Кестер Грант

Двор чудес

Kester Grant

A COURT OF MIRACLES

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

Copyright © 2020 by Guild of Letters LTD

© Артюхова Т., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Дизайн обложки Екатерины Климовой

* * *

Маме, наполнившей мою жизнь историями,

и Бабу, который подарил мне нужные слова, чтобы их рассказать

Двор чудес

Гильдия Удачи

ФОРТУНА БЛАГОВОЛИТ НЕГОДЯЮ

Окан Малони, барон гильдии

Гильдия Попрошаек

ЛЕГИОН ПРИЗРАКОВ

Орсо (Мертвый барон), барон гильдии

Гильдия Убийц

ВЕЧНЫЙ СОН

Шарлотта Кордей, баронесса гильдии

Гильдия Наемников

КУСАЕТСЯ ЛИ БЕШАНАЯ СОБАКА?

Рим Темам, барон гильдии

Гильдия Контрабандистов

МАТУШКА СЕНА, БРАТЕЦ КРЫСА

Нихуан, баронесса гильдии

Гильдия Хранителей знаний

ИСТИНА В ЧЕРНИЛАХ

Гайятри Комаид, баронесса гильдии

Гильдия Воров

БЕРИ, ЧТО ПОЖЕЛАЕШЬ

Томасис Вано, барон гильдии

Гильдия Плоти

ПЛОТЬ В ЦЕПЯХ

Каплан Ленуар, барон гильдии

Гильдия Мечтателей

МЕЧТАЕМ О МЕЧТЕ

Адлен Йельс, барон гильдии

Законы Двора чудес

Вот законы Двора чудес, древние и истинные, как небо;

Пусть процветают все Отверженные, соблюдающие их,

И умрут те, кто осмелится их нарушить.

Все Отверженные равны перед законом Двора чудес – здесь не признаются ни кровь, ни раса, ни религия, ни звание, ни имя.

Все Отверженные свободны – при Дворе чудес запрещено рабство.

Барон и баронесса гильдии – это ее отец и мать. Их слово – закон для всей гильдии.

Держитесь своей гильдии, чтобы получать защиту и помощь.

Предводители гильдий вступают в переговоры, когда благополучие гильдии или всего Двора чудес под угрозой.

Нападения на членов другой гильдии рассматриваются как военные действия.

Если ваши действия ставят под угрозу благополучие Двора чудес, барон вашей гильдии должен принять необходимые меры, чтобы обезопасить Двор.

Чада Двора чудес находятся под защитой, во-первых, барона своей гильдии, а во-вторых, самого Двора.

День – это время врагов Двора, Тех-кто-ходит-днем, знати и жандармов. Чадам Двора чудес лучше всего работать ночью.

Для того чтобы войти в Дома других гильдий, необходимо разрешение.

Совершайте преступления ради выживания, процветания и пользы гильдии, но не ради удовольствия.

Все люди могут делить свою добычу только после того, как подобающая доля отдана барону гильдии.

Не забывайте о самых слабых среди вас; гильдия должна обеспечивать всех своих чад.

Соблюдайте законы, иначе вас ждет неизбежное и скорое наказание.

Часть 1

Как пришел страх

1823

Он услышал крик, неслыханный с недоброго времени… Это неприятный визг… выражение ненависти, торжества, страха, отчаяния… Он то усиливался, то затихал, колебался, вздрагивая далеко за рекой.

Книга Джунглей[1]

Основание Двора чудес

Из «Истории Парижа», написанной Мертвым бароном

«В 1160 году Изенгрим Вепрь был назначен старшим прево Парижа. В его задачи входило поддерживать порядок на улицах Парижа, которые тогда были местом темным и неподвластным закону. Он начал жестокие нападения на самые бедные районы города, на приюты попрошаек, воров и бездомных, убивая или сажая в тюрьму всех, кто встречался ему на пути. Люди, спасшиеся после таких нападений, больше не могли никому доверять, потому что Изенгрим повсюду запустил своих шпионов из числа продажных служак.

Чтобы защитить себя, Отверженные нашего города создали девять гильдий: Воры, Попрошайки, Убийцы, Игроки, Наемники, Контрабандисты, Проститутки, Опиофаги и Хранители знаний. Бароны всех гильдий собрались, чтобы создать Двор чудес, подобный братству, связанный законами, которые они написали.

