалерии.

– Превосходно! – рычит Миазма.

Я одними губами произношу «Боевой гимн» другому играющему на цитре, а затем киваю. Он даст сигнал к началу игры. Пока звучит его аккомпанемент, я сильно сжимаю струны и провожу по ним руками вверх и вниз. Кончики пальцев горят от трения, и я стискиваю зубы, когда рождается звук.

Это будут крики солдат Миазмы, когда они сгорят заживо, скрежет ее джонок, треснувших по швам. Я ударяю ладонью по дереву цитры – один напряженный удар сердца, – а затем выбрасываю пальцы, обрывая крики.

Один корабль тонет. Другой загорается. Одна леди падает.

Поднимается другая.

Я добавляю к крикам мелодию, заставляю струны дрожать вибрато, в нем вся ненависть, гнев, печаль последних оставшихся в живых. Я надеюсь, что Миазма среди них. Я надеюсь, что она проживет достаточно долго, чтобы увидеть, как все ее усилия пойдут прахом.

Я надеюсь, она пожалеет, что когда-то недооценивала Жэнь.

Эмоции, стоящие за этой мыслью, пугают меня. Я принимаю это. Я никогда не играла на цитре для Жэнь; стратег – это не обычный артист. Теперь я играю для Миазмы, потому что я не ее стратег. Я здесь ради леди, которая не сварила бы человека живьем, даже если бы он ее предал. Я предала Жэнь.

Но она все равно верила в меня, без всякой причины.

Когда я заканчиваю, вся палуба замолкает. Даже пламя, потрескивающее в жаровнях, – тихие, слабые искры по сравнению с грядущей огненной бурей.

Миазма разрушает чары.

– Шедевр! Как ты назовешь эту песню?

Я склоняю голову.

– Я надеялась, что вы почтите ее своим названием.

Миазма на мгновение задумывается.

– Короткая песня для короткой битвы должна называться «Недолговечная».

Все хвалят это название. Поглощение еды и напитков возобновляется. Я думаю, что они могут оставаться бесчувственными ко всему, включая запах готовящейся плоти.

Я встаю из-за цитры.

– Подождите. – Мой аккомпаниатор тоже встает, его глаза блестят от благоговения. Обычно я бы прониклась, но сегодня это ничего для меня не значит.

– Восходящий Зефир. Вас также называют Тактиком Тислгейта, не так ли?

Тислгейт. На секунду меня захлестывают воспоминания об этом отшельническом городке. Цитрист подходит.

– Это не самое мое любимое прозвище, – наконец говорю я.

– Я Лу Пай. Как тебя назвали при рождении?

Смело с его стороны спрашивать.

– Тебе, Лу Пай, достаточно называть меня просто…

– Зефир, – произносит слишком знакомый голос, снимая прозвище прямо у меня с языка. – Вот ты где.

Вот ты где собственной персоной, я хочу сказать, но не могу, мой язык слишком заплетается.

Цитрист быстро кланяется.

– Мастер Ворон.

– А теперь можешь идти, – говорит Ворон, прежде чем схватить меня за локоть и увести прочь. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, заметила ли нас Миазма, но она погружена в разговор со своими генералами.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, когда мы покидаем джонку и переходим на другую по прикрепленным доскам. Слуги и корабельные матросы кланяются, когда мы проходим мимо. Я пытаюсь высвободиться, но хватка Ворона железная. – Отпусти.

– Только если ты пообещаешь следовать за мной, – говорит Ворон, когда мы переходим на другую привязанную джонку.

– Что, если я желаю остаться?

– Ради чего? Лу Пая?

– Серьезно, Ворон? – Я упираюсь пятками и высвобождаю локоть. – Ты избегал меня несколько дней, а теперь появляешься без всяких объяснений.

– Мы стратеги. Нам не нужно ничего объяснять друг другу.

Его голос такой же скользкий, как в ту ночь, когда он оспаривал мое дезертирство, и я дрожу.

Но он больше не тянется к моему локтю.

– Не отставай, – говорит он, прежде чем пойти дальше.

Кто он такой, чтобы отдавать мне приказы?

И кем я становлюсь, подчиняясь им?

– Куда мы направляемся? – спрашиваю я еще раз, когда мы спрыгиваем с последней джонки на скалистый берег.

Он не отвечает, и я сержусь.

Мы идем долго, очень долго, еще дольше из-за того, что я все еще плохо себя чувствую после того, как наелась козлятины. Ты ли тот, в кого попала стрела. Я смотрю на спину Ворона, когда он выходит вперед. Если ему и больно, он молчит. Если он и слабеет, то скрывает это. Все в нем – головоломка.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь устоять перед ним.

Ветер усиливается, разрывая мои мысли и проникая сквозь слишком тонкую одежду. Мои нелепо уложенные волосы летят мне в лицо, и я убираю пряди, пока мы карабкаемся по ряду выступающих скал, чтобы столкнуться с еще большим их количеством. Наклонные друг к другу, они создают идеальный воздушный туннель, который приводит мои волосы в совершенный беспорядок.

Внезапно Ворон останавливается.

– На что мы смотрим? – спрашиваю я его в спину. Мы находимся на нижней точке того, что кажется высохшим руслом реки. – Камни?

– Мы рассматриваем твой единственный способ побега.

Я смотрю на него, когда он лезет под плащ и вытаскивает виновника своего объема: спальный мешок, набитый припасами. Он вручает его мне.

– Отсюда до ближайшего города далеко, и я предполагаю, что ты знаешь, как охотиться и ставить ловушки. Тебе это понадобится.

– Я не понимаю.

– Я отпускаю тебя на свободу.

– Я совершенно счастлива там, где нахожусь.

– Зефир. – Он приближается, и я, по наитию, снимаю с него шляпу. Вот так мы встретились: лунный свет косо падал между нами, его лицо было слишком близко. – Я служу моей леди много лет. И буду служить до самой смерти. Но это мой выбор. Ты не знаешь Миазму. То, что ты видела сегодня вечером, – это только верхушка айсберга. Она открывает лучшее и худшее в человеке. У нее под крылом сотни людей, и все мы ее марионетки, которые стремятся перещеголять друг друга, просто чтобы угодить ей.

Он отстраняется, поднимает голову и смотрит на небо. Сегодня ясно, на скалы проливает свет серп луны.

– Вот почему я такой, какой я есть. Я не шутил, когда сказал, что мой кашель – это мое оружие. Это и оружие, и щит. Может, я – стратег Миазмы, но я не стою ничьего времени или внимания. Моя болезнь в конце концов расправится со мной, и кто-нибудь будет готов заменить меня.

Из всех вещей, которые Ворон сказал мне, это, возможно, самое правдивое. Признание без прикрас, обезоруживающее. Я не знаю, что ответить.

– Если такой человек, как ты, может выжить на Севере, то и я смогу.

– Я рад, что ты считаешь это выживанием. Но не я. – Ворон опускает взгляд, и, прежде чем я успеваю опомниться, он берет мои руки в свои. Я думала, что мои холодные, но у него ледяные. – Ты заслуживаешь того, чтобы жить.

Затем он отпускает меня и подталкивает вперед.

– Уходи.

Я уйду. Завтра я уйду. Я должна уйти. Но не сейчас. Мне нужно продержаться еще один день. Миазма ничего не сможет заподозрить.

– Вперед! – велит мне Ворон, когда я не двигаюсь.

– Я не хочу уходить. – Спальный мешок выпадает у меня из рук и падает на камни. – Я остаюсь, – говорю я, расправляя плечи. Меня не волнует, что Миазма – это зло, – кричу я против ветра, чтобы услышало все русло реки. Я подступаю. – Я выбираю ее. Я остаюсь с ней. – Моя грудь касается груди Ворона. – Я остаюсь с тобой.

Он улыбается удрученно и недоверчиво.

– Зефир…

Заставь его замолчать. Так я и делаю – самым эффективным способом, который знаю.

Я хватаю его лицо и прижимаюсь губами к его губам.

Он отстраняется, как я и предполагала.

– Чахотка…

Я обвиваю руками его шею и заставляю замолчать еще раз. Я – подброшенная фишка, стратегия уже разворачивается. Я сделаю все, что потребуется, откажусь от всего, от чего должна. Кроме того, чахотка не является гарантированным смертным приговором. Я проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как Жэнь возродит величие Синь Бао. Я просто должна остаться в лагере Миазмы на эту ночь.

Я просто обязана уговорить Ворона.

У меня нет практического опыта или книг, которые могли бы меня направить. Этот поцелуй – мой первый. Но я быстро учусь. Я приподнимаюсь, чтобы захватить его верхнюю губу, и он напрягается. Его руки сжимаются на моих плечах, но он не отстраняет меня. Он держит меня так же крепко, как и себя, его подсознание сопротивляется, а мышцы напряжены. Он дрожит. Противится. Борется.

Он забывает, что я всегда выигрываю.

Я тоже забываю, когда он притягивает меня к себе, я прикусываю губу. По нашим языкам стекает соль. Его пальцы скользят по моим распущенным волосам, и моя голова откидывается назад, обнажая горло. Я больше не опираюсь на него, а хватаюсь за него для равновесия. Он – единственное, что удерживает меня над землей, и на мгновение я позволяю ему это. Я представляю себе, как останусь и буду служить рядом с ним. Но это не продлится вечно. Однажды я проснусь и возненавижу себя за то, что предала свою цель.

Я разъединяю нас. С каждым глотком воздуха я сильнее ощущаю вкус.

Вкус крови.

Ворон молча смотрит на меня, его губа рассечена посередине.

– Это то, что ты решила? – наконец спрашивает он хриплым голосом.

– Так и есть.

Он подносит рукав к моему рту и вытирает его.

– Прости.

Говорит тот, у кого идет кровь.

– Это была я. Я…

Он обнимает меня.

…укусила тебя.

Обнимая его в ответ, я смотрю на небо, луну и звезды через его плечо. Они единственные, кто видит, как я засовываю руку в карман плаща Ворона.

Вынимаю настоящую баночку.

Подсовываю фальшивую.

11. Прежде, чем все сгорит

Дорогой Ворон,

К тому времени, как ты прочтешь это письмо, я уеду собирать южных дезертиров с Юга.

Я не вернусь.

Ты, конечно же, об этом ничего не знаешь. Как и Миазма. Вместе вы будете наблюдать за рекой с вершины скалы. Юго-восточный штормовой ветер с наступлением ночи разгонит туман над водой, и когда засияет луна, на горизонте появятся ее маленькие отражения, огни фонарей, качающиеся на штурвалах барж с зерном.

Миазма будет рада их видеть. Ты же, как я подозреваю, будешь более осмотрителен. В какой момент ты заметишь, что баржи недостаточно низко сидят в воде? Когда ты поймешь, что они движутся слишком быстро?

Позволь мне открыть тебе секрет: баржи вовсе не отягощены тоннами зерна. Только бочками с серой и черным порохом и бравыми солдатами, которые вызвались привезти адское пламя прямо в ваш флот. Ты предупредишь Миазму в тот момент, когда они ударят по вам, и она крикнет корабельным матросам, чтобы они отцепляли лодки.

Но пожар, должно быть, уже начался.

Прежде чем все это сгорит, я решила написать тебе. Я хотела сказать тебе, что, как бы там ни было, я не жду, что ты простишь меня. Вини меня или вини небеса за то, что мы оказались по разные стороны в этой войне.

Может быть, мы встретимся в другой жизни.

Цилинь.

12. Битва у Отвесной Скалы

Может быть, мы встретимся в другой жизни.

Момент, когда это происходит, беззвучен. Я слишком далеко, чтобы услышать треск раскалывающихся на части бочек с серой – на палубах рев, потрескивание пламени. Только зарево вдалеке, рождение нового дня в ночи. Восход солнца любезно предоставлен Восходящим Зефиром.

Со своего насеста на склоне горы я вижу ряды солдат Жэнь, стоящих по стойке «смирно». Турмалин верхом на Жемчужине спереди. Ее голос раздается звоном, как гонг.

– Обнажить мечи!

Воздух пронзают клинки и копья.

В прошлом мы убегали.

– В прошлом мы убегали.

В прошлом мы отступали.

– В прошлом мы отступали.

Больше нет.

– Больше нет! – Турмалин разворачивает свою кобылу, и я произношу с ней: – Теперь это наша борьба, и мы не прекратим ее, пока не окажемся на улицах столицы, ведя нашу леди туда, где ей самое место…

Турмалин делает паузу, а затем кричит:

– …рядом с императрицей Синь Бао! – Как я ее и учила. – Вокруг нашего юного монарха кружат стервятники и канюки. Ей нужен защитник. Ей нужна Жэнь!

Войска поднимают боевой клич. Независимо от того, в каком свете Миазма пытается нас выставить, наши действия не являются подстрекательством к мятежу. Все для того, чтобы возродить силы императрицы, защитить трон.

– Эй, Павлин. – На утес рядом со мной забирается Лотос и садится, вытянув ноги. – Какова стратагема на сегодня?

– Наблюдать за Огнем с Противоположного Берега, – бормочу я, сосредоточив внимание на наших войсках.

– Правда? – Лотос оглядывается через плечо. – Что-то я не вижу отсюда реку.

Как глупо с моей стороны позабыть о том, как буквально все воспринимает Лотос.

– Нет. Это значит, что мы ждем. – Дует сильный ветер. Огонь будет распространяться. Миазма прикажет отступить. Затем Облако и армия рода Синь атакуют ее сзади, направляя ее и ее растерянных солдат к устроенным мной засадам. – Мы ждем, когда Миазма попадет прямо в мой капкан.

– А что, если Черепушка не объявится?

– О, поверь мне, еще как объявится. – Отсюда есть только три пути в столицу империи: пройти через перевалы в западном направлении, Глинистый и Пемзовый, или идти прямо на север. Прямо на север – самый очевидный маршрут как для отступления, так и для попадания в западню. Миазма знает это. Она выберет более длинные и трудные переходы в направлении запада, даже если это означает, что ее войскам придется пройти через ад; просто чтобы избежать унизительного поражения по всем фронтам.

Внизу, в поле, Турмалин объясняет это нашим солдатам. Я склоняю свой веер с голубиными перьями на запад и указываю им на север, когда это делает она.

– Разве ты не должна быть там, внизу? – спрашивает Лотос. Я смотрю на нее, и она кивает своим топором в сторону солдат.

Я медленно опускаю веер.

– Мне и здесь хорошо. – Повыше и подальше от лагеря Жэнь, заполненного недалекими солдатами, которые могут и не быть в восторге от получения приказов перебежчицы…

Лотос тянет меня, ставя на ноги.

– Что ты делаешь? – шиплю я, когда она тащит меня за собой.

– Ставлю Павлина на место.

Меня волочат вниз по склону, и я чуть не врезаюсь в нее, когда земля выравнивается. К Лотос поворачиваются головы; глаза сужаются, когда они замечают, что она тащит меня. Я стискиваю зубы, опускаю взгляд. Должно быть, это месть Лотос. Говорят, что Жэнь наградила ее двадцатью ударами плетью за неподчинение моим приказам и выезд навстречу Миазме.

Определенно месть, думаю я, как только мы встаем перед всеми, и тишина натягивается, как тетива лука.

Затем Лотос обхватывает мою руку вокруг рукояти своего топора и поднимает их обе высоко над головой.

– Кто готов проломить несколько черепов?

В ответ раздается оглушительный рев. Лотос ревет в ответ. Ее щеки алеют, глаза горят. Когда они встречаются с моими, я ожидаю увидеть в них горчинку, но все, что я нахожу, – это огонь. И он в глазах каждого, когда я наконец осмеливаюсь взглянуть снова.

– Долой империю! – кричит Лотос, и я бросаю на нее свирепый взгляд; это, вне всякого сомнения, подстрекательство к свержению власти. Но затем ее возглас распространяется, разгораясь, как щепки.

– Долой империю!

– Долой империю!

– Долой империю!

– Долой империю, – шепчу я, пробуя слова на вкус. Цикада ошибается. Не каждый последователь Жэнь предан Синь. Для этих солдат императрица Синь Бао – собственность Миазмы. Они сражаются за Жэнь и только за нее. Их ярость становится моей яростью, и наш гнев направлен только на одного врага.

– Долой империю!

Поднимается ветер, крики затихают. Лотос отпускает меня, чтобы собрать свои войска. Согласно моему плану, она отведет половину наших сил к одному из двух переходов, которые может использовать Миазма. Турмалин возьмет на себя вторую половину. Что касается меня, то моя работа выполнена. Приказы отданы. Я поворачиваю назад…

– Павлин!

По позвоночнику проносится холодок, я оборачиваюсь и вижу Лотос, машущую мне верхом на своем жеребце.

– За мной, Павлин!

Я качаю головой, но Лотос уже подъезжает ко мне. Она спешивается; я отступаю от нее.

– Ты ошибаешься, Лотос. Я…

…Меня отрывают от земли и опускают на жеребца. Земля внезапно оказывается пугающе далеко.

– Лотос, отпусти меня. Сейчас же. – Я хватаюсь за рожок седла и в отчаянии смотрю на Турмалин через поле. Спаси меня. Но она стоит ко мне спиной. Повернись, Турмалин!

– Разве ты не хочешь посмотреть, как покатится голова Черепушки? – спрашивает Лотос, взяв поводья.

– Нет. – Кустистые брови Лотос поднимаются в замешательстве, и я задаюсь вопросом, действительно ли мне нужно объяснять, что мне достаточно просто победить, не будучи свидетельницей кровопролития воочию.

Но, прежде чем я успеваю это сделать, замешательство Лотос рассеивается.

– Не бойся. – Она гладит огромный нос своего жеребца. – Рисовый Пирожок ласковый. А я нет.

– Это не смешно, – шиплю я, когда Лотос вскакивает позади меня в седло. – Жэнь выпорет тебя за…

Рисовый Пирожок срывается в галоп.

Щелкая зубами, словно летние цикады, я цепляюсь за защищенную выделанной кожей руку Лотос. Езда верхом продолжается и продолжается, целую вечность, а потом еще немного, прежде чем мы прибываем к Пемзовому перевалу. Я отталкиваю от себя Лотос после того, как она помогает мне спуститься, и, пошатываясь, бреду к выходу из ущелья в поисках укрытия, откуда можно будет наблюдать за битвой. Над горизонтом, как клинок палача, висит дым.

Все уже должно случиться. Слуги, которые заботились о моих повседневных нуждах, корабельные матросы, которые связывали между собой лодки по моему приказу, – все они рано или поздно погибли бы в конфликте империи. И все же я вижу их лица. Я вижу его лицо, бледное, но разгоряченное, с его губы капает кровь. Я помню ощущение его тела рядом со своим, переплетение нашей музыки.

С ним все будет в порядке. Стратеги не вступают в бой (еще одна причина для воинов презирать нас). Но он столкнется с силами Облако так же, как и все люди Миазмы. Будут стрелы и мечи. И Облако там тоже будет. Я сомневаюсь, что она окажется милосердна.

На меня накатывает волна тошноты, почти такая же сильная, как в те времена, когда я была отравлена. Но я забрала у Ворона противоядие. Со мной все в порядке. Я прислоняюсь к глыбе пемзы, тяжело дыша, мысли затуманены.

– На что ты смотришь? – спрашивает Лотос, и я подпрыгиваю от неожиданности, услышав, что она рядом.

– Ни на что.

Я ничего после себя не оставила – даже письма Ворону. Любой стоящий стратег поступил бы так же, думаю я, прикоснувшись к сложенной бумаге в рукаве. Это то, что делает меня сильной.

Я не боюсь потерять ничего и никого.

Пошатываясь, я опускаюсь на землю, прислоняясь спиной к скале. Лотос сидит рядом со мной. Я игнорирую ее; она – причина, по которой я нахожусь в этом жалком месте и состоянии.

– Ты была права. О Черепушке. Она дарит тебе подарки, если ты сильна, и эти подарки сделали моих солдат сильными. – Лотос ударяет меня рукояткой своего топора, и я морщусь. – Лотос задолжала Павлину.

Конечно, так и есть. Если бы она действительно чувствовала благодарность, то не потащила бы меня сюда.

Но я не могу вменять себе в заслугу то, чего я не совершала.

– Ты билась с солдатами Миазмы и победила. Ты разделалась со всеми.

– Не со всеми. – Лотос закатывает рукав и протягивает руку. Четыре покрытых коркой следа от ударов плетью на ее коже колышутся, когда она сжимает и разжимает кулак.

– За Мосса.

Мосс, как я полагаю, был подчиненным, который потерял голову от рук Миазмы. Он был бы все еще жив, если бы Лотос послушалась меня с самого начала. Но я не говорю очевидного, и какое-то время Лотос тоже молчит. Мы сидим в исключительной, почти идеальной тишине.

Ее вдребезги разбивает вопль.

Мы вскакиваем на ноги. Ну, по крайней мере Лотос. Я ковыляю, мои ноги словно истыканы булавками и иголками, и я, еле-еле переставляя их, бреду за ней. На полпути вниз по перевалу мы натыкаемся на группу солдат. Они расступаются перед Лотос, и я резко втягиваю воздух, когда вижу одного из них.

Самое худшее в этом не то, что он лежит на земле со стрелой, прострелившей его навылет. Дело в том, что он все еще дергается, как рыба на разделочной доске.

Лотос приседает рядом с ним.

– Вэй? Вэй! – Подергивания прекращаются.

Лотос поднимается. Ее взгляд поднимается к пемзовым наростам по обе стороны от нас. Пока она разглядывает окрестности, мое внимание переключается на стрелу. Оперение наполовину багровое, наполовину черное. Я бы узнала эту маркировку где угодно; я собрала их сто тысяч.

Империя.

Но западня от Миазмы? Здесь? Невозможно. Она не могла предугадать то, как повернется битва. А если бы и смогла, то она не из тех, кто пожертвует всем своим флотом только для того, чтобы захватить меня в плен. Она должна охотиться на Жэнь. А Жэнь сражается в авангарде вместе с Цикадой. Не здесь.

Что-то не так. Я чувствую это на интуитивном уровне.

– Поднять щиты! – кричит Лотос, но слишком поздно. Дзинь, и падает еще один солдат. Со стрелой в груди. Я смотрю на тело, пока мое внимание не перехватывает Лотос. Она запихивает меня за спину и разворачивается, выставив топор. – Построиться черепахой!

Наши солдаты переставляют свои щиты как раз в тот момент, когда на них сыплются стрелы. Большинство отскакивают от бронзовой защиты. Некоторые проникают внутрь. Наконечник стрелы останавливается на волосок от носа солдата; другая стрела прижимает подол моей мантии к земле. Наш строй держится. Град прекращается.

Начинается потрескивание.

Куски горной породы. Маленькие, они летят, когда на пемзе над головой находят точку опоры ноги. Солдаты вокруг меня напрягаются на своих позициях, и я крепче сжимаю веер, когда в поле зрения появляются враги.

Они спрыгивают на землю, как пауки, одетые в черное наемники, с повязанными вокруг их голов и нижней части лица платками. Но мечи и луки на их спинах сделаны из золота империи.

Что-то не так. Мой разум глохнет, становится вялым. Я упускаю какую-то деталь, знак, сдвиг в космосе, который я не смогла предвидеть…

Я падаю на колени, когда в моей голове звучит музыка цитры.

Далеко-далеко кричит Лотос, но я не могу разобрать слов. Что со мной происходит? Я не сплю, не отключаюсь и не дремлю. И все же… эта музыка. Она оглушительна.

На моих глазах вспыхивает ближний бой. Скрещиваются мечи. Копья орошаются кровью. Мужчина лишается руки; вместо крика из его рта вырывается аккорд. Я вижу красное, как будто мой разум кровоточит, затем розовое. Розовое небо, белый известняк, белую плетеную беседку.

Быстрые движения фигуры за занавеской, играющей на цитре.

Мои ноги приходят в движение, приводя меня в беседку. Я протягиваю руку, чтобы отодвинуть занавеску.

Сетчатую ткань разрывает наконечник копья.

Я возвращаюсь на бушующее поле боя. Одним взмахом топора Лотос отсекает наконечник копья от древка, спасая мне жизнь. Она так же рассекает и людей. Затем она перекидывает меня через плечо и бежит вниз по перевалу, к повороту, где мы привязали лошадей. Она сажает меня на Рисового Пирожка. Она передает мне поводья и что-то кричит в лицо, снова и снова, пока я не расслышу это сквозь музыку.

– Спасайся!

Она поворачивается и, тяжело переваливаясь, уходит, исчезая в гуще сражения.

Спасайся.

Я опускаю взгляд на поводья в своей руке. Я смотрю вверх, на битву на перевале.

Мои пальцы сжимают поводья.

Беги. Я вижу, что мы проигрываем. Эти войска – расходный материал. А ты – нет. Ты единственный стратег, который есть у Жэнь.

Беги и не оглядывайся.

Но я оглядываюсь. Мне удается разглядеть Лотос в неразберихе тел. Три приспешника империи слетают на нее с глыбы пемзы над ее головой. Она потрошит их в воздухе. Другой подходит к ней сзади. Она сворачивает ему шею одной рукой.

С ней все будет в порядке. Лотос сможет вернуться героем, а я вернусь трусом, которого все ненавидят. Но до тех пор, пока я могу разрабатывать стратегию на стороне Жэнь, наша миссия продолжается.

С ней все будет в порядке. Я вдавливаю пятки в бок Рисового Пирожка. Он не сдвигается с места.

– Ну же, – бормочу я. Я дергаю за поводья. – Давай. С Лотос все будет в порядке. – Я снова оглядываюсь назад, чтобы доказать свою точку зрения. – Видишь? Лотос…

…блокирует копье, прежде чем оно успевает пронзить одного из наших солдат. Когда она добивает нападающего, на одном из пемзовых образований над ее головой заметно еле уловимое движение. Вспышка, и в моих жилах застывает кровь.

Наконечник стрелы находит Лотос раньше, чем я обретаю свой голос. Он попадает ей прямо между лопаток.

Она опускается на землю.

Она поднимется. Она выживет, несмотря ни на что. Она должна. А если нет – я ничего не смогу с этим сделать. Я не могу взять меч и спасти ее. Я ничего не могу сделать, кроме как разложить доску, сыграть своими фигурками и свести к минимуму потери, когда меня переигрывают.

И сегодня вечером, на этом перевале, меня переиграли.

Беги, вторит стратег во мне. Я сжимаю поводья, влажные от пота. Ты не воин.

Там ты будешь лишь обузой.

Но Лотос – названая сестра Жэнь, а я не могу подвести Жэнь.

Я не могу снова стать той девушкой, которой была.

Я выскакиваю из седла Рисового Пирожка и хлопаю его по задней части.

– Вперед! Галопом!

Рисовый Пирожок ржет, но остается на месте. Конь с мозгами из проса. Я хватаю с земли стрелу и вонзаю ее ему в круп.

– Беги, глупец! – выкрикиваю я, когда он кричит, вставая на дыбы. Его передние копыта сильно топают – и продолжают стучать, когда он выбегает из перевала.

Я хватаю ртом воздух, уже запыхавшись, затем поворачиваюсь лицом к кровопролитию.

Никто не убивает меня сразу. Все вовлечены в смертельную схватку со своим противником. Я спотыкаюсь о тела – некоторые наши, некоторые имперские – наступаю в лужи крови – хаос, так много хаоса, – пока ищу на земле Лотос. Моя паника нарастает, когда я не вижу ее.

Я не могу ее найти.

Я не могу ее найти – потому что она встала и сражается, стрела торчит у нее из спины. Другая пробивает ее грудь. Она выдергивает ее, откидывает голову назад и ревет. Камни вокруг нас дрожат. Птицы взлетают в ночное небо, и на долю секунды вражеские солдаты застывают в оцепенении. Лотос валит их как деревья.

Но еще больше их стекается по склонам утеса, как муравьи в подвал, и я нахожусь в трех шагах от Лотос, когда один из них вонзает копье ей под колено. Лотос корчится и сгибается. Далее следует удар дубинкой с шипами по голове.

Лотос падает.

Она ударяется о землю, и я обрушиваюсь вместе с ней, силы покидают мои ноги. Что-то сталкивается с моим черепом; кто-то наступает мне на позвоночник. Рукоятка древка врезается мне в щеку, и я захлебываюсь собственной кровью. Я сейчас умру. Прямо здесь, на этом перевале, прежде чем я увижу, как Жэнь войдет в столицу. У меня был шанс выжить и оставить свой след, шанс, который ухватила более юная и неряшливая я, войдя в ту таверну. И теперь я его упустила.

Ради чего? Я не чувствую половины своего лица, когда ползу к Лотос.

– Пав… лин. Какая… стратегия… на этот… раз…

– Нанеси Самому Себе Увечье, чтобы… Навредить… Врагу.

Лотос издает булькающий звук.

– Лотос… знает… эту… стратегию…

Надеюсь. Это одна из немногих стратегий, которая имеет такое же название, как и значение. Порань себя, заставь врага ослабить бдительность и атакуй, когда он меньше всего этого ожидает.

За исключением того, что у меня не осталось никаких возможностей атаковать. Если бы только я могла сделать больше, чем просто дотянуться до руки Лотос из последних сил. Мои дрожащие пальцы встречаются с ее неподвижными.

Стоит ли оно того? – кричит во мне стратег. – Держать ее за руку? Быть рядом с ней, пока она умирает?

Стоит ли это твоей жизни?

Нет. Не стоит. У меня были планы. Я предала Ворона ради них. Я отказалась от Ку. Я принимала трудные решения и жертвовала любовью людей.

Но Жэнь… она бы осталась с Лотос. Мои глаза слабо закрываются. Музыка цитры снова звучит в моей голове. Я слушаю ее и бой, который все еще бушует, пока мы лежим на земле, а тела с глухим стуком присоединяются к нам.

Рядом с моей головой хрустит ботинок.

Свист лука, свист освобождения. Моя спина полыхает. Все исчезает. Никаких ощущений. Только темнота, как внутри соломенной лачуги, плотно закрытой ставнями от полуденного солнца.

Потом кто-то открывает дверь. Внутрь проникает свет. Женщина лет двадцати с небольшим широкими шагами пересекает крошечное пространство. Два воина рядом с ней хмурятся, когда она опускается на колени и низко кланяется. Она касается головой коврика перед моими ногами, затем поднимается. У нее совершенно обыкновенные, но теплые глаза, как камни, впитывающие тот самый солнечный свет, которого я старалась избегать.

Меня зовут Синь Жэнь, – говорит она. – И я пришла молить вас о помощи.

Коврик под моими ногами влажный, когда я поднимаюсь. Снег тает, капает с крыши. Весна – мое любимое время года. Она олицетворяет новые начинания.

Это, к сожалению, конец.

* * *

На пороге смерти я должна кое в чем признаться.

Я сказала правду о том, почему я стала стратегом.

Но так уж случилось, что есть еще одна правда о девушке, которая снова потеряла себя после смерти своего четвертого и последнего наставника. Независимо от того, сколькими воинами она смогла бы командовать, метеориты все равно будут. Наводнения. Болезни. Смерть. Подавленная, девушка удалилась в долину под названием Тислгейт, рай для мудрецов-отшельников. Она закрыла дверь в мир.

Жэнь открыла ее.

Ей, и никому другому, нужно было, чтобы я служила стратегом.

В эти последние мгновения я нахожусь внутри этого воспоминания. С Жэнь. Это ее третий визит. Окруженная Лотос и Облако, она подходит к моей кровати, опускается на колени, кланяется. Она заставила меня дать себе второй шанс.

Прости, Жэнь, теперь шепчу я. Где-то вдалеке, мне кажется, я слышу цитру. Ты думала, что можешь подвести меня.

Но именно я подведу тебя.

Музыка замирает.

Куплет второй

На севере миазмы

отступили, побежденные, но живые, перевал

заманивал их в засаду перед прибытием.

На юге цикада

вышла из тени собственной сестры

и взяла курс на запад.

На западе леди

Выиграла битву, но лишилась своего стратега.

А высоко за облаками

погрузилась в небытие звезда.

13. То, что начертано

Когда я открываю глаза, все вокруг розовое. Высоко-высоко поют птицы. Рядышком кто-то перебирает струны цитры. Я поднимаюсь с похожей на облако кровати, занавешенной драпированным тюлем, и танец нот останавливается. Звук шагов, мягкий по камню. За тюлем появляется тень. Тонкая рука отодвигает его.

Мы смотрим друг на друга через открывшееся пространство, цитристка и я.

Ее волосы убраны назад, их удерживает в пучке живая змея. Еще одна свисает с ее рук, как декоративный пояс, в то время как кожа третьей обвивает ее грудь. Ниже обнаженного живота спадает длинная изумрудная юбка, не доходящая до босых ног.

Но мое внимание приковано к ее глазам.

Белки черные. Радужки красные. Они похожи на два солнца во время затмения, окруженные золотыми коронами.

Демон. Монстр.

– Зефир?

Монстр знает мое имя.

– Зефир, – снова шепчет женщина-змея, но уже без вопросительной интонации. – Росинка! Она вернулась! – Она садится на кровать, берет мое лицо в ладони.

Я отскакиваю назад.

– Я не умерла?

– Умерла? – хохочет женщина-змея. – Конечно нет, глупышка.

Не умерла…

Прежде чем я успеваю переварить это, на кровать забирается маленький ребенок, одетый только в пару желтых панталон и щеголяющий блестящей головой без единого волоска, если не считать слипшейся челки. Она заползает ко мне на колени, и я вздрагиваю, когда вокруг нее материализуется облако разноцветных пчел. Но пчелы становятся наименьшей из моих забот, когда она крепко обнимает меня за талию и утыкается носом в мой живот. Внезапно в моей голове раздается голос, звучащий совсем не как у ребенка, а как у голодного зверя.

Ммм. Немного худее, но все равно приятная и мягкая.

– Добро пожаловать домой, Зефир, – говорит женщина-змея.

Наконец-то, произносит ребенок-демон, не открывая рта.

Домой.

Всю свою жизнь я была домом для знаний, но ни одно место не было домом для меня. Ни сиротский приют, ни места обитания моих многочисленных наставников, ни моя хижина в Тислгейте. Может, я и не знаю, что такое дом, но я знаю, чем он точно не является.

И это не дом.

Я отпихиваю ребенка по имени Росинка и отталкиваюсь, вскакивая с кровати. На лице женщины-змеи отображается потрясение. Она замирает, я совершаю побег.

– Зефир!

Я выскакиваю из беседки, пересекаю белые террасы. Небо надо мной расцветает розовым. Это место – я знаю его. Это рай. Но, как и раньше, я не умерла. В реальном мире бодрствования я лежу где-то без сознания, пускаю слюни и вся в синяках, но все еще дышу и нужна там. Я пропускаю самую важную битву в своей жизни.

Я должна вернуться.

– Зефир! Подожди!

Я бегу быстрее. Если они схватят меня, я уже никогда не смогу высвободиться. Когда они набирают скорость, я ищу что-нибудь – что угодно, – что я могла бы использовать, чтобы замедлить их. Я окружена озером розовых облаков; резной край террасы – единственное, что стоит между небом и мной.

Я нужна им живой. Это все, что я выяснила. И они говорят на моем языке. Пока у нас есть общий язык, я могу договориться с ними.

Мне просто нужно грамотно этим воспользоваться.

Я забираюсь на край террасы.

– Не приближайтесь! Или я спрыгну!

Женщина-змея скользит до полной остановки.

Ребенок останавливается позади нее, но пчелы продолжают увеличиваться в размере по мере своего приближения. Одна долетает до меня и приземляется на нос. Я отшатываюсь назад – и проваливаюсь сквозь воздух – на краткое мгновение.

Все заканчивается прежде, чем я успеваю закричать. Мои чувства погружаются в кромешную тьму.

Появляются очертания, сначала смутные. Мои глаза привыкают к очертаниям маленькой комнаты и неровным контурам человека, сидящего в центре, и это не кто иной, как Жэнь.

Жэнь. Я почти смеюсь, как если бы только что вынырнула из ужасного кошмара. Я вхожу в комнату. Она освещена свечами. Жэнь не оборачивается, и я не зову ее. Тишина кажется священной, и Жэнь выглядит погруженной в свои мысли, сгорбившись над каким-то предметом.

Это цитра, осознаю я, когда подхожу достаточно близко, чтобы заглянуть ей через плечо. Моя цитра, надпись на ее боку выцвела, слюдяная инкрустация на ее грифе начисто стерлась. Жэнь баюкает ее, проводя тряпкой по струнам – в общей сложности их семь, считаю я. От восстановленного инструмента исходит сладкий запах абрикосового масла.

– В этом нет необходимости, – бормочу я. – Блеска не останется.

Жэнь не отвечает.

Я подхожу ближе, затем останавливаюсь. Перед Жэнь горят три палочки благовоний. Дым стелется над вазой с персиками, затем поднимается вверх, проходя над табличкой с именем, обычно предназначающейся для покойного.

Пань Цилинь

Восходящий Зефир

18 лет

Сияние ее гениальности конкурировало с блеском звезд.

Но я не умерла. Женщина-змея сказала, что я не умерла.

Не может быть, чтобы я была мертва.

– Леди. – Я тянусь к ней, трясу за плечо. – Леди… – Я обрываю фразу и пытаюсь произнести ее имя. – Жэнь.

У меня перехватывает дыхание, когда она поднимает взгляд. Ее лицо так близко. Ее взгляд постепенно фокусируется.

– Что? – отрывисто спрашивает она.

– Слава небесам…

– Синь Гун просит вас присутствовать на чаепитии.

Я медленно поворачиваюсь.

На крошечном пороге стоит, ссутулившись, Турмалин. Ее левую скулу пересекает свежая царапина, соединяясь со шрамом на переносице. Неужели она заработала их в Битве у Отвесной Скалы? Мы победили? Мое сердце замирает при мысли об альтернативном варианте.

– Чай, – повторяет Жэнь безжизненным голосом. Она возвращается к полировке моей цитры. – В другой день.

– Ты говорила это вчера, – заявляет Турмалин.

Тряпочка для полировки замирает над струнами.

– Мы победили, миледи. – Я выдыхаю, но Турмалин продолжает: – Ужасной ценой. Но людям нужно…

– Разве тебе не следует обучать войска, Турмалин?

Несмотря на категорический ответ Жэнь, Турмалин не уходит. Она остается в дверях, пока Жэнь макает тряпку в горшочек рядом с ней и принимается за гриф.

Я вырываюсь из оцепенения и бросаюсь на воительницу.

– Турмалин! – Я хватаю ее за закованные в доспехи предплечья. – Это я! Зефир! Турмалин, скажи что-нибудь! Турмалин!

Она отворачивается.

Я возвращаюсь в освещенную свечами комнату – в этот склеп, – спотыкаясь о порог. Я все еще могу реагировать на этот мир, но он не реагирует на меня. Тогда кто я такая? Призрак? Неужели я стала тем самым суеверием, в которое никогда не верила?

Кто-то хватает меня. Женщина-змея.

– Зефир, вернись в небесный дворец, – умоляет она, пока я борюсь с ней. – Я все объясню.

– Ты можешь начать прямо здесь. Почему ты преследуешь меня? Кто ты такая?

– Я твоя сестра.

– Нет. – Неправильный вопрос. – Нет, что ты такое? Что я такое? Мы… – Я оглядываюсь на Жэнь, на благовония. В приюте всегда жгли ладан, чтобы умилостивить души недавно ушедших детей. – Мы призраки?

– Нет, Зефир. – Есть что-то в том, как женщина-змея произносит мое имя… что-то в ее демонических глазах кажется почти человеческим. – Мы боги.

Ее зовут Надир.

Малышку зовут Росинка.

Они называют себя богами.

Где-то я это уже слышала.

Мы настоящие, настаивает Росинка, оскорбленная моим упоминанием о Миазме. Я полагаю, это немного более убедительно (и вызывает беспокойство), что она общается с помощью мысли.

Ведь возникла новая звезда? Она твоя.

Я не снихожу до ответа. Почему я должна говорить с ребенком, утверждающим, что ему тысячи лет?

Тебя застрелили из лука в позвоночник. Ни один человек не смог бы пережить такое. Росинка сползает с гигантского пуфа и ковыляет ко мне, окруженная пчелками.

– Держись от меня подальше, – гаркаю я, и Росинка останавливается. Я бросаю взгляд на Надир, ожидая упрека – я только что прикрикнула на ее младшую сестру, – но Надир молчит. Она стоит у одного из арочных входов в беседку, глядя на небо и неподвижное солнце.

Ты знаешь это место. Росинка меняет траекторию, направляясь к цитре. Она садится за инструмент. Ты знаешь эту музыку.

Она играет. Рождаются звуки, те же ноты, которые я слышала в своих снах, и во время своего взросления, и совсем недавно, когда меня сбросила та вставшая на дыбы лошадь; и когда Ворон сбил меня с ног на лодке, и когда мы попали в засаду на перевале. Каждый раз, кроме последнего, мне удавалось избежать смерти.

Или, если я не могу умереть, каждый раз это… место звало меня обратно.

Росинка перестает играть и улыбается, как будто видит, как я соединяю все факты в единое целое.

Ты управляешь погодой. Она подчиняется твоей воле.

– Я читаю пого…

Ты пожелала, чтобы на горе был сильный ливень, и он разразился. Ты пожелала, чтобы на реке был туман, и вот он. Ты пожелала юго-восточного ветра, и он стал юго-восточным. Ты такое же небесное божество, как и мы. Твоя особенность в способности управлять воздухом и погодой. Конечно, твои силы были запечатаны в твоей человеческой форме, но подобное взывает к подобному. Никакая печать не смогла бы разорвать гармоничную связь твоей ци с космосом.

Чушь все это. Я читаю погоду! Мне хочется закричать. Я не взываю к чему-то, как какой-нибудь монах или медиум.

Но одно слово Росинки застает меня врасплох. Ци. Сущность вселенных, нечто неуловимое, что заставляет цитру петь. Мастер Яо так сильно меня критиковал из-за того, что я не могла соединиться с ней. Конечно…

Ты все еще не убедилась? Росинка растопыривает десять пухлых пальчиков. Посмотри на свои ладони – твои настоящие ладони. Видишь? На них нет линий. Только люди управляются линиями судьбы. Но даже в своей смертной форме ты немного отличалась от них. Ты исцеляешься быстрее. Ты не подхватывала заразные болезни в приюте. У тебя было соединение с тем другим стратегом, и ты не заразилась его чахоткой…

– Соединение?

Росинка хмурится.

Соединение, обмен жидкостями, богатыми ци.

Я качаю головой. Глупо с моей стороны выслушивать все это.

– Если я бог, тогда какого черта я делала в человеческом мире восемнадцать лет? – Погодите… восемнадцать лет. – А звезда… она появилась только восемь лет назад.

Я откидываюсь на спинку стула, самодовольно ухмыляясь. Так-то. Выкуси, ребенок-демон.

Росинка оглядывает меня. Неужели ты правда ничего не помнишь?

– Нет, не помнит. – Надир медленно движется к нам. Земля под ее ногами превращается в грязь, куда бы она ни ступила, а затем снова становится камнем.

– Часть ее все еще заперта в человеческой оболочке, – говорит она Росинке. – Если мы не уничтожим эту часть, Зефир, которую мы знаем, уже не вернется.

Нам придется найти тело, если мы хотим его уничтожить.

– Или мы можем уничтожить проекцию. – Надир нагибается и зачерпывает кусок грязи. В ее руках он превращается в куклу. Она поднимает ее, и змея у ее локтей поднимает голову и открывает пасть. Наружу вырывается пламя; грязь затвердевает, белеет, становится глянцевой.

Надир созерцает готовую фигурку на своей ладони.

Пчелы вокруг Росинки жужжат. Это будет больно.

– Это единственный способ.

– Что…

Надир отбрасывает фигурку, и она разбивается вдребезги. Я разбиваюсь вдребезги. Мои кости ломаются, и я кричу до тех пор, пока от меня не остается ничего, чем можно было бы кричать, ни легких, ни горла, ни рта. Я не существую, – пока не существую. Кусочки снова собираются воедино.

Я вспоминаю.

* * *

Я вспоминаю те дни. Годы – сорок тысяч, с момента моего зарождения до минуты, когда меня низвергли с небес.

Все верно. Безликая Мать, императрица всех божеств, запечатала мои воспоминания о том, что я была богом, и изгнала меня в мир людей, потому что я сделала что-то глупое. Я наделала много глупостей, теперь я вспоминаю, но тот конкретный случай включал в себя пьяное пари с каким-то другим божеством о том, кто может вызвать самые сильные ветры… ну, выпустив газы через край неба.

Как я уже сказала, глупо. Безрассудно. Хуже того, Зефир-как-настоящий-бог еще меньше заботилась о смертных крестьянах внизу. Ей и в голову не приходило, что ее ветры вызовут мор, а мор – голод, один из многих, которые подрывали правление Синь Бао.

Когда стражи Безликой Матери пришли за мной, Надир защищала меня, заявляя, что это была случайность. Но смирение не было – и сейчас не является – моей сильной стороной. Я не хотела прославиться как Зефир – Убийца по Неосторожности. Поэтому я призналась и стала ожидать своего наказания. Никудышных богов якобы приковывали к Обелиску Душ и неоднократно ударяли молниями.

Вместо этого Безликая Мать отвела меня намного ниже, мимо грозовых облаков нижних небес.

В царство смертных.

Мы материализовались в крошечной темной комнате, в которой стоял совершенно омерзительный запах. Я задержалась, тогда как Безликая Мать пошла вперед. На спальнике лежали две девушки. Они обе были юными, но одна из них выглядела чуть моложе. Обе умирали от голода, но одна казалась менее живой, чем другая.

– Вернись, – шептала младшая, живая девушка. Это была Ку. – Вернись. Вернись. – Все это время она смотрела так, как будто могла меня видеть. Это приводило в замешательство. Предполагалось, что ци бога слишком чиста, чтобы ее могли обнаружить глаза смертных.

Затем я приметила дух между нами. Смертная душа в образе девушки, которая уже ушла в мир иной. Говоря человеческим языком, призрак. Я видела ее, и, похоже, младшая девочка тоже. Каким-то образом. Я хотела спросить Безликую Мать, как ей это удается. Может быть, я бы знала, если бы потратила время на изучение людей, как это делала Надир. Надир любила людей, однажды вдохнула жизнь в свои глиняные фигурки и использовала их, чтобы заселить мир смертных, когда она была молода и боги еще могли лепить.

Но, очевидно, я совсем не похожа на Надир, и у меня не оставалось возможности спросить.

– Узри душу, которую ты погасила, – сказала Безликая Мать, глядя вниз на тело мертвой девочки и не обращая внимания на ее задержавшийся дух. – Существуют еще тысячи таких, как она. – Да, я поняла намек. Запах этого места убивал меня. Слишком ли поздно требовать наказания ударом молнии? – Теперь ты должна занять ее место.

– Погоди… что?

Следующее, что случилось, это то, что мои силы бога оказались запечатаны, забыты вместе с моей личностью. Вместо этого я обрела личность этой девушки – Цилинь, размытое представление о давно умерших родителях, более четкое представление о голоде в моем желудке и Ку. Сестре, которая в какой-то степени осознавала, что я ей не сестра.

Теперь срок моего приговора истек вместе с моим последним человеческим вздохом. Конец.

Все кончено.

Когда я просыпаюсь, то нахожу себя на кровати. Росинка заплетает мне волосы, а Надир нависает надо мной, глядя обеспокоенно. Как моя сестра. Это не взгляд демона.

– Привет, – шепчу я, и Надир закрывает глаза, по ее щекам текут слезы. Я не знаю, как ее утешить. Я вернулась, но отсутствовала восемь лет. Мгновение для бога. Целая жизнь для меня.

Но ведь в итоге все совсем иначе. «Я» буду божеством Зефир, повелительницей космоса. А годы, проведенные в человеческом мире? Они окажутся лишь мгновением.

Я тянусь к Росинке и дергаю ее за похожую на пучок челку. Она ненавидит, когда я так делаю.

Я вижу, все возвращается на круги своя, думает Росинка.

– Да, – шепчу я. Это мой дом. Моя семья. Они никогда не умрут у меня на руках, никогда не оставят меня, как они оставили Цилинь. Не знаю, почему мне так больно это говорить. – Теперь все встало на свои места.

* * *

Понаблюдав за мной в течение дня, Надир полагает, что я готова встретиться с Безликой Матерью. Она будет судить о том, пора ли мне обрести свои силы. Я надеваю одежды, которые приготовила моя сестра, и замираю, когда замечаю, что она пристально смотрит на меня.

– Что не так?

– Ты надеваешь то, что я тебя попросила надеть.

– Я верю, что тебе виднее.

Змея вокруг рук Надир сжимается, и я ловлю себя на мысли, что читаю язык ее тела. Она нервничает.

– Обычно ты придерживаешься собственной точки зрения.

Перевод: я была еще более высокомерна в качестве бога.

– Что еще… кажется тебе другим? – спрашиваю я, когда мы покидаем Гнездо Авроры – так называется наш дом – и направляемся вниз по террасам.

– Ну… твоя диета, что любопытно.

Она права. Росинка прогуливается между нами, ее голова покачивается ниже наших бедер. Ты трезва рекордное количество часов.

– Я не это имела в виду, – быстро говорит Надир.

Мы обе знаем, что это правда. И ты ешь, как монах.

– Ты соблюдаешь диету с высоким содержанием растительной пищи, – исправляется Надир.

Разницы, по сути, никакой.

Мы доходим до конца террас и начала бесконечного озера.

Поскольку мои силы все еще запечатаны, Росинка призывает облако, чтобы оно доставило нас во Дворец Зенита Безликой Матери. Когда мы ступаем на него, я обдумываю слова Надир и Росинки. Это правда, я потребляла гораздо больше мяса и вина как бог. Я не знаю, почему потеряла интерес и к тому, и к другому в мире смертных. Возможно, потому, что Цилинь недоедала в приюте или обильная еда и питье бессознательно напоминали мне о том существе, которым я больше не являлась.

Высокие беседки Дворца Зенита пронзают далекие облака, когда мы приближаемся к владениям Безликой Матери. Мы забираемся на спины Цяо и Сяо, змей-близнецов, которые у нее в неволе. Их тела выгибаются дугой, образуя радужный мост, ведущий в главный зал.

Безликий Страж останавливает нас на вершине моста.

– Только один может сопровождать, – говорит он сквозь маску, представляющую собой сплошной лист золота.

Змеи Надиры шипят. Я смутно ощущаю ее страх перед стражниками. Более отчетливо я помню, как она прорвалась мимо них, несмотря на свои страхи, чтобы выступить в мою защиту перед Безликой Матерью. Когда Росинка предлагает пойти со мной сейчас, взгляд Надир полон решимости.

– Я отведу Зефир.

Скоро увидимся, говорит Росинка. Она – желтое пятнышко по сравнению с грузным стражем, когда я оглядываюсь на нее, проходя через мост.

Я устремляю взгляд вперед. То, что представляется моему взору, кажется незнакомым лишь на две секунды, прежде чем ко мне возвращаются воспоминания. Вот Ворота Фонарей, которые я однажды подожгла, а вот статуя животного цилинь, на пятой точке которого я выгравировала свое имя – опять же, под влиянием выпивки и нахлынувшей дерзости.

Может быть, Надир тоже вспоминает мои прошлые грешки, потому что она останавливается прямо перед порогом зала. Две колонны по обе стороны от нас возвышаются в солнечном свете, словно ноги великанов.

– Помни, – тихо произносит Надир. – Это Безликая Мать.

– Верно. И она ненавидит меня. – И я не стану ее винить. И Надир, и Росинка намного старше меня – на сто тысяч и семьдесят тысяч лет соответственно, – но я единственная, кому наскучило быть добрым маленьким богом.

– У нее нет понятия ненависти или любви, – поправляет Надир. – Она не знает никаких эмоций, кроме эмоций других. Что бы ты ни скрывала, она увидит. Что бы ты ни чувствовала, она станет использовать это, чтобы испытать тебя.

По мне так лучше бы она просто ненавидела меня.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я ради Надир. – Я – Восходящий…

– Зефир.

Змея сжимается вокруг рук Надир.

– Помни, кто ты на самом деле, Зефир.

Затем слуги Безликой Матери объявляют о нас, и Надир говорит:

– Опусти голову. – Она опускает подбородок. – Тебе запрещено смотреть Матери в глаза, пока тебя об этом не попросят.

Мы переступаем порог.

Вход в зал ощущается как вход в военный лагерь Миазмы. Я тянусь за своим веером… которого не существует. Надир слишком увлечена поклоном, чтобы заметить мою выходку. Я быстро следую за ней, выполняя почтительный поклон, и с возвышения в глубине звучит голос: ни мужской, ни женский.

– Вольно.

Надир выпрямляется, поднимая все, кроме своей головы. Я подражаю ей, не отрывая взгляда от лазурно-персиково-светло-агатового пола, пока Безликая Мать спускается с помоста. Ее тень каскадом падает на ступеньки и перекрывает мою.

– Ну, еще раз привет, Зефир.

Мой взгляд взлетает вверх.

Это Ворон, он стоит передо мной и улыбается. Нет… это Ку. Я моргаю, и вокруг меня кружит Цикада.

– Тебе понравилось в человеческом мире?

Мой рот открывается. Но с губ не слетает ни единого слова. В мою кожу впиваются две пары глаз: Надир, с растущим беспокойством, и Цикады, чернильно-черные.

Нет… Безликой Матери. Создательнице вселенной, императрице всех божеств. Чтобы вернуть себе силы, мне нужно доказать, что я гожусь для божественности. Если мне это не удастся, я не знаю, что произойдет. Никто не знает. Боги не могут умереть, но о богах, которых она отсылает прочь, больше никогда ничего не слышно.

Мои ногти впиваются в ладони. Я сосредотачиваюсь на боли, пусть она будет моим компасом.

– Мне правда там понравилось.

Надир деревенеет. Слишком поздно я понимаю, что это неправильный ответ.

– Да? – Безликая Мать останавливается позади меня. – И как сильно… – Ее голос меняется, от подросткового тона Цикады до идеального тенора, блуждающего над мочкой моего уха.

– …тебе там понравилось? – спрашивает Ворон, прежде чем прижаться губами к моей шее со стороны уха.

Мое сердце замирает. Мой желудок горит. Мое тело в замешательстве, но мой разум – нет.

Я отшатываюсь от Ворона.

– Я усвоила свой урок. – Мой голос дрожит. Как и руки, сжатые в кулаки и прижатые к бокам. – И больше так не поступлю.

– Не поступишь как?

Не причиню вреда. Это первое правило того, чтобы быть богом, – правило, которое я нарушила восемь лет назад.

– Не причиню боль людям.

– Это так?

Я киваю.

– Хорошо. Хорошо, – говорит Ворон… Безликая Мать. Она встает передо мной и превращается в Миазму. – Замечательно, – рокочет Премьер-министр, у ее уха звенит колокольчик, а голова наполовину выбрита. – Но как насчет помощи? Что, если…

Миазма падает на пол и тает. На земле пузырится кипящая смесь из кожи, органов и костей, гротескной формы скелет – все это предстает перед моими глазами. Структура перестраивается, и из кипящей смеси поднимается человек, голый, как новорожденный, на место с громким щелчком встают позвонки, распрямляя позвоночник.

– Что, если мне понадобится помощь, Цилинь? – задыхается Жэнь.

Это иллюзия, говорю я себе, когда она снова распадается и сразу же начинает разжижаться. Иллюзия.

Но затем Жэнь-не-Жэнь, наполовину превратившаяся в лужицу на земле, смотрит на меня тем, что осталось от ее лица. Ее рот открывается, и наружу вырывается мое имя, издавая мерзкий звук.

– Ци… линь. Помоги…

Я даже не ощущаю, что вообще сдвинулась с места, но, должно быть, сдвинулась, потому что что-то тянет меня назад.

Змея Надир шипит вокруг моей руки, останавливая мой рывок к моей леди, которая теперь совершенно неузнаваема и выглядит так же, как и любой человек, если его сварить.

Я – не они. Возможно, мы все состоим из ци, но все же существует огромная разница в чистоте нашей физической материи, энергии. Подобное взывает к подобному. Я – бог. Я отличаюсь от людей.

Я не должна заботиться о них.

Не навреди. Первое правило того, чтобы быть богом.

У него есть аналог.

Не делай добра, мыслю я, когда лужица на земле принимает форму кого-то другого. Я должна продемонстрировать Безликой Матери, что мне все равно. Я не буду вмешиваться. Хранилище Судеб уже начертало судьбу каждого смертного.

То, что начертано, нельзя изменить.

Новый человек встает и приближается, его черты трансформируются в знакомое лицо.

У меня перехватывает дыхание.

– Я знала, что ты не моя сестра, – говорит Ку. – Всегда знала. Моя сестра покинула меня в тот день. Я видела, как она уплывала. Ты – самозванка. Вот почему я ненавидела тебя.

– Прости меня. Прости. Прости. – Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить.

– Я прощаю тебя. – Ку приближается ко мне. – Я скучаю по тебе. – Змея Надир отпускает меня. – Пожалуйста, вернись. Вернись, сестра.

Дрожа, я делаю вдох. Я тянусь к источнику ци, сокрытому глубоко внутри меня, который всегда там был, никогда не исчезал, и теперь… печать дает трещину. За лицом Ку я чувствую чье-то присутствие. Безликой Матери. Она наблюдает, ждет, что я сделаю с этой частичкой силы, которую она высвободила для меня.

Тогда покажи ей.

Покажи ей, что тебе все равно.

Я черпаю энергию. Я поворачиваю ладонь лицом к Ку.

Я превращаю ее в туман.

Секунду ничего не происходит. Затем сквозь меня проносится ветер. Я и есть ветер. Я – облака за пределами этой комнаты, трепыхание далеких крыльев, отзвуки цитры, на которой играют за тысячи миль отсюда. По мере того как власть над атмосферой проникает в мои кости, их голоса возвращаются.

И я могу слышать их все.

14. По разные стороны

Вернись, сестра.

Росинка лежит на животе, пропуская облака внизу сквозь пальцы, пока мы возвращаемся домой. Я молча сижу рядом с ней.

Та, чью смерть я видела, не была Жэнь. И уничтожила я совсем не Ку. Просто иллюзии, навеянные моими самыми глубокими страхами.

Что бы ты ни скрывала, она увидит. Что бы ты ни чувствовала, она использует это, чтобы испытать тебя.

Надир стоит на краю облака, устремив взгляд вперед. Она первая сходит, когда мы достигаем террас. Мы с Росинкой следуем за ней. Едва мы переступаем порог атриума, как Надир топает ногой. Грязь под ее ногами занимает все большее пространство, твердеет, покрывается трещинами. Фрагменты земли поднимаются и летят в мою сторону.

– Эмм… – Осколки обволакивают меня коконом, раскаляясь докрасна, когда я подхожу слишком близко. Я смотрю на Надир сквозь трещины. – Зачем все это?

– Ты можешь остаться здесь и поразмыслить о том, что ты сегодня наделала.

Эти слова открывают ларец воспоминаний – о том, как Надир поила меня тоником от похмелья, прикладывала прохладные полотенца к моему лбу, переодевала меня в чистую одежду. Она всегда вела себя скорее как мама, чем сестра. Но такую интонацию в ее голосе… – такое я наблюдаю впервые.

– Я прошла, чем бы ни оказалось это… испытание, – протестую я. – Я вернула свои силы. Я сделала, как ты просила.

– В самом деле? – Голос Надир срывается. – Я велела тебе вспомнить себя. Вместо этого ты вспомнила… тех смертных.

– То, что ты видела там, было… – Случайностью. Ошибкой. Я сглатываю, не в силах произнести ни слова. – Это больше не повторится.

– Обещай мне. – Надир протягивает руку, и в ее ладони появляется зеленая бутылка.

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, что это такое.

Я отшатываюсь назад, как будто Эликсир Забвения может подействовать от одного лишь взгляда на него.

– Нет.

Бутылка испаряется. Надир закрывает свою ладонь.

– Ты не такая, какой была раньше.

– Я не хочу возвращаться к тому, что происходило раньше, – выпаливаю я, к ужасу Надир. Но это правда. Я вспоминаю все больше. Другие боги одержимы либо любовью, либо войной (небеса никогда не испытывали недостатка ни в том, ни в другом), либо они подобны Надир, посвятившей себя самосовершенствованию. А я? Под моей юношеской распущенностью скрывалась сокрушительная апатия, и я понимаю, что ничто из того, что делала, не имело значения в этом бесконечном существовании. – Раньше я вела себя ужасно.

– Но ты оставалась собой. Нашей сестрой. – Змея в руках Надир извивается. – Не их.

– Надир…

– Я никогда в тебе не испытывала разочарования, Зефир. Никогда. Я позволяла тебе делать все безрассудные вещи, которых желало твое сердце. Но я не могу потерять тебя снова. Пока ты отказываешься забыть человеческий мир, я тебя не отпущу.

Она уходит.

– Надир, подожди. – Я без раздумий протягиваю руку и шиплю, отдергивая обожженные кончики пальцев. – Надир!

Но она уходит. В атриуме не остается никого, кроме Росинки и меня.

– Я не понимаю, – произношу я, качая головой. – Надир… она любит людей.

Она не вмешивается в их жизнь. Как и никто из нас. Ты знаешь правила.

Знаю. Не навреди. Не делай добра. Но так было не всегда. Как человек, которого едва ли беспокоили смертные, я никогда не спрашивала, почему произошла смена парадигмы, почему древние боги могли вмешиваться и почему теперь это запрещено. Все это настолько необоснованно. Так несправедливо. Я рычу, и пчелы Росинки жужжат, словно утешая меня.

Она остынет и изменит свое мнение. Просто дай ей немного времени.

– Сколько?

Может быть, месяц. Может быть, год.

– Целый год? – Я не могу позволить себе провести в этой глиняной тюрьме так долго.

За год могут возвыситься и пасть целые династии.

Это ничто по сравнению с восемью. Если ты любишь нас, то сделай так, как просит Надир. Забудь о своей смертной жизни. Забудь о людях.

– Я не могу. Я нужна им.

Как и нам.

– Но я не нужна вам. Не совсем. – Не так, как нуждались во мне смертные. Я не могу поверить, что думаю о них, но это то, что я чувствую. – Вы никогда не были рядом с ними, пробираясь через всякие мерзости только для того, чтобы прожить еще один день. Вы никогда – «не встречали Жэнь» – не служили кому-то, кто скорее умрет, чем оставит свой народ умирать. Вас никогда… – не спасал кто-то, служащий на противоположной стороне. Я замолкаю, сглатываю. – Я не хочу их забывать. – Ни одного из них.

Долгое время Росинка молчит.

Есть кое-что, что тебе нужно увидеть.

Следующее, что я ощущаю, это то, что я стою на парящем, покрытом мхом валуне. Цепочка из них, шатаясь, поднимается по затянутому облаками небу к верхним небесам.

Пойдем. Росинка перепрыгивает с валуна на валун. Наша цель там.

На вершине находится самый большой валун, основание красной лакированной пагоды, в которой парят стеллажи, сделанные из того же поросшего мхом камня. Росинка машет рукой, и полки переставляются сами собой. Одна проносится вперед, замирая прямо перед нами.

– Где мы находимся? – Я должна бы знать, но мои воспоминания все еще покрыты пылью.

В Хранилище Судеб. Росинка копается на призванной полке, перемешивая и сбивая манускрипты. Ее пчелы ловят их. Наконец-то она находит то, что ищет. Она протягивает мне свиток, не разворачивая.

Есть причина, по которой ты служила именно Жэнь, из всех главнокомандующих, думает Росинка, когда я разворачиваю его. И эта причина начертана прямо здесь.

Я читаю эти слова один, два, три раза, не веря своим глазам. Это не может быть правдой. Это…

Ты должна была жить и умереть как смертная, думает Росинка. Поэтому, как и у любого смертного, твоя судьба была начертана Писцами Безликой Матери. Тебе предназначалось служить самой слабой леди в царстве.

Ты никогда не контролировала ситуацию. Пчелы забирают манускрипт у меня из рук и возвращают его на полку. У тебя не было права голоса в отношении леди, которой ты служила. Это преданность, уже решенная за тебя. Часть твоего наказания.

Хранилище исчезает, и я снова оказываюсь в окружении глиняных черепков.

Поразмышляй об этом, Зефир. Росинка отворачивается от моей темницы и, как Надир, выходит из атриума, унося с собой своих пчел. Ты не выбирала Жэнь. У тебя вообще никогда не было выбора.

* * *

Проходит время. Ночь не наступает. Небо остается невыносимо розового оттенка, который приводит меня в исступление, пока я расхаживаю по своей темнице. С таким же успехом я могла бы стоять на месте.

Так я и делаю.

Я останавливаюсь как вкопанная, моя грудь тяжело вздымается.

Ты не выбирала Жэнь.

У тебя не было права голоса в отношении леди, которой ты служила.

Самая слабая леди в царстве.

Мои руки сжимаются в кулаки. Но я сама выбрала Жэнь. Я выбрала леди, которую поддерживал народ. Самая слабая? Только в глазах невежд, подобных Цикаде. Миазме. Все они чувствовали угрозу. Я доверяю своему здравомыслию.

Какая-то заранее начертанная судьба не смогла бы заточить меня.

И ничто не может. Я поворачиваюсь на пятках и обрушиваюсь на глиняные черепки с помощью ци. Я пробую снова и снова, прежде чем сделать то, что сделал бы любой человек: я хватаю осколки голыми руками. Глина нагревается. Зловоние паленой плоти хуже, чем сама боль. Но я держусь, пока трещины не начинают расширяться. Это работает. Это…

Трещины запечатываются.

Я отпускаю их, с трудом переводя дыхание. Кровавое месиво моих рук заживает у меня на глазах. Я вытираю слюну с подбородка и снова хватаюсь за глиняные черепки.

На этот раз я подавляю свое собственное исцеление. Ци, управляющая черепками, ослабевает. Кокон предназначен для того, чтобы удерживать меня, а не причинять мне вред, и, когда я покрываюсь волдырями и пузырями, кусочки глины двигаются и расходятся.

Я вырываюсь и бегу, мои руки только наполовину зажили, когда я поднимаюсь на террасы. Новая боль лишает меня дыхания. Но я свободна. Розовое небо над головой – это обитель богов.

Моя – внизу.

Пока я балансирую на узком каменном выступе – границе между мирами, – ко мне возвращаются слова Росинки.

Преданность, уже решенная за тебя.

К черту их. Если мне придется уйти от Жэнь, я сделаю это на своих собственных условиях.

Облака движутся, набегая на террасы, как волны на берег. Они смыкаются надо мной, когда я прыгаю.

* * *

Меня не должно быть здесь.

Это первая мысль, которая приходит в голову, когда я оказываюсь в комнате в имперском стиле. Красные лакированные стены давят на меня. Отблески свечей отражаются от бронзовых перегородок, урн и декоративного гонга, круглого и отполированного.

Я в нем не отражаюсь.

Как и призраки. Я способна видеть их сейчас, эти сверхъестественные вещи, в которые никогда не верила, никогда не могла видеть из-за моей запечатанной ци. Здесь они принимают форму слуг. Генералов. Чиновников. Они смотрят на меня из багровых теней, и я смотрю в ответ, задрав подбородок. Возможно, мы все сделаны из ци, но призраки – это нечто крайне неприятное. Чтобы рассеять их, жгут благовония. Они застревают в мире, который им больше не принадлежит.

Я бог, а не призрак. Мы не одно и то же.

Я отворачиваюсь от них, к комнате.

Над шахматной доской, лицом друг к другу, склонились два человека. Один из них – Миазма. Она сидит, подогнув колено под локоть, и потирает нижнюю губу кусочком черного камня.

– Ты нарочно поддался мне.

Другой – Ворон.

– Достойно похвалы, что ты заметила, – говорит он, и у меня покалывает шею в том месте, где Безликая Мать поцеловала ее.

В кои-то веки меня больше интересует лицо человека, чем его игра. Мои глаза прикованы к Ворону, затем скользят вниз по его переносице. Цвет его лица бледнее, чем я помню. Обвинила ли Миазма его в поражении империи в Битве у Отвесной Скалы? Или за то, что не смог предугадать мое предательство? Мой желудок сжимается, и звон заставляет меня подпрыгнуть.

Но это всего лишь Миазма, уронившая шахматную фигуру.

– Да? Почему это?

Черный камень отскакивает от земли и приземляется у края моей мантии.

– Потому что опасно думать, что ты выиграла, когда на самом деле проиграла, – говорит Ворон, когда я наклоняюсь, ведомая инстинктом. Мои пальцы сжимают камень. Он не сдвинется с места. Я могу ощутить его – твердый и гудящий от ци, – но я не могу воздействовать на неодушевленный предмет.

– Знаешь, что мне нравится больше? – Миазма наклоняется вперед. – Думать, что я выиграла, когда я на самом деле выиграла.

Ворон молча очищает доску, в одиночку складывая белые и черные камни в соответствующие горшочки. Он не использует правую руку даже для того, чтобы придержать развевающийся рукав.

Звяк. Фигурка падает одновременно с моим желудком.

– Ты обижаешься на меня? – спрашивает Миазма, и мой желудок сжимается еще больше. Она не могла.

– Нет. – Ворон продолжает бросать фигурки в горшочки, одну за другой. Звяк. Звяк. Звяк. Его левый локоть опирается на правую руку, загораживая ее от моего взгляда. – Я просчитался. Наши войска заплатили за это высокую цену. Я тоже должен.

Позади меня бормочут призраки.

Нет. Я тянусь к нему, хватаю за руку. Я чувствую – его энергию, тепло, знакомое и податливое, – но под ци его тела скрывается душа, несгибаемая, как броня. Он сопротивляется мне, как шахматная фигурка, но по противоположной причине. Ци его души слишком жива, бушует как шторм. Я не могу оттолкнуть или оттянуть его локоть от его руки.

– Мы ведь через многое прошли, – размышляет Миазма.

– Да, – соглашается Ворон. – Со времен Битвы на Центральных Равнинах.

– Ты тогда еще служил Сюань Цао. – Миазма качает головой. – Вепрю, точно такому же, как лидеры Красных Фениксов. Так много вепрей, за которыми следуют глупцы. Мы их всех устранили. А теперь… – Она дотрагивается средним и указательным пальцами до двух белых камней, все еще лежащих на доске. – Остаются никто и жук.

Ворон молча смотрит на доску.

– Тебе не стоит недооценивать Жэнь.

– Тогда, может, мне переоценивать ее, как и весь остальной мир? – Миазма облизывает губы. – Ты знал, Ворон? Наша императрица однажды предложила Синь Жэнь королевский титул. Я была здесь. Я видела это. Она не приняла его. Земли Синь Гуна теперь в ее распоряжении. Она не захватывает их. Раньше, когда та звезда еще была на небе, она могла бы распространять слухи о том, что сама является богом. Делала ли она это? Нет!

– Другие распространяют слухи за нее, – отмечает Ворон, и глаза Миазмы сверкают. Ему не следовало это говорить. – Прости насчет звезды, – добавляет он, и мое сердце колотится от молчания Миазмы. Я боюсь, что она неправильно истолкует его слова как жалость.

Но потом она откидывает голову назад и смеется.

– Ох, Ворон, Ворон. Вот уже двадцать пять лет я живу без благословения такой фамилии, как Синь Жэнь. Я проживу и без благословения небес. Я буду брать то, что мне нравится, независимо от того, считают ли они меня заслуживающей этого или нет. Разве не это значит быть богом? – Она берет один из двух белых камней и смотрит на него, улыбаясь. – Возможно, я потеряла звезду на небе, но Жэнь лишилась большего. Без своего маленького стратега она ничто. Я покончу с ней сама.

Не помню, когда я успеваю сдвинуться с места, но мои руки уже в волосах Миазмы, и я дергаю. Она морщится и обхватывает голову ладонями.

– Мне вызвать врача? – спрашивает Ворон без промедления.

– Не беспокойся. Старый мул для меня так же бесполезен, как и для тебя.

– Мне не стало хуже под его присмотром.

– Я оторву ему голову, если станет. – Миазма встает. Хотела бы я сделать что-то большее, чем вызвать у нее головную боль. Хотела бы я сжечь это место дотла.

Но тогда бы я подожгла еще и Ворона. Как и следовало бы, возражает другая часть меня. Он – враг. Но, если бы он не был моим другом, я бы не смогла подменить противоядие. Империя все равно убила меня, но я умерла не от его руки.

Враг. Друг. Соперник. Мое замешательство растет, когда Миазма говорит:

– Отдохни немного, Ворон, – с тошнотворной нежностью. Как она может все еще заботиться о его благополучии после того, как причинила ему вред?

А как могу я?

– Брось это занятие, – велит Миазма, пока Ворон продолжает расчищать доску. – Пусть это сделает слуга.

Он встает, а слуга опускается на колени вместо него. Он направляется к занавешенному тканями дверному проему и медлит у него.

– Ми-Ми.

– Да?

– Ты когда-нибудь доверяла ей? Зефир?

Мое сердце замирает при звуке моего имени.

Скажи нет, предполагаю я за Миазму. Это должно быть нет. Иначе зачем бы ей устраивать мне засаду на Пемзовом перевале?

Миазма проводит пальцем по раковине своего уха, останавливаясь на колокольчике.

– А как насчет тебя, Ворон? – спрашивает она, как будто сама уже ответила на его вопрос.

Но она этого не сделала, и вместо этого Ворон говорит:

– Нет.

Тишина словно погружает меня под воду. Я трясу головой, пытаясь прочистить уши.

– Тогда почему ты ничего не сказал? – спрашивает Миазма.

– Я хотел выразить уважение твоему желанию.

На лице Миазмы пролегают морщинки.

– Ладно, но, на будущее, больше так не делай.

– Боюсь, мне придется, – мягко говорит Ворон. – Иначе ты можешь убить меня.

Неужели ты ничего не боишься? Зачем напоминать ей?

Но Миазма просто снова заливается смехом.

– Ты прав. Ты, Ворон, прав и мудр. На этот раз одурачили меня. Я думала, что кто-то настолько умный должен желать лучшего, чем следовать за Жэнь.

Я не слышу ответа Ворона.

Миазма доверяла мне.

А вот Ворон – никогда.

По крайней мере, так он говорит. Я не принимаю его ответ, как это делает Миазма. Уважение к ее желаниям не стоит потери целого флота. Уважения к ее желаниям недостаточно, чтобы объяснить, почему он с самого начала не отказался от использования противоядия. Он спас мне жизнь на лодке. Он должен был доверять мне, хотя бы немного.

– Зачем лгать? – требую ответа я.

Ворон не отвечает. Я продолжаю тащиться за ним по узкому коридору и, прежде чем успеваю опомниться, оказываюсь в его комнате. Он закрывает дверь, его рука касается моей. Это кажется таким реальным. Я жива. Он жив.

Мы оба живем, но по разные стороны этого мира.

Он стягивает с себя плащ и вешает его на крючок на стене. Без него он становится худым, почти исчезает. Он также начинает разворачивать свои одежды, и я собираюсь отвести взгляд, когда он останавливается, будучи полураздетым, и, судя по температуре моих щек, с таким же успехом он мог бы сейчас стоять раздетый полностью.

Он носит халат с развязанными завязками, как шаль, когда сидит за своим столом. Я сажусь рядом с ним. Он поднимает правую руку, рукав соскальзывает, когда он тянется за кистью, и наконец я замечаю повязку. Она намотана на его кисть и перевязана через пространство между безымянным и указательным пальцами.

Палец, его нет.

Я не знаю, чувствовать ли мне облегчение или ужас. Миазма могла бы легко отнять всю его руку. Он мог расстаться с жизнью, как призраки в той комнате, возможно тоже когда-то бывшие на службе у Миазмы.

Он и так потерял слишком много.

Ручка кисти, которую нужно бы прочно взять, поставив между безымянным и средним пальцами, раскачивается в захвате Ворона. Понаблюдав за его борьбой в течение нескольких минут, я не могу этого вынести, я обхватываю его руку своей. Я делаю вид, что помогаю, хотя это не так. Я причиняю ему боль, если уж на то пошло, потому что лицо Ворона бледнеет. Повязка окрашивается кровью.

Я отдергиваюсь, тяжело дыша.

– Ложись спать.

Он не слушает. Не может услышать. Я полагаю, он не стал бы слушать, даже если бы мог.

Ночь сгущается, в комнате холодает. Наконец Ворон откладывает кисть. Он откидывается на спинку стула, закрывает глаза.

Его дыхание выравнивается и замедляется.

Я пришла ради Жэнь, а не ради Ворона. Ворона, который только страдает из-за меня. Я обманула его. Он купился на это. Я видела, чего ему это стоило.

Мне нужно уходить.

Но еще на один удар сердца я остаюсь. Я сажусь рядом с ним за стол. Заново изучаю его лицо, хотя никогда его не забывала. Когда его голова опускается, а пола халата соскальзывает, я пытаюсь вернуть ткань на место, хотя знаю, что это бесполезно. Мои пальцы касаются его кожи.

Его глаза распахиваются.

Мой пульс подскакивает. Он видит меня. Я уверена в этом.

Потом его веки закрываются. Он вздыхает, звук такой надтреснутый, что я замираю, пока он снова не засыпает.

Ясно, что я оказываю какое-то влияние на Ворона, точно так же, как на Миазму. Могу ли я существовать вот так, как бог в мире смертных, и каким-то образом все еще служить Жэнь?

Не как бог.

Мой взгляд резко взлетает над плечом Ворона, и я вижу Росинку, стоящую у стены, ее голова едва достает до низа его плаща.

Как бог, ты ничего не можешь сделать, чтобы изменить линии судьбы смертных, думает она, входя в комнату в сопровождении своего облака пчел. Она приближается.

И запрыгивает на колени Ворону.

– Слезь с него. – Я хватаюсь за Росинку, но ее пчелы преграждают мне путь. – Ты сейчас…

Росинка прыгает вверх-вниз. Ворон продолжает спать.

…разбудишь его.

Росинка тычется ему в лицо. Растягивает щеки.

Что в нем может нравиться?

– Почему ты спрашиваешь меня?

Потому что ты здесь единственная, кто знает ответ.

– Он мне не нравится.

Твоя ци говорит об обратном. Росинка делает стойку на руках с колен Ворона.

– Довольно. Прекрати это. – Я поднимаю ее. Пчела пытается залететь в нос Ворона. – Нет, Росинка.

Почему бы и нет?

– Потому что я так сказала.

Он этого не почувствует. У меня была практика, в отличие от тебя.

– Нет – значит нет. – Я поднимаю Росинку, едва не роняя ее, когда губы Ворона внезапно начинают шевелиться. Два колебания. Слоги, как имя.

Оно не похоже на мое.

Что-то вспыхивает во мне. Я давлю это. Я не буду такой жалкой. Я выношу Росинку из комнаты Ворона, не оглядываясь.