Среди Отверженных города были ломбардцы, корсиканцы, мавры, африканцы, магрибы, моголы, цыгане, китайцы, евреи, османы, японцы, а кроме того, прокаженные, калеки, больные, старые и те, кого обвиняли в колдовстве. Их презирали и от них отказывались прево, король и вся страна. Но всем им были рады в приюте Двора чудес, под крышей которого все равны и свободны».

1. Le Début de l’Histoire

Начало истории

Голод. Невыносимый голод, пожирающий изнутри, заставляющий покорно ждать Вечной Смерти, которая неизменно приходит за всеми.

Время перед рассветом, тишина и темнота вокруг. Тела умерших от голода ночью выложили на мостовую; утром их соберут повозки. У мертвецов широко открыты глаза, но они ничего не видят, ничего не слышат, ничего не чувствуют и ничего не боятся. Они напоминают мне мою сестру, Азельму.

Азельма, которая никогда не плачет, проплакала два дня подряд. Она не могла ни есть, ни спать. Я испробовала все, даже сказала, что сейчас придет отец, вечно пьяный и всегда злой. Но она и тогда не двинулась с места, она ничего не слышала, ничего не чувствовала и ничего не боялась.

Наконец, она перестала плакать. Последние несколько часов она пролежала на кровати, глядя куда-то вдаль. Не отвечала на мои вопросы и даже не смотрела на меня. Кажется, уж лучше бы плакала.

Раньше Азельма будила меня, шепча на ухо: «Viens, ma petite chatonne»[2], я прижималась к ней, чтобы согреться, а потом она расчесывала меня и помогала одеться.

Сейчас я без нее выбираюсь из кровати и переодеваюсь, дрожа от холода: натягиваю платье, которое уже становится мне коротковато. Наскоро расчесываю волосы щеткой и заплетаю кривую косичку. Мочу лицо ледяной водой, которую наливаю из тяжелого фарфорового кувшина, потом оглядываюсь на нее. Она лежит на боку: глаза открыты, но она ничего не видит.

В это время на постоялом дворе тихо. С минуту я колеблюсь, но она не шевелится, поэтому я иду вниз, хватаю ведро и снимаю с крючка у двери шаль. Это шаль Азельмы, для меня она слишком большая, но идти до колодца далеко, а на улице холодно. Не люблю ходить одна в темноте, но нужно.

На улице от ледяного ветра у меня сразу перехватывает дыхание. Я спешу к колодцу, стараясь не смотреть на тела, лежащие по обочинам. Дойдя до колодца, опускаю в него ведро, а наверх вытягиваю полное, тяжелое; ручка впивается в мои онемевшие от холода пальцы.

Обратная дорога мучительна. Я осторожно продвигаюсь вперед, при каждом выдохе изо рта вырывается облачко пара. При каждом выдохе я думаю о сестре, и страх пожирает меня изнутри.

Добравшись до постоялого двора, я дрожащими руками опускаю на пол ведро и облегченно вздыхаю. Наливаю немного воды в кастрюльку и ставлю на огонь, потом оглядываюсь по сторонам. Нужно вымыть пол, хотя как ни мой, из него никогда не выветривается запах пролитого вина; в тусклом свете видно, что комната завалена грязными тарелками, кувшинами и пивными кружками – без уборки не обойтись.

Я вытерла сотни тарелок, пока Азельма брызгала в меня мыльной пеной. Я уворачивалась и ныла, а она морщила нос и отвечала: «Котята ненавидят воду».

Вздохнув, я решаю начать с пола. Швабра слишком для меня тяжелая, и уставшие руки болят еще сильнее, но я с усилием двигаю ее вперед-назад. Может быть, если смогу смыть эти грязные пятна, заодно избавлюсь и от тошноты, поднимающейся откуда-то из желудка.

Сестра, сестра…

Прошлой ночью отец ничего не сказал, когда Азельма не вышла из комнаты третий раз подряд. Он будто забыл о ее существовании – что-то мычал себе под нос, весело постукивая большими пальцами по столу. Даже бросил мне кусок теплой булочки, и это было настолько на него не похоже, что я не смогла заставить себя ее съесть. Кажется, в городе нет муки даже для того, чтобы испечь хлеб, не говоря уже о булочках, так что я понятия не имею, откуда он ее взял. Мой отец – Вор; в своей жизни он украл множество дорогих украшений и кошельков с золотом, гораздо более ценных, чем этот кусочек теста. Но какой толк в золоте и украшениях во время голода?