Она обнимает меня за шею.

Надир права. Ты изменилась.

– Так вот почему ты здесь? Чтобы шпионить за мной для Надир?

Нет, я хотела ее увидеть. Твою человеческую сестру.

Я останавливаюсь на полпути.

Мою. Не мою.

Не мою сестру.

Тем не менее есть часть меня, которая хочет укрыть ее, защитить, как тайну.

– Ладно, – наконец говорю я.

Пейзаж меняется. Мы в другой комнате, очень отличающейся от обители Ворона. В стенах больше воздуха, чем древесины. С балок свисают развернутые тростниковые циновки, их тени чередуются с полосами лунного света на бамбуковом полу.

Ку спит, и одну половину ее тела скрывает тень, другую – освещает луна. Она сбросила одеяло, ноги торчат из-под туники, как головки зеленого лука. Она снова и снова бормочет одни и те же слова:

– Вернись. Вернись. Вернись.

Я знаю, она просит не меня, а призрак Цилинь.

Вот еще кое-кто, кому я причинила боль.

Я присаживаюсь на корточки рядом с Ку, в горле у меня комок. Росинка кладет руку на мое согнутое колено.

Ее зовут Пань Ку, не так ли?

– Да, – шепчу я и покрываюсь мурашками. На Юге никогда не бывает холодно, но ночью сыро, а Ку всегда легко простужалась, подхватывая все, что можно подхватить в приюте. Сквозь открытые стены дует сквозняк, и я сжимаю зубы. Где Цикада?

Пчелы Росинки поднимают одеяло за углы и перетаскивают его на Ку.

– Я думала, ты не сможешь это сделать.

Ей не суждено замерзнуть сегодня вечером.

– А Ворону суждено?

Росинка невинно улыбается.

– Все это просто какая-то бессмыслица, – фыркаю я.

Мы можем немного обходить правила. Уважай старших, и я научу тебя этому. Затем Росинка перестает улыбаться. Она смотрит на Ку. Твоя ци полна страха.

– Это одна из составляющих жизни смертного. – Бояться потерять. Причинить им боль. Подвести их.

– Есть кое-кто еще, кто важен для меня, – говорю я, беря Росинку за руку. – Позволь мне показать тебе.

Я думаю о ее имени, и комната, залитая лунным серебром, тускнеет. Стены затвердевают, превращаясь в камень. Мы где-то под землей; факелы на земляных стенах отбрасывают свет на стол в центре. В его главе расхаживает юноша, стоящий на пороге вступления во взрослую жизнь. Он одет в фиолетовое, волосы собраны в пучок на макушке, длинная челка, разделенная на две части по бокам.

– Где Папоротник? – спрашивает он, поворачиваясь вполоборота. Свет факелов падает на его золотую маску. Не Безликий Страж, думаю я, чтобы успокоиться. Мы в мире смертных, и маска этого мальчика закрывает только левую половину его лица. Кроме того, в то время как Безликие Стражи огромны, он даже более костляв, чем мое человеческое воплощение. И все же люди отвечают на его вопрос с почтением.

– Уже в пути, Молодой Мастер.

«Молодой Мастер» продолжает вышагивать. Секунду спустя по двери стучат три раза – два длинных и один короткий. Люди бросаются открывать. Вновь прибывшего вводят внутрь и ставят перед мальчиком в маске.

– За тобой следили, Папоротник?

– Нет, молодой господин.

Мальчик кивает.

– Тогда начнем это заседание. Ты уже обращался к Синь Жэнь?

– Она отказывается кого-либо видеть, – говорит Папоротник. Он тоже в маске, как и все остальные, сидящие за столом. – Даже вашего отца за чаем.

– Ну а с ее названой сестрой ты связался?

Сестрой. Мое сердце обрывается от того, что он сказал это слово в единственном числе.

– Нет.

– Мы что, зря кормим тебя рисом? – срывается мальчик, и Папоротник вздрагивает. – Старайся лучше.

– Да, Молодой Мастер.

Ты ведь не знаешь его? Росинка осматривает земляную комнату. Она дергает меня за рукав. Пойдем.

Я не двигаюсь с места. Может, они и не Жэнь, но они говорят о Жэнь. Если сказанного было недостаточно, чтобы удивить меня, то следующие слова мальчика поражают словно током:

– Я долгое время ждал такого лидера, как Синь Жэнь. Достучитесь до нее, или я лишу вас всех ваших титулов.

– Но, Молодой Мастер, – говорит кто-то с другого конца стола. – Даже если ваш отец не заслуживает этих земель, заслуживаете ли вы?

– Я? – Мальчик невесело смеется. – Я…

Подземная комната исчезает прежде, чем я успеваю услышать остальное.

– Эй!

Росинка похлопывает меня по руке.

Позже у тебя будет достаточно времени, чтобы разведывать чужие тайны.

Будет ли у меня вообще время? Сколько у меня шансов ускользнуть? И как мне снова найти это место?

Кстати, об этом:

– Где мы находимся?

На облаке.

Да, я в курсе. Но земля, над которой мы парим, неразличима, пока не опустится облако. Пестрая мозаика префектур, граничащих на востоке с болотами, окруженными утесами во всех остальных направлениях. Этот регион – природный котлован, и он всего один во всем государстве.

Западные земли.

Облако опускает нас на городскую площадь, по меньшей мере в двадцать раз превышающую площадь Хэваня. Вдоль дорог растут вязы с кружевной корой. Сами дороги соединяются как решетка. Переулки оседают к углубленным до уровня воды шатрам; над каналами поднимаются мосты. Когда мы с Росинкой пересекаем мост, над горами на севере медленно разгорается голубой рассвет. Небо, на котором не хватает одной звезды, светлеет.

Мне удается сделать целый ряд выводов.

Мы выиграли Битву у Отвесной Скалы. Мы вынудили Миазму отступить, даже если нам не удалось ее победить. Жэнь отправилась на запад с нашими войсками, чтобы вернуть Синь Гуну его солдат, а Синь Гун упрашивал ее остаться. Коренное изменение курса, но это то, что происходит, когда побеждаешь армию Миазмы.

Союз с Югом. Создать цитадель на Западе. Первые два пункта цели Восходящего Зефира, перед последним шагом: походом на Север.

Мы как никогда близки к тому, чтобы перенести войну в столицу империи.

И меня там нет, поэтому я не смогу наблюдать за тем, как это произойдет.

Моя рука сжимается вокруг руки Росинки, и она пожимает ее в ответ.

Ты им ничего не должна.

– Я знаю. – За исключением того, что совсем не знаю. Даже если все, что я дала Жэнь, было предначертано, все, что она сделала для меня – обувь, которую она сама сплела, когда моя пара развалилась, книги, которые она тащила, когда мы бежали из города в город, – случилось по ее собственной воле. Она, казалось, никогда не удивлялась, когда мои действия приносили свои плоды. Она верила в меня, и это кое-что значило.

Словно почувствовав мои мысли, Росинка дергает меня за указательный палец.

Ты вернешься к нам?

– Я не говорила, что собираюсь уходить.

Мы начинаем идти. Когда ходьба оказывается не такой эффективной, я взмахиваю рукой, и нас несет порыв ветра. Западные земли огромны, но я, кажется, точно знаю, куда мы направляемся. Привилегия того, чтобы быть богом.

Если ты уйдешь, сколько времени это займет? Спрашивает Росинка, когда мимо проплывают красные стены квартала и изумрудные рисовые плантации.

– Недолго.

Ты уверена?

– Мы менее чем в двух шагах от достижения нашей цели.

Как скажешь.

– Что, не веришь мне?

Тебе я верю. Я не верю людям.

– Они не так уж плохи.

Ты точно в здравом уме?

Порыв ветра ослабевает, когда мы проникаем на тропинку, образованную кронами деревьев баньян. Тропинка ведет к воротам с каменными колоннами, за которыми находятся конюшни, казармы и тренировочные поля. Ветер стихает, и мы оказываемся перед казармой, возведенной на сваях.

В этой казарме находится Жэнь. Я просто знаю. Прежде чем переступить порог, я бросаю взгляд на Росинку. Ее лицо непроницаемо.

– Я просто хочу увидеть ее, – говорю я в основном для себя. – И все.

Внутри меня сбивает с ног запах трав. Хвойник, лакричник, волчья ягода – свисают с потолка в корзинах, что свидетельствует о плодородии Западных земель. Но мой взгляд останавливается на Жэнь. Она сидит у кровати. Я продвигаюсь ближе – и замираю, когда вижу человека под простыней.

В последний раз я видела Лотос на поле боя. Мы обе были в ужасном состоянии. Но я никогда не думала, что стану свидетельницей того, что Лотос – гроза тигров, действующая чемпионка состязаний по выпивке – превратится в такую неподвижную и безмолвную статую. Ее глаз закрывает повязка. Кожа вокруг него пылает фиолетовым. От ее кожи не исходит никакой энергии, когда я поднимаю над ней руку. Нет ци ее души. Только шепот дыхания. Прерывистое сердцебиение.

Я поворачиваюсь к Росинке.

– Где она?

Здесь.

– Где ее дух?

Росинка сидит на краю кровати, болтая ножками в желтых панталонах.

Ушел.

– Что ты имеешь в виду под «ушел»? – У меня перехватывает дыхание. – Как призрак? – Нет. Лотос жива – она все еще дышит…

Не призрак. Просто ушел. Блуждает. Росинка болтает ногами. На каком-то уровне люди и боги не так уж сильно отличаются. У нас всех есть духи, сделанные из ци. Но смертный дух более нестабилен. Мы с тобой можем путешествовать в любой форме, в какой захотим, без тел. Смертные же не могут. Если дух покидает…

– Он вернется. Я знаю, что он сможет. – Как и мой, после несчастного случая с лошадью.

Возможно, если бы дух оставался рядом с телом. Но ее дух отсутствовал слишком долго, Зефир. Даже если какие-то ее частички все еще заперты в этом мире, они рассеяны. Ты можешь потратить свое бесконечное существование на поиски их на небесах, и ты все равно не отыщешь их все до единой.

– Значит, она никогда не пробудится?

Росинка качает головой.

Я покачиваю своей.

– Нет, Лотос вернется.

Через реинкарнацию, после того, как ее тело закончит свой жизненный путь, а ее дух будет отозван к Обелиску Душ.

– Это не то, что я имела в виду! – Если Лотос уйдет, то уйдет и Жэнь. Она уже уходит. Ее глаза пусты. Щеки впали, она еще больше истончилась, чем когда я в последний раз видела ее в моем склепе. Они поклялись жить и умереть вместе, Лотос и Жэнь, когда давали клятву сестринства. Лотос должна проснуться.

Прислушайся. Росинка закрывает глаза. Ее сердце уже слабеет.

Я не хочу слушать. Мне хочется кричать. Вопить.

– Жэнь. – Я хватаю ее за плечи; она втягивает их. – Жэнь. Ты не можешь…

– …сделать это с собой.

На нас падает тень, и я поднимаю взгляд на четко очерченные углы лица Турмалин. Струп на ее ране отслоился.

– Прошу. Войскам нужно встретиться с тобой.

– Я не хочу их видеть.

– Тогда чего ты хочешь? Что мы можем сделать, чтобы помочь?

– Я хочу, чтобы меня оставили в покое, Турмалин. Я хочу, чтобы ты ушла. – Жэнь говорит все это, не отрывая глаз от Лотос. – Ты можешь сделать это для меня?

– Нет.

Жэнь берет Лотос за руки.

– Тогда ты вольна оставаться там, где пожелаешь.

Я так близка к Жэнь, но не могу помочь. Она потеряна, как и я. Я хочу убежать и спрятаться.

Но Турмалин не двигается с места, и поэтому я остаюсь, мы вдвоем смотрим на нашу леди, Жэнь стоит на коленях у кровати, а Лотос на ней.

Затем влетает Облако. Дзинь. Внезапно я вылетаю из-под тени Турмалин, потому что Турмалин отталкивают в сторону. Жэнь встает, ее меч скрещивается с глефой Облако.

– Что ты делаешь?

Облако надвигается.

– Проверяю, помнишь ли ты еще свою клятву.

– Мы дали клятву умереть как одна.

– Клятва самим себе. Но мы поклялись людям этого царства победить Миазму. Ты готова нарушить эту клятву ради нашей?

Жэнь не отвечает.

– Я не нарушу. – Вращением запястья Облако вихрем поворачивает свою глефу и ударяет рукоятью в землю. – Я сдеру кожу с того, кто сделал это с Лотос, кто бы это ни был. А до тех пор делай свою работу. Живи и веди за собой.

Жэнь медленно переводит взгляд на меч в своей руке. Инстинкт жить все еще здесь, глубоко погребенный. Атака Облако обнажила его.

– Иди туда, где в тебе нуждаются, – убеждает Облако, когда Жэнь молчит. – Я побуду здесь.

Делай, как говорит Облако, думаю я впервые в жизни, затаив дыхание.

Наконец Жэнь кивает. Ее меч со звуком, подобным вздоху, возвращается в ножны, и я тоже вздыхаю. Она вернулась. Не полностью, но со временем она сможет.

После того как Жэнь выходит, Облако поворачивается к Турмалин.

– Иди с ней.

Турмалин не спорит. Как только она уходит, Облако сжимает руки Лотос точно так же, как это делала Жэнь. Но в то время, как хватка Жэнь была свободной, хватка Облако крепка. Ее сухожилия так сжимаются, что кожа на них натягивается.

– Она не ощущает твои прикосновения, – шепчу я, пока Облако смотрит на Лотос, ее темные глаза сосредоточены. Ци волнами спадает с ее округлых плеч, словно компенсируя недостающую энергию Лотос. Я покрываю своей ладонь Облако, пытаясь ослабить ее хватку. – Не делай этого.

Когда я поддеваю ее костяшки пальцев, мой мизинец касается кожи Лотос.

И вдруг я начинаю проваливаться. Это похоже на прыжок с террас в небо. Но, в отличие от него сейчас, я точно знаю, где я приземлюсь – в этом пустом сосуде передо мной.

В Лотос.

Я тяну себя назад. Движущая энергия моей ци, которой некуда деваться, катапультируется вверх по моему позвоночнику. Задыхаясь от этого порыва, я поднимаю глаза и вижу, что взгляд Росинки передает смирение. Вопросы, которые она задавала по дороге сюда, – те гипотетические…

Внезапно они перестают быть такими уж гипотетическими. Без дальнейших уточнений я знаю:

Я могла бы остаться таким образом. В теле, лежащем передо мной, нет духа. Моя ци совместима с ним. Возможно, я даже смогу повлиять на судьбу, если смертное тело скроет мою божественную сущность. Я могла бы вернуться, помочь Жэнь.

Дать ей второй шанс, который она дала мне, когда посетила мою избушку в Тислгейте.

– Ты остановишь меня? – я спрашиваю Росинку.

Никто никогда не мог остановить тебя, Зефир.

– Тогда ты передашь кое-что Надир от моего имени?

Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Что я люблю ее. Что мне жаль. Я вернусь раньше, чем вы успеете оглянуться.

Росинка молчит.

Будь осторожна, наконец произносит она. Безликая Мать не против того, чтобы боги посещали мир смертных, но если она узнает, что ты здесь, чтобы вмешаться…

Ей не нужно больше ничего говорить. Никто из нас на самом деле не знает, какие проступки приводят к тому, что бога отсылают прочь, а не просто наказывают, но стоит предположить, что преднамеренное вмешательство в судьбы смертных наверняка один из них.

– Иди сюда, – говорю я, нарушая тишину. Когда Росинка приближается, я крепко обнимаю ее, отпускаю и дергаю за пучок волос. – Я буду осторожна.

Росинка бросает на меня скептический взгляд.

– Буду!

Было бы неплохо. Пчелы сгущаются вокруг нее. Возникает размытое цветное пятно, и она исчезает.

Теперь только я, Облако и Лотос.

Вдалеке звучит гонг. Тени на земле движутся вместе с солнцем.

Я медленно кладу руку на забинтованный лоб Лотос.

Прости меня, думаю я, высвобождая свою сущность. Это все равно что откупорить кувшин и излить свой дух, как вино. Я надеюсь, ты поймешь меня.

Я представляю, что блуждающая где-то Лотос слышит меня.

Я представляю, что она сказала бы:

Делай то, что должна, Павлин, прежде чем поднять свой кувшин в тосте. За Жэнь.

15. От ее имени

За Жэнь.

На этот раз, когда я пробуждаюсь, все, что я чувствую, это боль. Болит колено, спина, голова. В моем левом глазу бушует огонь. Но на коже моего лица боль кажется приглушенной.

Слезы орошают меня, словно дождь.

Я кладу руку на склоненную макушку Облако, и она поднимает глаза. С кончика ее носа скатывается слеза. Должно быть, она попадает мне на щеку, потому что просачивается сквозь повязку. Жжет.

– Облако. – Мой голос слишком низкий. Слишком сиплый. – Облако, – повторяю я, проверяя вибрацию голосовых связок Лотос.

Облако медленно вытирает нос, глаза.

– Лотос. – Ее губы дрожат. – Лотос, – снова говорит она, теперь так лучезарно улыбаясь. Слишком ярко. На это больно смотреть. Больнее, чем все остальное, особенно когда жжение на моей щеке проходит и боль притупляется. Росинка была права; я и вправду быстро выздоравливаю. Просто, как у стратега, у меня было не так много возможностей заметить это, или, может быть, Лотос более толстокожая. Мышцы на ее ногах подергиваются, им не терпится поупражняться.

– Держись, – говорит Облако, и в уголках ее приподнятых губ появляются новые слезы. – Позволь мне позвать Жэнь. Жэнь захочет быть здесь… – Она ошеломленно оглядывается. – Который час?

Затем звучит гонг – один раз, долго. Час после полудня. Облако оставалась здесь все это время?

Ответ очевиден, да. Облако – названая сестра Лотос. Моя названая сестра. Я должна сначала убедить в этом себя, если хочу убедить других. Но на мгновение я колеблюсь. Я не хочу делать с Облако то, что я сделала с Ку. Если бы я только могла рассказать ей правду, что я здесь в облике Лотос ради Жэнь…

– Конечно. – Облако хлопает себя по лбу. – Она в склепе.

– В склепе.

Сдержанный кивок. Он не соответствует темному огню в глазах Облако.

– Предательнице пришлось пойти и позволить себя убить.

Предательнице.

Мне.

Зефир.

Мой склеп, который Облако, похоже, сожгла бы, если бы могла.

Правда растворяется у меня на языке. Облако никогда не позволит мне увидеться с Жэнь, если узнает, кто я на самом деле. Я сомневаюсь, что она позволит мне выбраться из этой постели живой.

Я откидываю одеяло.

Облако помогает мне сесть, потом встать.

– Полегче, Рысь.

– Я в состоянии идти.

Мои первые несколько шагов шатки, восприятие искажено, поскольку я могу полагаться только на свой не покрытый бинтами глаз. Облако поддерживает меня; я отмахиваюсь от нее, воспламеняя рану на спине. Проклятие – слишком непристойное – срывается с моих губ.

– Где находится склеп? – спрашиваю я, хватаясь за дверной косяк.

Я боюсь, что Облако не скажет или, что еще хуже, настоит на том, чтобы сопровождать меня.

Мои страхи оказываются напрасными.

– Вниз по баньяновой тропинке, – произносит Облако, не спрашивая, нужно ли мне показывать дорогу. В ее глазах беспокойство, но также и уверенность, и у нее есть только одно предостережение: – Жэнь не любит, когда кто-то ее беспокоит.

Я выглядываю наружу. Туман застилает все, куда ни глянь, как в то утро на реке. Тогда у меня был план. Стратегия. Стрелы выпускались ради моей цели.

Теперь у меня нет ничего, кроме колчана, полного лжи.

– Лотос – это не кто-то.

* * *

Баньяновая тропинка мягкая и душистая, благоухающая инжирами, упавшими с ветвей над головой. Но, когда я подхожу к склепу, запах перебивается благовониями.

Мой склеп.

В нем мне не нравится ничего. Ни запах ладана – идеального раздражителя для дыхательного приступа, – ни чернильно-черное безоконное помещение. Особенно мне не нравится наблюдать за тем, как тьма цепляется за Жэнь, которая стоит на коленях перед алтарем, на котором начертано мое имя. Подношение из персиков в миске, кажется, только что поменяли, и она склонилась над чем-то. Подозреваю, что это моя цитра. Может быть, Жэнь не может смириться с тем фактом, что она так и не восстановила ее до моей смерти. Хотела бы я сказать ей, что мне все равно.

Я могу сказать ей.

– Нужно двигаться дальше.

Мой голос совсем не похож на голос Лотос, осознаю я уже после первой фразы. Я стою как вкопанная, когда Жэнь поворачивается. Хмурая складка на ее лбу разглаживается.

– Лотос?

Мое имя – вопрос в ее устах. У Облако оно звучало как факт. Жэнь, пошатываясь, поднимается на ноги, лицо ее опухло от слез.

– Это ты?

Облако никогда по-настоящему не принимала идею о том, что Лотос никогда не проснется. Жэнь приняла. Она поверила, что ее названая сестра умерла.

Она была готова последовать за ней.

Я здесь, чтобы придать моей леди сил, а не отнять их.

Я киваю.

Жэнь разводит руки.

– Иди сюда. – Я подхожу к ней. Она держит меня за руки, оглядывая с головы до ног.

– Ты стоишь. – Она быстро моргает, как будто проверяет свое зрение. – Твои… твои раны. – Ее руки дрожат, когда она отпускает меня, и я вспоминаю, что Жэнь выпорола Лотос за неподчинение. – Я… – Жэнь судорожно хватает ртом воздух. Я слышу вину в ее рыданиях.

Я могу успокоить ее в этом новом обличье.

– Лотос в порядке. – Я ударяю себя кулаком в грудь. Ай. – Сильная.

– Хорошо, – говорит Жэнь. – Я рада. Я рада…

Я поддерживаю Жэнь, когда она покачивается. Она как солома в моих руках. Она всегда была такой хрупкой или это Лотос такая сильная? Я хмурюсь, и Жэнь похлопывает меня по плечу.

– Мы вернемся к спаррингу в кратчайшие сроки.

Она делает паузу, и я изо всех сил пытаюсь придумать ответ Лотос.

Но затем Жэнь снова заговаривает.

– Ты находилась там. Когда произошла засада, ты была с Цилинь, ведь так?

Цилинь.

Я киваю.

– Империя отрицает свою причастность к ее смерти. Но это сделали солдаты империи, не так ли?

Еще один кивок.

Жэнь нагибается над алтарем и тянется к предмету, над которым она сидела склонившись. Не моя цитра, а шкатулка, обшитая белым шелком. Она полна вещей – моих. Видеть их – все равно что смотреть на свой собственный труп. Я отвожу взгляд, но не раньше, чем Жэнь вытаскивает стрелу.

Как и у той, что была погружена в Ворона, одна половина древка темнее другой. Запятнана кровью. Жэнь обхватывает ее пальцами. Костяшки ее пальцев белеют.

– Люди много чего говорят, Лотос. – Ее голос тихий, обращенный внутрь себя. – Они говорят, что я сражаюсь не за императрицу, а за себя. Они обсуждают, что я борюсь с Миазмой, потому что ненавижу ее. В глазах некоторых наш конфликт носит личный характер.

– Но я никогда не чувствовала, что это так. Погибнет ли одна из нас от клинка другой? Я полагаю, это неизбежно. Но наши разногласия по поводу того, как управлять миром, не были личными.

– До сих пор. – Стрела дрожит в руке Жэнь. – Она могла бы лишить меня жизни или сразиться на дуэли с тобой или Облако, воин с воином, и я бы приняла любой исход. Но я не могу смириться с этим. Она убила моего стратега. И теперь благодаря ей это личное.

Тишина. Жэнь громко дышит.

Она не должна чувствовать такую боль. Я ведь служила ее стратегом, а не являлась названой сестрой.

– Это война, – наконец говорю я, стараясь говорить как Лотос. – Люди умирают.

Вместо этого я просто кажусь черствой. В один прекрасный день Жэнь наверняка поймет это.

Только не сегодня.

– Я чувствую боль Цилинь, прямо здесь, – говорит Жэнь, приставляя наконечник стрелы к своей груди. – Я заставлю Миазму истекать кровью за нее.

Все завоевания, которых мы добились, будут напрасны, если мы поспешно двинемся на Север.

– Отомсти позже, – призываю я, стараясь не перейти на визгливый крик. – Сначала строительство цитадели.

Словно пропуская мои слова мимо ушей, Жэнь кладет стрелу вниз среди других предметов в шкатулке. Она встает и кладет руку мне на спину.

– Давай устроим пир сегодня вечером в честь твоего выздоровления.

Пир звучит так, словно это последнее, чего кто-либо из нас хочет или в чем нуждается. Но Жэнь притворяется, будто она не сломлена, а я изображаю Лотос, так что притворимся же и насчет этого тоже.

* * *

Когда я возвращаюсь в лазарет, Облако уже разложила вещи Лотос. Я прошу минутку побыть наедине, не заботясь о том, что это нехарактерно для меня, и беру юбку Лотос из тигровой шкуры. Так грубо, так дико. Этот мех когда-то отделили от плоти.

Мой желудок скручивается, и в следующий момент я заставляю свои пальцы обхватить рукоять секиры Лотос. Для этого тела она такая же легкая, как мой веер. Я прикасаюсь к лезвию – и отдергиваюсь, когда вспоминаю об отделенных им костях и органах. Я вижу солдат, которых Лотос выпотрошила в свои последние мгновения. Всех врагов. Я тоже убивала врагов.

Но это не одно и то же.

Я надеваю верхние одежды и юбку Лотос и оставляю оружие на выходе из лазарета. Кто вообще берет с собой на пир секиру?

И останавливаюсь как вкопанная.

Лотос, вот кто.

И возвращаюсь.

* * *

Ночь теплая, как объятие. Мы в безопасности – в безопасности, насколько могут быть последователи безземельной леди, наслаждающиеся гостеприимством губернатора Западных земель Синь Гуна в Городе Синь.

Но руки, которые поддерживают, также могут и задушить. И сегодня вечером на пиру я держу руку на секире Лотос, все мои чувства обострены в ожидании опасности.

Мои умозаключения подтвердились: мы выиграли Битву у Отвесной Скалы, но потерпели поражение на Пемзовом перевале. Миазма благополучно отступила через него и вернулась в столицу. Она все так же командует войсками империи. И Жэнь – более неспокойна, чем я когда-либо видела.

Я думала, что возвращение Лотос укрепит ее дух.

– За выздоровление воина, который внушает страх всему царству, – говорит Синь Гун.

Раздается барабанная дробь кубками вдоль длинных столов.

Синь Гун встречается взглядом с Жэнь.

– И за воссоединение величайшей семьи под небесами.

Говорит дядя, у которого не хватает мужества поддержать Жэнь или Синь Бао, если уж на то пошло, против Миазмы. Синь Гун не занимает никакой позиции, не бьется ни за какое дело – карикатура в эпоху, когда даже разбойники объявляют себя королями. Я смотрю на Жэнь и замечаю, как в ее взгляде пролегает тень. Толпа этого не замечает. Для них она всегда улыбающаяся, благодушная леди. Слуга наполняет ее кубок вином, и она поднимает его за всех собравшихся вассалов Западных земель.

– Мы с губернатором Синь будем работать над достижением одной и той же цели: укреплением наших войск и спасением урожаев, чтобы люди могли пережить грядущую войну.

При упоминании слова «война» улыбка Синь Гуна становится жестче. Ему стоит нервничать. Его бы давно разорвала на части Миазма, если бы не горы, окружающие Западные земли, – естественное средство устрашения захватчиков. У него нет своих родных детей. Его армия, возможно, одна из немногих, одержавших победу над империей, но за это он должен благодарить Жэнь. Жэнь могла бы прямо сейчас объявить себя правительницей, и население поддержало бы ее. Честь сдерживает ее. Она отказывается предавать кровь.

Но она обязана; это второй шаг в достижении цели Восходящего Зефира. Создание оплота на Западе на самом деле значит «вырвать контроль из рук Синь Гуна». Страну не могут возглавлять два лидера, и нам нужна эта земля. Цитадель для обучения и питания наших войск. Место, куда можно отступить. Полагаться на Синь Гуна в самый слабый час будет более фатально, чем проиграть битву. Жэнь обязана предать его, семья он или нет. Я знала это с самого начала. Я просто никогда не представляла, что мне придется убеждать ее сделать это, будучи Лотос. Физически я не дальше от Жэнь, чем в роли Зефир: мы с Облако сидим сразу слева от нее. Но все, что я вижу – это пустующее место справа от Жэнь.

Место, которое я называла своим.

Пространство справа от Синь Гуна тем временем заполнено двумя молодыми людьми, один из которых рослый воин, а другой…

Мой взгляд застывает на нем.

…мальчик с золотой маской, юноша с того подземного собрания, который говорил о том, что ждет такого лидера, как Жэнь.

– Облако, – бормочу я, не сводя с него глаз. – Облако.

– А?

– Этот человек. – Я киваю на мальчика, который что-то говорит Синь Гуну. – Как его зовут?

– Его? – Облако откладывает ножку и, прищурившись, смотрит на подсвечиваемое сзади, наполовину скрытое маской лицо. – Это Сыкоу Хай.

В моем мозгу вспыхивает факел при упоминании этого имени. Он приемный сын Синь Гуна, его ближайший советник.

– Почему тебя это так интересует? – спрашивает Облако, замечая мое очевидно повышенное внимание к нему. – Только не говори мне, что он тебе понравился.

– Н-нет. – Я должна сказать больше; сестры так бы и сделали. – А тебе?

Облако моргает в недоумении, а затем щелкает меня по носу.

– Похоже, что твоя травма головы оказалась посерьезнее синяка.

Она вгрызается в голень, прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, и я остаюсь с блюдом козлятины передо мной, очевидно, любимым у Лотос – и друзьями с обеих сторон. Я проглатываю кусок козлятины молча и выжидая. Появляется новое блюдо. Все погружаются в свои мысли, и только тогда я рискую еще раз взглянуть на Сыкоу Хая.

Он ушел. Мои зубы скрипят.

Но потом – вспышка золота.

Я подпрыгиваю; кувшин с вином опрокидывается. К моему удивлению, никто и глазом не моргнул, за исключением одного солдата, который благодарит меня за «пьяную козу».

– Отхожее место, – все еще чувствую себя обязанной изрыгнуть я, а затем поспешить прочь, надеюсь, в правильном направлении. Прочь с городской площади, в чащу. Живность разбегается из подлеска, когда я продираюсь сквозь него, чуть не врезаясь в дерево, когда недооцениваю ширину шага Лотос.

В мгновение ока я догоняю Сыкоу Хая.

– Подожди! – Я зову, и он замирает, медленно поворачиваясь.

– Ты со мной разговариваешь?

Я неловко останавливаюсь, на этот раз мне не хватает слов, а не дыхания. Но Сыкоу Хай – это не Жэнь и не Облако. Он не знает настоящую Лотос.

Рядом с ним я могу быть собой.

– Похоже на то, – говорю я, подходя, – учитывая, что здесь больше никого нет.

– Ты, должно быть, меня с кем-то путаешь. – Глаза Сыкоу Хая сужаются, перебегая с моего забинтованного лица на бронированную грудь. – Я не веду дел с воинами.

– Я… – не воин. – Я здесь, чтобы поговорить о Жэнь.

Я узнаю лазейку, когда вижу ее, будь то на шахматной доске или на лице человека. При имени моей леди бдительность Сыкоу Хая засыпает. Его глаза практически сверкают, и я начинаю опасаться. Для приемного сына Синь Гуна его преданность Жэнь, безусловно, загадочна. Но даже если я ему не доверяю, мне нужно узнать миссию, которая разрабатывается на его подпольных встречах.

– Я понимаю, что ты…

Хочешь восстать против своего отца? Сместить его ради Жэнь?

Он спросит меня, откуда я это знаю. Пока я колеблюсь, выражение лица Сыкоу Хая становится непроницаемым.

– Тебе лучше поговорить с моим братом, – говорит он ледяным голосом, его взгляд останавливается на ком-то за моим плечом.

– Да, это точно.

Я поворачиваюсь и вижу, что к нам неуклюже приближается рослый воин с ужина.

– Сыкоу Дунь, к вашим услугам. – Его руки внезапно оказываются на моих руках. – Что бы тебе ни понадобилось, я именно тот, кто тебе нужен.

Сыкоу Хай. Сыкоу Дунь. Братья, хотя поверить в это трудно. Сыкоу Дунь в два раза больше Сыкоу Хая, с киянкой[12] вместо подбородка и обрубками, которые служат зубами. Сплевывая застрявшие между ними волокна, он ухмыляется.

– Убери от меня свои лапы. – Я вырываюсь из его хватки и поворачиваюсь, но Сыкоу Хай уже ускользает.

– Пылкая, – говорит Сыкоу Дунь. – Тебе повезло, что мне нравятся мои девушки с… – Костяшки моих пальцев с хрустом встречаются с его носом.

Он отшатывается, а я смотрю на свой кулак. Удар кулаком всегда казался тем, что причинит больше боли мне, нежели моей цели. Но Лотос создана для этого. Мои костяшки хрустят, когда я их разжимаю, а нервы напрягаются, когда я смотрю на Сыкоу Дуня.

– Лотос, верно? – С ворчанием Сыкоу Дунь вправляет свой нос на место. – Я много слышал о тебе.

– А я вот о тебе ничего не слышала. – И мне все равно. – Верни ко мне своего брата, – приказываю я, перед лицом этого воина во мне выходит наружу стратег.

– Моего брата? – скептически повторяет Сыкоу Дунь.

– Кем он приходится губернатору Синь?

– Советником.

Бесполезно.

– А ты?

Сыкоу Дунь ударяет себя кулаком в грудь.

– Сыном.

Предсказуемо, что Синь Гун выбрал такого же бездарного наследника, как и он сам.

– Твоя фамилия не Синь.

– Я заслужил ее, в отличие от твоей леди.

– Жэнь заслуживает того, что имеет.

– Из-за ее благородства? – Сыкоу Дунь усмехается. – Удар в спину Премьер-министра кажется мне не очень благородным.

– Она мудрая правительница, которая прислушивается к советам своих стратегов.

– Знаешь, к чему еще хорошо бы прислушаться? Стерва.

– Возьми свои слова назад.

– Я бы сделал тебя своим заместителем или, может быть, своей женой. Но как относится к тебе Жэнь? Бьет кнутом. – Сыкоу Дунь наклоняется, замасливая мое лицо своим пристальным взглядом. – Бешеная стерва.

Мои руки каким-то образом оказываются у его воротника.

– Возьми. Их. Назад.

Он ухмыляется.

– Умоляй об этом.

Я убью его. Я вырву его кишки и скормлю их ему.

Но это… это не я.

Я отступаю назад.

Сначала проклятия, теперь это. Это, должно быть, исходит от Лотос. Тела, как и все в этом мире, также состоят из ци, а ци – это жидкость. Дух Лотос, возможно, и исчез, но ее физическая энергия смешивается с моей.

– Что, испугалась? – Я отступаю назад, в то время как Сыкоу Дунь наступает. – Я думал, тебе понравится грубость.

Отключись. Не отвечай…

– Я бросаю тебе вызов во имя Жэнь.

Сыкоу Дунь останавливается, а затем торжествующе ухмыляется.

– Предпочитаемое оружие?

– Кулаки.

– Когда?

– Да когда осмелишься.

Он кланяется – слишком низко, жест издевательский.

– Похоже, мы все-таки покувыркаемся.

Если я сломаю его в нужных местах, он больше никогда не сможет кувыркаться.

Но после того, как он уходит, я понимаю, на что только что согласилась. Не на игру в шахматы или дуэль цитр.

Кулачный бой.

Небеса, о небеса, что же я наделала?

16. Две леди в одной комнате

Что же я наделала?

– Вот ты где, – произносит Облако, когда я наконец нахожу дорогу обратно в казарму в темноте. – Я подумала на секунду, что ты свалилась в отхожее место.

Если бы. Тогда времени вполне хватило бы искупаться и сменить одежду.

– Ты оставила это. – Облако что-то вкладывает в мою руку, и я чуть не испускаю стон от досады. Это секира Лотос. Я забыла ее за столом. Слава Сыкоу Дуню. И позор мне. Я беру оружие. Сплю ли я с ним? Я могу порезаться. Но я никогда не видела Лотос без него, поэтому я кладу секиру – краем лезвия в противоположную от меня сторону – на спальный мешок, уже расстеленный рядом с Облако. Теперь нужно раздеться на глазах у всех.

Я думала, что навсегда оставила где-то в прошлом те дни в приюте.

Когда я раздеваюсь до нижних одежд Лотос, вокруг нас кипит бурная деятельность. Солдаты делают ставки на то, кто победит в завтрашних тренировочных поединках один на один. В задней части зала начинается матч по армрестлингу. Из-за спора рядом с нами кто-то падает на мой спальный мешок.

– У-ух, Лотос, извини, – говорит она, отталкивая своего противника от себя. Я заставляю себя оставить свое постельное белье как есть, смятым.

– Так что же Сыкоу Дунь хотел от тебя? – спрашивает Облако, когда я сажусь. Ее глефа мелькает на горизонте моего зрения, когда она полирует ее.

– Ты уже в курсе?

– Слухи разлетелись по всему лагерю.

Всегда знала, что воины – сплетники.

– Он оскорбил Жэнь.

– Эй, все сюда, – кричит кто-то, и внезапно я оказываюсь в центре толпы. Лица – молодые, старые, но немногие старше самой Жэнь – смотрят на меня с нетерпением и выжидают.

Я понятия не имею, кого Лотос считала другом, кроме Облако. Кто обязан ей своей жизнью на поле боя. И кому, в свою очередь, обязана она. Все, что я знаю, это то, что я никогда не приводила в такой восторг эту публику – из участников боевых действий. Мои губы сужаются в ниточку.

– А ты? – спрашивают они. – Что ты сделала?

– Я ударила его кулаком.

Судя по улюлюканью толпы, можно подумать, что я проломила ему череп. Мне бросают апельсин. Я ловлю его – руками, а не лицом, как сделала бы раньше. Затем входит Турмалин, и моя аудитория расходится, бормоча: «Генерал» воину в серебряных доспехах, хотя Турмалин по рангу не выше Лотос или Облако.

– Рада снова тебя видеть, Лотос, – говорит Турмалин, когда приближается. – Как ты себя чувствуешь?

Больший вопрос заключается в том, как мне ответить? Были ли Лотос и Турмалин близки? Я смотрю на Облако, которая очень сосредоточена на полировке своей глефы. Принимая это за «нет», я выбираю более безопасный ответ.

– Готова побить Сыкоу Дуня. – Я хрущу костяшками пальцев, как бы ставя точку в своем ответе, и взгляд Турмалин становится серьезным.

– Будь осторожна завтра.

Это настолько сросшаяся с ней реакция, что я почти улыбаюсь.

Облако спасает меня от разоблачения.

– Просто поверь в нее, – бурчит она Турмалин.

– Я беспокоюсь не только о Лотос.

– Тогда о ком же еще? – насмехается Облако. – Сыкоу Дунь?

– О нашей леди.

Тишина опускается, словно топор, всаженный между двумя воинами. Обе избегают смотреть на меня, что делает очевидным тот факт, что они думают обо мне. Лотос чуть не лишила Жэнь боевого духа. Может быть, она забрала бы и жизнь Жэнь, если бы умерла. Что ни случится завтра, я не могу умереть, проиграв Сыкоу Дуню или кому-либо еще. Это ответственность, которую я несу как названая сестра Жэнь.

Ответственность, о которой я и не подозревала, но которую также несла как Зефир.

– Жэнь в порядке, – наконец выдает Облако. – Она не в порядке только из-за этого склепа, который ты могла бы сжечь дотла и тем самым сделать нам большое одолжение.

– Это ничего не решит, – отвечает Турмалин сухим, как песок, голосом. – Она построит новый.

– Никто не станет строить склеп для Дунь, – вмешиваюсь я, намеренно неверно истолковывая подтекст. Как сделала бы Лотос.

Облако, такая Облако, сводит на нет мои старания.

– Просто признай, что тебе нравилась предательница, – говорит она Турмалин, и мой разум замедляется.

Нравилась. Не относилась терпимо, как предполагала я. Когда Турмалин выполняла мои приказы. Давала мне советы.

Одолжила мне свою лошадь.

– Зефир не была предательницей, – произносит Турмалин таким низким голосом, который перерастает почти в рычание. Никто с ней не спорит, но Облако не скрывает своего несогласия. Ее лицо, отраженное в серповидном лезвии ее глефы, ярко раскрашено. Когда Турмалин наконец пересекает комнату, Облако бросает тряпку для полировки. Я жду, когда она осыпет Турмалин бранью. Вместо этого она вздыхает.

– Черт возьми, я все испортила.

– Как? – спрашиваю я, но Облако уже качает головой. Ее кожаная подкладка под броней похрустывает, когда она расстегивает ее. Она кладет ее под подушку, а затем забирается в свой спальный мешок.

– Я бы хотела, чтобы она не была такой чертовски… – Ее губы раздуваются от сдерживаемых слов и воздуха; она выдыхает и то, и другое. – Я даже не знаю.

– Ты имеешь в виду Турмалин?

Не отрицая этого, Облако прикрывает глаза рукой.

– Я никогда не буду достойна ее.

– Ты… И Турмалин…

– А что в этом такого?

Помимо того факта, что Облако, казалось, только что ненавидела Турмалин до глубины души?

– Ничего.

– Хм. – Одеяла шуршат, когда Облако поворачивается ко мне спиной. – Ты совсем не умеешь врать.

При сборе ставок звенят монеты. Задувается последняя свеча.

Храп Облако присоединяется ко всем остальным.

Я забираюсь в свой спальный мешок – то есть в спальный мешок Лотос – и задыхаюсь из-за исходящего от материала неприятного запаха, забивающего горло. Концентрированный запах Лотос. Когда она в последний раз его стирала? Я даже не хочу знать.

Являясь единственным незаснувшим человеком, я смотрю на потолочные балки. Я представляю, что это вселенная, сучки в древесине изображают галактики, близкие и далекие.

Но здесь, на дне котловины Западных земель, даже лунный свет не может пробиться сквозь туман. Для меня все темно, включая потолок.

Я плюхаюсь на бок, приземляясь на синяк. Лотос знала бы, что сказать Облако. И все же Сыкоу Хай остановился бы ради Зефир. Жэнь нужны ее названые сестры, но, чтобы построить царство, Жэнь требуется Зефир. Возможно ли быть и той, и другой? Возможно ли быть хотя бы одной из них?

Я проваливаюсь в сон прежде, чем успеваю найти ответы.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь от гвалта защелкивающихся пряжек и лязга копий. Мерцают шлемы, когда солдаты Жэнь надевают их. Во вспышке серебряных доспехов Турмалин вылетает из дверей казармы прежде, чем я успеваю протереть глаза.

– Облако? – Мой язык запутывается, а ощущения – еще больше. Все одеваются для войны, но не под пронзительный звук рога или бой барабанов. – Облако, что происходит?

– А? – Облако перевязывает свою косу голубой лентой, прежде чем озадаченно повернуться ко мне. – Почему ты так рано проснулась?

Рано? Да я уже проспала рассвет. Но Лотос, как я понимаю теперь, не ранняя пташка. Моя голова и конечности налиты свинцом, а желудок квакает, как лягушка.

– Все остальные, – меня прерывает мой собственный зевок, – уже встали.

– Да, потому что прибыли люди с Юга. – Облако говорит это так, словно это нечто столь же обыденное, как и завтрак готов. Она продолжает собираться, накидывает свой синий плащ, пока я моргаю.

Южане здесь. Наши союзники, поддержкой которых я заручилась.

Я поднимаюсь – слишком поспешно. Мой левый глаз пронзает боль. Облако хватает меня, прежде чем я повалюсь на пол.

– Эй, полегче, притормози. Тебе и в самом деле не обязательно вставать.

Напротив, мне и в самом деле нужно это.

– Они на совещании? Жэнь и южане?

– Предполагаю, что так.

– Я хочу там присутствовать.

– Тогда так и сделаем, – говорит Облако, к моему облегчению.

Это все, что мне нужно, говорю я себе, проскальзывая в верхние одежды Лотос цвета охры и завязывая ее юбку из тигровой шкуры. Быть там. Слушать. Я придумаю, как дать совет позже, а пока…

– Докладываю!

Врывается солдат и опускается на одно колено, протягивая нам квадратик бумаги на своих поднятых ладонях.

– Генералу Облако. Генералу Лотос. Послание.

Облако забирает его.

– С Юга?

– От генерала губернаторской гвардии Сыкоу Дуня.

– От него? – Облако морщит нос, разворачивая квадратик. – Чего ему нужно?

Мой желудок сжимается еще до того, как солдат произносит:

– Оно адресовано генералу Лотос.

Тишина.

Облако отрывает взгляд от послания.

– Он сообщает, что будет ожидать тебя на тренировочном поле номер два, между чэнь[13] и сы…[14]

Гонг звучит в течение восьми коротких нот.

– …часами. – Брови Облако низко опускаются. – Прямо сейчас.

Она отсылает солдата прочь, затем комкает записку.

– Это то время, о котором вы договаривались?

На какой-то пугающий момент я не могу вспомнить. Мой мозг затуманен, несмотря на сон, самый долгий из всех, что был у меня в теле смертной. В животе снова урчит, и я подавляю очередной зевок.

Затем возвращается прошлая ночь. Сыкоу Дунь, спрашивающий меня, когда я хотела бы сойтись в поединке. С объятой пламенем кровью я сказала ему: когда осмелишься.

Меня, Восходящего Зефира, Тень Дракона, поймали в мою же собственную ловушку.

Я проклинаю мать Безликой Матери, и Облако похлопывает меня по спине. Я думаю, если воины так проявляют сочувствие, то это действительно больно.

– Ты же знаешь, как это бывает. – Я ничего не смыслю в драках. – Бессмысленные любезности, предложения, и все это по кругу, – продолжает Облако, и я понимаю, что она говорит о встрече с южанами. Она о борьбе, для которой я была создана. – Я обещаю, что ты ничего не пропустишь.

Нет, всего лишь первое собрание после нашей совместной победы в качестве союзников.

– Я завидую тебе. Мне бы не помешало немного размяться.

Можешь занять мое место. Я сдерживаю слова. Лотос бы никогда о таком и не подумала. Она бы отправилась туда и быстро расправилась с Сыкоу Дунем. Я… просто должна сделать то же самое. Я смогу. Насколько это может быть трудно?

– Займи мне место, – говорю я Облако, а затем шагаю к двери. – Лотос ненадолго.

* * *

Я могу это сделать. Я могу это сделать. Я могу…

Мой разум затуманивается при виде Сыкоу Дуня.

Солнечный свет поблескивает на его плечах. Они голые, как и все остальное. Он почти обнаженный, если не считать брюк, подвязанных на икрах.

– Доброе утро! – зовет он меня через тренировочное поле. Солдаты, как Жэнь, так и Синь Гуна, уже собрались вокруг. Синь Гун посмеивается, когда Сыкоу Дунь говорит: – Ты выглядишь очаровательно, как обычно.

– О, ты так думаешь? – Я могу стереть эту улыбку с твоего лица.

Когда я снимаю повязку со своего поврежденного глаза, то слышу боевые кличи. Лужа дождевой воды на земле отражает нечто злобное, искалеченное, багровое. Я не слишком присматриваюсь, а просто наматываю повязку на правую руку. Сыкоу Дунь расставляет свои ноги по сторонам и цепляется за землю пальцами ног. Я зеркально воспроизвожу его движения. Единственный звук – это биение моего сердца в течение долгого, долгого мгновения, прежде чем запоет жаворонок.

Дунь бросается на меня.

Нет времени разрабатывать план атаки. Мои руки взлетают вверх и по какой-то счастливой случайности встречаются с ним. Я хватаю его, поднимаю и швыряю через двор.

Что ж, а это уже интересно.

Толпа ликует, когда он приземляется – жестко. Но недостаточно сильно, чтобы вырубиться. Шаг за шагом он, пошатываясь, выпрямляется, раздувая ноздри. Его глаза блестят белками, когда он переводит взгляд на меня.

Я ужинала с Миазмой. Беседовала с вражескими генералами. Была отравлена Вороном. Но я никогда не сталкивалась с кем-то, кто хотел сожрать меня живьем.

Лотос сталкивалась с вещами и похуже, чем мужчины, напоминаю я себе, вытирая рот тыльной стороной ладони. Она боролась с тиграми.

Она бы содрала шкуру с Сыкоу Дуня и носила ее как юбку.

Сыкоу Дунь расправляет плечи и хрустит шеей. Мы кружим друг вокруг друга. Я настраиваю себя соответствующим образом. Его тело – это сплошные линии и точки, холмы и долины, уязвимые места и крепкие. Я анализирую его как карту. Но как раз в тот момент, когда он делает выпад, в поле моего зрения попадает неучтенная информация.

Шелковый паланкин, спускающийся по грязной тропинке впереди.

Бах. Мир переворачивается с ног на голову, деревья переворачиваются, когда Сыкоу Дунь швыряет меня, сначала спиной, на землю. Он садится верхом на мой живот, когда паланкин останавливают у одной из казарм поменьше, и из него выходит перевернутая Цикада, за которой следует перевернутая Ку. Перевернутая Жэнь приветствует их поклоном, прежде чем увести их обеих внутрь.

Я должна быть там.

Я должна находиться рядом с моей леди. Я должна была встретиться с Ку как коллега-стратег, а не лежать здесь, прижатая к земле Сыкоу Дунем.

Бах. В моем здоровом глазу происходит черная вспышка. Его удары распределены достаточно равномерно, чтобы я кричала, чувствовала, как все покрывается синяками, кровоточит, ломается. Кровь заливает мне глаз, размывая очертания лица Сыкоу Дуня, когда он наклоняется ко мне.

– И что ты на это скажешь? – Пот стекает с его шеи на меня. Вокруг его головы жужжит пчела. – Скажи слово «прошу», и я остановлюсь.

Не могу. Его вес на моей груди такой тяжелый, что я едва могу дышать. Но воздух не нужен для того, что я делаю дальше.

Дунь отшатывается, когда моя кровавая слюна летит ему в лицо. Он ошеломленно пытается соскрести ее со своего лица. Затем вены на его висках напрягаются. Рука сжимается в кулак. Я вижу траекторию удара. Знаю, что произойдет. Мой череп расколется, сломается так, что его невозможно будет залечить. Такое уже случалось со мной раньше.

Я уже умирала раньше.

Но мир не чернеет, как в прошлый раз. Он становится синим, как плащ Облако, пролетающий над головой, прежде чем она опустится на Сыкоу Дуня.

Она отрывает его от меня, и я лежу там, сочащаяся кровью глыба, пока она вбивает его в землю на расстоянии вытянутой руки.

– Троекратный кувырок! Я люблю…

Хлоп.

– Иди покувыркайся с лошадью, – говорит Облако. После этого – никаких разговоров. Только град ударов. Я ручаюсь, что Облако наносит еще парочку ударов, прежде чем у зрителей пройдет шок и слуги Сыкоу Дуня попытаются спасти его. Вероятно, вспыхивает еще одна потасовка, которая заканчивается очередной победой Облако. Затем она вытирает кровь с костяшек пальцев и поворачивается ко мне… или к тому месту, где я лежала.

* * *

К тому времени, как я слышу свое имя, я уже на полпути к стойкам казармы.

– Лотос! Подожди!

Я ускоряюсь, подпитываемая необузданным адреналином. Земля пузырится, словно кипит, когда я, спотыкаясь, спускаюсь по грязной тропинке мимо конюшен и паланкина Южных земель.

– Лотос. – Облако догоняет меня, ее голос настойчив. – Ты не можешь войти туда. Не так, как…

– Как раз там мне самое место!

Рев принадлежит Лотос, но боль от него – моя. В моем взгляде читается: осмелишься остановить меня? На секунду она выглядит огорошенной.

Затем она хватает меня. Я сбрасываю ее с себя. Когда она пытается снова, я использую последние силы, чтобы оттолкнуть ее. Застигнутая врасплох, выведенная из равновесия, Облако падает.

– Лотос…

Я, пошатываясь, прохожу мимо нее, мое отчаяние пересиливает чувство вины. Мне нужно знать, чего хочет Цикада.

Мне нужно стать Зефир.

Но я застряла здесь, в теле Лотос, и, когда я прислоняюсь к дверям казармы в попытке подслушать разговор внутри, рама прогибается под моей формой, более крепкой, чем когда-либо была у Зефир. Дверь вышибается. Я падаю.

Мы ударяемся о землю как гром.

Поднимайся, думаю я, когда голоса усиливаются, а шаги приближаются. Вставай. Но я не могу. У меня кончился адреналин. Я стонаю и пускаю слюни, в полубреду, когда подходят три пары обуви. Черные крестьянские сандалии Жэнь. Розово-зеленые шелковые тапочки Цикады. И Ку. Ее одеяния, находящиеся вне досягаемости, оставляют за собой белый след, как хвост метеорита, прежде чем раствориться в небытии.

17. Названые

Ку. Цикада. Жэнь.

В моих кошмарах я растягиваюсь на полу, а Цикада смотрит на меня с отвращением. Ку сидит у меня на спине, как будто я водяной буйвол, в то время как Жэнь нагибается ко мне, чтобы спросить: О чем ты только думала? И я, хоть убейте, не знаю, что сказать. Я не думала. Я была напугана.

Боялась стать ни на что не годной.

Я прихожу в себя на соломенном тюфяке лазарета, кровати вокруг меня пустые, как раньше. У нас временное затишье перед битвой, и никто, кроме меня, похоже, не ходит вокруг да около в поисках приключений. Я со стоном приподнимаюсь.

На первый взгляд комната кажется пустой. Потом я замечаю Жэнь. Она стоит у окна, сцепив руки за спиной. Я жду, когда она заметит меня. Но этого не происходит, и я не могу себя сдержать. Я должна знать.

– Цикада все еще здесь?

– Только что уехала, – бормочет Жэнь, ее готовность ответить удивляет меня. Может быть, они с Лотос действительно обсуждали государственные дела, и все не так безнадежно, как я думаю. – Она сейчас направляется на юг.

Как и моя удача.

– Чего она хотела?

– Возвращения Болотных земель. Я сказала им поговорить с Синь Гуном, – продолжает Жэнь. – Земли не мои, чтобы их раздавать.

Но станут, и достаточно скоро.

– Но они сказали, что их союз со мной, а не с Синь Гуном. – Жэнь замолкает. – За кого они меня принимают? Предательницу своего собственного рода?

– Это не так.

– Во-первых, Миазма распространяет слухи о том, что я претендую на трон Синь Бао. Теперь – на земли Синь Гуна. Неужели честь мертва в этом царстве?

– Нет, в отличие от хороших правителей, Синь Гун продержался так долго только из-за гор. Как только Миазма втянет его в боевые действия, он упадет быстрее, чем стебелек гаоляна[15]. Его войска встанут на чью-то сторону, и люди окажутся беззащитными. Прежде чем это произойдет, ты должна создать…

– Лотос? – Жэнь поворачивается. Свет из окна вырисовывает ее силуэт, скрывая ее взгляд от меня, когда она садится на край моего тюфяка. – Ты проснулась.

Да, но Жэнь? Она, кажется, мыслями не совсем здесь, когда берет мои руки в свои. И когда она говорит:

– Мне не нужно, чтобы ты защищала мою репутацию, – это выглядит так, будто нашего предыдущего разговора и не было. Или как будто она разговаривала с другим человеком.

Например, с Зефир.

Что я для Жэнь, если она не может посоветоваться со мной, как делала раньше?

– Жэнь… – Я облизываю губы. – Тебе бы все еще нравилась Зефир, если бы она не могла разработать стратегию для тебя?

Глоток тишины.

– Почему ты спрашиваешь?

– Лотос скучает по Павлину.

На мгновение Жэнь замолкает.

– Знаешь, что мне больше всего нравилось в Цилинь?

Я отрицательно качаю головой.

– Не ее стратегия, хотя небеса знают, что нам она была необходима. – Жэнь поднимается с тюфяка. Ее взгляд блуждает по комнате, останавливаясь на урне с благовониями. Она вытаскивает три палочки. – А ее веер, и как она им тыкала… – Жэнь размахивает палочками, и я съеживаюсь. – То, насколько серьезно она относилась к себе и окружающим ее людям. – Улыбаясь, Жэнь качает головой. – Ты знаешь, Лотос? Однажды я увидела, как она выбрасывала сладости, которые я принесла ей. Я знаю! – восклицает Жэнь, видя выражение ужаса на моем лице. – Я едва сдержалась тогда, чтобы не начать выковыривать их из грязи!

– Тогда почему… – Мне удается вовремя опомниться, и я перестраиваюсь. – Неблагодарный Павлин.

– Ай-я, вот чего ты не понимаешь в Цилинь! Она всегда оставалась слишком вежливой. Но должна признаться: я думала, что в конце концов ей надоест пытаться не ударить в грязь лицом и она выскажет мне все прямо. Я думала, что даю ей такой шанс каждой сладостью, которую дарю. Когда я осознала степень ее упорства, – Жэнь понижает голос, и я наклоняюсь ближе, – я начала дарить их, просто чтобы посмотреть, как у нее дергается глаз.

Жэнь, проказница. Может быть, Лотос видела ее с этой стороны, но я нет. Когда я укладываю это у себя в голове, в глазах Жэнь потухает огонек. Она смотрит на ладан в своих руках, теперь уже сгоревший дотла. Пепел сыплется дождем.

– Она была всего лишь ребенком. Она умерла слишком молодой.

Ни то ни другое не является правдой. Я старше всех династий, вместе взятых. Но рядом с Жэнь действительно чувствую себя молодой. Возможно, я больше не подчиняюсь воле судьбы, но чувствую то же призвание следовать за ней, что и в моей хижине в Тислгейте. Я не могла остаться в стороне.

И до сих пор не могу.

– Жэнь. – Я жду, пока она посмотрит на меня, по-настоящему посмотрит. – Ты должна отвоевать Западные земли. Это предпоследний шаг в достижении цели Восходящего Зефира. Только так мы будем достаточно сильны, чтобы напасть на Север.

Жэнь улыбается в середине моего указания.

– Сосредоточься на своем выздоровлении, – произносит она, похлопывая меня по плечу, когда я заканчиваю. – А я займусь всем остальным.

– Но…

Из дверного проема доносится кашель. Там стоит Сыкоу Хай.

– Леди Синь.

– Молодой Господин Сыкоу. Что привело тебя сюда?

Явно не я. Сыкоу Хай смотрит на меня как на блюдо, которое он находит неаппетитным, прежде чем поклониться Жэнь; его рукава превращаются в водопад фиолетового.

– Могу я поговорить с вами… наедине?

– Считай, что Лотос – часть меня.

Его брови дергаются. Я молча злорадствую.

– Пожалуйста, – настаивает Жэнь, и он наконец входит.

Я впервые вижу Сыкоу Хая при дневном освещении и не могу сказать, что его внешность от этого хоть сколько-нибудь выигрывает. Его лицо узкое, как плохо обработанный клинок, на лбу морщины, хотя он почти ровесник Лотос. Кожа, не закрытая его золотой маской, испещрена рытвинами. Как сирота, я знаю болезнь так же хорошо, как стратегию.

Но если бы мы все еще находились в той темной подземной комнате, я бы заметила только элегантность, с которой он сейчас преподносит свиток.

– Для тебя.

Жэнь разворачивает его. Выражение ее лица меняется.

– Мне это ни к чему.

– Я не думаю, что ты понимаешь мои намерения.

– Я думаю, что понимаю. – Жэнь возвращает свиток обратно. – И я не могу их принять.

Свиток свешивается из расслабленных рук Сыкоу Хая. Я бросаю взгляд на подробную карту, густо испещренную линиями столицы Западных земель. Это та карта, которой место в военных комнатах, карта, которая никогда не должна попасть в руки врага. Смысл подарка ясен.

Как и отказ Жэнь от него.

Когда Сыкоу Хай сворачивает похрустывающий сверток, я не могу не переживать. Мы в таком же затруднительном положении. Пытаюсь убедить Жэнь в том, что нужно сделать, и с треском проваливаюсь.

Сыкоу Хай делает глубокий вдох.

– Поговаривают, что ты любишь людей. Ты никогда не бросаешь молодых и старых. Ты предоставляешь слабым укрытие и защищаешь их своими войсками.

– Люди вольны говорить обо мне все, что пожелают, – говорит Жэнь, но Сыкоу Хай этого не слышит.

– Они говорят так, потому что это правда! А Миазма? Однажды она проехала вдоль шеренги и выпотрошила своих раненых солдат просто потому, что они замедлили ее отступление от Сюань Цао. Ты другая. Если в этом мире и есть божество, то это ты! – Я смотрю на него, разинув рот, и Сыкоу Хай пятится. – Ты не можешь сидеть сложа руки и довольствоваться правлением Синь Гуна, – бормочет он, опуская глаза.

– Мне совсем не кажется, что народ здесь чем-то недоволен.

– Мы – не народ. Мы не можем сегодня смотреть на наши полные чаши и прекратить засаживать землю. Мы не можем увидеть крышу над головой и прекратить строительство. – Пятна на лице Сыкоу Хая краснеют. – Север почти пал из-за Восстания Красного Феникса и Кликов Десяти Евнухов, – говорит он, и я обнаруживаю, что одновременно болею за него и жалею, что не я одна разговариваю с Жэнь. – Юг почти пал из-за пиратов Фэн. Мир на Западе эфемерен. В эту эпоху подлецов нам нужен защитник. И Синь Гун, хоть он мне и отец, не подходит на эту роль.

Жэнь отвечает не сразу. По крайней мере, она не отвергает его слова, как отвергла мои. Цель важнее моей гордости, говорю я себе, игнорируя боль в груди. Если Сыкоу Хай сможет убедить ее…

– Вы говорите, что моя способность нравиться людям основана на моей чести. – Жэнь дотрагивается до кулона на своей шее, надпись Синь почти стерта. – Если это так, то куда же денется эта моя способность, если я узурпирую своего собственного родственника?

– Родственника. – Сыкоу Хай выплевывает это слово. – Я кое-что знаю о родственниках. Я думаю, ты тоже. – Я начинаю нервничать из-за его тона. – Синь Гун, возможно, и предложил тебе место для отдыха и тренировки твоих войск, но где он был до того, как ты заключила союз с Югом? Даже до этого, после смерти твоей матери…

– Я думаю, на сегодня мы закончили, – тихо произносит Жэнь, когда я выдаю свой стон разочарования за стон боли.

– Леди…

– Ты дал мне много поводов для размышлений. Мне нужно время.

О чем я только думала? Если я не могу убедить Жэнь, то как сможет Сыкоу Хай?

Определенно, не падая на колени.

– Если ты не хочешь принимать карту, тогда прими мою преданность. Я знаю, что никогда не буду соответствовать таланту Восходящего Зефира…

По крайней мере, он признает это.

– …но тебе нужен стратег. – Он трижды стучит головой о дерево. – Я клянусь своей жизнью твоему делу.

– В этом нет необходимости, молодой Господин Сыкоу. – Голос Жэнь добрый, но твердый. – У меня есть вся необходимая поддержка.

Она помогает ему подняться, провожает его. После того как он уходит, она подходит к окнам и складывает руки за спиной, принимая ту же позу, что и до этого. Но все остальное изменилось, и я знаю, что лучше не говорить, когда Жэнь шепчет:

– Что бы сделала ты, Цилинь?

Но она спрашивает не меня.

* * *

Когда друзья Лотос посещают лазарет в тот день, они проклинают Сыкоу Дуня и обвиняют его в том, что в поединке он зашел слишком далеко.

Они могли бы с таким же успехом обвинить меня в том, что я все испортила.

Облако позади остальных. Она – единственный свидетель моей вспышки гнева. Теперь она, возможно, единственный человек, который понимает, что Лотос никогда бы не проиграла такому, как Сыкоу Дунь.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она безобидно, но мой разум улавливает опасность и решает применить Седьмую Стратагему: Топтать Траву, чтобы Вспугнуть Змею. Подозрение Облако – это змея; любая плохая имитация Лотоса вызовет ее.

Поэтому я топчу траву, говоря совершенно неожиданное.

– Сыкоу Хай.

– Сыкоу Хай? – Глаза Облако сузились. – В самом деле? Мы с тобой обе знаем, что он не в твоем вкусе.

На долю секунды я вижу черные перья, легкую ухмылку, его пальцы, летающие по струнам цитры. Я бормочу что-то бессвязное. Пусть Облако думает, что я смущена. Сыкоу Хай меня интересует по стратегическим соображениям. Мне необходим он и его готовая сеть сторонников; ему нужно, чтобы я убедила Жэнь. Это идеальное партнерство. Я не могу сказать того же самого о той игре во лжи, которую я затеяла с Вороном.

– Так что ты хочешь, чтобы я сделала? – спрашивает Облако. – Привела его сюда?

Как лошадь под уздцы? Ну уж нет, я не настолько отчаялась.

– Скажи ему, чтобы он пришел.

В ту ночь Облако возвращается одна.

– Он говорит, что занят.

Другими словами, я не стою его времени. Я могла бы написать ему о своих намерениях, но, когда я пытаюсь это сделать со свечой в углу казармы среди моря храпящих воинов, мазки получаются корявыми и толстыми. Я комкаю бумагу, тяжело дыша, затем разжимаю руки. Чернила размазаны повсюду, черня линии судьбы, вырезанные глубоко на ладонях Лотос. У основания каждого пальца есть мозоль. Секира настолько легкая не просто потому, что Лотос сильная. Она практиковалась в обращении с оружием, точно так же как я упражнялась в каллиграфии. У нас обеих есть кожа, которую мы утолщаем день ото дня. Наши мозоли просто находятся в разных местах.

Но навыки Лотос для меня бесполезны, и после очередной неудачной попытки писать я бросаю кисть. Кто-то хрюкает во сне.

Сдавшись, я присоединяюсь к ним.

* * *

Меня не волнует, что утром лицо Лотос все еще выглядит как помятая тыква.

Я разыскиваю Сыкоу Хая лично.

Он чувствует, что я иду за ним, и избегает меня как чумы. За ужином он скорее удалится из-за стола, чем попадется мне на глаза. Будучи приглашенным на прогулку по любимым дворикам Синь Гуна, сошлется на плохое самочувствие и не проведет хотя бы минуту рядом со мной. Даже вместо похода в отхожее место он предпочел бы потерпеть, только бы пройти мимо меня.

Но ему не удастся вечно от меня ускользать.

На следующую ночь я стучу в двери его кабинета. Они открываются – и начинают закрываться.

Я вцепляюсь в его руку.

После нескольких напряженных секунд стальная хватка Лотос торжествует. Сыкоу Хай отпускает дверь.

– Я уже говорил это раньше. – Он возвращается в свой кабинет. – Тебе лучше иметь дело с моим братом.

– Твой брат, – я разворачиваю его за плечо и показываю на свое лицо, – о-очень выручил.

Сыкоу Хай вздрагивает. Его рука тянется к маске, поправляя ее, хотя она никуда и не сползала.

– Разве не так вы все общаетесь? – Он прячется за свой стол. – Ваши кулаки…

Мои ладони с хрустом опускаются на поверхность.

– …это ваши слова. – Он надменно смотрит на меня. Видишь?

Доказываю его точку зрения. Что из этого? Он должен знать, что я могу причинить гораздо больше вреда своими словами. Я могла бы пригрозить разоблачением его предательских подпольных собраний и силой проникнуть на них.

Но я не могу силой завоевать его уважение. Я отпускаю стол. Знай свою местность, сказал бы мой третий наставник, шахматный мастер. Мой взгляд скользит по кабинету Сыкоу Хая – тщательно организованному, – прежде чем остановиться на свитке. Он висит между двумя высокими окнами – рулон сливово-золотой парчи, поддерживающий лист рисовой бумаги. А на бумаге…

Мои слова.

Написанные под руководством поэта.

Оставшиеся после его смерти.

Я повторно разглядываю Сыкоу Хая и переосмысливаю. Его речь и поведение похожи на мои. Он знает о Зефир. Он восхищается Зефир. Он хочет быть Зефир.

Как же в таком случае заслужить свое собственное уважение?

Небеса.

Никак.

– Теперь ты можешь уйти? – спрашивает Сыкоу, когда я продолжаю во все глаза смотреть на свое стихотворение. Свои слова. Свою каллиграфию, когда взмахи моей кисти были изящными, как ножки стрекозы. Мои руки сжимаются в кулаки. Разжимаются.

Держи себя в руках…

Я покидаю кабинет, как и просили, сразу после того, как смахиваю все со стола Сыкоу Хая.

* * *

– Итак… ты и Сыкоу Хай, – говорит один из друзей Лотос на тренировке по стрельбе по мишеням.

Моя стрела попадает в дерево.

– Еще раз, Лотос, – говорит Турмалин сурово, но терпеливо. Помогает то, что я все еще ранена. Да и не думаю, что Лотос приобрела известность своей стрельбой из лука, судя по тому, что все избегают брать ближайшие ко мне мишени.

Облако тем временем пускает стрелы, как никто другой. Она попадает в два яблочка подряд. Турмалин одобрительно кивает, а Облако слишком нарочито игнорирует ее. Я не могу поверить, что не замечала ее чувств раньше.

– Есть какие-нибудь успехи? – спрашивает она меня после того, как Турмалин проходит мимо.

– Нет, – ворчу я, натягивая еще одну стрелу.

– Я бы так не подумала, судя по тому, как ты его преследовала.

– Я его не преследую.

Справа от меня прыскает со смеху солдат.

– Я слышал, он наложил в штаны на днях, потому что ты загнала его в угол в отхожем месте.

– Нет, такого с ним не было.

– Но ты признаешь, что загнала его в угол, – говорит Облако.

Ну разве так сложно побыть на моей стороне.

– По крайней мере, я делаю шаги, – громко говорю я, когда Турмалин снова делает круг.

Облако краснеет как личи. Остальные гогочут.

– Сосредоточьтесь, – приказывает Турмалин, и мы замолкаем. Пока мы ждем, когда Турмалин пройдет мимо, Облако изображает, что направляет на меня свою стрелу. Я делаю то же самое, и все вокруг меня визжат и разбегаются.

Мой глаз слишком поврежден, чтобы вращаться полноценно.

– Я не настолько безнадежна, – кричу остальным, затем направляю лук на цель, намереваясь продемонстрировать свои навыки. Пчела садится мне на костяшки пальцев. Я моргаю, и внезапно моя стрела летит через поле, попав в кулак Турмалин.

Все смотрят на меня, потом на Турмалин.

Раздаются радостные возгласы в честь воина в серебряных доспехах.

– Сконцентрируйтесь! – Турмалин приказывает снова, как будто быть подстреленной Лотос – это повседневное занятие.

Когда заканчивается стрельба по мишеням, Облако даже не смотрит на меня.

– Я ненавижу тебя, – бормочет она, пока мы несем наше снаряжение в оружейную.

Я тоже ненавижу себя, Облако. Какой воин не преуспевает в стрельбе из лука? Когда я убираю проклятый лук, рядом со мной снова жужжит пчела. Я прихлопываю ее.

Будь мягче со старшими.

Этот голос.

– Что… – Я кашляю, чтобы скрыть свою выходку. Что, ради всего святого, ты здесь делаешь?

Я никуда и не уходила, думает пчелка Росинка.

Как?

Как я уже говорила, уважай старших, и я научу тебя.

Но тебе не позволено вмешиваться в судьбу смертных.

Ты ведь не совсем смертная, не так ли?

Ты…

– Преследуешь ты Сыкоу Хая или нет, тебе лучше перестать проводить так много времени в отхожем месте, – говорит Облако, вешая свой колчан. – Ты притягиваешь мух.

Мух! Восклицает Росинка. У смертных что, глаз нет?

– Да ладно. – Облако обнимает меня за плечи. Кажется, она все простила, хотя я ничего не сделала, чтобы заслужить это. Чувствуя себя неловко, я позволяю ей вывести меня из оружейной. – У меня есть кое-что, что тебе понравится больше, чем стрельба из лука.

Ммм… сюрпризы, думает Росинка, пока мы идем к конюшням. Хотя я не думаю, что тебе понравится этот.

Перестань меня отвлекать.

Но Росинка права. Сюрприз – Рисовый Пирожок, грива заплетена в косу, вокруг ушей гирлянда из цветов. Двое подчиненных Лотос стоят рядом с жеребцом, ухмыляясь. Я пытаюсь улыбнуться в ответ. Когда подчиненный передает мне поводья, Рисовый Пирожок протестующе ржет. Другие могут думать, что я Лотос, но ее лошадь не так легко обмануть; она шарахается от меня, когда я тянусь к ее носу. Я поняла. Я бы тоже не хотела, чтобы меня коснулся кто-то, кто полоснул мой зад ножом.

Теперь все ухмыляются, ожидая меня. Сглотнув, я вскакиваю в седло и каким-то чудом приземляюсь на спину Рисового Пирожка. Он вздрагивает, но я уже подталкиваю его вперед, прочь из этого тесного пространства, где кто-нибудь обязательно заметит что-то неладное. Игнорируя слова Облако «Притормози, Рысь», я пришпориваю коня.

Рисовый Пирожок выскакивает из конюшни, как будто от этого зависит его жизнь. Я цепляюсь за свою, когда мы пролетаем мимо ворот лагеря, через деревни соседней префектуры, мимо полей пшеницы. Дорога сужается, превращается в грязь, поднимается. Мы несемся галопом вверх по склону котловины, прежде чем я успеваю перенаправить нас. С узкого уступа сыпется галька. Что-то пушистое приземляется мне на затылок, и я вскрикиваю, поводья выскальзывают из моих рук.

Прекрати пытаться меня убить!

Росинка заползает мне под воротник. Мои крылья устали.

Боги. Я бы покачала головой, если бы не подпрыгивала так сильно, что каждый удар отдается в моей челюсти. Если Рисовый Пирожок думает, что сможет убежать от меня, он ошибается.

– Теперь мы навеки связаны, – кричу я, перекрывая завывания ветра. Я дергаю за поводья, и мы переходим с бешеного галопа на легкий аллюр, а затем на рысь. Я вцепляюсь в гриву Рисового Пирожка, чтобы не свалиться. Когда я хриплю, сзади стучат копыта.

Облако присоединяется к нам. Ее волосы взъерошены, глаза блестят.

– Помнишь, как мы раньше состязались в верховой езде?

Нет, учитывая, что я, похоже, не могу получить доступ ни к одному из воспоминаний Лотос.

– И я бы выиграла, – уклончиво отвечаю я.

– Рисовый Пирожок победил бы. – Облако смотрит на землю под нами, и мне интересно, думает ли она о том, как далеко мы зашли. Все, о чем я могу думать, – это как далеко нам еще предстоит зайти.

– Помнишь, как мы дали клятву? – спрашиваю я, пока мы едем. Вряд ли это личное воспоминание для Лотос. Все знают о том, как она, Жэнь и Облако встретились друг с другом, когда завербовались для подавления Восстания Красного Феникса. Вскоре после этого они поклялись в сестринстве.

– Как будто это возможно забыть, – говорит Облако. – Ты напилась персикового ликера и пыталась поцеловать дерево.

Я смеюсь, как будто это смешно. Как унизительно.

– Но ты не остановилась на этом и высекла того имперского смотрителя, который оболгал Жэнь. – Забираю свои слова назад; я бы предпочла поцеловать десять деревьев. – Я никогда не забуду выражение лица Жэнь, когда она нашла его раздетым и привязанным к стожару для лошадей, – говорит Облако, теперь тоже смеясь. – Держу пари, она пожалела, что поклялась в сестринстве с тобой тогда. Но клятвы нельзя нарушать. – Она простирает руки к открытому небу. – Она связана с нами навсегда.

– Навсегда, – вторю я. Слово слишком громкое для этого мира, но я хорошо знала его как бог. Легкомысленное отношение к вещам – вот как я справлялась со своим бесконечным существованием. В каком-то смысле я полагаю, что не слишком отличалась от Лотос. Мы обе жили так, как будто каждый наш день – последний. Заблуждение для бога. Реальность воина.

Мы едем вниз по котловине, снова проезжаем мимо пшеничного поля, затем под городскими воротами попадаем на рынок префектуры. Я дергаю поводья Рисового Пирожка, чтобы он не затоптал крестьянку. Рядом с ней перевернулась повозка, из которой высыпался инжир.

Я обнаруживаю, что спешиваюсь, прежде чем понимаю, что делать. Облако подходит к женщине, и я подражаю ей. К тому времени, как мы выпрямляемся и заполняем ее повозку, вокруг нас уже образовалась небольшая толпа.

– Вы названые сестры Жэнь? – осмеливается спросить плотник.

– Да, – говорит Облако, и это последнее слово перед тем, как ее заглушает толпа.

– Да благословят небеса вас и Жэнь!

– Она – дар богов. Императрице Синь Бао так повезло, что она у нее есть!

– Вы сообщите мне, когда она захочет остепениться, не так ли?

– Заткнись, Лао Ляо. Синь Жэнь никогда бы не вышла за тебя замуж!

– Благословит ли она нашего новорожденного? А вы?

Толпа разрастается как наводнение. Пытаясь выбраться, я слышу голос Цикады. Простой народ, может, и поддерживает ее, но большинство ее последователей – необразованные фермеры и неквалифицированные рабочие. Ты их не уважаешь.

В отличие от меня, Облако прекрасно ладит с людьми, как настоящая сестра Жэнь. Она принимает их подарки – амулеты ручной работы, антиквариат, который нам так же полезен, как бычий навоз. Она сажает ребенка в седло, и вскоре к ней стекается еще больше детей, чтобы получить возможность прокатиться на животном. Некоторые начинают петь.

Когда Миазма грешит,

ее враги пугаются.

Цикада пьет чай.

Синь Гун говорит: «Нет, прошу»,

Жэнь леди нашей провозглашу.

Облако смеется от восторга. Я тяну ее за руку.

– Пойдем. Если это дойдет до Синь Гуна…

Впереди слышен шум. Образовалась еще одна толпа. Дети бегут к ней.

– Давай посмотрим, что происходит, – говорит Облако.

Давай не будем. Но Облако уже присоединилась к толпе, не оставляя мне другого выбора, кроме как последовать за ней.

Те же самые люди, которые толпились вокруг нас всего несколько мгновений назад, теперь столпились вокруг своего нового увлечения. Ряды слишком плотные, чтобы я могла разглядеть, что там такое, но шепот доносится до меня, когда я добираюсь до них.

Он с Севера.

Говорит, что он стратег Миазмы.