В животе все сжалось и заныло от запаха выпечки, но страх, поселившийся глубоко в костях, был гораздо сильнее голода, поэтому я отнесла хлеб Азельме, и теперь он черствеет на выщербленном блюдечке у ее кровати.

От мытья пола у меня покраснели руки, над бровями собираются капельки пота, но я все еще дрожу. Раз Азельма не ест, значит, скоро она будет лежать вместе с теми телами на улице в ожидании повозки, которая собирает их по утрам. Но у нее нет жара, я проверяла. С ней происходит что-то другое, что-то ужасное. И это еще хуже, ведь сейчас я ничего не могу сделать, чтобы исцелить ее. Чувствую себя котенком, как меня обычно и называет Азельма: маленькой, хрупкой, с лапками, которым не устоять под сильным, ледяным ветром.

Я слышу какой-то звук на верхней ступеньке и поворачиваюсь: там стоит Азельма – одетая, причесанная, и смотрит прямо на меня. Я должна бы ощутить облегчение, но от ее выражения лица мне становится не по себе.

– Я здесь закончу, – говорит она бесцветным голосом. – Ты должна найти Феми.

Я должна быть рада тому, что можно больше не мыть пол, но вместо этого только сильнее сжимаю в руках швабру и хмурюсь. Почему это я должна найти Феми Вано, того, кого все называют Посланником? Он приходит и уходит когда ему вздумается и вечно шепчет что-то отцу на ухо. Бормочет что-то Азельме, от чего она смеется. Но еще не рассвело, и постоялый двор совсем пуст; отец храпит у себя в кровати. Почему я сейчас должна привести сюда Феми? Почему мы не можем закончить уборку вместе, как обычно?

Азельма спускается по лестнице и забирает у меня швабру. Сестра всегда очень хорошо говорит, и голос у нее сладкий как мед. Посетители любят ее за это, а еще за то, что она симпатичная и добрая. Но сейчас, хотя она и говорит спокойно, ее слова впиваются в меня как ножи.

– Приведи его к задней двери и не говори об этом никому. Ты меня слышишь?

Я киваю и неохотно направляюсь к двери.

Азельма всегда просит меня надеть шаль, спрашивает, не нужно ли мне пальто. Всегда велит быть осторожной и не задерживаться по дороге. Но сейчас она отворачивается, не сказав ни слова. Я не знакома с этой суровой девушкой. Это не моя сестра. Это нечто другое, призрак с телом моей сестры.

* * *

Я вызываю Феми свистом, которому он меня научил, и он вдруг появляется неизвестно откуда, выныривает из полумрака.

– Котенок, – говорит он и вежливо наклоняет голову, но у меня нет времени на церемонии, так что я просто хватаю его за руку и тащу к постоялому двору.

Азельма смотрит на меня пустыми глазами и велит соскребать воск со столов в специальный горшочек, чтобы можно было потом расплавить его и наделать новых свечей. Она выскальзывает на улицу через заднюю дверь, чтобы поговорить с Феми, а я на цыпочках пробираюсь на кухню и влезаю на высокий красный табурет, на котором сижу всегда, когда мою посуду. В окно мне видно только их макушки. Они стоят, прижавшись к стене.

– Он скоро придет, – слышу я голос Феми.

Повисает долгое молчание. Потом начинает говорить Азельма, и я слышу горечь в ее голосе.

– Отец будет торговаться, как обычно. Пока они будут заняты, ты должен забрать ее. Никто не заметит, что она исчезла.

– Мы можем убежать! – Феми в отчаянии повышает голос. – Можем спрятаться…

– Никому не удавалось спрятаться от него. Думаешь, мы успеем далеко убежать до того, как он нас найдет? Даже если сможем сейчас бежать, мы обречем на гибель и ее, если возьмем с собой – рано или поздно, когда он придет за нами. А если оставим ее здесь, на кого, как ты думаешь, падет весь отцовский гнев? Кого он может отдать Каплану, чтобы успокоить его или наказать меня?

Азельма качает головой, потом поворачивается к окну, как будто чувствует, что я смотрю на нее. Я приседаю, чтобы она меня не увидела.

– Феми Вано, ты шептал мне много ласковых слов и сладких сказок, – говорит она, и я успеваю поднять голову, чтобы увидеть, как она нежно гладит его по щеке, – но там, куда я отправляюсь, не бывает слов. Если мне повезет, я все это забуду. Поклянись костью и железом, что ты найдешь для нее защитника.

Феми поднимает руку, сверкает лезвие ножа, и на его ладони появляется длинная темная полоса, в которой, как черные алмазы, набухают капли крови.