Не может быть. Я в это не верю. Я протискиваюсь вперед. Нет смысла это отрицать. Это он.

Это действительно он.

18. В перьях

Это он.

Бледнолицый Ворон с темными волосами. Я хочу подойти к нему. Прикоснуться к нему.

Проверить, не преследует ли меня его облик только потому, что теперь он призрак.

Твой пульс учащается, замечает Росинка, когда его хватают люди Жэнь и толкают перед Облако. Его колени ударяются о землю, а взгляд остается прикованным к Облако. И я вспоминаю ту ночь, когда те же самые глаза пленили меня; его глубоко засевшую подозрительность. Может быть, для начала обсудим настоящую причину твоего появления здесь?

Теперь наши места поменялись, и именно он отвечает перед врагом.

– Я здесь, чтобы выразить свое почтение.

– Почтение? – Облако выплевывает это слово в ответ. – С каких это пор Север стал уважать нас? Свяжите его!

Веревки обвивают руки и запястья Ворона. Его рука все еще перевязана, и мое сердце сжимается, когда его рывком поднимают на ноги.

– Это не очень соответствует кодексу Мастера Шэнциуса.

Облако удивленно застывает. Но не я. Ворон узнал о любимом философе Облако и использует это против нее. Он стратег до мозга костей.

Должно быть, он здесь по какой-то стратегической причине.

– Как и твоя засада, – шипит Облако, приходя в себя. – Завязать ему глаза!

Ворон усмехается, когда ему на глаза натягивают платок.

Ваш стратег тоже так делал. Какой интересный человеческий экземпляр.

Тихо, яростно думаю я сразу о Росинке и о Вороне. Неужели Ворон не понимает, что находится на вражеской территории? За тысячи ли от безопасного места, без прикрытия в пределах видимости. Он может быть сколь угодно неконкретным в своих истинных мотивах, но он должен дать Облако хоть одну вескую причину не избивать его. Но Ворон ничего не предлагает, и Облако, не говоря ни слова, поворачивается и тащит его за собой.

Мы прибываем в лагерь как раз к полуденной трапезе. Жэнь все еще не вернулась со своей встречи с Синь Гуном. Я молюсь, чтобы она уже ехала обратно. Как бы Жэнь ни ненавидела Миазму, избивать стратега противника до полусмерти не в ее характере. Не могу сказать того же о других, которые бросают свою еду, когда слышат о нашем северном улове. Они собираются вокруг Ворона, унижая каждую его деталь – от интеллекта до размеров. Ворон выслушивает все это молча. Его ведут к конюшням; Облако отдает веревку двум солдатам.

– Не слишком нежничайте.

– Подожди. – Я хватаю веревку. – Лотос хочет его.

Лотос должна хотеть поучаствовать в жестоком обращении с Вороном, и никто не останавливает меня, когда я запихиваю его в конюшню. Он падает на сено, двери закрываются, и на мгновение мне кажется, что у меня тоже завязаны глаза, мое сердцебиение звучит как гонг в слишком интимной темноте. Ворон с трудом поднимается на ноги, и я сглатываю. Раньше мы были почти одного роста. Теперь я выше. Даже когда стоит, он выглядит маленьким. Хрупким.

Его тон, однако, такой же игриво-лукавый, как и всегда.

– Не трогайте мои ноги, пожалуйста. Мне все еще нужно будет как-то вернуться.

Я толкаю его, и он снова падает.

– А кто сказал, что ты вернешься?

Он выпрямляется. Я бы хотела, чтобы он оставался внизу – легче думать, когда его лицо находится на расстоянии.

– Убивать меня на самом деле неразумно. Ваша леди согласится со мной, когда вернется.

– Тогда тебе лучше надеяться, что она вернется быстро. – Поторопись, Жэнь. Чем дольше мы здесь пробудем, тем меньше у меня будет оправданий для того, чтобы оставить Ворона невредимым. Снаружи остальные, должно быть, прислушиваются к его крикам или делают ставки на то, сколько костей я ему сломаю.

Пять, думает Росинка, что совсем не помогает. Мои ладони увлажняются. Я закрываю их.

Соберись. Я умерла из-за Севера. Я помню, каким пламенем объяло мой позвоночник, когда в него попала стрела, и как сковало льдом мое сердце, когда я позже узнала, что Ворон никогда мне не доверял. Я сочетаю ощущения, как ноты в аккорде, позволяя песне возмездия пронестись по моим рукам, и сжимаю кулаки…

– Ты не могла бы поторопиться? – перебивает Ворон, нарушая мое сосредоточение. – Я умираю от…

Он замолкает, отрывисто кашляя в свою левую ладонь. От этого звука волосы на моих руках встают дыбом, и мои глаза расширяются, когда он открывает рот.

На мгновение я перестаю чувствовать. Не могу думать. Все, что я вижу, – это кровь, блестящая, как драгоценный камень в его ладони.

– Стало хуже.

– Что, прости?

– Н-ничего. – Воин вроде Лотос не знает о состоянии здоровья северного стратега. Она даже не в курсе его имени.

Ворон начисто вытирает рот. Он встает. Подходит. Я отступаю, сено хрустит под ступней, выдавая мое местоположение. Он приближается, как будто может видеть сквозь повязку на глазах, прижимая меня к стене. Он протягивает руку, и я останавливаю его, хватая за запястье, как он когда-то схватил меня.

Я та, кто мог бы раздробить ему кости, если бы захотела. Но он тот, кому удается пригвоздить меня четырьмя словами.

– Ты сказала, что стало хуже. – Его голос приглушен, как будто мы делимся секретом. – Что ты имела в виду?

– Ничего.

– Попробуй еще раз, генерал. Ты хоть знаешь мое имя?

Попалась, думает Росинка.

Еще чего.

– Ворон, – выпаливаю я. – Зефир рассказала мне о тебе.

Ворон морщится. Я и правда передавливаю ему запястье.

Прежде чем я успеваю отпустить его, двери конюшни распахиваются. Комнату заливает свет, ослепляя меня, и я не вижу ничего, кроме силуэта Жэнь.

– Отпусти его, Лотос.

Я, спотыкаясь, отхожу, а Жэнь подходит к Ворону.

– Ты ранен?

– Нет, Леди Синь.

– Твоя рука… – Кровь, имеет в виду Жэнь.

– Это моя вина, – уверяет ее Ворон, пряча ее в рукав.

Жэнь по-прежнему настроена недоверчиво. Она бросает на меня укоризненный взгляд; я опускаю голову, смущенная и возмущенная. По крайней мере, я его не высекла.

– Что привело тебя в Западные земли? – спрашивает она Ворона, и я сгораю от нетерпения и потребности знать эту причину.

Ворон кланяется. Он делает это не торопясь, и мое предвкушение растет по мере того, как он остается полусогнутым. Даже если его ответ – ложь, это поможет мне выяснить, что, черт возьми, замышляет Миазма, раз она послала своего стратега сюда, как жертвенного кабана…

– Ваш стратег. – Мои губы приоткрываются, когда Ворон снова говорит, опустив голову к земле: – Я здесь, чтобы выразить соболезнования по поводу ухода вашего стратега.

* * *

Лжец. Обманщик. Какая же наглость с его стороны использовать меня в качестве оправдания. Кипя от злости, я наблюдаю из-за баньянового дерева, как Ворон входит в мой склеп. Снаружи на страже стоит Турмалин по приказу Жэнь; очевидно, наша леди не ждет, что я проявлю ту же сдержанность дважды.

Через несколько минут Ворон выходит. Я тайно следую за ним, когда Турмалин выводит его из лагеря на восточную окраину. Там похожая на желоб тропа, едва достаточная для повозки с мулом, прорезает скалы, которые в противном случае оказались бы слишком крутыми, чтобы их пересечь.

– Иди прямо отсюда, – приказывает Турмалин, снимая повязку с глаз Ворона. – Повернешься, и мы не останемся такими гостеприимными.

– Я понял. Пожалуйста, передайте мою благодарность вашей леди.

– Вырази ее когда-нибудь, когда это будет иметь значение. – Турмалин вытягивает руку, приглашая Ворона идти вперед. Ее ястребиные глаза следят за ним над первым утесом. Как только он выходит за его пределы, она разворачивается. Я прячусь за куском осадочной породы, когда она проходит мимо, и жду, пока ее шаги стихнут. Затем я сама протискиваюсь по тропинке.

Мне не требуется много времени, чтобы добраться до Ворона. Я останавливаюсь позади него, когда он идет дальше. Мой рот открывается – затем закрывается. Мой разум рассеян, а гнев растерян, как семена одуванчика в порыве ветра.

Ну, скажи что-нибудь, думает Росинка.

Например, что?

Признайся в своих чувствах.

Мне некому признаться.

Упрямая. По крайней мере, скажи ему, чтобы он остановился.

Мне не следует.

Тогда почему ты здесь?

Чтобы противостоять ему. Чтобы заставить его признаться. Я бы сказала, хватит притворяться. Как ты вообще можешь быть здесь ради меня? За исключением того, что нет смысла говорить что-либо из этого. Нет, пока я – Лотос.

Смотри, он почти скрылся из виду, думает Росинка. Говори, Зефир. Это твой последний…

– Остановись!

Я не знаю, предназначается ли это Росинке или Ворону. Я по-настоящему осознаю, что играю с огнем, когда Ворон действительно останавливается. Все еще стоя ко мне спиной, он говорит:

– Я как раз ухожу.

Я знаю. Если бы я действительно была Лотос, я сказала бы ему, чтобы он убирался с моих глаз, иначе я сдеру с него шкуру. А не спрашивала надтреснутым шепотом:

– Почему ты здесь?

Ворон не отвечает.

– Повернись. – Я отдаю приказ, который прямо противоречит приказу Турмалин. Я хочу, чтобы он увидел меня.

И он действительно оборачивается, но видит не меня.

Он рассматривает воина, которым я являюсь, а я разглядываю его. Его плащ кажется более объемным, чем когда-либо, а фигура более изможденная, глаза темнее. Мне это не показалось; он действительно выглядит менее здоровым. Как будто что-то умерло внутри его.

Или кто-то.

– Я задала тебе вопрос. – Жаль, что я не могу спросить больше. – Почему ты… почему ты на самом деле здесь?

Я хочу, на одну дикую, дикую секунду, чтобы он сказал из-за тебя.

Но независимо от того, в какой я форме, я все равно стратег, как и Ворон.

– Я уже объяснил это вашей леди. – Его голос ровный. Это не голос того, кто вторгся на вражескую территорию только для того, чтобы сжечь благовония за соперника, и прямо перед тем, как он оборачивается, я ловлю вспышку чего-то большего в его взгляде.

Он уходит, и я отпускаю его. Мне приходится. Он переваливает через холм и проходит мимо кустарников, пока туман на утесах не сгущается и я больше не вижу его. Но потом все, что остается у меня перед глазами, – это он. Его губы, его нос, его глаза. Выражение раскаяния, которое он не сумел скрыть.

Я иду обратно по тропинке, через баньяны. Ворон прошел через все царство ради меня. Ради меня. Нет, думаю я. Он солгал тебе. Он сказал правду Миазме: я никогда ей не доверял. Но он мог бы уважать меня достаточно, чтобы оплакивать. Нет, должна быть настоящая причина, по которой он пришел. Я вхожу в склеп, ни Зефир, ни Лотос, просто слишком любопытная девушка.

Нет ничего, что Ворон мог бы почерпнуть из этого места.

Тогда что он делал, находясь здесь?

Ответ лежит на подушке перед алтарем. Веер, которого раньше не было, переливается в свете свечей. Я поднимаю его за бамбуковую ручку, глажу шелковистые павлиньи перья. Я прижимаю его к груди. Склеп давит на меня, как будто рушится. Молчание Росинки такое громкое. Я почти слышу ее голос в своей голове. Или, может быть, это голос моего сожаления.

Ты должна была признаться ему в своих чувствах.

Позади меня раздается звук. Медленно, словно выныривая из сна, я поворачиваюсь и обнаруживаю Облако.

Она переступает порог.

– Ты знаешь, кто это был? – Вопрос звучит риторически.

Я все равно отвечаю.

– Стратег Миазмы?

– Еще.

– Еще?

Облако жестом подзывает меня к себе. Я встаю, все еще держа веер в руке, в то время как она лезет под нагрудник и достает листок бумаги. Он потрескивает, когда она его разворачивает.

О нет, думает Росинка, еще до того, как я увидела слова. Затем я вижу их. Склеп погружается в тишину.

Это…

Мое.

Письмо.

Ворону.

Небеса, должно быть, ненавидят меня. Из коробки, полной предметов, взятых с тела Цилинь, Облако приняла решение забрать именно его. Я тянусь за ним, и лицо Облако темнеет. Слишком поздно я понимаю, что Лотос, возможно, не умела читать. Большая часть населения не умеет. Нет никакого способа подтвердить догадку; я беру бумагу и, прищуриваясь, смотрю на иероглифы.

– Ну и каракули у павлина, – выдавливаю я, возвращая его обратно.

– Хочешь узнать, что там написано?

– Да.

Облако прочищает горло.

Я написала это письмо при свете звезд, пока джонка покачивалась на реке, а все остальные спали. В каждую черточку я вкладывала свои эмоции. Эти слова, какими бы невинными они ни являлись, не предназначены для того, чтобы их произносили.

А теперь его читает вслух Облако, и это унизительно. Когда Облако читает «Я хотела написать тебе» с драматическим акцентом, мне хочется провалиться сквозь землю. Затем мое лицо начинает полыхать по другой причине. Я злюсь. На себя. Я должна была отдать письмо Ворону. Он прошел более двух тысяч ли, чтобы доставить прощальный подарок.

А я оставила его ни с чем, кроме пепла.

Лотос не привыкла подавлять свои эмоции. Мышцы на моем лице напрягаются, когда Облако читает «Я не жду, что ты простишь меня», и когда она заканчивает словами «Может быть, мы встретимся в другой жизни», мои руки крепко сжимаются в кулаки.

Облако комкает письмо.

– Ты можешь в это поверить? Она испытывала чувства к врагу.

Она знает. Она должна. Вот почему она прочитала мне это письмо. Чтобы понаблюдать за тем, как я расколюсь. Чтобы я призналась, что завладела телом ее названой сестры. Когда она хватает меня за руки, это делается для того, чтобы выбить из меня дух.

– Ты слышала меня, Лотос? Зефир не была той подругой, которой ты ее считала. Она умела использовать слова, использовать людей. Она убедила врага полюбить ее.

Лотос считала меня подругой?

Лотос. Я все еще Лотос.

– Тем не менее она спасла меня, – хриплю я.

– Она сдала всех вас! – ревет Облако. – И теперь она исказила твои мысли.

– Нет, – говорю я, даже когда сама могу согласиться с аргументами Облака. Я не стерла Ворона в порошок. Я преследовала Сыкоу Хая, который, по общему мнению, не в моем вкусе. Я здесь, в склепе Зефира. Даже мелкие детали, например то, что я потянулась за письмом, которое, по-видимому, не могу прочесть, могут быть истолкованы как улики.

Я потею в дымящемся молчании Облака.

Наконец она отпускает меня.

– Ты прекрасна такой, какая ты есть, – говорит она так искренне, что у меня першит в горле. Даже в окружении моих самых близких людей мне требовалось что-то доказывать. Я заслуживала того, чтобы существовать в этом мире, потому что была большим, чем сирота. Я стала такой. Искусной. Стратегом. Во мне нуждались. Но подобного рода безусловное принятие… впервые.

Но оно не для меня, и поэтому мне не нужно.

– Я знаю, – говорю я, проглатывая боль в горле. – Лотос не нужно быть Зефиром.

– Вот это другое дело, – говорит Облако, толкая меня плечом. – Видят Небеса, она хранила слишком много секретов.

Ее взгляд падает на веер в моей руке. Я все еще прижимаю его к груди, как будто это моя самая драгоценная вещь.

Я разламываю его пополам и отбрасываю щепки.

* * *

В ту ночь он мне снится.

Мне снимся мы.

Мы находимся на джонке Миазмы – обстановка, знакомая мне. На нем его черные одежды. Я помню, как поэт говорил мне, что так бывает со снами. Даже самые фантастические собираются из того, что мы видели, слышали, чувствовали. Композиция может быть новой, но ноты приходят из жизни. Пережитый репертуар ощущений.

И поначалу этот сон не так уж сильно отличается от того, что я пережила. Мы с Вороном сидим друг напротив друга, перед нами наши цитры. Мы играем, песня знакомая, хотя я не могу назвать ее.

– Быстрее, – говорю я, и Ворон ухмыляется, прежде чем подчиниться. Мы мчимся, подгоняем друг друга, наша музыка скачет галопом, как жеребцы по бесконечной равнине.

Внезапно музыка обрывается.

Ворон прижимает руку к груди, морщась. Я поднимаюсь из-за своей цитры и подхожу к нему, приседая рядом с ним. Мое сердце сжимается при виде повязки на его кулаке. Это первый раз, когда я замечаю ее в этом сне, но она как будто была там все это время.

Я беру его руку в свою и встречаюсь с ним взглядом. Он кивает.

Разматывать его бинты, слой за слоем, все равно что обнажать себя. Мое сердце колотится быстро, еще быстрее, когда Ворон закрывает мне глаза другой рукой.

– Подумай дважды, прежде чем смотреть. Вид не из приятных.

– Значит, он соответствует остальным твоим чертам.

– Ты ранила меня.

Я убираю его руку и смотрю ему в глаза.

– Не сильнее, чем обычно.

Я позволяю бинтам упасть.

Могло быть и хуже, говорю я себе, когда у меня перехватывает горло.

Могло быть и хуже.

Поскольку это сон, шрам – это вовсе не шрам, а новая кожа, нежно-розовая. Гладкая, отмечаю я, проводя большим пальцем по пространству между его пальцами.

Прохладная на губах, когда я целую его.

Кажется, что все исчезает. Когда я наконец поднимаю взгляд, это просто Ворон, только Ворон, его глаза такие же темные, как небо снаружи. Я смотрю в них и нахожу свое отражение.

Я Зефир.

Я смотрю вниз на свои руки. Мои руки. Тощие и бледные, под стать Ворону, когда он берет одну из них в свою. Другой рукой он убирает волосы с моего лица. До сих пор я не знала, что они распущены, свободно струятся, как в ту ночь, когда я достала противоядие из его кармана.

– Ты никогда не доверял мне, – шепчу я, затаив дыхание. – Я тебе никогда не нравилась.

Я жду, что Ворон отпрянет, но он остается в том же положении, его глаза похожи на бронзовые зеркала.

– Разве это взаимоисключающие вещи? – спрашивает он с ухмылкой на губах. Затем ухмылка исчезает.

– Кто ты такая?

– Что?

– Кто ты? – снова требует ответа Ворон, отстраняясь, но не раньше, чем я вижу отражение лица в его глазах.

И там лицо Лотос.

19. Ничье небо

Кто ты?

Я не знаю. Только не в этих казармах, пойманная в ловушку дыханием своего сна. Я должна уйти, от себя и спящих тел друзей, которые мне вовсе не друзья, сбежать из этого места, которое кажется менее гостеприимным, чем джонка Миазмы. Там, по крайней мере, я знала, кто я и чего хочу. Возможно, я выглядела предателем в глазах всего мира, но оставалась верна своему сердцу.

Я бегу.

Рисовый Пирожок испуганно ржет, когда я врываюсь в конюшню. Я седлаю его, не обращая на это внимания. За нами захлопываются двери; я вывожу его на улицу. У ворот я вскакиваю в седло, и мы пускаемся галопом.

Мы летим сквозь ночь, проносясь мимо пшеничного поля, вверх по склону котловины, мимо того места, где я каталась с Облаком. Небо вспыхивает звездами, когда мы поднимаемся из тумана. Земля течет мимо, как вода.

– Прр. – Я замедляю Рисового Пирожка, когда мы въезжаем на равнину, поросшую кустарниками. Деревья, поначалу неровные, торчат из полосатых глыб осадочных пород. Впереди вырисовывается горный хребет Края Света, известняковые ворота между Севером и Западом. Но здесь я ни на Севере, ни на Западе. Я нахожусь в промежуточной стране. На нейтральной территории, согласно картографам империи, хотя я сомневаюсь, что главари разбойников уважают карты. Я должна быть настороже, даже будучи Лотос.

Безрассудна, как всегда, думает Росинка.

Возможно. Но я проделала долгий путь с тех пор, как пускала газы с края неба.

Заросли сгущаются. Хвойные деревья вытягиваются к небу. Когда лесной массив становится слишком густым, я спешиваюсь и обматываю поводья Рисового Пирожка вокруг тутового дерева, прежде чем продолжить путь пешком. Пряный аромат сосны проясняет мой разум. Ветер шелестит в листьях. Вода – ручеек, отбившийся от подводного течения, – и шелест музыки.

Цитра.

Я тут же останавливаюсь.

Последняя настоящая цитра, которую я слышала, была на небесах. Я оборачиваюсь, думая, что увижу Безликую Мать и ее стражника. Небо, подсказывает Росинка, и я смотрю на него. Каждая звезда находится там, где ей и положено быть.

Меня еще не обнаружили.

Выдыхая, я опускаю взгляд от неба… и деревенею.

Сначала это кажется игрой света, миражом огромного озера, серебристого за деревьями. Я протискиваюсь сквозь листву. Озеро остается настоящим. Каменные образования поднимаются из воды подобно островам. Я едва не принимаю его за залив, но уверена, что поблизости нет океанов. Но не имеет значения, что я знаю, чего я хочу, кто я такая. Картина, вырисовывающаяся перед моими глазами, настолько неземная, что заставляет меня забыть о всех своих трех личностях. Музыка, хоть и сыгранная несовершенно, проникает в мое сердце, и что-то капает с моего подбородка. Слезы. Я плачу без всякой на то причины. Должно быть, это делает Лотос.

Музыка обрывается как раз в тот момент, когда я шмыгаю носом, звук взрывается в тишине как хлопушка.

– Нужен носовой платок?

Это сон.

Но его голос не мог бы звучать свежее в моей голове, и часть меня совсем не удивлена, когда от берегов расходится рябь – Ворон в отдалении, его громоздкий, окутанный мантией силуэт поднимается из сидячего положения. За его спиной – цитра.

По мере его приближения все громче щелкает галька под его ногами.

– Не нужно прятаться. – Он останавливается в дюжине шагов от меня. – Я не кусаюсь.

Но страх у меня другой, из моего сна.

Я боюсь, что при лунном свете он узнает во мне Зефир.

Но в реальности трудно что-то рассмотреть сквозь призму внешности. Даже такой стратег, как Ворон, не может видеть меня такой, какая я есть на самом деле.

– Как ты можешь быть уверен, что меня не послали убить тебя? – спрашиваю я, выходя из-за деревьев, но все еще оставаясь в конусе тени.

– Так громко?

– Эй!

– Если бы ты действительно пришла как убийца, – продолжает Ворон, – ты бы уже убила меня. – Я выхожу на свет, и его глаза сужаются. – Это ты.

Я жду, что он скажет что-нибудь еще.

– Далековато от лагеря.

Я хмурюсь. Он разговаривает со мной как с ребенком.

– Держи. – Ворон достает из кармана носовой платок и размахивает им как репой. – Он чистый. – Я хватаю его. – Одна? – спрашивает он, пока я вытираю глаз, потом нос.

– Да. А что?

– Просто замечание.

– Ты тоже один. – Я бросаю платок на землю, и Ворон издает такой звук, как если бы я вернула его пропитанным соплями или – что еще хуже – засунула в нагрудник в качестве памятного подарка. – Твоя леди знает, что ты здесь?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Кому-то вроде тебя не помешало бы несколько стражников.

– Я сильнее, чем кажусь. – Я хмыкаю, и Ворон улыбается. – Но со мной отряд стражников, ожидающих меня всего в пятидесяти ли отсюда.

Хоть какое-то утешение – знать, что Миазма не отправила Ворона в поход через все царство в одиночку.

– Тогда почему ты здесь? – спрашиваю я, указывая на озеро.

– Человеку нужно спать, верно?

– Сон – для слабаков.

Я не была готова услышать смех Ворона. Он хрустящий, как иней, но в то же время мягкий, как дыхание.

– Я полагаю, что ни один из нас не узнает старости. – Он отворачивается от меня и смотрит на озеро. – У меня выдался свободный день. Хотел насладиться своей первой вылазкой в Западные земли.

– Тебе не страшно? – С таким отношением он скорее умрет от беспечности, чем от чахотки.

– Нет, – говорит Ворон.

– Я все еще могу убить тебя.

– Не думаю.

– О, правда? – говорю я, похрустывая костяшками пальцев.

– Ты бы уже попыталась. – Он возвращается к своей цитре и садится. – Люди более предсказуемы, чем хотят признать.

Если только ты не стратег. Тогда ты наименее предсказуемый из них всех. Независимо от того, что Ворон утверждает, что делает – хочет почтить память Зефира или осматривает достопримечательности, – у него есть скрытый мотив. Но даже в этом случае мне не хочется допрашивать его, особенно когда слезы на моем лице едва высохли.

– Кроме того, – добавляет Ворон, бросая гладкий камешек в озеро, – твоя леди – Синь Жэнь.

– Следи за языком.

– Это комплимент. – Он бросает еще один камешек; этот отскакивает. – Нужно быть особой леди, чтобы отпустить кого-то, а затем тайно убить его.

– Как твоя, – говорю я, и Ворон смеется. – Ты когда-нибудь жалел, что работаешь на нее?

– Нет. А ты жалеешь, что служишь своей?

– С чего бы это мне?

– Люди меняются.

– Ты только что сказал, что они предсказуемы.

Жаль, что я не смешила Ворона, будучи Зефиром.

– Справедливо, Лотос, – говорит он, и я не удивляюсь, что он запомнил мое имя. Мое сердце не должно останавливаться, когда он похлопывает по камешкам рядом с собой. – Не хочешь присоединиться?

Да. Нет. Не знаю. Его поведение так отличается от того, раньше, когда он столкнулся со мной по пути из Западных земель.

– Ах. Верно, – говорит Ворон, когда я не отвечаю. – Мы должны определить наши отношения на этот вечер. – Я краснею еще сильнее, но потом он спрашивает: – Это озеро принадлежит тебе?

– Нет.

– Это небо?

– Нет.

– Они и мне тоже не принадлежат. Я считаю, что это делает нас путниками.

Прохожими. Путниками. Не врагами. Не стратегом и не воином.

Я медленно присаживаюсь рядом с ним.

– Моя очередь задать вопрос. Ты всегда был стратегом, Ворон. – Он мог бы спросить меня, почему я последовала за ним ранее. Узнать, почему Зефир рассказала мне о его чахотке. Поинтересоваться, что я делала, катаясь верхом ночью, и мне пришлось бы солгать. Потому что ты снился мне.

Я жду, приготовившись, пока Ворон пристально смотрит мне в глаза.

– Это моя музыка растрогала тебя до слез или что-то еще?

Или он мог бы подтолкнуть меня потешить его эго.

– Музыка. – Я сопротивляюсь желанию добавить, что я плакала от того, как щемяще она звучала.

Я жду, когда Ворон надуется. Вместо этого он молчит. Возможно, ему кажется странным, что кого-то вроде Лотос может тронуть музыка цитры. Разделяет ли он презрение Сыкоу Хая к воинам и не лицемерие ли с моей стороны осудить его, если так и есть?

– Ты хочешь попробовать?

Я моргаю.

– Что?

– Ты вызываешь во мне любопытство, – говорит Ворон. Он кивает на свою цитру. – И я предамся этому чувству.

– Н-нет!

– Я слышу страх?

– Почему я должна бояться куска дерева?

– Куска… – Ворон кашляет… и продолжает кашлять. Он отворачивается от меня, прикрывая рот рукавом. Беспокойство заставляет меня наклониться к нему, и он предупреждающе поднимает другую руку.

Он не знает, что я бог, защищенный от его болезни.

Это не значит, что вы должны еще больше соединиться, думает Росинка.

Может быть, ты перестанешь использовать этот термин?

А что бы ты хотела, чтобы я использовала, если не точный термин?

Точный термин – поцелуй. Надир бы знала это. Я смотрю на небо, внезапно нахмурившись. Я думала, что именно Надир, а не Росинка поймет мою потребность вернуться. Люди предсказуемы. Люди меняются. И то и другое может быть правдой, размышляю я, когда Ворон наконец перестает кашлять. Он подходит к самому берегу озера, моет руки, и у меня сводит живот от беспокойства. Насколько ему стало хуже?

– Прошу прощения, – говорит он, снова садясь рядом со мной. – Как я уже говорил, прежде чем нас так грубо прервали… – Ворон смотрит на свою цитру, опустив ресницы. – Ты веришь в богов, Лотос? – Он искоса смотрит на меня и интерпретирует мое испуганное выражение как «нет». – Легенда гласит, что все древние цитры благословлены ими. Цитры могут сделать ци играющего видимым невооруженным глазом. Но даже если ты не веришь, цитра – это гораздо больше, чем просто кусок дерева. Это способ общения для духовно близких людей. – Его голос понижается на тон, и я вздрагиваю от благоговения в нем. – Способ услышать чужую истину.

Я хочу сыграть. Я хочу сыграть всеми фибрами своего существа. Но я также не хочу ставить в неловкое положение ни себя, ни инструмент.

– Тогда докажи это, – говорю я Ворону. – Сыграй.

Ворон прижимает руку к груди, как будто ранен.

– Я не обычный музыкант. Я не играю по требованию. – Вот дерьмо. Он играл ведь на джонке. – Но я сыграю, если ты будешь играть.

Я качаю головой.

– У нас только одна цитра.

– Я думаю, мы оба поместимся.

– Я воин.

– Натянуть струну не может быть сложнее, чем взять в руки меч.

– Я не знаю как.

Я лучше солгу, чем мне напомнят обо всем, чего я лишилась.

– Держи. – Прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, передо мной кладут цитру. Позади меня сидит Ворон. Его забинтованная рука на моей – у кого-то бабочки – заткнись! – и левой рукой он нажимает на третью струну. Мы нажимаем, и, к моему удивлению, воздух вокруг инструмента исходит рябью. Это ци. Цитры. Ворона. И моя. Она поднимается подобно потоку пара, смешиваясь с другими потоками, образуя в воздухе цвета, линии, формы. Образы туманятся над струнами: Ворон, скачущий по Центральным равнинам с Миазмой. Входящая во двор группа вместе со Сливой. И мы.

Он и я, играющие в том имперском шатре.

Как странно, сказал тогда Ворон, и я помню свое разочарование. Теперь я вижу то, чего не видела годами. Моя игра была технически совершенна, но моя ци, запечатанная моей божественностью, не могла взаимодействовать с цитрой. Я не умела вкладывать свою душу в музыку так, как хотел Мастер Яо.

Мой шок исчезает, я смотрю на Ворона. Его лицо – непроницаемая маска, но рука, которую он держит вокруг моей, застыла. По мере того как угасает нота, исчезает и наш образ в шатре. Он, наверное, думает, что он исходит от него. Но с таким же успехом он может исходить и от меня.

Я вырываю свою руку из его, прежде чем непроизвольно выдаю больше.

– Говорила же, что не знаю, как играть.

– Как скажешь. – Его голос вкрадчивый. – В тебе есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд, Лотос.

Это абсурдно, что я чувствую ревность к себе.

– Я ничего не сделала. Я сыграла одну ноту.

– Одну ноту… – Ворон указывает на воздух над струнами цитры, снова тихий и темный. – Некоторые стратеги вообще не могут раскрыть цитру, чтобы побеседовать со своим партнером по игре.

Он имеет в виду меня. Зефир. У меня руки чешутся защищаться. Это не моя вина, что на мне стояла божественная печать.

Ну, на самом деле твоя…

– Зефир была моей подругой, – выпаливаю я, обрывая Росинку и неожиданно заставая Ворона врасплох. Проходит мгновение.

– Она не произвела на меня впечатления того человека, у которого есть друзья, – наконец говорит он.

Он прав, думает Росинка.

Тихо!

– А какого?

– Беспощадного и скрытного.

Это можно сказать о нас обоих.

– Но ты все равно прибыл почтить ее память.

Озеро плещется у берегов, утягивая гальку.

Тишина нервирует меня. Нервирует Лотос. К моей голове приливает кровь, и я слышу, как говорю:

– Ты ей нравился, – прежде чем успеваю остановиться. Что я творю? Стратегия. Это для стратегии. Каким-то образом. – Скажи что-нибудь. Она же тебя не услышит. Она ушла.

Мое сердце колотится, когда Ворон делает медленный вдох.

– Да?

– Ну, здесь ее точно нет.

Ворон устало улыбается.

– Некоторые люди никогда не уходят.

Эти слова замирают между нами.

С моей груди спадает груз.

Ворон, несмотря на все свои недостатки, относится к Лотос с уважением. Но я никогда не понравлюсь ему в этом облике – или в любом другом, если уж на то пошло, – потому что Зефир все еще у него внутри. Мои легкие становятся больше с каждым следующим вдохом.

По крайней мере, ты искренне заигрывал, думаю я, пока Ворон подбирает еще один камешек. Он пускает его над озером. Я ложусь на спину, лицом к небу. Подобно звездам, когда я закрываю глаза, то остаюсь в этом мире. В некоторых умах.

Я вне поля зрения, но не невидима.

– Спасибо, – говорит Ворон через несколько минут или часов. – За то, что не переломала мне ноги.

Пожалуйста, пытаюсь сказать я, но тело Лотос снова подводит меня. Уже рассвело, когда я моргаю, просыпаясь.

Я сажусь. Что-то соскальзывает с моих плеч. Мантия Ворона.

Джентльмен, думает Росинка, когда я поднимаю ее. Я помню, как кровь покрыла перья коркой, когда я в последний раз прикасалась к ней. Я помню больше: его бесформенную фигуру на лошади в ту ночь, когда мы встретились. Как едва узнала Ворона без плаща в галерее, и его тело было так близко. Мои щеки горят.

Я не знаю, когда наши пути пересекутся в следующий раз. Смогу ли вернуть ему плащ. Я держу его еще мгновение, а затем бросаю на камни. Тряпка. Лучше бы он оставил свою цитру.

Конечно, он забрал ее с собой. Углубление в гальке – это все, что от него осталось. Во мне эхом отдается пустота. Может быть, так будет лучше. Взяв эту единственную ноту, я уже могу сказать, что моя музыка не будет звучать так же.

Но в эту эпоху войны мы неизбежно что-то теряем. Ворону не удержать его. Мне тоже это не нужно. Я могу играть как Лотос и Зефир. Ни под чьим небом я не являюсь ни тем, ни другим.

Если бы только Сыкоу Хай смог увидеть меня в новом свете.

Подождите-ка.

Я могла бы заставить его увидеть.

Я погружаюсь в листву деревьев – возвращаюсь и хватаю плащ Ворона, – ныряю туда снова и отвязываю Рисового Пирожка. Мы мчимся обратно в лагерь, земля пролетает мимо. Только позже я понимаю, что еду с большей легкостью, чем когда-либо в своей жизни.

* * *

Я жду до ночи, неумело проходя боевую подготовку, выдерживая ужин с Жэнь, Синь Гуном и Облако в Городе Синь. Обычно разговоры за едой с губернатором Западных земель вращаются вокруг его собственных проблем, но сегодня Синь Гун молчалив. Он трижды поднимает и кладет палочки для еды. Я думаю, он слышал детские песни на улицах, когда он говорит:

– Мои стражники сказали мне, что вчера был пойман шпион с Севера.

Стратег, поправила бы я, но Жэнь не такая противная.

– Он прибыл навестить склеп моего покойного стратега, – говорит она.

– И ты позволила ему?

– Мы приняли все необходимые меры предосторожности. Генерал Турмалин лично сопроводила его. Уверяю вас, он не приобрел ничего, что могло бы пригодиться его леди.

– Но вы отпустили его.

Рядом со мной губы Облако приоткрываются… и закрываются, когда Жэнь дергает ее за мочку уха. Умно со стороны нашей леди. Напротив нас сидит Сыкоу Дунь, а позади Синь Гуна стоит его личная охрана. В конце концов, мы всего лишь гости, и здесь на условиях Синь Гуна. Пока я не смогу убедить Жэнь занять губернаторское кресло, все, что мы можем, это слушать Синь Гуна, когда он говорит:

– Это риск – принимать тебя и твои войска, Жэнь. Если империя рухнет, моя шея окажется на той же плахе, что и твоя.

Наконец дядя Жэнь выступает, человек, у которого не хватило смелости поддержать нас до нашей победы над Миазмой.

– Я понимаю, – говорит Жэнь, и ее голос не выдает никаких эмоций. – Если мы когда-нибудь станем обузой, тогда просто скажи, и мы уйдем.

– Нет, – немедленно отвечает Синь Гун. – Это нелепо. Куда тебе идти?

– Куда угодно, – с изящной улыбкой отвечает Жэнь. – Мы непривередливы. Да и отчего бы? Последние несколько лет мы жили за счет наших лошадей.

Облако одобрительно хмыкает, а остальные за столом напрягаются… и подпрыгивают, когда кубок Сыкоу Дуня со стуком опускается.

– Будьте благодарны или останетесь без крыши над головой. – Его лицо все еще в синяках. Ходят слухи, что он сказал Синь Гуну, что упал в канаву. Не мог позволить, чтобы его эго тоже пострадало.

– Сыкоу Дунь, – предупреждающе тянет Синь Гун, словно репетировал.

Сыкоу Хай молчит на протяжении всего представления. Он уходит, как только ужин заканчивается, и я следую за ним, зная, что Облако этого не сделает. Как только я скрываюсь из ее поля зрения, я делаю крюк к своему склепу и извлекаю цитру, обматываю инструмент и привязываю его за спину. Я направляюсь к Сыкоу Хаю.

Когда я врываюсь, он сидит за своим столом. Его полуобнаженный вид на меня не действует, в отличие от раздетого Ворона. Я на задании, и ничто не может остановить меня, даже белые нижние одежды Сыкоу Хая.

– Накинь плащ, – приказываю я, когда он откидывается на спинку стула, все еще в маске.

– Падение империй. В тебе есть хоть капля приличия?

– У тебя одна минута. Надень несколько дополнительных слоев или приходи в таком виде. И принеси свою цитру.

– Я не подчиняюсь твоим приказам, – резко парирует Сыкоу Хай.

– Сойдет. – Я подхожу и поднимаю его за подмышки. Я ведь могу и привыкнуть к этому.

– Подожди! – Он вырывается из моей хватки. – В чем дело?

В ответ я разворачиваю свою цитру.

Глаза Сыкоу Хая расширяются, когда он читает надпись, бегущую по боковой стороне грифа.

Когда листья лотоса начинают увядать,

А стебли хризантем вот-вот мороз начнет сгибать,

Запомните: в году прекрасней мига нет,

Когда желтеют апельсины, а мандарины – сплошь зеленый цвет.

Эти строки написал поэт. Цитра принадлежит Мастеру Яо. Если Сыкоу Хай такой преданный мой почитатель, как я думаю, он должен знать, что я была учеником и того, и другого.

И действительно, его глаза поднимаются на меня.

– Это цитра… Восходящего Зефира?

– Да.

Он тянется к инструменту. Я позволяю ему коснуться одной струны, прежде чем снова завернуть цитру.

– Принеси свою, – повторяю я. – Я позволю тебе сыграть, если ты последуешь за мной.

Качая головой, как будто он не может до конца поверить в то, что делает, Сыкоу Хай идет в дальний конец комнаты и открывает бюро. Он возвращается со своей цитрой, завернутой в шелк.

– Куда именно мы направляемся?

– Я тебе покажу.

Мгновение спустя я плюхаю Сыкоу Хая на Рисовый Пирожок.

– Э-это недопустимо! – вскрикивает он, когда я влетаю в седло позади него.

Я тоже не в восторге от расположения сидячих мест.

– Ты захочешь держаться.

К тому времени, когда мы добираемся до озера Ворона, моя рука немеет.

– Мы на месте, – говорю я, отодвигая Сыкоу Хая.

Он не отвечает. Даже не возражает, когда я поднимаю его и ставлю на ноги. Тишина заставляет меня насторожиться, а инстинкт – отступить назад как раз в тот момент, когда он сгибается пополам и его выворачивает.

– Ты… ты… – Его слова искажаются, и я чувствую прилив сочувствия – эмпатии, – прежде чем он выплевывает остальные слова вместе с каплями рвоты. – Ты животное.

Животное или нет, но я держу свои обещания. Я разворачиваю свою цитру и кладу ее на гальку. Ничто так не излечивает стратега, как их идея фикс, и поскольку Зефир является таковой для Сыкоу Хая, он берет себя в руки и садится за инструмент. Сама я сажусь за его цитру, и его взгляд вспыхивает.

– Что ты делаешь? – возмущается он, как будто я раздеваюсь догола.

– Аккомпанирую тебе. Думаешь, я не знаю, как это делается?

Его брови непроизвольно сокращаются.

– Ты ее сломаешь.

– Нет. – Я надеюсь. Хотя сейчас мой дух больше соответствует музыке, игра – это тоже механическая деятельность. Возможно, я сохранила свои знания в теории, но передастся ли это через эти пальцы? Или музыка будет безжалостно искажена, как и моя каллиграфия?

Есть только один способ выяснить это.

– Ну же, – говорю я Сыкоу Хаю, прежде чем успеваю обдумать это. – Начинай.

Он неохотно выдувает сквозь зубы:

– Тема?

Я внимательно рассматриваю его в лунном свете. Может, он и в маске, но я намерена это исправить.

– Ты.

Сыкоу Хай хмыкает и разводит руками. Я уже угадываю его выбор еще до того, как он тронет первую струну. Песня без темы, призванная подчеркнуть техническое мастерство игрока.

Но музыка говорит то, чего не может сердце. Чем изощреннее игра Сыкоу Хая, тем больше я слышу его отсутствие контроля. Он не играет никакой мелодии, потому что у него ее нет. Его песня – не утверждение, а противоречие. Его душа затенена… человеком.

Тебе лучше иметь дело с моим братом.

Ваши кулаки – это ваши слова.

В его нотах бурлит агрессия, возрастающая в тот момент, когда я играю некорректный аккорд. Сыкоу Хай оттачивает свою технику. Исправляет. Чрезмерно заостряет внимание на неточностях. Я играю еще один аккорд, и Сыкоу Хай заглушает свои струны.

– Что…

Моя правая рука выхватывает его гармонию. Левая поддерживает аккорды. Одно отталкивает другое, подобно двум личностям, существующим наперекор друг другу. Сильная или слабая. Они или я. Сирота или кто-то еще. У меня не было бы места в мире, если бы не моя роль стратега, поэтому я приняла ее, соответствовала и отождествляла себя с ней, а не искажала какую-либо ее часть.

Я не хотела нарушать то, как меня воспринимали.

Тванг[16]. Я выныриваю из музыки. Под моими руками вибрируют цельные струны, испуская последние отзвуки нот. Оборванная струна вьется, как ветка папоротника.

Я готовлюсь к ярости Сыкоу Хая.

Вместо этого меня встречает тишина.

Затем, как струна, она тоже обрывается.

– Кто тебя научил?

Когда я играла, в воздухе не возникало никаких образов, потому что Сыкоу Хай не играл со мной. Нужны двое, отмечаю я про себя. Но даже при том, что Сыкоу Хай не мог видеть мою ци, он ясно слышал мое мастерство. Он не думал, что я искусно играю, будучи воином.

Он может самостоятельно разгадать мою предысторию. Сегодня вечером я здесь ради него.

– Играй, – приказываю я, затем нахожу дополнительные ноты на оставшихся струнах. Я вплетаю свою песню в его, играя гармонично с его мелодией. Воздух между нашими цитрами колышется. Музыка реагирует на нашу ци. Хитросплетение звуков превращается в туманный образ, который я вижу: два мальчика. Один поменьше, другой побольше, выросли во время голода. При свете свечей худые мужчина и женщина приходят к трудному решению. Старший мальчик становится сильнее с каждым дополнительным кусочком, положенным в его миску. Маленький мальчик становится слабее без них. Четыре зимы спустя он первым заболевает лихорадкой. Но оспа не видит различий, и следующим заболевает старший мальчик. И снова, при свечах, мужчина и женщина шепчутся… выбирают… им всегда приходилось… один или другой… один лоскуток… одно лекарство… двое детей… один шанс… который лучше потратить…

Музыка обрывается. Шатаясь, Сыкоу Хай поднимается на ноги и отступает от инструмента. Его лицо покрыто пятнами, дыхание прерывистое. На мгновение я вижу себя. Я выбрала жить как стратег, но, честно говоря, могла ли я стать кем-то другим? Я должна была забрать тело Цилинь не больше, чем Сыкоу Хай должен забрать свое.

Я хочу сказать, что понимаю.

Но я здесь ради Жэнь. И как бы сильно я ни изменилась, я все еще остаюсь собой. Я согнулась, но не сломалась. Сыкоу Хай – всего лишь часть моих планов.

– Мы можем быть разными, – говорю я ему, тоже вставая. – Но у нас общая цель. Я хочу дать Жэнь царство, которого она заслуживает. – Я делаю многозначительную паузу. – Ты тоже.

Я по крайней мере на голову выше. Чтобы встретиться со мной взглядом, Сыкоу Хай должен поднять глаза. Ростом я, наверное, напоминаю ему его брата.

Но сегодня я не просто воин. Я – цитрист, достаточно опытный, чтобы открыть его душу.

– Завтра, – говорит он наконец. – Встретимся у баньяна в час заката.

20. Труп и душа

Встретимся у баньяна в час заката.

Впервые с тех пор, как стала Лотос, я надеваю белое. Этот цвет мне больше не подходит, но он все еще мой.

Не доходя до фиговых деревьев, где мы с Сыкоу Хаем должны встретиться, я останавливаюсь при виде Жэнь.

Она стоит в поле недалеко от тропинки, ее серая мантия сливается с окружающими валунами, которые, как я понимаю, когда приближаюсь, вовсе не валуны, а могилы. Поле – это кладбище. Все надгробия принадлежат членам рода Синь. Жэнь пристально смотрит на чье-то надгробие по имени Синь Дань.

Я присоединяюсь к ней.

– Кто это?

– Я не знаю, – бормочет Жэнь. – Незнакомец. Но этот камень… он должен принадлежать моей матери.

Моей матери. Мне известно о матери Жэнь: врач, которая достигла совершеннолетия накануне убийства Императрицы Чан, совершенного по идейным мотивам. Ее сверстники продолжали служить военачальникам своих родных городов, когда волнения достигли пика при правлении Синь Бао, а мать Жэнь покинула Западные земли и скиталась с Севера на Юг, леча сотни людей по всему царству, прежде чем умереть во время эпидемии тифа в 401 году правления династии Синь.

Я знаю, что Жэнь не любит говорить о ней.

Но потом Жэнь спрашивает:

– Как ты думаешь, Лотос? – И я вспоминаю о том, что то, что я знаю как Зефир, не единственная правда. – Гордилась бы она или была разочарована тем призванием, которое я выбрала?

– Гордилась бы. – Это слово подходит для названой сестры. – Ты командир.

– Главнокомандующая.

– Ты ведешь праведную войну от имени нашей императрицы.

Рот Жэнь дергается от слова праведный. Ее пальцы поднимаются и смыкаются вокруг кулона. Если бы я могла почувствовать ее ци, то представляю, какой неспокойной она была бы. Жэнь, которую я знала, мало делилась своими сомнениями, разбавляя их самоуничижением. Очевидно, что она позволяет себе быть более уязвимой рядом с Лотос. Я чувствую печаль, которую всегда испытывала, но также и негодование.

Если бы только я могла этим воспользоваться.

– Ты винишь Синь Гуна?

Слишком далекий выстрел. Синь Гун, возможно, и брат матери Жэнь, но даже его нельзя винить в эпидемии брюшного тифа.

– Да, – произносит Жэнь, к моему шоку. – Как же его не винить? Он изгнал ее.

Фигуры на доске переставляются.

Изгнана. Вот это новости. Ее мать ушла не по своей воле. Она умерла вдали от дома своего детства, места, куда имела полное право вернуться. И Жэнь обвиняет Синь Гуна. Это тот мотив, который я искала. Способ убедить ее захватить власть.

Но, прежде чем я успеваю что-либо предпринять, Жэнь продолжает:

– Именно потому, что я виню его, я докажу ему, что он был неправ. На смертном одре он поймет, что изгнал мою мать из-за ложного пророчества. – Жэнь поворачивается ко мне, сверкая глазами. – Я никогда, никогда не предам члена своего рода.

Снова перемена фигур. Еще один новый фрагмент. Пророчество, которое включает в себя предательство члена рода.

Жэнь никогда не рассказывала мне. Честно говоря, я, как стратег, осталась бы безразлична к такому. Суеверие никак не влияет на стратагемы.

Но оно влияет на Жэнь.

Она не может идти наперекор судьбе, позже говорит Росинка, когда мне наконец приходится покинуть Жэнь ради встречи с Сыкоу Хаем. Она привязана к нему, как и любой смертный. Теперь ты понимаешь, почему она самая слабая? Ты сожалеешь о своем выборе?

Сначала я не отвечаю. Я оглядываюсь и вижу Жэнь, стоящую среди могил. Возможно, она и смертная, но я – нет. Что я за бог, если не могу наказать людей, которые издеваются над ней? Лотос делала именно это. Она не боялась нарушить правила или понести за это наказание. Она оставалась безрассудной.

Она была храброй.

* * *

– Ты опоздала, – набрасывается Сыкоу Хай. – Надень его. – Он сует мне в руки плащ, затем достает керамическую маску, покрытую черной, красной и белой глазурью. – Это прежде чем мы встретимся с остальными.

Я надеваю маску и прикидываюсь, что не понимаю, о чем он.

– Какими остальными?

– Есть и другие, кто поддерживает Жэнь.

Мы идем. Воздух наполняет доносящийся из отдаленных столовых аромат карамелизованного кабана. Все отвлечены ужином. Сыкоу Хай выбрал удачное время, чтобы прокрасться незаметно.

И все же мои нервы пошаливают. Пока он выводит нас из города в сторону котловины, где мы ныряем под выступ скалы в пещеру, я думаю о круге людей, с которыми мне предстоит встретиться, и о первом впечатлении, которое я должна произвести. Было бы намного проще, если бы я могла представиться как Зефир.

Слишком скоро лестница обрывается. Перед рядом дверей я надеваю маску. Мы входим, и люди за столом встают. Большинство из них в масках, как и я. Некоторые показывают свои лица. Все садятся, когда садится Сыкоу Хай – за исключением одного.

– Кто это? – спрашивает этот некто с подозрением в голосе.

– Наш новый участник, – говорит Сыкоу Хай. В этом компактном пространстве под землей его власть абсолютна. – Сядь, Папоротник, – приказывает он, и Папоротник в конечном счете садится. Я занимаю свое место между двумя закутанными в плащи фигурами с масками кузнечиков. – У кого еще есть что сказать?

Тишина.

– Тогда мы можем начинать. – Сыкоу Хай кладет руки на стол, как будто это его личная цитра. – Я попытался найти подход к Синь Жэнь.

Тишина приобретает предвкушающий характер.

– И это не увенчалось успехом.

– Ну и что теперь? – Голос говорящего сильный и гордый, под стать его тигриной маске.

– Мы настаиваем, – говорит Папоротник.

Я говорю:

– Мы продолжим без нее.

Папоротник поворачивается ко мне.

– И будем действовать от ее имени?

– Да.

– Почему? – на этот раз говорит Сыкоу Хай.

Я встречаюсь с ним взглядом через стол.

– Потому что она никогда не согласится.

– Разве у тебя нет способа убедить ее?

Он думает о том, как я убедила его. Но эти ситуации несравнимы. Сыкоу Хай – стратег по своей сути. Я преодолела его предубеждения, но не изменила его. Честь Жэнь слишком прочно вплетена в ее сущность. Это все, за что она могла держаться, когда мир сомневался в ней, а пророчество очернило ее.

Я не отниму у нее этого. Жэнь может держаться пути праведной справедливости; я же совершу что-то неправедное, точно так же, как это сделала Лотос, когда высекла того смотрителя.

– Мы не можем позволить себе ждать, – говорю я.

– Почему? – спрашивает Папоротник. – У нас нет недостатка во времени.

Эти люди никогда не чувствовали, что империя дышит прямо им в затылок, живя в естественной крепости.

– Западные земли существуют не в пузыре. Внешние события все равно приведут к катастрофическим последствиям. – Я встаю, пальцы тянутся к вееру. Кисть на столе – самое подходящее из того, что я имею. Я хватаю ее за ручку и направляю волосяной пучок на север. – Сколько времени прошло после Битвы у Отвесной Скалы? Шесть недель?

На самом деле – уже семь. Я жду, когда кто-нибудь поправит меня, и радуюсь, когда это делает Тигровая Маска. Внимание к деталям – недооцененный навык.

– Миазма произведет перегруппировку, – продолжаю я. – Ее кампания ответного удара начнется со дня на день. И семь недель с момента битвы также означают семь недель с тех пор, как мы прибыли. Если только Синь Гун не живет в пещере, он уже должен заметить привязанность народа к Жэнь. Он на грани того, чтобы сделать ход.

– Нет, – уверенно говорит Сыкоу Хай. – Перед лицом предыдущих неблагоприятных факторов он никогда не делал ничего, чтобы укрепить свое положение.

– Пожар по соседству – это более насущная проблема, чем землетрясение в десяти ли отсюда. Для твоего отца Жэнь представляет большую угрозу, чем империя и пираты Фэн, вместе взятые. Он предаст нас, вот увидишь.

Я говорю с уверенностью. Я скрываю свое беспокойство. Вот уже семнадцать лет Синь Гун не пускает Жэнь в Западные земли, видимо опасаясь, что она предаст его в соответствии с каким-то там пророчеством. Но ситуация изменилась. У Жэнь есть Цикада. Она бросила вызов Миазме. С точки зрения Синь Гуна, Жэнь все еще может предать его – сейчас, когда она слишком сильна, чтобы хотя бы пальцем ее тронуть. Поэтому он предоставил нам войска, заманил в свое логово. Должно быть, он намеревается в ближайшее время нейтрализовать нас. Что от меня ускользает, так это каким образом? Убив Жэнь или передав ее Миазме, он потеряет поддержку народа.

Что именно задумал Синь Гун?

Колеблясь слишком долго, я потеряю свою аудиторию. Я направляю кисть обратно на север.

– Если мы помедлим с захватом власти Жэнь, наша операция рискует перекрыться маршем Миазмы. Я веду щетиной кисти вниз, на юго-запад. – Чем скорее мы завершим передачу власти, тем скорее народ поддержит своего нового губернатора и объединится против вражеских сил. Мы должны действовать сейчас.

В комнате становится тихо, когда я опускаю кисть.

Может быть, я переборщила. Меня пригласили присутствовать на встрече Сыкоу Хая, а не перехватывать инициативу.

Но затем Сыкоу Хай обращается к Тигровой Маске:

– Насколько подготовлены солдаты?

– Обучены и подготовлены.

– А постановление для народа?

– Все готово, – говорит Кузнечик слева от меня.

Сыкоу Хай переводит взгляд на меня.

– Как скоро это «сейчас»?

– Как только представится случай. У тебя есть что-нибудь на примете?

Сыкоу Хай задумчиво опускает взгляд.

– Банкет в честь сорокалетия Синь Гуна. – Он поднимает голову, его глаза горят. – Солдаты будут присутствовать для обеспечения безопасности на церемонии. У наших не будет проблем с тем, чтобы смешаться с толпой. А учитывая место проведения, большинство из них напьются. В прямом и переносном смысле, стража Синь Гуна выйдет из строя.

Гениально… и жестоко, когда я напоминаю себе, что Сыкоу Хай – приемный сын Синь Гуна.

– Какую судьбу ты уготовил своему лорду? – И почему ты так полон решимости помочь Жэнь?

Сыкоу Хай поднимается со своего места.

– Все будет происходить в полном хаосе, – бормочет он, обходя стол. Свет факела освещает скрытую маской половину его лица, отбрасывая на остальную часть тень. – В ближнем бою лорды не так уж сильно отличаются от стражников. – Он останавливается в противоположном конце от меня. – Любой может быть повержен.

Его голос крепнет, чтобы обратиться ко всем нам, но его взгляд нацелен на меня. Это заставляет меня сделать вывод. Я воин; предполагается, что я предпочитаю наносить удары спереди.

Он не видит стратега, который с гордостью носил корону перебежчика и оставил Ворона гореть.

Если Сыкоу Хай настроен поддержать Жэнь, он должен смочь покончить со своим приемным отцом. Точно так же люди в этой комнате должны быть готовы предать своего лорда. В стране не могут править два лидера, точно так же, как не может светить двух солнц на небе. Мы все это признаем.

Но этот переворот ставит под угрозу честь Жэнь. Она заслуживает законности в наследии. Заслуживающего доверия имени.

Она не может быть запятнана, не тогда, когда в ход идет пророчество.

– С нами начинается новая эра! – Я прерываю обсуждение организации транспортировки и снабжения, срывая с себя маску.

Незамедлительно раздаются возгласы узнавания.

– Генерал Лотос!

Сыкоу Хай выглядит слишком раздраженным, чтобы говорить.

– Воины творят историю. – Я срываю свой широкий пояс. – Грамотные люди записывают ее. – Я расстилаю белую ткань на столе. – Но сегодня мы можем стать и теми, и другими.

Я прокусываю указательный палец до крови, затем пишу нашу миссию в верхней части широкого пояса красным. Ниже вывожу штрихами имя Лотос. Моя каллиграфия получается лучше, чем ожидалось; без кисти для переговоров.

– Кто осмелится подписаться кровью вместе со мной?

– Я осмелюсь. – Тигровая Маска – следующий, кто снимет маску. Еще одно имя будет записано кровью.

– Это слишком рискованно, – протестует Кузнечик справа от меня.

– Только если ты думаешь, что мы потерпим поражение, – говорит Кузнечик слева от меня. Они стягивают маски, и я пристально смотрю на них.

Турмалин. Она также записывает свое имя. Другие выстраиваются в очередь за ней, пока не остается только Сыкоу Хай. Я передаю ему кисть; он отбрасывает ее в сторону и пишет свое имя кровью, как и все мы. Он выглядит смущенным, когда заканчивает, как будто не может до конца поверить, что сделал что-то настолько смелое и бесстрашное. А я могу. Я вижу кого-то умного, способного стать опасным. Я назначаю его хранителем пояса имен, и его замешательство растет. Мне пришла в голову эта идея; исходя из его жажды признания.

Вряд ли он знает, что я не проявляю великодушия.

Когда остальные уходят, немного нетвердой походкой, я оттаскиваю его в сторону.

– В ближайшие дни лучше держаться подальше от Жэнь.

Сыкоу Хай высвобождает свой рукав.

– Я в своем уме. – Его презрение не доходит до глаз. Он смотрит на меня так, словно видит во мне равного – и, возможно, угрозу.

Он на два шага отстает от Ворона, который с самого начала был настороже. Как ножи, мы оттачивали друг друга всякий раз, когда наши мысли пересекались.

Я скучаю по этому.

Но мне придется научиться жить без этого, точно так же как я учусь жить без своей репутации и прозвища.

Я пережила свою первую встречу в качестве Лотос, думаю я, когда мы с Сыкоу Хаем выходим самыми последними. И не случилось ничего ужасного. Мои слова в сочетании с горящим сердцем Лотос невозможно было проигнорировать. Люди услышали нас.

– Подожди здесь, – говорит Сыкоу Хай, когда мы подходим к тропинке, укрытой под навесом. У подножия скал ближайший город представляет собой светящийся квадрат, который можно прикрыть рукой. – Дай мне пять минут.

Его голова исчезает под скалистым выступом, и я начинаю считать. Через три минуты я поднимаю лицо наверх. Небо черное, туман скрывает звезды. Никаких дополнительных не появилось, но я не могу избавиться от ощущения, что время истекает.

Опустив голову, я выдыхаю… прямо в чужую ладонь.

Рука крепко сжимается, заглушая мой крик. Мои руки зажаты, ноги сцеплены изогнутой крюком ногой. Резким движением меня разворачивают, и я оказываюсь лицом к лицу с нападавшим.

Дважды за одну ночь Турмалин ошеломляет меня.

Она убирает ладонь с моего рта.

Турмалин, которую я знаю, не подстерегает людей. И не подбирает выражения.

– Зефир? – наконец выдает она, поперхнувшись.

Она не могла… откуда она… откуда она знает?

Она не знает. Зефир не обязательно имя. Может быть, это о набирающем силу бризе. Облака движутся. Редеет мгла. Звездный свет падает на плоскость лба Турмалин, ее глаза остаются в тени под бровями.

– Кисть. – Приближается она. – Ты держала ее точно так же, как свой веер. Слова. Ты говорила…

…как Зефир. Я думала, что обращаюсь к комнате, полной незнакомцев.

Я вела себя неосторожно.

Я отступаю назад, когда Турмалин приближается, покачиваюсь, когда мягкий камень крошится под моими ногами.

– О чем ты говоришь? Как я могу быть Зефир?

– Я не знаю, – говорит Турмалин. – Я не знаю как. Я не знаю, почему я не могу поверить в то, что вижу. Я не знаю, о чем спросить.

Тогда ни о чем не спрашивай.

– Ты та, за кого я тебя принимаю?

Я – воскресший труп.

– Скажи мне.

Я – переселившаяся душа.

– Ты Зефир?

Я… Я…

– Да.

Только это срывается с моих губ. Единственное слово, на которое я понятия не имею, как отреагирует Турмалин. Это больше, чем переселение душ. По сути, я подтвердила ей, что человек перед ней мертв, а мертвый человек жив.

– Листья, – наконец выдыхает Турмалин. – Какие листья ты велела мне скормить лошадям?

У меня за спиной котловина, а под ногами – крутой обрыв. Я чувствую себя в ловушке во всех смыслах.

Вместо этого я высвобождаюсь.

– Тисовые.

Когда руки Турмалин впервые обнимают меня, я спешу сделать то же самое. Это единственный способ выдать себя за Лотос, которая получает по меньшей мере дюжину крепких объятий и ударов плечом в день.

Но потом я обнимаю Турмалин в ответ, потому что мне этого хочется. Нет никакого скрытого умысла, как и тогда, когда я обняла Ворона. И это не прощание.

Это привет.

* * *

С чего бы начать?

– Начни с того, что случилось после засады, – говорит Турмалин. Мы сидим на сланцевом холме с видом на восточные болота; под нами ров, где протекает Слюдяная Река. Уединение – как глоток свежего воздуха. Ранее, за обедом, Синь Гун пригласил Жэнь на свою ежеквартальную охоту, и Сыкоу Дунь без устали рассказывал обо всех оленях, которых он собирается убить. Находясь здесь с Турмалин, невольно чувствуешь, как исцеляешься.

Я рассказываю воину в серебряных доспехах о моем доме на небесах, о моих сестрах. Приговоре, который я отбыла в качестве смертной, его окончании, о том, как я хочу помочь Жэнь, прежде чем меня вычислят. Она слушает с непроницаемым лицом. Я морщусь, когда заканчиваю.

– Ты хоть во что-нибудь из этого веришь?

– Я должна, – торжественно говорит Турмалин. – Ты ведь прямо передо мной.

– Даже про бога?

– Я всегда думала, что ты бог.

– Потому что я была невыносима?

– Потому что я понятия не имела, как тебе удалось выжить при каждом несчастном случае. – Затем Турмалин улыбается – впервые. Ее улыбка тускнеет, когда я спрашиваю ее, как она оказалась на собраниях Сыкоу Хая. – После твоей…

– Смерти, – подсказываю я. – Потому что я действительно умерла. Где-то там, в земле, гниет смертное тело.

Солнечный луч отражается от болота внизу, и Турмалин щурится.

– Ты оставила после себя все свои незавершенные планы. Перспективы, которые ты продумывала для Жэнь. Они открыли эту… – Она жестикулирует руками. – Дыру в лагере. Когда Жэнь отказалась искать нового стратега…

– Ты пыталась заполнить ее.

Турмалин признала Сыкоу Хая ключевым игроком Западных земель. Она вошла в круг его доверия точно так же, как это сделала бы я. Я унижена и впечатлена.

Но глаза Турмалин опускаются.

– Мне не следовало пытаться заменить тебя.

– Ты все сделала правильно. – Она встречается со мной взглядом, и я удерживаю его. У нас всегда было нечто общее. Просто мне потребовалось так много времени, чтобы осознать это, увидеть, что мы нечто большее, чем наши роли в лагере Жэнь. – Я не могла и мечтать о лучшей замене.

* * *

– В последнее время ты благосклонна к Турмалин, – говорит Облако, когда мы укладываемся спать.

Вздрогнув, я снимаю свои доспехи.

– Пытаюсь делать шаги за тебя.

Я жду нагоняя или хмурого взгляда, но Облако заворачивается в свой спальный мешок, не говоря ни слова. И засыпает через несколько минут.

Час спустя я остаюсь единственным бодрствующим человеком в комнате.

Все вокруг меня неподвижны, как бревна. Я – каяк, застрявший среди них. Мы тренировались вместе. Смеялись и ужинали как друзья. Но хотя я и узнала их получше, они видят только Лотос. Они не знают меня. Не то что Турмалин.

Они отвергнут меня, если я покажу им, кто я на самом деле.

Я выскакиваю наружу, в конюшню. Рисовый Пирожок не издает ни звука, когда я седлаю его. Я останавливаю его у своего склепа, чтобы забрать свою цитру.

И мы скачем.

Из города, через котловину, в лес, пока не добираемся до озера Ворона. Я достаю свою цитру. И играю.

На следующий день я делаю это снова. Боевая подготовка в полдень. Собрание по государственному перевороту на закате. Игра на цитре в полночь. Даже без партнера мне достаточно просто играть. Музыка позволяет мне быть той, кем я хочу быть под звездами, чтобы под солнцем оставаться Лотос.

* * *

Мой разум кристально ясен, когда я иду на свое третье собрание, через три дня после церемонии дня рождения Синь Гуна.

Мы тщательно проработали транспортное обеспечение переворота. Но Сыкоу Хай о чем-то размышляет; я понимаю это по тому, как он придерживает свою маску.

Наконец он поднимается со своего места.

– Мы должны заручиться помощью с Юга. Позвольте мне объяснить, – говорит он, когда люди начинают ворчать. Похоже, Цикада не пользуется популярностью на Западе. – С нашей текущей численностью мы можем гарантировать плавный переход власти к Жэнь в Городе Синь. Но мы не должны переоценивать свои возможности. Нам было бы выгодно использовать войска южан в восточных префектурах и в Болотных землях, где преобладают южные диалекты и обычаи. Кроме того, Жэнь и Цикада уже заключили союз. Его следует укрепить.

Сыкоу Хай садится обратно, и в комнате разгораются дебаты. Я молчу, вставая только после того, как все высказали свое мнение.

– Мы не можем полагаться на Юг, пока не отплатим им за помощь в Битве у Отвесной Скалы.

– Но…

– Леди как волки, – перебиваю я Папоротника. – Вы можете приглашать их на войны, но не на пиры. Последнее, чего мы хотим, – это чтобы Цикада положила глаз на Западные земли.

Меня уже беспокоит ее повышенный интерес к Болотным землям, буферной зоне, которую мы не можем позволить себе потерять.

– Значит, никакой помощи с Юга, – говорит Тигровая Маска.

– Ни в коем случае, – говорю я, прекрасно осознавая, что все кивают. Сыкоу Хай тоже. Отношение изменилось. По отношению к нему, но не ко мне. Когда мы покидаем собрание, все, о чем я могу думать, это: я могла бы промолчать.

Позволить всем согласиться попробовать заручиться помощью Цикады.

Это бы сблизило Ку со мной.

Она даже не твоя настоящая сестра, думает Росинка.

Я знаю, но как Лотос я мечтаю о ней больше, чем когда-либо. Вчера мне приснилось, что я встречаюсь с Ку и Вороном на лодке. Ку ловит стрекоз и показывает их мне на сложенных чашечкой ладонях, пока Ворон гребет.

А этой ночью я видела только Ворона.

– Это был момент, когда я все понял. – Его весла погружаются в воду. – Когда ты заставила небеса пролиться дождем стрел, я понял, что мы двое не сможем сосуществовать в этом мире.

Туман поднимается вокруг нас как пар. Его слишком много, чтобы понять, на реке мы или на озере.

Слишком громкая тишина.

Я заглушаю ее.

– Тебе никогда не избавиться от меня.

Ворон улыбается.

– Кто сказал, что ты не избавишься от меня?

Весла выскальзывают и погружаются под воду.

Ворон хватается за грудь, а я… я застываю как камень. Холодный и бесчеловечный. Я была права, думаю я, когда его рука опускается. На его черных одеждах не видно крови. А на наконечнике стрелы – да. Она алая, как и струйка в уголке его рта. Он падает на дно лодки, и сила, сковывающая меня, разрывается. Я бросаюсь к нему; я держу его за плечи; мой голос противный, слабый, испуганный:

– Останься со мной, Ворон. Останься со мной.

Я пытаюсь остановить кровотечение, но не могу прикоснуться к нему. Как будто я снова дух, и когда Ворон смотрит на меня, в его глазах плывут только облака и небо.

Его последние слова все еще звучат в моей голове, когда я просыпаюсь, обливаясь потом.

Сыграй эту песню на моих похоронах.

Я закрываю лицо руками.

Он не умер.

Не умер.

Не умер, подтверждает Росинка, и я дрожу… сначала от облегчения, потом – от ярости. Я вылетаю из казармы и мчусь к озеру. Я играю эту проклятую песню снова и снова, как будто он может услышать и пожалеть, что попросил ее. Но в конце концов моя ярость остывает, и я дрожу. Даже если я не смертна, все вокруг меня смертные. Такие хрупкие. Я хрупкая, если меня так выбил из колеи сон. Я играю громче. Быстрее, как будто каждая нота может стать моей последней…

Треск.

21. Охота

Треск.

Я бросаю взгляд через плечо и фокусирую взгляд на ветке, прежде чем посмотреть на человека, который ее сломал.

Синий плащ, темная коса, широкие плечи.

Облако.

Я отскакиваю от своей цитры, но деваться некуда, и худшее произошло. Это написано на лице Облако. Она знает. Как много, я не уверена. Но по крайней мере:

– Ты… не Лотос. – Ее голос колеблется, понижаясь в тоне, прежде чем подняться. – Кто ты, черт возьми, такая?

– Облако, я могу объяснить…

– Не приближайся.

Я не делаю ни единого шага вперед. Мир замолкает, как будто прислушивается к нашему разговору.

Затем начинают растекаться: вода, ветер, свистящее дыхание Облако.

– Я не хотела в это верить. – Жилы на ее шее напряглись. – Я не знала, во что верить. – Ее кулаки сжимаются, но она не нападает. Моя паника отступает. Можно ли это еще как-то исправить?

Зависит от нескольких факторов. Это первый раз, когда она следит за мной, или один из многих? Я пытаюсь разобрать ее следующие слова, но ее голос слишком изломан.

– Ты говорила не то, что нужно. Ты вела себя странно. Тот бой… ты не должна была его проиграть.

Я знаю, хочу сказать я. Я почти делаю это, когда глаза Облако наполняются слезами.

– А потом ночью ты направилась к выходу, не сказав мне. Лотос никогда не держала секретов. Я должна была понять это еще тогда. Но я не поняла. Я ничего не заподозрила.

– И все же ты последовала за мной.

– Потому что я хотела знать, куда ты направляешься. – Облако вытирает свои глаза, белки покраснели. – Ты знаешь, как далеко находится это место? Сколько ли тебе нужно проехать на лошади, чтобы добраться сюда и обратно? Но я ни о чем таком не думала, пока ехала. Я не думала, что ты уехала так далеко, потому что тебе есть что скрывать. Я думала… – Она задыхается. – Я думала…

Не имеет значения, что. В тот момент, когда она услышала музыку, она поняла. Лотос никогда бы не стала играть на цитре.

Моя надежда смягчить травму съеживается вместе с лицом Облако. Она приближается. Я отступаю.

– Верни ее, – рычит она, и моя пятка ударяется о воду. – Верни ее.

Озеро смыкается вокруг моих лодыжек своей ледяной хваткой.

– Я не могу.

Для любого, кто не верит в сверхъестественное, слова Облако звучат безумно. Это могло бы сыграть мне на руку. Но когда Облако не двигается, я говорю громче, яснее:

– Я не могу. Лотос здесь больше нет.

Я не знаю, почему только что призналась в этом.

– Тогда где она?

– Она мертва, Облако. – Или в этом.

Облако качает головой.

– Ты… ее тело…

– Это просто тело. Ее душа ушла. Она не вернется.

– Кто ты такая, чтобы говорить все это? – Облако переводит взгляд с меня на мою цитру. Ее ярость разгорается с новой силой.

– Кто ты такая? – Волны бьют меня по икрам, когда Облако входит в воду, разбивая зеркальные звезды. – Кто ты?

Я не сдаюсь – и мое молчание тоже. Одно дело – слышать, как кто-то другой произносит твое прозвище, и совсем другое – сказать его самой. Но когда Облако приближается достаточно близко, чтобы иметь возможность задушить меня, возможность выбора испаряется. Лотос была ее названой сестрой.

Я должна сказать ей правду.

– Я другой человек, который умер в тот день, – говорю я, и Облако застывает в воде. Озеро снова становится зеркалом, отражающим наши лица. – Я Зефир.

Звезды мерцают на обсидиановой поверхности. Ни одним небесным светилом меньше, ни одним больше. Безликая Мать не знает, что я здесь, но Безликая Мать никогда не являлась моим единственным недругом. Облако не простит меня за то, что я использовала тело ее названой сестры. Она убьет меня. Я должна защищаться.

И я могу. Я жду. Жду ее гнева. Гнев – это эмоция, а эмоциями можно манипулировать.

Я все еще жду, когда Облако развернется.

Она с плеском возвращается обратно к берегу.

Она отвязывает Рисового Пирожка.

Она уводит его прочь.

* * *

Мне требуется вся ночь и весь день, чтобы вернуться в лагерь пешком. К тому времени, как я, спотыкаясь, прохожу мимо ворот, у меня пересохло в горле и кружится голова от недосыпа.

– Лотос! – Кто-то ныряет мне под руку, чтобы поддержать, и на секунду я думаю, что это Облако. Что прошлой ночи не было. И все это мне привиделось.

Но мой спаситель – одна из подчиненных Лотос.

– Что стряслось? – спрашивает она.

Все.

– Воды, – хриплю я.

Мы ковыляем к колодцу; солдаты Жэнь толпятся вокруг. Воздух густеет, становится пахучим.

– Дайте ей пространство, – приказывает подчиненная. Поднимает ушат и вкладывает мне в руки. Я пью, пока мой желудок не начинает бунтовать, выплескиваю остатки на лицо. Мне нужно оставаться начеку.

Мне нужно подумать.

Из беспокойства, которое витает в воздухе, я делаю вывод, что Облако ничего не рассказала… пока что. Это всего лишь вопрос времени, когда она это сделает. Даже если люди ей не поверят, семя сомнения будет посеяно. Я попаду под более пристальное внимание. Мой поступок раскроют.

Я должна поговорить с Облако, прежде чем до этого дойдет дело.

– Где Облако? – спрашиваю я, когда кто-то протягивает мне лепешку с кунжутом.

– На тренировочном полигоне номер три.

Я запихиваю лепешку в рот, запиваю ее большим количеством воды, затем поднимаюсь, несмотря на возражения подчиненной.

Над третьей тренировочной площадкой нависают облака пыли. Солдаты свешиваются с огражденной частоколом половины стены, наблюдая за двумя фигурами, стоящими лицом друг к другу. Турмалин и Облако. Раздаются радостные возгласы, когда Облако танцует позади Турмалин, постукивая рукоятью своего шеста по спине воина. Она выигрывает раунд, но ее взгляд остается безучастным. Когда Турмалин снова бросается на нее, Облако блокирует, парирует, разворачивается и замечает меня. Ее внимание рассеивается.

Победа достается Турмалин.

Не реагируя на проигрыш, Облако наблюдает за мной как охотник, когда я перемахиваю через частокол. Зрители улюлюкают, а Турмалин поднимает глаза, хмурясь, замечая мое присутствие.

Что ты делаешь? Спрашивают ее глаза.

Я снимаю шест со стойки.

– Я участвую в следующем поединке.

Это не тот ответ, которого ожидала Турмалин, и ее хмурый взгляд становится еще мрачнее, когда Облако перебрасывает в руках свой шест.

– Идет.

Доверься мне, мысленно говорю я Турмалин, когда она присоединяется к другим зрителям.

Я смотрю в лицо Облако.

Я слышу, как со всех сторон делают ставки. Волнение искрит, воздух гудит. Это поединок между назваными сестрами. Поединок, который запомнят, или, в моем случае, поединок для того, чтобы исправить беспорядок, который я учинила прошлой ночью.

Подъем и опускание груди Облако синхронизируются с моим собственным дыханием, как будто наши ци скоординировались и мое тело точно знает, как реагировать, когда она приближается ко мне. Мой шест встречается с ее шестом над головой. Лотос, должно быть, блокировала этот ход сотню раз.

Я блокирую и следующий, но Облако давит на меня. Ее лицо затмевает солнце.

– Зачем?

Это слово обжигает мне щеку. Я вспоминаю ее склоненную фигуру над кроватью Лотос. Ее радость, когда я открыла глаза.

Я отталкиваю ее.

– Я здесь, – она тычет меня в бок; я блокирую – ради Жэнь.

Она швыряет мой шест на землю.

– Дерьмо.

Я вырываюсь.

– Ей нужен…

Облако прыгает назад, вперед. Я уворачиваюсь, снова встречаюсь с ней посередине.

– …стратег. Она уже тогда покинула тело, Облако, – спешу сказать я. – Ее тело было оболочкой. Когда мой дух вернулся…

Облако вырывается.

– Было слишком поздно. Мне…

Я поднимаю свой шест над головой, когда Облако повторяет начальный ход. Мы соединяемся в ударе.

– …жаль.

Шест Облако ломается. Одна половинка падает на землю. Другую Облако отбрасывает.

Я опускаю свой.

– Облако…

Ее руки смыкаются вокруг моей шеи.

Раздаются крики, и какое-то движение… люди от периметра бегут к нам. Но я теряю из виду то, что происходит по бокам. Мой слух затуманивается, пока все, что я могу уловить, – это звук моего пульса и пульса Облако, бьющихся вместе в том нежном месте, где ее пальцы впиваются в мою челюсть.

Меня охватывает паника; смертное тело плохо справляется с удушением. Затем паника сменяется облегчением. Я ждала этого момента. Теперь, когда он наконец настал, я не сопротивляюсь. Я легко могу себе представить, чем все закончится.