– Мое слово, моя кровь, – говорит он. – Клянусь костью и железом.

Она кладет голову ему на грудь, и ее голос становится ласковым.

– Я дорога тебе?

– Конечно, ты ведь знаешь.

– Тогда не плачь обо мне, – говорит она. – Я уже мертва.

– Нет, не мертва. Мертвые, по крайней мере, свободны…

* * *

Когда Азельма входит в дом, ее лицо похоже на маску. За ней тащится Феми. Как и у его магрибских предков, приплывших сюда из Африки, его густые волосы заплетены в скрученные косички. В любую погоду он закутан в тяжелый коричневый плащ, с вечными следами от дождевых капель, с потрепанными краями, и кажется, будто это не плащ, а широкие сложенные крылья. Его темная кожа – как отполированная медь, нос немного крючковат, глаза всегда сверкают золотом и яростью, но сейчас они налиты кровью.

Азельма делает мне знак. Я беру ее за руку; у меня рука маленькая, а у нее – холодная; она ведет меня вверх по лестнице обратно в нашу комнату.

На кровати разложены какие-то старые тряпки: одежда на мальчика, слишком большая и поношенная.

Она решительно осматривает мою щуплую фигурку. Взгляд задерживается у меня на лице: она смотрит так пристально, будто ищет там что-то.

– Dieu soit loéu[3], ты не симпатичная, – говорит она ледяным тоном.

Азельма права. Сама она мягкая, с приятными изгибами, а я – костлявая и угловатая. Единственное, что нас роднит, – это оливковая кожа, доставшаяся нам в наследство от «черноногой» женщины, которая нас родила. Когда я была маленькая и холодные зимние ветры бились в стекла так, что казалось, будто это злые духи пытаются ворваться к нам в дом, Азельма обнимала меня своими мягкими руками и рассказывала истории.

– О чем тебе рассказать, котеночек? – спрашивала она.

– Расскажи о нашей матери.

Отец всегда говорил, что она просто крыса, раз бросила нас и взвалила ему на шею.

– Женщина, которая нас родила, не наша истинная мать, – говорила Азельма. – Наша мать – Столица.

Но даже тогда я понимала, что это не Столица подарила нам оливковую кожу и черные волосы.

Сейчас взгляд Азельмы падает на толстую косу, которую я попыталась сама себе заплести. Она протягивает руку, я подхожу к ней. Она ласково и проворно расплетает мне косу и начинает расчесывать волосы.

– Наша мать, Столица, недобросердечна, – говорит она и перехватывает мои волосы одной рукой. – Быть девушкой в этом городе – значит быть слабой. Навлекать на себя множество несчастий. Эта Столица не милостива к слабым. Она посылает Вечную Смерть, чтобы отделить хилых от сильных. Ты и сама это знаешь.

Я слышу звук и только потом понимаю, что происходит. Раздается резкий скрежет ножниц, а потом я ощущаю необычную легкость. От удивления у меня округляются глаза, но я не успеваю вымолвить ни слова, и вот уже у моих ног лежит копна темных волос. Потом Азельма стрижет меня еще короче, почти не оставляя волос на голове.

– Не отращивай длинные, – говорит она и добавляет: – Снимай платье.

Я удивляюсь, но слушаюсь ее, и когда пытаюсь расстегнуть пуговицы, которые она пришивала, мои пальцы дрожат. Она заставляла меня стоять неподвижно, как статуя, пока подгоняла свои старые платья под мою фигуру, держа во рту гнутые, ржавые булавки. Я всегда крепко зажмуривалась, боясь, что она уколет меня до крови, а она смеялась, не разжимая губ: «Да я еще и не начала подкалывать, котенок».

Стаскиваю платье и протягиваю ей. Остаюсь в старой, штопанной льняной сорочке.

– Ее тоже снимай.

По коже ползут страх и холод.

– Слушай внимательно мои слова, потому что больше я тебе ничего дать не могу. Надень их на себя, как доспехи. Может быть, ты забудешь мое лицо и мой голос, но никогда не забывай то, что я сейчас тебе говорю.

– Не забуду, – говорю я, стараясь не дрожать.

– Ешь ровно столько, чтобы не умереть от голода. Ты должна привыкнуть к голоду, чтобы он не мог тебя сломить. Оставайся маленькой, чтобы влезать в узкие щели, и тогда ты долго будешь им нужна.

Я хочу спросить ее, кто такие «они» и почему я могу быть им нужна, но она говорит так серьезно, что у меня язык буквально прирастает к нёбу.

– Больше никаких платьев. Не позволяй мужчинам смотреть на тебя с вожделением.

Она туго заматывает мне грудь куском длинной тонкой ткани, так что мне становится трудно дышать.

– Хорошенько заматывай любые мягкие части тела.

Она протягивает мне широкие штаны, такие выгоревшие, что про их цвет невозможно сказать ничего определенного. Я быстро натягиваю их, а затем – большую мужскую рубашку.

– Носи одежду как маску, чтобы под ней тебя никто не видел, поняла? Носи ее, чтобы скрыть свое истинное лицо. Ты не котенок Нина, ты Черная Кошка. При каждом удобном случае показывай зубы и когти, чтобы они помнили, как ты опасна. Только тогда ты сможешь получить некоторую безопасность. Сможешь вздремнуть хоть одним глазком.

Я завязываю тяжелые сапоги, сменившие не одного владельца, и натягиваю большой картуз, в котором просто тонет моя маленькая голова.

– Отец наградил меня острым языком, зато тебе он передал острый ум. Ты умна, Нина, это твое оружие. А еще ты маленькая и быстрая, и это тоже твое оружие.

Она сжимает мои запястья и смотрит прямо в глаза.

– Будь полезной, будь сообразительной, будь всегда на шаг впереди. Будь храброй, даже когда тебе страшно. Помни, что всем бывает страшно.

Мне и сейчас страшно. Я боюсь ее. Меня пугают те два ужасных дня, когда она плакала и смотрела пустыми глазами, и тот огонь, что сейчас горит в ее обычно таких ласковых глазах. Что случилось с моей сестрой?

– Когда тебе будет казаться, что темнота наступает, когда ты будешь маленькой и хрупкой, и тебе будет страшно из-за того, что наша мать, Столица, старается тебя уничтожить, помни: ты не должна позволить ей это сделать. Ты меня слышишь? Ты должна выжить!

– Я в-выживу, клянусь, – говорю я и слышу, как голос дрожит.

Мы спускаемся вниз, где в тени поджидает нас Феми Вано.

– Ты пойдешь с Феми и будешь делать все, что он тебе скажет, – велит мне Азельма.

Меня снова охватывает паника.

– Н-но я хочу остаться с тобой!

Эта новая оболочка моей сестры наклоняется ко мне, смотрит прямо в глаза и говорит бесцветным голосом:

– Иногда приходится платить ужасную цену, чтобы защитить то, что любишь.

Я не понимаю, о чем она говорит. Я хочу задать ей сотню вопросов, но не могу подобрать слова. Они все застряли у меня в горле, а по щекам катятся слезы.

Она не обращает на них внимания.

– Теперь ты должна сама о себе заботиться.

Она смотрит на Феми, ее глаза – как льдинки.

– Ну, забирай ее.

Ни прощальных слов, ни объятий, ни заверений в любви… Вместо всего этого она просто отталкивает меня от себя, как будто я ей больше не нужна.

– Зелли!

Она двигается между столами, вытирая их.

– Зелли! – Я делаю шаг к ней, но Феми тянет меня в обратную сторону.

– Тсс… – В его голосе слышится тревога. Он напуган, но я не понимаю, почему.

Теперь я слышу. Сквозь громкое биение своего сердца я слышу скрип сапог по гравию и голоса снаружи.

– Уходите! – шипит Азельма.

Феми хватает меня и прижимает к себе, а я чувствую, как страх из его костей проникает в мои.

Он тянет меня в кухню, подальше от Азельмы; на какой-то крошечный миг она оборачивается и бросает на нас взволнованный взгляд через плечо. Потом снова отворачивается и выпрямляет спину, высоко поднимает голову и сжимает кулаки.

Я зову ее, но Феми крепко зажимает мне рот рукой.

– Тенардье! – разрывает тишину крик у входной двери. Он звучит как рык, как грозный приказ.

Феми замирает. У нас над головами слышится стук и шарканье ног; кажется, этот окрик сразу поднял отца на ноги. Удивительно, как это посетителю, кто бы он ни был, удалось одним словом пробудить его от вечного пьяного забытья.

Феми выглядывает и смотрит во все стороны, проверяя, не стоит ли кто-нибудь во дворе.

Слышу, как отец с похмелья хрипло и заискивающе говорит с верхней ступеньки лестницы непривычно неуверенным голосом:

– Барон Каплан?