Все происходит так, как я и предсказывала. Как только первые люди добираются до нас, яростное выражение лица Облако меняется. Она отшатывается с искаженным лицом. Образы запечатлелись в ее сознании: ее руки на моей шее. Мои губы синеют. Ее названая сестра на грани смерти.

Она будет видеть это каждый раз, когда закроет глаза.

Она больше не сделает и не скажет ничего, что могло бы причинить мне вред. Мой секрет в безопасности. Но когда Облако поворачивается и убегает, какая-то часть меня – или Лотос – хочет побежать за ней и попросить прощения.

Я знаю Облако лучше, чем раньше.

Я знаю, как сильно этот поединок причинил ей боль.

* * *

Облако, может, и отсутствует на ужине в тот вечер, но она присутствует в голове у каждого. Только из уважения люди не спрашивают, что случилось. Это не их дело. И, так как она наша названая сестра, это касается и Жэнь. На самом деле, если бы Жэнь была здесь, а не у Синь Гуна, она бы потребовала ответов. Я благодарю звезды, что это не так.

На рассвете Облако все еще не возвращается. Жэнь находится на складе оружия, когда я отдаю ей честь. Ее губы сжимаются, когда я приближаюсь, и я нервно поправляю свой шарф, который скрывает синяки на моей шее.

Но источник негодования Жэнь – листок бумаги в ее руке. Она читает мне сообщение, Подготовка к битве на Севере завершена, написанное нашим разведчиком две недели назад. Он отправил его из Дасань, торгового узла в тысяче пятистах ли к югу от столицы империи. Миазма должна начать свое наступление со дня на день.

– Как раз вовремя, – беспечно произносит Жэнь. Но я все еще слышу клятву, которую она дала в склепе, клятву заставить Миазму истечь кровью.

Отмщение – это не ее. Я не позволю ему сбить Жэнь с пути. Я начинаю предостерегать ее, но она уже шагает к стойке с оружием. Она отстегивает свои обоюдоострые мечи.

– Готова поохотиться?

Охота? Какая охота? А затем в моем сознании всплывает воспоминание. Охота Синь Гуна. Та, на которую он пригласил нас во время обеда четыре дня назад.

Империя разлетается на осколки, Миазма идет войной, а Синь Гун предпочитает стрелять в оленей. Выражение моего лица становится кислым, и Жэнь хихикает.

– Я сказала, охота! Это не переговоры. – Точно. Я Лотос. Все еще Лотос. Мое горло сжимается, как будто его сдавливает Облако. Будь Лотос.

– Ай-я, сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз охотились ради развлечения? – Жэнь размышляет, потирая шею. Укусы болотных комаров исчезли с тех пор, как я в последний раз стояла рядом с ней в роли Зефир на Южной сторожевой башне. – Как ты думаешь, кто подстрелит первого оленя, я или Облако?

– Лотос.

Жэнь заговорщически улыбается в ответ.

– Тогда ты это сделаешь. И я помогу. Я украду для тебя стрелы Облако. Уничтожь соперников.

Мне следовало бы посмеяться над, возможно, бесчестным трюком Жэнь, но вместо этого я зацикливаюсь на слове уничтожь. Покончи с Облако; сохрани свой секрет навсегда. Шарф – словно веревка на моей шее. Я здесь как Лотос, чтобы помочь Жэнь добиться успеха, не потеряв ни одной из ее названых сестер.

– Эй. – Жэнь берет меня за локоть. – Тебе ведь не холодно?

Желудок Лотос с урчанием приходит мне на помощь.

– Просто хочу есть. – Меня не волнует, если это не имеет отношения к делу. До тех пор, пока это работает.

И это так. Жэнь расслабляется. Это та Лотос, которую она знает.

– Мне кажется, я чувствую, как что-то готовится. Иди. – Она выводит меня из оружейного склада. – Встретимся в Городе Синь в полдень.

Кивнув, я направляюсь в столовую.

– Подожди, Лотос.

Я оборачиваюсь.

Со своими мечами, пучком волос на макушке и в простой одежде Жэнь выглядит как одна из нас, в равной степени солдат и сестра.

– Кстати, об Облако… ты видела ее сегодня? – Как бы невзначай она задает вопрос, ознаменованный – в этот самый момент – появлением Облако. Жэнь стоит спиной к воротам лагеря, а я – нет. Мой взгляд встречается со взглядом Облако, и даже с такого расстояния я вижу, как она цепенеет.

– Нет, – выдавливаю я. – Я думаю, она вышла погулять. – Затем я убегаю, прежде чем Жэнь успевает сказать что-нибудь еще.

Конечно, как только мы выезжаем из Города Синь, ожидается, что мы с Облако поедем вместе. Если между нами что-то и не как обычно, Жэнь этого не замечает. Обычно внимательная, она, кажется, озабочена новостями о приготовлениях Миазмы.

Мы поднимаемся из котловины в высокогорные леса. Облако уходит вперед, а Турмалин занимает ее место.

– Что случилось вчера? – тихонько спрашивает она.

– Она узнала. – Из-за треска и хруста подлеска непонятно, что именно я говорю, хотя сомневаюсь, что кто-либо, кроме Турмалин, понял бы значение этих слов. Когда я заверяю ее, что держу ситуацию под контролем, она смотрит скептически. Я полагаю, это справедливо, учитывая вчерашнюю атаку Облако на тренировочной площадке. Но Турмалин должна помнить, что я – бог. Почти умереть – это небольшое поражение.

Очаровательно, думает Росинка.

Что именно?

Скольким ты готова пожертвовать.

Нельзя назвать это жертвой, если я не получу необратимых повреждений, непримиримо вспоминаю я. Синяки, царапины – все заживет. Но потерянное время не вернуть, и по мере того, как охота затягивается, мое раздражение нарастает. Это идея Синь Гуна, и он даже не убивает. Этим занимаются только Облако и Сыкоу Дунь. Когда Сыкоу Дунь подстреливает кролика, Облако превосходит его, подстреливая куропатку. Бьюсь об заклад, она хотела бы пристрелить меня.

– В ваших рядах много впечатляющих воинов, – Синь Гун говорит Жэнь. У него хорошее настроение – слишком хорошее, – и мое внимание переключается с Облако на Губернатора Западных земель.

Может ли это быть оно? Сделает ли он свой ход против Жэнь на этой охоте? С точки зрения места вполне уместно. Присутствуют все важные лица из двора Западных земель, за исключением Сыкоу Хая, у которого возникла правильная мысль пропустить эту мерзкую затею. За нами следуют по меньшей мере пятьдесят слуг, неся ящики и шесты, чтобы нести любую поваленную дичь, а две шеренги солдат с эмблемой Синь Гуна окружают нас. Просто чудо, что в подлеске осталась хоть какая-то добыча.

Если только мы сами не станем добычей.

Что-то не сходится. Синь Гун слишком спокоен. Это не поведение человека на охоте.

Это поведение того, кто уже победил.

Но как? Он не участвовал в Битве у Отвесной Скалы и не вел переговоров о союзе с Югом. Он не может восстановить власть над своими землями, не имея возможности похвастаться собственными победами. Я стреляю мимо, и Сыкоу Дунь ликует. Попробуй еще раз, говорит Жэнь одними губами. Прежде чем я успеваю это сделать, Синь Гун начинает говорить.

– Жэнь, почему бы тебе не попытать счастья? – Он протягивает ей свой позолоченный лук.

Это нелюбимое оружие Жэнь, но никто не смог бы сделать об этом вывод по той легкости, с которой она принимает стрелу и насаживает ее. Листья на деревьях тихо колышутся, когда она осматривает их.

Она замечает оленя одновременно с Сыкоу Дунем. Их стрелы летят в унисон, вонзаясь в кусты.

По сигналу Синь Гуна вся наша группа выдвигается. За кустами мы находим оленя на боку, из его шеи торчит стрела Жэнь.

Жэнь спешивается и подходит. Она выдергивает стрелу. Слуга подает ей льняную салфетку, и она начисто вытирает древко, прежде чем вручить его своему дяде.

– В знак нашей благодарности за гостеприимство, которое вы нам до сих пор оказывали, и за то, что придали нам сил, когда мы больше всего в этом нуждались.

Синь Гун машет рукой.

– Да ладно. Мы ведь семья, не так ли?

– Так и есть.

– Тогда ты должна понимать, что, вкладывая в тебя, я также вкладываю во весь род Синь.

Пока Синь Гун говорит, Сыкоу Дунь спешивается. Крепкий воин подходит и встает перед Жэнь, нависая как бык.

Я напоминаю себе, что Жэнь старше. Для нее Сыкоу Дунь – просто мальчик. Но разница в возрасте не удерживает Синь Гуна от того, что он говорит дальше.

– Сын, ты принимаешь этого оленя в качестве приданого?

– Да.

– Тогда от имени рода Синь я рад объявить об этой помолвке. Вина!

Глухой стук. Слуги ставят ящики и достают керамические кувшины с вином. Один горшочек передают мне; он лопается в моей руке, когда Синь Гун продолжает:

– Я думал, что не найду никого, достойного моего сына, прежде чем мне исполнится сорок. – Он поднимает бокал с вином, а Сыкоу Дунь забирает стрелу Жэнь. – Но ты, Жэнь, доказала, что я ошибался. Это честь и подарк для меня – провести вашу свадьбу завтра.

22. Первая кровь

Свадьба. Завтра.

Мне следовало это предвидеть. И мне бы это удалось, если бы я была самой собой и не занята тем, что притворяюсь Лотос и мечтаю о Вороне. Вместо этого я так же ошеломлена, как и все остальные. Привязать Жэнь к своему сыну и помазать себя тестем – безупречный план, и он так до боли очевиден в ретроспективе.

Всю обратную дорогу до лагеря мы едем в молчании.

* * *

В комнате Жэнь над ней кружится Облако.

– Ты не примешь эту помолвку.

Жэнь расстегивает свои доспехи и вешает их на комод.

– Это мне решать.

– Здесь нечего решать.

– И тут не о чем спорить. – Чем спокойнее голос Жэнь, тем краснее лицо Облако. – Когда я попросила Синь Гуна о помощи в Битве у Отвесной Скалы, я согласилась на будущее условие по его выбору.

– Как ты могла? – Облако сжимает древко своей глефы.

Жэнь подходит к окну, ее взгляд суров.

– Нам нужна была надлежащая армия, – говорит она. – Цилинь – причина того, что мы так долго продержались без нее.

– Она причина, по которой Лотос…

Облако замолкает, ее лицо искажено.

– Павлин делала то, что должна, – быстро предлагаю я, заметая следы Облако.

– Ты права, Лотос, – говорит Жэнь. И обращается к Облако: – Цилинь рисковала своей жизнью и репутацией, чтобы обмануть Миазму. Она заключила союз с Южными землями, даже когда нам нечего было предложить. Самое меньшее, что я могла сделать, это показать Цикаде, что мы сможем выдержать нагрузку.

– Но…

– Довольно. – Облако замолкает. Я никогда не слышала, чтобы Жэнь так выходила из себя. – Мы находимся в лучшем положении, чтобы сокрушить Миазму, чем когда-либо прежде. Наши имена известны в царстве. Наши войска обучены. Моя свадьба – небольшая плата за эти достижения.

– Мы не сохраним эти завоевания, – рычит Облако. – Нет, если мы будем находиться всецело в руках у Синь Гуна.

– Он не предаст невестку.

– Он предал твою…

Я наступаю ногой на ступню Облако. Я знаю, что она собиралась сказать. Он предал твою мать. Свою сестру. Если она хочет переубедить Жэнь одним только убеждением, что ж, пожалуйста.

У меня своя тактика.

Твои планы, думает Росинка, когда мы покидаем дом Жэнь. Я полагаю, этот брак ставит их под сомнение?

Так ли это? Свадьба назначена на празднование дня рождения Синь Гуна. Это не изменилось. Что касается того, как может быть воспринят переворот, я уже разорвала связь Жэнь с ним, попросив каждого участника записать свои имена и доверив вещественную запись Сыкоу Хаю. Восстание, если его обнаружат, свяжут с ним, а не с Жэнь.

Но так это выглядело до помолвки. Теперь я пересматриваю сцену: Жэнь, одетая в свадебное красное платье. Наши солдаты врываются внутрь, убивая Синь Гуна и Сыкоу Дуня. Их красная кровь проливается на красное платье Жэнь, судьбы навсегда переплелись. Историки напишут, что она захватила контроль над Западными землями, чтобы разорвать помолвку. Они не будут описывать это приобретение как стратегический шаг, необходимый для похода на север и восстановления власти Синь Бао. Они напишут, что действия Жэнь – это реакция на предложение мужчины. Святые небеса, они могут даже сказать, что она исполнила пророчество.

Солнце начинает садиться, окрашивая баньяновые деревья вокруг меня в бронзовый цвет. Я срываю багряный инжир и катаю его на ладони.

Непременно прольется кровь. Это неизбежно. Но что касается того, кто кого втянет… хроника событий повернулась бы в нашу пользу, если бы Синь Гун атаковал первым. Тогда мы не выглядим агрессорами. Какое насилие ни последует за этим, оно вызвано самозащитой. Проблема в том, что у Синь Гуна нет причин ударить первым. Если только ее не создам я. Или…

Я откусываю инжир, позволяя медовой сладости омыть мой язык. Мой учитель по шахматам всегда ел сливы. Когда дилетанты загнаны в угол, они чувствуют себя ограниченными тем, что находится на доске, говорила она, в одной руке держа фигуру, в другой – фрукт. Мастера же видят потенциал в существующих условиях.

Что мне нужно? Или, точнее, кто? Кто-то, кто не потерпит оскорблений. Кто-то с пороками Лотос, но без ее самоотверженности.

Я думаю, что такой человек на стороне Синь Гуна уже существует. Но как его спровоцировать?

– Что ты здесь делаешь?

Я реагирую на вопрос, обернувшись.

В шести шагах от меня на баньяновой тропинке остановился Сыкоу Хай. Он только что услышал о помолвке Жэнь, судя по убитому выражению его лица. Но это никак не влияет на его действия. В его глазах, твердых, как кремень, нет искры. Назовите это поражением или самообладанием, вызванным необходимостью. Мало что можно сделать против такого брата, как Сыкоу Дунь. Попробуй ему дать отпор, и он может сломать тебе ребра, выбить передние зубы.

Пролить первую кровь.

– Я задал тебе вопрос. – Сыкоу Хай хмурится, делая шаг вперед. – Что ты…

– Тебя жду. – Я бросаю инжир, мои пальцы уже запачканы соком.

Сыкоу Хай проносится мимо. Я следую за ним, обдумывая идею. Это может сработать. Это жестоко, да, но стратагема Убить Чужим Ножом почти всегда такова.

Мы приходим в подземную комнату, и все встают.

– Молодой Мастер…

Сыкоу Хай вышагивает мимо. Он подходит к главе стола, но не садится.

– Мы действуем, как и планировалось, начиная с пира Синь Гуна. Папоротник и Турмалин, вы уведомили солдат, которым доверяете, о наших планах?

– Да.

– Астра, вы провели инструктаж вашим военным подразделениям подавить беспорядки в окружающих префектурах?

– Да, Молодой Мастер.

Сыкоу Хай кивает.

– Хорошо. Тогда все улажено…

– А что насчет твоего брата? – вклиниваюсь я.

– А что насчет моего брата?

– В его интересах встать на сторону Синь Гуна. Как нам с ним обращаться?

– Так же как и с остальными сторонниками моего отца, – огрызается Сыкоу Хай. В его голосе я слышу гнев и боль, которые он передал в своей песне на цитре, злобу, которую он вынашивает, растущую вместе с ним, как шрамы от оспы, которые он, вероятно, скрывает под своей маской.

Но я также слышу недостаток уважения к Жэнь. Его поклонение объективирует ее. Он думает, что она невосприимчива к общественной пропаганде. Но это не так, и я теряю последние сомнения по поводу использования стратагемы, когда собрание подходит к концу. Переворот не войдет в историю как конфликт между Синь Гуном и Синь Жэнь, по крайней мере после того, как я добьюсь своего. Он навсегда запомнится как конфликт между Сыкоу Дунем и Сыкоу Хаем.

Мгновение спустя у меня возникает ощущение, что за мной следят.

Ты права, думает Росинка.

Кто это?

Я думаю, ты уже знаешь.

Что ж, спасибо тебе, отзывчивая сестра.

Пожалуйста.

Как бы это ни раздражало, у меня есть подозрение, кто может сесть мне на хвост, и когда она продолжает следовать за мной, соблюдая дистанцию, я останавливаюсь как вкопанная.

– Ну? Тебе понравилось то, что ты услышала?

Облако появляется из-за валуна на склоне утеса.

– Так вот куда ты ходила за ужином.

– Я бы сказала, стоящее времяпрепровождение. – Между нами течет кварцевая жила, сверкающая, как галактика. Когда Облако молчит, я продолжаю: – Если ты хочешь разорвать помолвку с Жэнь, то вот как это можно устроить.

– Свергнув Синь Гуна. Захватив его земли.

– Война – это нелегко, Облако. Наши средства могут не быть такими же благородными, как наши цели.

– Ты знаешь, кто еще сказал бы так? Миазма. Так почему бы тебе не пойти и не служить ей, а? – Облако покачивает головой. – Нет. Это не то, чего хотела бы Жэнь.

– Значит, она желает этого брака?

– Нет. Она…

– …находится в безвыходном положении, потому что она лидер, учитывая слишком много факторов. – Люди, которых она боится разочаровать. Пророчество, которое она боится воплотить в жизнь. – Ты думаешь, я не понимаю? – Я пересекаю кварцевую жилу и встаю перед Облако. – Именно потому, что понимаю, я выбираю оставаться рядом с ней, даже если это происходит в теле, которое мне не принадлежит. Прости меня за ту боль, которую причинило тебе это решение. Но я не сожалею о том, что сделала то, чего сама Жэнь не может и не станет делать. Ей нужна земля, которую она могла бы назвать своей. Она нуждается во мне, и ей необходима ты.

Мелкий моросящий туман стелется над котловиной, заглушая звуки ночи.

– А что станет с добрым именем Жэнь? – наконец спрашивает Облако.

– Я позабочусь об этом.

– А что, если ты ошибаешься, доверяя Сыкоу Хаю? Я слышала все на том собрании. Он готов предать своего собственного отца и брата ради Жэнь, но мы понятия не имеем, почему.

Облако более проницательна, чем я думала. Я и сама задавалась вопросом, почему. Каковы шансы, что Сыкоу Хай похож на меня, бога под маской, которому суждено служить Жэнь? Почти никаких, думаю я. И в то же время Росинка думает, это не так. Вопрос в том, хотите ли вы знать, почему он служит Жэнь?

Я колеблюсь всего мгновение, прежде чем подумать: Нет. Стратагема Двадцать Восемь: Заманить на Крышу и Убрать Лестницу. Как только решение принято, лишняя информация только усложнит ситуацию.

– Если все пойдет по плану, – говорю я Облако, – мотивы Сыкоу Хая не будут иметь значения. Так ты с нами или нет?

Я уверена, что убедила ее. Мой аргумент шел от чистого сердца. Даже самый непреклонный последователь кодекса добродетельного поведения Мастера Шэнциуса изменил бы точку зрения.

Но Ворон сделал верный вывод о предсказуемости людей: точно так же, как она это сделала у озера, Облако уходит, не обронив ни слова.

Морось переходит в ливень. Через несколько секунд я промокаю до нитки. Вздохнув, я начинаю спускаться к котловине. Облако всегда оставалась упрямой. Я последний человек, ради которого она предаст свои идеалы. Оглядываясь назад, я не понимаю, чего ожидала.

К счастью, мне не нужно содействие Облако.

– Росинка, – говорю я, когда мы добираемся до Города Синь.

Предполагается, что разговаривать с самим собой запрещено.

Просить об одолжении, скорее всего, тоже.

– Ты умеешь летать?

За кем ты хочешь, чтобы я шпионила?

– Не торопись с выводами.

Это Сыкоу Хай?

Она права, и она это знает; я вижу это по ее самодовольству.

– Просто к сведению, это очень человеческая эмоция.

Почему бессмертные не могут быть самодовольными?

– Потому что у тебя есть вечность, чтобы доказать твою неправоту.

Мне никогда не доказывали, что я ошибаюсь.

– Теперь я вижу, откуда у меня такое высокомерие.

Ты могла бы стать такой же кроткой, как Надир.

Молния вспыхивает в ответ на упоминание нашей сестры, окрашивая ночь в серебристый цвет. Мое сердце трепещет от грома, который следует за этим. Чем быстрее я смогу передать Жэнь Западные земли, тем скорее мы двинемся на север. Тем быстрее я покину царство смертных и вернусь на небеса. От этой мысли меня переполняет необъяснимая печаль.

Сыкоу Хай, подсказывает Росинка, когда мы идем во внутренний город, где живут Синь Гун, Сыкоу Дунь и Сыкоу Хай.

– Ты можешь выяснить, где он хранит этот пояс с именами?

Для этого мне не нужно никуда лететь. Он повесил его за твоим стихотворением.

– Идеально. – Я поворачиваю налево, когда подхожу к внешним границам огромного дворцового комплекса Синь Гуна.

Этот путь не ведет в направлении Сыкоу Хая, думает Росинка.

– Конечно нет. – Зачем марать руки, когда я могу использовать чужие?

Но, когда я иду по наружному коридору, мой желудок урчит. Я могу знать о вражде Сыкоу Хая и Сыкоу Дуня, но я не могу понимать причин ее конца. Они могли бы впасть в бесчестье – как и многие братья из династий, убивавшие из-за тронов, земель и жен, – и без моей помощи. Возможно, они бы так не поступили. Одно можно сказать наверняка: если их отношения не прошли точку невозврата раньше, то это произойдет после сегодняшнего вечера.

Я приближаюсь к внутренним дворам Сыкоу Дуня.

– Знаешь, что самое смешное, Росинка?

– Что?

– Когда я жила как смертная, то считала себя богом.

Я думала, что знаю все. Как лягушка на дне колодца думала, что круг неба надо мной – это космос. Теперь я понимаю, насколько была ограниченна. Я знаю гораздо больше и о себе, и об этом мире, и в результате чувствую себя слабее. Смертные эмоции, такие как чувство вины и потери, тяжелым грузом оседают у меня в животе. Сами небеса давят на меня, когда я прохожу под лунными вратами.

Я сразу замечаю Сыкоу Дуня; даже несмотря на облако пара, поднимающегося от горячего источника, его хорошо видно с его девушками, которых так же много, как лепестков роз, плавающих в молочно-белой воде. Скользят бамбуковые подносы с кувшинами вина и тарелками с орехами, намазанными маслом. Пьяная болтовня продолжается, пока я шагаю по усыпанной галькой дорожке. Только когда я подхожу к роднику, одна из девушек замечает меня… и секиру в моей руке. Она визжит и выкарабкивается наружу, убегая, прижимая руку к груди.

Зрелая человеческая форма кажется довольно непрактичной, думает Росинка, в то время как остальные девушки, как птицы в стае, встревоженные предупреждающим криком, тоже взлетают. Они оставляют Сыкоу Дуня в источнике одного. Его взгляд, полный крайнего недоумения, бесценен, хотя и недолговечен. Когда он замечает меня, его ухмылка возвращается.

– Решила, что тебе все-таки нужна моя компания? – протягивает он, когда я сокращаю оставшееся расстояние. – Слишком поздно. Я храню себя ради твоей названой сестры.

На этот раз я готова к вспышке гнева Лотос. Моя хватка на рукояти секиры становится железной, но мой голос остается ровным, когда я говорю:

– Продолжай извергать ложь, пока еще можешь.

Затем, медленно и обдуманно, я прикасаюсь острием секиры Лотос к его шее.

Я никогда не отнимала ничью жизнь. Никогда не вонзала сталь в плоть. Предсказание смерти – вот это по моей части, и мне трудно держать себя в руках, когда Сыкоу Дунь смеется. Жилы на его шее натыкаются на заостренный край.

– Ты не станешь.

– Проверим? – Я надавливаю чуть сильнее, и по его груди стекает кровь.

– Но знаешь, что будет еще приятнее? – Я держу топор на месте еще секунду, чтобы показать, что я сдержу свое слово. Затем я убираю лезвие. – Смотреть, как ты умираешь от рук своего брата.

– Моего брата, говоришь?

Сыкоу Дунь улыбается.

– Напомни мне не бить тебя по голове в следующий раз.

Я могла бы ответить что-нибудь остроумное, но зачем тратить интеллект на таких, как Сыкоу Дунь? Я просто ухожу, зная, что игнорирование разозлит его больше, чем любая реплика.

И действительно, в двух шагах от источника, когда позади меня плещется вода, – три шага, и его рука обхватывает мою шею.

– И что же ты предлагаешь?

– Угадай.

– Я прошу по-хорошему.

– Нет. Побей меня. Убей меня. Делай все, что захочешь. Завтра ты все равно пойдешь ко дну.

Сыкоу Дунь молчит. Завтра праздник Синь Гуна и свадьба – грандиозная церемония с тысячью возможностей для катастрофы. Даже он должен это понимать.

– Я спрошу тебя еще раз. – Его рука перекрывает мою трахею. – О чем ты говоришь? Что произойдет на церемонии?

– Спроси… брата. – Я бы ответила ему быстрее, если бы он просто позволил мне дышать. – Он… планирует… твою… кончину… в… стенах… кабинета.

С тем небольшим количеством воздуха, которое у меня осталось, я делаю упор на стены и кабинет, и когда Сыкоу Дунь не отпускает меня, я продолжаю:

– Он… не… один. Его… поддерживают…

Сыкоу Дунь отталкивает меня. Я падаю на колени. Он шагает в дом за купальней, – предположительно, чтобы одеться, – и я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги.

Что теперь? думает Росинка, когда я выбегаю из горячих источников.

– Теперь мы спасем Сыкоу Хая.

* * *

Любой другой может медлить, услышав мои слова, прежде чем перейти к действию. Но не Сыкоу Дунь. Как только он вооружится, то ворвется в кабинет своего брата. Первая кровь может пролиться прямо здесь и сейчас.

Я должна добраться до Сыкоу Хая первой.

– Игра на цитре, – говорю я без предисловий, когда прихожу в его кабинет. Я поднимаю его с места, как и в прошлый раз. В отличие от того раза, он не сопротивляется. Он все еще может считать меня дикаркой, но я дикарка, которая не причинит ему вреда.

– Могу я хотя бы взять плащ? – спрашивает он, но времени нет. Я сажаю его на Рисового Пирожка, и мы выезжаем из города, поднимаемся по долине в лес. Примерно в километре от озера Ворона я сбавляю скорость. Этого расстояния должно быть достаточно, чтобы отвлечь Сыкоу Хая на некоторое время.

Я бесцеремонно сваливаю его на землю и хлопаю Рисового Пирожка, чтобы он пустился галопом.

– Подожди! Вернись!

Я еду дальше. Это единственный способ, думаю я, слушая его крики, прежде чем их поглотит ветер. Преданность означает ставить одного человека выше всех. Слишком плохо для Сыкоу Хая, что этот единственный человек для меня – Жэнь.

Что теперь? думает Росинка, когда мы вырываемся из-за деревьев и галопом несемся по равнине с кустарниками.

Теперь мы ждем. Сыкоу Хай должен вернуться в город сам. Если он пойдет устойчивым темпом, то прибудет как раз к пиру… и поймет, что лучше бы остался в лесу.

23. Почетные гости

Теперь мы ждем.

Я никогда не присутствовала на свадьбе. Несколько процессий, которые я видела мимоходом, только напомнили мне о хаосе, который унес Ку, о шторме, который не оставил после себя ничего, кроме обломков.

Сегодня бурю создаю я. Когда слуги Синь Гуна украшают дворы красными шелковыми букетами, я вижу красный цвет крови. Когда ремесленники приходят с портьерами, на которых начертан иероглиф союза, я думаю о единственном союзе, который действительно случится: союзе леди и ее земли.

В казармах мы надеваем церемониальную форму из ламинарных доспехов и пристегиваем оружие. Те, кто умеет хранить тайну, знают, что должно произойти. Те, кто не может, узнают об этом достаточно скоро. Я завязываю юбку из тигровой шкуры, поднимаю секиру и направляюсь в Город Синь. Свадебная процессия должна начаться и закончиться там. Жэнь отправилась туда на рассвете.

Когда я прихожу, она находится в одном из свободных дворовых комплексов Синь Гуна, сидит за туалетным столиком в окружении слуг Синь Гуна. Потускневшая заколка узлом, которую она обычно носит, лежит на туалетном столике, как и ее кулон Синь. Я переступаю порог, и Жэнь, увидев меня в зеркале, приказывает слугам выйти. Она встает, ее платье ослепительно-красного цвета. Этот цвет остается в моих глазах даже после того, как я встречаюсь взглядом с Жэнь.

Тогда я сказала Облако именно то, что подразумевала. Я бы предпочла быть рядом с Жэнь в качестве Лотос, чем отсутствовать вообще. Я думаю, что лучше подарю ей фальшивое счастье, чем стану причиной боли в ее глазах, когда она говорит:

– Я так понимаю, что Облако все еще не появилась.

– Она придет. – Или, если все пойдет по плану, ей и не придется.

– А ты, Лотос? Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, ты заслуживаешь быть императрицей.

Я не совсем понимаю, что я сказала, пока не произношу это. Языком Лотос. Ее ртом. Сердцем. Или, может быть, своим.

– Ай-я, подстрекательство к мятежу, Лотос! – Жэнь говорит это в шутку, с любовью. Она не воспринимает меня всерьез, потому что видит только свою сестру-воительницу с золотым сердцем.

– Позволь мне кое-что сказать тебе, Лотос. – Жэнь берет свой кулон и кладет его в перекрестные складки своего красного платья. – Императрица заставляет других сражаться в ее войнах. Я могу вести свою собственную.

Слышать, как Жэнь говорит далеко не лестные вещи о Синь Бао, прямо или завуалированно, удивительно. Еще более необыкновенным является мое чувство огорчения. Как вы будете продвигаться на Север, зная, что ваши пути отступления и склады зерна находятся под контролем Синь Гуна? Жэнь начинает отстегивать свои обоюдоострые мечи, и я жалею, что не могу сказать ей, чтобы она не снимала их. Затем мой разум проясняется. Когда все начнется, она будет хорошо защищена. Я позаботилась об этом.

Тогда почему у тебя в животе все скручивается в узел? спрашивает Росинка, пока я провожаю Жэнь к паланкину снаружи. Слуга накидывает ей на голову красный свадебный шелк. Прямо перед тем, как он спадает на лицо, Жэнь ловит мой взгляд.

– Ты моя семья, Лотос. И этот брак этого не изменит.

Шелк опускается на ее лицо.

В другой жизни Сыкоу Дунь открыл бы вуаль своей невесты в опочивальне после церемонии. Но только не в этой. До наступления ночи никто больше не посмеет навредить Жэнь.

* * *

Звуки валторн и петард гремят у меня в ушах, когда я марширую в шатер Города Синь вместе с остальными воинами Жэнь и Синь Гуна. Напряжение витает между нами, но, в то время как остальные по приказу обнажают оружие, пока Сыкоу Дунь и Жэнь трижды поклоняются божествам предков, я знаю, что кровавая бойня начнется гораздо, гораздо раньше.

Мы занимаем свои места по периметру. Личная охрана Синь Гуна на позиции у основания возведенной сцены – массивного сооружения из позолоты и камня, разделенного вдоль столом, перед которым Жэнь преклоняет колени. Сыкоу Дунь, который должен стоять рядом с ней, позади стола, так что Жэнь и перед ним оказывается на коленях. Синь Гун сидит в центре, по бокам возвышаются тарелки с глазированным инжиром.

Однако никакое количество фруктов не может скрыть пустующее место справа от губернатора. Он поворачивается, чтобы что-то прошептать Сыкоу Дуню, и мне не нужно читать по его губам, чтобы понять, о чем он, должно быть, спрашивает:

Где твой брат?

Именно сейчас? Должен прибыть с минуты на минуту.

Сыкоу Дунь, конечно, этого не знает, и его лицо темнеет от вопроса Синь Гуна. К моему возвращению прошлой ночью слуги бормотали о том, что он перевернул каждый дюйм кабинета Сыкоу Хая. Он бы опрокинул и самого Сыкоу Хая, если бы тот присутствовал при этом. Когда я позже проверила кабинет, пояс с именами исчез, а сегодня утром Сыкоу Дунь якобы приказал слуге попробовать все, что готовится на кухне.

Но яда нет в еде или питье. Нечестную игру в таком ключе слишком легко повесить на Жэнь. Яд есть – и всегда был – в сознании Сыкоу Дуня. Все, что я сделала, это пустила его по венам, показав ему воинов, которые следуют за братом, которого он считает вторым сортом, многих предполагаемых союзников, которые перешли на другую сторону. Такой воин, как он, не потерпит пренебрежения.

В конце концов Синь Гун перестает ждать Сыкоу Хая и встает, обращаясь к своим собравшимся вассалам:

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! Еще год, еще несколько седых волос…

Я хватаю секиру Лотос и осматриваю шатер. Все еще нет Сыкоу Хая. На рассвете я отправила Турмалин проведать его. Судя по ее отчету, он уже на подходе.

Ну же. Капля дождя падает мне на нос. Если я смогла превзойти Миазму, ты сможешь прийти на этот праздник вовремя.

– …Но дары жизни улучшаются с возрастом, и я не могу придумать лучшего подарка, чем союз молодой пары. Этот тост за них. За семью и за наших почетных гостей…

В задней части шатра ощущается какое-то движение. Голоса повышаются. Синь Гун прекращает свою речь, и кубки опускаются, когда все поворачиваются, чтобы посмотреть на последнего гостя, опоздавшего на пир.

Наконец-то.

Сыкоу Хай, пошатываясь, идет по павильону. На его обувь налипла грязь. К подолу его одежды прилипли гнилые листья. Он оступается, когда почти добирается до сцены, и слуги спасают его от преждевременного падения. Пока они держат его в вертикальном положении, его взгляд дико перебегает с одного лица на другое.

Неизбежно он обращается ко мне.

Его глаза загораются. Он направляется в мою сторону, но так и не достигает меня.

– Прочь с дороги, – рявкает он, когда Сыкоу Дунь преграждает ему путь, тыкая рукой в грудь своего худого брата. – Нам нужно обсудить дело.

Рука сжимается в кулак, потянув за собой ткань.

– Разве ты еще недостаточно обсудил дела?

Небо сейчас такое темное, как будто уже наступила ночь.

– О чем ты говоришь? – нетерпеливо спрашивает Сыкоу Хай.

– Не держи меня за дурака, – рычит Сыкоу Дунь.

Сыкоу Хай отдергивает руку своего брата.

– Тогда веди себя не так, как он.

Вот оно. Как бы мне этого ни хотелось, я хочу отвести взгляд. Я не получаю извращенного удовольствия от того, что увижу, как кого-то выпотрошат, не говоря уже о том, что это Сыкоу Хай, чью выдержку я начала уважать.

Но, прежде чем Сыкоу Дунь успевает пошевелиться, заговаривает Синь Гун:

– Сыновья, вы позорите себя. Особенно ты, Сыкоу Хай, появляешься в таком состоянии…

– Он предал тебя, отец! – Голос Сыкоу Дуня ощутимо невнятен. По-видимому, кровь – не единственная жидкость, окрашивающая красным его лицо. – Он планирует убить тебя. Они все!

В тишине сухой фиговый лист, шуршащий по отшлифованным камням, звучит как ползущая змея. Шипит ветерок.

Меч Сыкоу Дуня с лязгом вылетает из ножен.

– Давай! – подзадоривает он, прижимая лезвие к шее Сыкоу Хая.

Он разворачивается вместе со своим братом, крича всем собравшимся:

– Покажи свое истинное лицо!

Подданные Западных земель немедленно поднимаются, протестуя против Сыкоу Дуня, умоляя его проявить благоразумие. Но никто из участников тайного собрания не двигается и не говорит. Я знаю, о чем они думают: откуда Сыкоу Дунь знает? И как много? Одно неверное движение, и может начаться кровопролитие.

Затем Тигровая Маска – Астра – выступает вперед.

– Освободите его, генерал Сыкоу.

Сыкоу Дунь разворачивается. Когда он видит ее, воина под своим командованием, чье имя было на этом поясе, его губы растягиваются.

– А если я этого не сделаю? Ты умрешь за него?

Астра не отвечает.

– Отпустите его, – повторяет она, одновременно сжимая правую руку в кулак за спиной.

Сигнал. Солдаты вокруг меня приходят в боевую готовность. Еще одна дождевая капля падает, на этот раз мне на лоб, когда Сыкоу Дунь медленно опускает изогнутое лезвие от шеи своего брата. Он пятится.

Резкий удар стрелы.

Луч солнечного света пробивается сквозь облака. Он цепляется за наконечник ятагана, который изгибается из спины Сыкоу Хая как коготь. Алый цвет струится по его передней части. Я и раньше видела кровь, но почему-то это кажется чем-то большим. Больше, чем война, честь и гордость.

Похоже на убийство.

Ты уже много чего натворила, думает Росинка, заранее пытаясь утешить. И это правда. Сотни людей погибли, когда флот Миазмы загорелся. Но я дергала за ниточки издалека. Я не слышала криков и не видела, как плоть чернеет на костях.

Так близко, что я могу слышать болезненный скрежет дыхания Сыкоу Хая, чавканье ятагана Сыкоу Дуня, когда он выходит из плоти. Ятаган превращается в наконечник копья, и я внезапно возвращаюсь на ту улицу, убегая с тропы войны разъяренных воинов.

Затем реальность просачивается внутрь. Теперь я воин. Понимание этого содрогается во мне, и я почти отступаю назад, когда Сыкоу Хай, пошатываясь, направляется в мою сторону. Он все еще держит курс на меня, когда падает, его мантия расползается вокруг него, как упавший флаг на поле боя. Солнечный свет прожигает облака.

Ад нисходит вместе с дождем.

Столы переворачиваются. Разлетаются на осколки тарелки. Инжир катится по земле, разбрызгиваются дождевая вода и кровь, когда солдаты сталкиваются с солдатами – нашими, Сыкоу Хая, Сыкоу Дуня. Я немедленно ввязываюсь в драку с членами личной стражи Синь Гуна. Лучше, чтобы они были заняты мной, чем сценой, которую должны охранять наши люди. Специальный отряд, возглавляемый Турмалин, доставит Жэнь в безопасное место, в то время как другой, возглавляемый Папоротник, разберется с Синь Гуном.

Но кто-то выкрикивает мое имя, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как Турмалин побеждает своих противников, прежде чем выкрикнуть другое имя.

Жэнь.

Мой взгляд падает на сцену. На клубок извивающихся тел и сверкающей стали, красные портьеры, упавшие на стол или укрывшие мертвых. Я вижу Синь Гуна и его стражу. Смотрю, как Папоротник и его люди уничтожают Сыкоу Дуня.

Но я не вижу Жэнь.

Молния разрывает уже ставшее солнечным небо на части. Дождь стучит по моим плечам, пока я лихорадочно ищу Жэнь, а мое сердце колоколом бьется в грудной клетке.

Еще один раскат грома. Еще одна вспышка молнии. Еще одного солдата я поражаю, прежде чем замечаю ее.

Она вытаскивает тело из гущи сражения. Кого-то похожего на Сыкоу Хая.

Оставь его! Он мертв! Но это Жэнь, которая настояла на эвакуации крестьян, когда мы едва могли эвакуироваться сами. Жэнь, которая выплачивает свои долги, чего бы это ей ни стоило. Честь – ее достояние. Ее проклятие.

Она убьет ее.

Я начинаю рубить без разбора, прорубаясь сквозь все препятствия на своем пути. Кости. Сухожилия. Артерии. Кровь брызжет мне в лицо. Я едва моргаю. Я должна добраться до Жэнь. Должна защитить…

Зефир, перебивает Росинка.

– Что?

Позади тебя.

Я оборачиваюсь, держа секиру наготове. Все вовлечены в битву.

– Росинка, что…

Я замолкаю.

Зверь, размером не больше дикой собаки. Он прокладывает себе путь через кровавую бойню. Его тело покрывает бирюзовая чешуя. Копыта козла покрывают его ноги. Рога быка извиваются по обе стороны его головы, которая, поднимается, чтобы понюхать воздух драконьей мордой.

Это существо не похоже ни на одно из тех, что я когда-либо видела во плоти – ни как человек, ни как бог. Но что-то в нем мне знакомо, и постепенно я вспоминаю его подобие, нарисованное на вазах, вплетенное в гобелены, вырезанное на статуях. Я выгравировала свое имя на крупе одного из них. Это зверь по имени Цилинь, химерическое существо, которое предвещает смерть или рождение правителя.

Цилинь.

Нет, думает Росинка, и в ее голосе звучит почти страх. Это…

Голова цилинь поворачивается к нам. Она смотрит на нас своими большими водянистыми глазами. Ее лицо меняется… на лицо Сыкоу Хая.

Мое зрение затуманивается. Я смотрю на небо, прежде чем вспоминаю, что сейчас день. Ни одной звезды не видно. Не то чтобы это имело хоть малейшее значение. Зверь растворяется в воздухе, и ужас разливается по моей крови, как чернила.

Безликая Мать была здесь.

Она знает, что я здесь.

Звон меча заставляет тело Лотос отреагировать. Но моя хватка слаба, рукоять секиры скользкая, а нападающий слишком быстр. Когда его клинок опускается, до меня доходит, что я не дотянусь до Жэнь. Это смертное тело выдохнется. Мою душу заберут в какую-нибудь тюрьму, созданную Безликой Матерью, или куда там еще исчезают боги. Я рычу… от ярости и боли. Но боль не прекращается. Она продолжается и продолжается, отдаваясь эхом в моем черепе…

Мой череп. У меня все еще есть череп. Мой взгляд фокусируется на двух перпендикулярных линиях, разделяющих мое зрение. Одна из них яркая: меч, который предназначался мне. Другая, пришедшаяся мне по макушке; единственное, что стоит между клинком и мной, – древко глефы Облако.

Мыча, Облако сбрасывает с себя моего нападавшего – Сыкоу Дуня. Я отшатываюсь назад и смотрю, как лезвие в форме полумесяца попадает ему под мышку. Конечность вместе с мечом с глухим стуком падает на землю. Он вопит. Как и Облако.

– Иди! – Она убивает еще одного воина, бросающегося в нашу сторону, открывая пространство. – К Жэнь!

Я пробегаю остаток пути с облегчением, обнаружив, что Жэнь сражается с нашими смертельными врагами, а не с чем-то божественным. Она режет одного из солдат Синь Гуна подобранным ею мечом. Я наношу удар другому в спину. Падая, он забирает с собой секиру Лотос. Я упираюсь ногой в труп и вытаскиваю секиру, забрызгивая себя кровью. Бррр. С меня хватит быть воином.

Но без силы и мужества Лотос я бы не смогла защитить Жэнь. Я смотрю ей в лицо.

– Ты ранена?

Ошеломленная Жэнь качает головой. Она смотрит на Сыкоу Хая, под которым лужа крови образуется быстрее, чем может смыть дождь, затем на битву, все еще разворачивающуюся в павильоне.

– Почему, Лотос? Почему это происходит?

Прежде чем я успеваю объяснить, со сцены раздается крик. На ней стоит Папоротник, воздев кулаки к небесам. Одна ее рука держит меч.

В другой руке – отрубленная голова Синь Гуна.

Сражение замедляется из-за дождя. Под сияющим солнцем влажный воздух мерцает и испаряется. В небе появляется двойная радуга; союзник и враг, смотрящие вверх. Благоговейный трепет стирает жажду убийства из глаз; радуги должны казаться знамением, посланным небесами. И это так, вот почему у меня пересыхает во рту. Две цветные арки имеют сверхъестественное сходство с Цяо и Сяо. Подобно змеям Безликой Матери, я не могу убежать. Если я все еще здесь, то только потому, что она так решила. Она – сила, с которой я не могу не считаться, феномен, который я не могу понять. Больше всего я боюсь бессмертной жизни.

Врага, которого никто другой не может видеть.

– Да здравствует губернатор! – кричит один из подчиненных Лотос. Хор голосов подхватывает крик, пока каждый голос не скандирует его и каждая голова не склоняется перед Жэнь.

Только она и я молчим.

24. Невидимый враг

Да здравствует губернатор.

Когда мы собираем раненых и считаем убитых, Жэнь с нами нет. Обычно она первая и последняя фигура на поле боя, следящая за тем, чтобы ни о ком не забыли. Но ей нужно побыть одной, чтобы переварить то, что только что произошло. Я ожидала этого.

О чем я не думала, так это о том, что Сыкоу Хай выживет.

Даже Сыкоу Дунь скончался от ран, но Сыкоу Хай… я спешу в лазарет, когда до меня доходит эта новость, проходя мимо одной занятой кровати за другой, пока не нахожу его, лежащего в самом конце.

Вспышкой я вижу Ворона. Это его неподвижная фигура, его грудь, которую распороли. Если бы это был Ворон, а не Сыкоу Хай, смогла бы я пожертвовать им ради своей стратегии? Ради Жэнь?

Тут даже сомнений не должно быть. Мое сердце каменеет, когда я стою у постели Сыкоу Хая. Простыня из белого льна натянута до подбородка. То, что она не закрывает лицо, – единственное, что отличает его от мертвеца. Его маску сняли. Я знала, что она скрывает шрамы, но от этого не становится легче. Красноречивые крапинки кровяных телец, оставшихся после оспы, говорят о месяцах боли.

Я понятия не имею, что вынуждает меня прикоснуться к нему.

Может быть, это происходит потому, что я знаю, что Сыкоу Хай предпочел бы, чтобы его шрамы не видели, или потому, что часть меня уже чувствует пустоту, ожидающую заполнения. Как бы то ни было, в тот момент, когда я прикрываю левую сторону его лица, я снова падаю. У меня уже есть человеческая форма, но моя ци все еще божественная, и она проникает в полое тело, как вода в морскую губку.

Я откидываюсь назад, задыхаясь. Уже слишком поздно. Я видела. Частицы его души все еще держатся, с ними связаны воспоминания. Туманные воспоминания о том, как мы играли на цитре. Искаженные, будто я смотрю глазами Сыкоу Хая:

Женщина, склонившаяся над нашей головой.

Кулон Синь – такой же, как у Жэнь, – свисает с ее шеи.

Женщина выпрямляется. Она отворачивается от нас и вкладывает мешочек с травами в руки наших родителей, качая головой, когда они пытаются предложить мешочек взамен. У жизни нет цены.

Она уходит, но мы помним. Она спасла нас, когда никто другой этого не сделал бы. Мы клянемся найти ее и отблагодарить. Но годы спустя мы узнаем, что она умерла во время той же эпидемии брюшного тифа, которая унесла жизни наших родителей. Поэтому мы перекладываем нашу клятву с матери на дочь. Мы выжидаем своего часа, терпеливо служа нашему новому отцу, собирая письма от Восходящего Зефира, которые отец выбрасывает, налаживая связи за его спиной. Мы ждем того дня, когда Синь Жэнь, леди без земли, дочери нашей спасительницы, понадобится наша помощь.

Я спросила, хочешь ли ты знать, думает Росинка, пока я смотрю на Сыкоу Хая, а во мне нарастает ужас.

И я рада, что сказала нет. Я собираюсь с мыслями. Что сделано, то сделано. Как бы это ни было жутко, Сыкоу Хай в конечном итоге действительно помог. Он помог больше, чем может себе представить.

Может ли его дух вернуться? Я спрашиваю Росинку.

Пока неясно. Время покажет.

Про Лотос ты могла сказать наверняка.

Потому что прошло уже несколько недель. Чем дольше душа находится вдали, тем меньше вероятность ее возвращения.

Тогда каковы шансы?

Небольшие.

Небольшие, но вероятность все-таки есть.

Если только я не сделала это невозможным.

Я обрубаю эту мысль на корню. Судьба решит, останется ли Сыкоу Хай жить или умрет.

Жэнь присоединяется ко мне. Она так похожа на свою мать! Те же глаза, нос, губы. Тот же кулон в ее руке, когда она смотрит на Сыкоу Хая. Ее лицо непроницаемо, даже когда врывается Облако с разведчиком, следующим за ней по пятам.

– Докладываю! Миазма совершила переход в Дасань!

Точно по расписанию, мрачно думаю я. У нас меньше месяца, чтобы укрепить власть Жэнь в Западных землях.

Жэнь отпускает разведчика. Она поворачивается ко мне и Облако.

– Объясните, что произошло сегодня.

Облако хмуро рассматривает землю. Я изображаю замешательство.

– Выкладывайте, – командует Жэнь.

– Мы ничего не знаем, – бормочет Облако. Ребенок и тот бы солгал правдоподобнее.

– Ты помнишь, как мы поклялись в сестринстве под персиковым деревом?

– Да…

– Ты помнишь нашу клятву говорить друг другу правду и только правду?

Облако затихает.

– Все наши солдаты оказались хорошо подготовленными к бою, – говорит Жэнь бесцветным голосом.

– Потому что ты была в опасности, – предполагаю я.

– И как вы объясните людей Синь Гуна, сражающихся на нашей стороне? Что это за ссора, приведшая к тому, что Сыкоу Дунь лишился жизни, а Синь Гун – головы?

Чем быстрее Жэнь столкнется с реальностью – что мы живем в эпоху войн и военачальников, где армия – это все, а земля – сила, – тем лучше она будет подготовлена, когда я уйду.

– Это было сделано для того, чтобы усадить тебя в кресло губернатора.

– Что?

– Это должно дать тебе землю, которую ты сможешь назвать своей собственной цитаделью, как и планировала Зефир.

Если Жэнь и слышит последнюю часть, то никак не реагирует.

– Значит, смерть Синь Гуна подстроена.

Я киваю.

– А Сыкоу Хай… это тоже подстроено?

Еще один кивок.

– Кем? – Жэнь переводит взгляд с меня на Облако. Выражение ее лица становится жестче. – Кем?

– Мной.

Ответ приходит так естественно… и не от меня.

– Это моя идея, – продолжает Облако, пока я смотрю на нее. – Я не хотела, чтобы ты выходила замуж за Сыкоу Дуня, но ты не слушала. Так что я взяла дело в свои руки.

– Ты действовала за моей спиной. – Голос Жэнь стихает, как небеса перед бурей.

– Она…

– Да. – Облако перебивает меня, громко и четко.

– Жэнь…

Жэнь поднимает руку, и я снова замолкаю.

– Гао Юнь. – Звук имени Облако, данного ей при рождении, повисает между нами, пока Жэнь делает вдох и выдох. – Ты знала пророчество, – наконец говорит она, и в ее голосе слышится огромная боль. – Все в моем клане думают, что я предам их…

– Ты не предавала Синь Гуна, – выпаливаю я. – Мы…

– Это сделала я, – перебивает Облако.

– Мы едины, – громыхают слова Жэнь. – Ваша жизнь принадлежит мне, а моя – вам. Знаете ли вы, каково военное наказание за разжигание восстания? За то, что вы действовали за моей спиной?

– Смерть, – говорит Облако, не дрогнув.

В тишине мое сердце бешено колотится. Жэнь не станет. Только ни одну из ее названых сестер.

– А подумали ли вы о том, как объяснить и то, что я пощажу вас?

Я выдыхаю, но Жэнь еще не закончила.

– Как я объясню своим врагам, которые ничего так не хотели бы, как объявить меня ни на что не способной, что оставляю безнаказанными фаворитов?

– Я убью их, – невозмутимо произносит Облако, в то же время я говорю:

– Они этого не сделают.

Мы поглядываем друг на друга.

Возможно… возможно, что я заблуждалась. Я была так сосредоточена на восстановлении своей личности стратега Жэнь, что забыла, что не только у меня есть взаимоотношения с этим телом. Для людей я больше, чем воин. Они видят во мне и Облако продолжение Жэнь. Это похоже на то, что сказала Жэнь.

Мы едины.

Ярость в глазах Жэнь вспыхивает и гаснет, огонь борется с леденящим душу дождем.

Дождь побеждает. В голосе Жэнь нет злости, когда она наконец говорит:

– Убирайтесь. Вы обе. Облако, завтра ты отправишься в Болотные земли с известием о смерти Синь Гуна. Ты останешься там, чтобы поддерживать мир. – В ее голосе только боль. – И не возвращайся без моего приказа.

* * *

– Почему?

Облако не отвечает, хотя мы одни в казарме. Она снимает свои ламинарные доспехи и вешает на комод, прежде чем выйти.

– Почему? – Не отстаю я, следуя за ней. То, что Облако спасла меня в разгаре сражения, я могу понять. Но это? Взять на себя ответственность за те самые манипуляции, которые она презирала?

– Для такого сообразительного человека ты иногда дремучее бобового леса.

Я уже готова дать ответный огонь, но потом передумываю. Я перемещаюсь с Облако по лагерю, ожидая, когда она объяснится.

Она останавливается у оружейного склада. Он выглядит так, будто его обглодали. Как и фамильные склепы за кладбищем. Несмотря на все наши усилия ограничить беспорядки, некоторые солдаты все же воспользовались хаосом, вызванным переворотом, в своих целях.

– Слушай, – начинает Облако. – Вся эта история с поддержкой Жэнь. Нужно, чтобы Жэнь доверяла тебе.

– Я делала вещи и похуже в роли Зефир, и она прекрасно мне доверяла.

– Но Жэнь думает, что ты Лотос. – На ее лицо падает тень. – И в ее глазах Лотос никогда бы так не поступила.

– И ты бы не стала, – бормочу я. Но сейчас я просто противоречу.

– Ты не знаешь меня, так что не делай предположений. – Мы уходим с кладбища, спускаясь по баньяновой тропинке. – Я хочу поддерживать и защищать Жэнь так же сильно, как и ты, – говорит Облако, – но на своих собственных условиях и в соответствии со своими ценностями. Просто потому, что я согласилась с тобой на этот раз, не думай ни на секунду, что я снова поддержу твои замыслы.

Она останавливается. Мы подошли к моему склепу.

Он горит.

Облако отвязывает свой плащ и начинает сбивать пламя, лижущее бамбуковые ступени. Я подбегаю к ней.

– Пусть горит.

– Не могу. Жэнь и так настрадалась.

– Но это мой склеп.

– Как жаль, что именно меня отсылают. – Дым летит Облако в лицо, и она кашляет. – Ты собираешься помогать или нет?

Со вздохом я срываю ветку баньяна и сбиваю пламя вместе с Облако.

– По крайней мере, теперь здесь уродливее, чем прежде, – говорит она, когда мы заканчиваем.

– Не думала, что такое возможно. – Облако хмыкает, и я почти улыбаюсь. Но под моими ногтями все еще запекшаяся кровь, и когда из-за деревьев доносится шорох, я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть еще одного цилинь, меняющего лицо. Но это всего лишь ворона, перепрыгивающая с ветки на ветку.

Облако отбрасывает в сторону свой обгоревший плащ, и мы вместе входим в склеп. Теперь здесь пахнет дымом, а не ладаном. Небольшое улучшение. Осколки павлиньего веера Ворона все еще валяются на полу. Я поднимаю их, мое сердце сжимается в комок. Реванш с Миазмой неизбежен. Я одновременно и с нетерпением жду его, и опасаюсь.

Я медленно складываю обрывки веера в шкатулку с остальными моими вещами. Облако наблюдает, тихо. Мгновение спустя, словно почувствовав мою потребность побыть в одиночестве, она выходит наружу.

Я должна закрыть шкатулку. Но появление Безликой Матери напомнило мне о непредсказуемости этой жизни. Кто знает, не в последний ли раз смотрю я на свои пожитки.

Поэтому я позволяю своему взгляду задержаться, а потом в конце концов и рукам. Провожу взглядом по своим заляпанным грязью белым одеждам, вееру с голубиными перьями, заменившему мой журавлиный. Все, чего не хватает, – это заколки, которую я использовала для своего конского хвоста, – потерянной, вероятно, на поле боя. Учитель по шахматам подарила мне эту заколку, когда ее собственные локоны начали редеть. Я думаю обо всех наставниках, принявших меня после потери Ку, обо всех учителях, которые умерли. К тому времени, когда я ретировалась в Тислгейт и приняла образ жизни отшельника, я искренне верила, что мне суждено терять близких мне людей.

Так и было.

Что?

Для Цилинь, разъясняет Росинка. Ее судьба, как и судьба всех смертных, написана Писцами Безликой Матери. Ей было суждено потерять всех, кого она любила.

На секунду я моргаю, не веря своим глазам. Потом я смеюсь. Вполне логично. Вот почему мои наставники, молодые и старые, умирали раньше меня. Вот отчего я потеряла Ку в бессмысленном хаосе.

В один прекрасный день причина, по которой Безликая Мать до сих пор не отозвала меня, чтобы я ответила за свои грехи, тоже раскроется. А до тех пор я стану преодолевать все, что уготовано для меня небесами.

Или, скорее, мы.

Я закрываю глаза, позволяя силе тела Лотос течь через меня. Когда я снова открываю их, то понимаю, что моя рука остановилась на стреле, которая оборвала мою жизнь.

Я достаю ее из шкатулки. Оперение такое, каким я его помню, черно-красное. Но когда я перекатываю древко между кончиками пальцев, то замечаю отметину, которой раньше не видела.

У меня встают дыбом волосы.

– Облако. Облако!

Вбегает Облако, и я поднимаю стрелу вверх.

– Ее извлекли из моего тела?

– Да.

– А отметина на древке всегда была здесь?

– Наверное.

– Да или нет?

Облако на мгновение задумывается.

– Да. Да, ее. Что не так? Это стрела империи, так?

Да, это стрела империи.

Точнее, это имперская стрела, которую я позаимствовала, отмеченная полосой смолы счетоводами Цикады.

К моему горлу подступает желчь. Отрицание. Они помогли нам выиграть Битву у Отвесной Скалы. Ку работает на них.

Они союзники.

Но ни один союз не является нерушимым. То, что едино, должно разделяться. Это первое правило, которому учится каждый стратег.

– Зефир?

Я должна упрекнуть Облако за то, что она использовала мое имя. Но я не могу говорить.

Я поднимаюсь от шкатулки, не потрудившись закрыть крышку, и иду ко входу в склеп. Снаружи с широких листьев баньяна стекает дождевая вода. Воздух влажный. Он пахнет землей.

У него вкус крови.

– Засаду устроила не империя, Облако, – наконец говорю я.

– Но выжившие сказали, что это были они, – говорит Облако, присоединяясь ко мне. – Солдаты носили форму империи и имперское оружие.

Конечно же.

Когда начинают петь цикады, я сжимаю стрелу.

– Юг хотел, чтобы вы поверили в это.

Интермеццо. Цикада

На Севере все пропахло лошадьми, включая людей, думает Цикада. От слуг исходит запах, который невозможно замаскировать благовониями; впитывающийся в их шелка. В этой самой гостиной пахнет сеном. Сталью. Войной.

– Премьер-министр скоро подойдет, – говорит служанка, разливая чай. Цикада не прикасается ни к нему, ни к пирожным, сложенным перед ними. Она останавливает Ноябрь, чтобы та не взяла торт с лотосом. Южные земли разбираются в ядах, и у них есть все известные под небесами антидоты, но лучше не рисковать.

Ноябрь сердито отодвигает свою чашку. Чай расплескивается, лужа на столе растет с каждой минутой.

– Она опаздывает.

Действительно, так и есть. Если судить по водяным часам в центре комнаты, она должна была прийти десять минут назад. Но если учесть ее статус и власть, то она не опоздала. Она Премьер-министр империи. Она может позволить себе заставлять посетителей ждать.

Мгновение спустя она появляется из-за шелковой ширмы в передней части комнаты. Ее шаги легки, как у призрака. Только кроваво-красный колокольчик у ее уха возвещает о прибытии.

– Вы проделали долгий путь, чтобы приехать сюда. – Она садится на подушку напротив Цикады и Ноябрь, скрестив ноги, ее поза открыта. – Я бы не хотела, чтобы вы ушли с пустыми руками. Пожалуйста, говорите откровенно: что я могу для вас сделать?

У нее приятный голос, как у хозяйки, обращающейся к своим гостям. Если бы Цикада не знала о ней до этой встречи, она бы никогда не сказала, что Миазма – это тот же человек, который вспарывает брюхо противостоящим ей военачальникам и зажаривает их на их же жире.

Но Цикада была там десять лет назад, когда Миазма, простой солдат, засвидетельствовала свое почтение при дворе матери Цикады. С тех пор черты ее лица истончились. У нее есть почти все, чего она могла бы пожелать под солнцем, но она все равно выглядит изголодавшейся.

Я имею дело с волком, думает Цикада, говоря:

– Я верю, что мы можем помочь друг другу.

– О? – Миазма ухмыляется. – Изменила свое мнение, после того как сожгла мой флот?

Вопрос-ловушка. Цикада задает один из своих вопросов, а не отвечает.

– Ты знаешь, как Восходящий Зефир погибла в Битве у Отвесной Скалы?

Премьер-министр хохочет. Она берет пирожное и откусывает кусочек. Ноябрь бросает на Цикаду печальный взгляд.

– Человек ее телосложения? Ее могла сразить обычная простуда.

Притворяться невежественной – это одно, но так нагло лгать Цикаде в лицо? Это более чем оскорбительно. Она знает, что солдаты Миазмы отступили через перевал до того, как прибыло подкрепление Жэнь. Премьер-министр сама видела трупы, остатки засады, с которыми уже разобрались.

По словам разведчиков Цикады, она даже взяла несколько голов в качестве трофеев.

Но если Миазма хочет поиграть в эту игру, то Цикада сыграет вместе с ней.

– Это не обычная простуда. Она умерла, потому что я так захотела. Я приказала устроить засаду, похожую на имперскую. Все это время Синь Жэнь думала, что ты стоишь за смертью ее стратега. Но это наши стрелы вывели ее из игры.

Премьер-министр теперь жует медленнее, у нее вспыхнул интерес. Цикада наконец-то сказала что-то, заслуживающее ее внимания.

– Ты ждешь, что я тебе поверю.

Ты была бы мертва, если бы я лгала тебе.

– Почему бы тебе не спросить своего стратега? Я слышала, он недавно наведывался в Западные земли.

Еще одна искра интереса: информационная сеть Цикады шире, чем предполагала Миазма.

– Вызови Ворона, – приказывает она.

Вскоре после этого появляется он. Цикада не смотрит на него, чтобы выражение лица не выдало ее.

Он – северный стратег. Он для тебя никто.

Но когда Премьер-министр не спеша доедает пирожное, Цикада не может удержаться; она рискует взглянуть на своего друга детства.

Значит, слухи правдивы. Премьер-министр наказала своего стратега за потерю флота. Руки Цикады сжимаются на коленях, и Ворон, словно почувствовав ее ярость, прячет свои в рукава. Палец за ее военно-морской флот? Цикада почти слышит, как он говорит. Я счел это выгодной сделкой.

Но он отказался от гораздо большего за те годы, что провел, шпионя за Севером для нее, и ее ярость закипает, когда Премьер-министр облизывает свои пальцы, один за другим.

– Наконец-то, – говорит она Ворону. – Возможность использовать твое маленькое путешествие с пользой. Ты осмотрел какие-нибудь памятные вещи, когда отдавал дань уважения в склепе Восходящего Зефира?

Цикада не упускает из виду, как Ворон слегка замирает при имени стратега. В их планы всегда входило избавиться от Зефир. Она была слишком опасна, чтобы позволить ей стать оружием в чьем-то еще арсенале, кроме собственного запаса Цикады. Но перед Битвой у Отвесной Скалы Цикада получила платок, принесенный голубем. Сообщение, зашифрованное. Посылать такие рискованно до сих пор – их шпионов, замаскированных под слуг Миазмы, ловили в прошлом – и достаточно сказать, что Цикада была удивлена, увидев содержание сообщения: Ворон просил дать ему шанс пощадить Зефир.

Будучи его другом, Цикада согласилась. Зефир решила свою судьбу, отказавшись присоединиться к Южным землям.

– Да, – теперь говорит Ворон. – Я случайно нашел стрелу среди ее вещей.

– Опиши ее, – приказывает Премьер-министр.

– Имперская стрела, с черно-красным оперением.

– Но на древке был след от смолы? – спрашивает Цикада.

Ворон на секунду задумывается… и… все это для виду. Он уже знает ответ.

– Действительно, был.

– Это может показаться нелогичным, но не могли бы вы объяснить вашей леди, как отреагировала Зефир, когда империя выпустила стрелы через реку?

Изобразив на лице легкое замешательство, Ворон повинуется. Пока он это делает, Цикада думает обо всех подданных при ее дворе, которые советовали ей не приезжать на Север. Они бы обмочились, если бы узнали, что она разрывает свой союз с Синь Жэнь. А если она скажет им, что уже слишком поздно, потому что она убила стратега Жэнь, они начнут умолять ее подумать о том, как такое же предательство может постигнуть и ее. И представить только, ведь всего несколько месяцев назад они тряслись от страха при мысли о присоединении к Жэнь.

Но я не такая, как Зефир, думает Цикада. Я бы не стала вступать в союз с врагом, не заглянув внутрь.

Ворон заканчивает рассказывать о поведении Зефир, и теперь очередь Цикады. Она объясняет сделку, которую заключила с Зефир, иллюстрирует, как Юг помечал каждую «заимствованную» стрелу полосой смолы. Все это время Премьер-министр водит ногтем большого пальца по нижней губе. Она отсылает Ворона, и Цикаде приходится придержать рукав Ноябрь, чтобы та не побежала за ним.

Скоро, думает она, сжимая руку Ноябрь под столом.

Скоро мы все отправимся домой.

– Давайте на секунду представим себе этот союз, – говорит Премьер-министр, как только они остаются одни. – Что вам нужно от меня, что бы вы дали мне взамен и какова в конечном счете ваша цель?

Аудиенция у Премьер-министра для Цикады ничем не отличается от аудиенции с ее подданными. Она говорит то, что от нее ожидают. Отвечает то, что от нее хотят слышать. Она скрывает свои истинные мотивы, ее истинные союзники далеко. Она уничтожает угрозу до того, как та выходит из-под контроля, например такую, как Зефир. Она приберегает свою энергию для настоящего врага: женщины, сидящей перед ней, тайного спонсора пиратов Фэн.

Сначала Цикада сокрушит императрицу и ее сторонников, и поскольку империя замешана в этом, затем она убьет Миазму – красиво и медленно. Она покажет этому царству, наполненному людьми, которые ведут себя как боги, что ее нельзя недооценивать.

Комментарий автора

Сыграй на Цитре – роман, который переосмысливает Троецарствие, является произведением исторической фантастики, с акцентом на вымысел. Согласно историческим данным, Чжугэ Лян[17] не заимствовал сотню тысяч стрел у Цао Цао[18]. Мы не знаем, кашлял ли настоящий Чжоу Юй[19] кровью всякий раз, когда Чжугэ Лян провоцировал его, или был ли Лю Бэй[20] действительно таким благородным.

Мы знаем, что роман основан на событиях эпохи Троецарствия (220–280 гг. н. э.) на закате династии Хань, которая считается долгой и процветающей династией и которая, как и многие другие долгие и процветающие династии, рухнула из-за потери Небесных Мандатов, междоусобиц и войн. Это отдельная тема для изучения в истории Китая.

Также это тема в романе Ло Гуаньчжуна[21].

Ло Гуаньчжун жил во времена династии Мин (1368–1644 гг. н. э.), династии, которая наконец увидела истории из Троецарствия, уже театрализованные и рассказанные в виде устных текстов[22], адаптированные к местному языку. Точно так же, как история Ло Гуаньчжуна претерпела изменения в формате, изменилась и моя. Троецарствие состоит из 800 000 слов; Сыграй на Цитре – из 80 000. Сохранились некоторые детали: юность Сунь Цюаня[23] и восхождение на престол после смерти его старшего брата, собственный брат[24] Чжугэ Ляна, служащий У (Юг в моей книге), культовый белый конь Чжао Цзылуна[25], использование Чжугэ Ляном Тридцати Шести Стратагем и преданность подавляющего большинства императору, у которой нет причин, кроме традиции и Конфуцианства.

Но многие другие детали изменились начиная с Конфуцианства, в частности взгляды и отношение к женщинам. В Троецарствии мало женских персонажей, и еще меньше их – с политической и социальной свободой воли[26]. Моя история не патриархальна, скорее она представляет альтернативную вселенную, где социальные роли открыты для любого, независимо от пола, полученного при рождении.

Многое отличается и на уровне событий. Чжугэ Лян никогда не переходит на сторону Цао Цао; оставаясь стратегом Лю Бэя, он убеждает Сунь Цюаня встать на сторону своего лорда. Я выяснила, что прославление словесного мастерства Чжугэ Ляна здесь (и подчинение ему Сунь Цюаня) довольно предвзято по отношению к очевидным героям истории. Поддержал бы Юг слабого без дополнительных уловок и обмана? Конечно нет, если бы они являлись героями этой истории.

Для упрощения Ханьчжун и Ичжоу были превращены в Западные земли, а Лю Чжан[27] – в дядю. В то время как образ Сыкоу Хая основан на личности Чжан Суна (и на нескольких других персонажах, которых я сейчас не буду раскрывать), Сыкоу Дунь в значительной степени – мое творение, и его столкновение в третьем акте с Жэнь – это краткий намек на политический заговор Лю Бэя о браке. Сюжет, в дальнейшем изучении которого я лично не заинтересована. Предательство Юга в конце – это то, с чем я тоже позволила себе вольности, чтобы предвосхитить важный поворотный момент в Троецарствии… следите за новостями.

Эстетика персонажа (например, предпочитаемая одежда, прически и оружие) также изменена, отменена или упрощена. Приведенный здесь список изменений не является исчерпывающим.

Конечно, если вы прочитали сразу и Сыграй на Цитре, и Троецарствие, то вы знаете, что есть три основных отличия в повествовании, которые я приберегла напоследок.

Первое: Чжугэ Лян не умрет… не так скоро. Однако это сделают бесчисленные другие стратеги, в первую очередь Пан Тун[28]. Одно из его прозвищ – Юный Феникс; Зефир высокомерен.

Второе: Чжугэ Лян ни дня не живет в чужом теле. Но если бы ему пришлось, то самый унизительный выбор казался очевиден, поскольку вы не могли бы получить персонажа, более отличающегося от Чжугэ Ляна, чем Чжан Фэй[29].

Третье: Чжугэ Лян однозначно не обожествляется на страницах книги, хотя его подвиги, такие как призыв тумана, окутаны мистикой. Однако за пределами книги он и Гуань Юй[30] поклоняются друг другу. Они, безусловно, были увековечены в китайской культуре; как и многим детям из китайской диаспоры, мне рассказывали о них истории еще до того, как я столкнулась с текстом. Эти истории заставили меня почувствовать связь с моими родителями и со своей идентичностью американца китайского происхождения во втором поколении.

Но эта идентичность не всегда отмечалась. Сколько я себя помню, мои родители предупреждали меня, что в первую очередь они будут видеть в тебе азиата, а во вторую – человека. «Они» здесь означает сверстников, учителей, а позже – однокурсников и учителей в колледже и коллег. В любой отрасли в этой стране о моей личности судили по внешнему виду раньше, чем обо мне. Это можно было бы определить количественно. Маркированно. И поэтому я всегда боролась за то, чтобы стать чем-то большим, чем личность, с которой я родилась. Быть личностью, которая стала бы наиболее заметна, личностью, о которой незнакомец мог бы почерпнуть информацию, прежде чем узнать мое имя. В школе я создавала образ, основанный на моих навыках и индивидуальности; мне нравилось, когда меня воспринимали как тихоню, творца, хорошего ученика. Но в результате я также чувствовала себя загнанной в угол. Что, если бы я захотела быть другой? Вести себя иначе?

Что, если бы люди могли видеть меня со всех сторон, вместо того чтобы знать только с одной?

Если верить Конфуцианскому идеалу, правитель должен вести себя как правитель; министр – как министр; отец – как отец; сын – как сын. Но, как исследовал Ло Гуаньчжун в своем романе, романе, сформированном уникальной борьбой его жизни в династии авторитарного правления, таким идеалам будет брошен вызов войной и политикой. И теперь, в моей беллетризации другой беллетризации, я исследую историю, которая также окрашена моим опытом. Я представляю вам Зефир – стратега, бога, воина.

Личность.

Благодарности

Я знаю, что мы, как авторы, не должны выделять фаворитов среди наших книг, но я, как и Зефир, должна кое в чем признаться: Сыграй на Цитре, возможно, моя любимая книга.

Я говорю это, написав довольно много. Я писала книги, будучи подростком, и я сочиняла книги, вдохновленные тем, что публиковалось, когда я была подростком. Но Сыграй на Цитре – это, без сомнения, книга, которую я написала для себя в подростковом возрасте. В этой истории есть все, что я люблю, и за то, что мне привили эту любовь, я должна поблагодарить своих родителей. Мама и папа, просмотр старых киноэпопей вместе с вами всегда останется одним из моих самых счастливых детских воспоминаний.

Я также должна воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить Джейми Ли: ты – причина, по которой я случайно попала на свой первый урок Penn EALC. Остальное, можно сказать, стало моей историей.

Моим самым яростным первым читателям, Хезер и Уильяму. Хезер, за любовь к Чахоточному Ворону. И Уильяму, который читает все мои книги, но проглотил эту за один присест.

Одно из прозвищ Зефир – Способная изменить судьбу, название, которое также должно подойти моему редактору, Джен Бессер. Джен, спасибо, что увидела что-то стоящее в моем странном мозгу, и за поддержку этой истории в частности. Я слышу твой голос в своей голове, когда пишу Зефир и Ворона.

Выражаю благодарность моему агенту Джону Кьюсику за то, что он в первую очередь установил волшебную связь. Команде Macmillan, с благодарностями Луизе, Келси, Терезе, Джоанне, Джеки Девер, Тейлор Питтс и Кэт Копит. Спасибо Авроре Парлагреко и Кюри Хуан за еще одну прекрасную обложку. Портретные иллюстрации на лицевой стороне выполнены бриллиантом среди людей, Тидой Киетсунгден. Карта создана Анной Фроман.

Я ценю все первые взгляды на эту работу, особенно со стороны Джейми, Кэт, Ли, Джуна и Эм. Хафса, нам с вами, похоже, суждено стать закадычными друзьями, и я бы не хотела, чтобы сложилось иначе.

Наконец, к моим читателям: если вы следили за моим творчеством с Наследницы Журавля или Тех, кого нам суждено найти, я аплодирую вам стоя. Спасибо за то, что дочитали до сих пор, несмотря на то что знали, какой финал уготован. Серия книг – это нечто особенное, и я не принимаю это как должное. Я сделаю все возможное, чтобы добиться успеха во второй книге.

Примечания

1

Кун-мин (от кит. умный, просвещенный) – прозвище крупнейшего государственного деятеля и изобретателя Чжугэ Ляна (181–234 гг.); эпоха Троецарствия.

2

Фамилия предшествует имени. Например, Синь Бао и Синь Жэнь носят общую фамилию «Синь».

3

У имени Жэнь может быть несколько толкований: 人rén (с кит.) – человек, люди; 仁rén (с кит.) – милосердие, гуманный; rèn (с кит.) – поручать дело на службе, исполнять обязанности.

4

里Lǐ – китайская единица измерения расстояния, в древности ли составляла 300 или 360 шагов (примерно 500 метров).

5

Глефа – вид древкового пехотного холодного оружия ближнего боя.

6

尺 (chǐ) – традиционная китайская мера длины; условно соответствует английскому футу; примерно 30,5 см.

7

五 wŭ (кит.) – цифра 5.

8

Джонка – традиционное китайское парусное судно для плавания по рекам и вблизи морского побережья.

9

Сампан (санпан, чампан, сампон или сампань) – собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок.

10

Лунные ворота (кит. 月亮门; пиньинь: yuèliàngmén) – традиционный элемент китайского сада, круглое отверстие в садовой стене, используемое для прохода в сад, вместо обычных калитки или ворот.

11

Чайное яйцо – рецепт вареного яйца по-китайски, при котором оно приобретает необычный аромат и коричневый цвет.

12

Киянка – столярный молоток из дерева твердых пород или резины.

13

晨chén (от кит.) – на рассвете, «с петухами».

14

四sì (от кит.) – цифра «4».

15

Гаолян – однолетнее или многолетнее травянистое растение семейства злаков с высоким стеблем и широкими листьями.

16

Звук лопнувшей струны.

17

Основной прототип Зефир.

18

Прототип Миазмы.

19

Основной прототип образа Ворона. То, что Чжоу Юй кашлял кровью всякий раз, когда Чжугэ Ляну удавалось превзойти его, подкорректировано в «Сыграй на Цитре», чтобы создать менее драматичное отражение зачастую не названной болезни «кровавого кашля», которая изводила древний Китай. Теперь мы знаем ее как туберкулез; этот лейтмотив широко распространен в литературе и средствах массовой информации.

20

Прототип образа Синь Жэнь.

21

Ло Гуаньчжуна часто считают автором Троецарствия, но Мао Цзунган и другие также внесли свой вклад.

22

Перенос слов из конца главы в начало следующей – это намек на устное происхождение «Сыграй на Цитре». Некоторые народные издания также поддерживают устную традицию, заканчивая каждую главу вопросом: что произошло дальше? Читайте далее.

23

Прототип образа Цикады.

24

Образ Ку в общих чертах основан на личности Чжугэ Цзиня.

25

Прототип образа Турмалин.

26

Женская политическая и социальная воля в Троецарствии обычно ограничивается тем, что женщины умирают за своих мужчин. Посмотрите на Леди Гань и Леди Сунь в качестве примеров.

27

Прототип образа Синь Гуна.

28

Пан Тун, придумавший хитрость со связанными лодками, погибает от случайной стрелы.

29

Прототип образа Лотос.

30

Прототип образа Облако.

Content

Джоан Хэ
Сыграй на цитре

Ключевые фигуры

Куплет первый

1. Нечто из ничего

2. Кинжал за улыбкой

3. Царство чудес

4. Глиссандо

5. Первое ноября

6. Золотистая кожица Цикады

7. Заимствуя стрелы

8. Звено за звеном

9. Юго-восточный Зефир

10. Короткая песня

11. Прежде, чем все сгорит

12. Битва у Отвесной Скалы

Куплет второй

13. То, что начертано

14. По разные стороны

15. От ее имени

16. Две леди в одной комнате

17. Названые

18. В перьях

19. Ничье небо

20. Труп и душа

21. Охота

22. Первая кровь

23. Почетные гости

24. Невидимый враг

Интермеццо. Цикада

Комментарий автора

Благодарности

Примечания