Посетитель входит в трактир, а в это время в темной кухне Феми шажок за шажком двигается со мной к выходу, стараясь не издавать ни звука.

– Извините меня, – продолжает отец, – я не ожидал, что вы лично займетесь таким незначительным делом!

– Незначительным делом, Мастер зверей? – Голос раскатывается как гром; кажется, от него даже начинает дрожать крыша. – Ты забыл, кто я такой? Ты забыл, как я таким стал? Я хотел посмотреть, действительно ли ты на это способен, сможет ли даже такой человек, как ты, продать свою плоть и кровь.

«Продать свою плоть и кровь»? Осознание сбивает меня с ног, как будто кто-то ударил меня кулаком в живот.

Азельма… Отец собирается продать Азельму?!

– У меня здесь двенадцать золотых монет, Тенардье.

– Двенадцать… – повторяет отец, и в его голосе слышится сомнение, неуверенность. Во мне вскипает ярость, потому что мне знакомы эти интонации: отец занимается своим обычным делом. Он действительно торгуется, на этот раз желая набавить цену собственной дочери.

Я кусаю Феми за руку, но он не ослабляет хватки; наконец нащупав ручку двери, он вытаскивает меня в темноту улицы.

2. Хранители ворот

Не помню, как Феми удалось утащить меня оттуда, помню только, что я царапалась, как дикий зверь, выла до тех пор, пока у меня не пропал голос, и, хрипя, просила вернуть меня к Азельме, но он ни разу не ослабил хватку.

Слегка дрожащим голосом он пробормотал мне:

– Я отведу тебя к месту, куда ты должна пробраться. В западном крыле будет комната. В этой комнате – мальчик. У него на шее найдешь то, что должна забрать, а иначе все будет потеряно.

Во мне еще бушует буря эмоций, но он уже шепчет мне подробные указания. А вдруг, если сделаю то, о чем он меня просит, я смогу вернуться домой?

Поднимаю глаза на огромные металлические ворота – над ними возвышаются шесть голов, насаженных на прутья. Это Хранители ворот, вечно смотрящие на всех, кто к ним приходит. Головы забальзамированы в масле, чтобы не сгнили, но все равно дождь и ветер сделали их мерзкими и устрашающими. Страшное предупреждение для всех людей: вот что случается с теми, кто пытается перейти путь знати.

Вот куда я должна пробраться.

Позолоченная клетка, дворец Тюильри.

Чувствую, как сердце сжимается от страха.

Помни, что всем бывает страшно.

Закрываю глаза и вспоминаю слова Азельмы, те истории, что она мне нашептывала.

Il était une fois[4]… шесть мышек жили в городе котов. Они родились во времена больших страданий и ужасного террора. Однажды мыши начали задавать вопросы о том, о чем раньше ни одна мышь не осмеливалась говорить даже шепотом…

Я открываю глаза и пересчитываю головы на шипах, вслух произнося их имена.

Вот какие имена дали этим мышам: Робеспьер Неподкупный, Марат Ужасный, Дантон Золотой Язык, Мирабо Мудрый, Демулен Храбрый, Сен-Жюст Прекрасный, Ангел Смерти.

Отец целый год брал меня с собой на все свои кражи, поэтому я умею тихо взбираться куда угодно и проникать в самые маленькие помещения. Мне кажется, я только призрак, тень девушки, а не живой человек.

Мне страшно залезать во дворец. Но еще страшнее думать, что случится, если я туда не проберусь. Знаю, я обязательно должна вернуться к сестре, так что чем быстрее сделаю то, что мне велят, тем быстрее смогу с ней встретиться. Поэтому бросаюсь под колеса проезжающего экипажа, цепляюсь за него снизу и таким образом проскальзываю мимо стражи и оказываюсь в дворцовом парке. Я держусь за дно кареты до тех пор, пока из нее на белоснежный гравий подъездной дорожки не спускаются ноги в туфлях, украшенных драгоценными камнями, а слуги в кожаных ботинках и тяжелых сапогах не закрывают двери с гулким стуком. Экипаж теперь движется к какому-то громоздкому зданию, и я наконец ослабляю хватку.

Мне чудом удается проскочить мимо всех источников шума – даже в столь ранний час тут и там раздаются крики сторожей, стук колес, голоса слуг, – и карабкаюсь по стене, которая должна привести меня к западному крылу.

Когда добираюсь до нужного балкона, из пальцев у меня уже сочится кровь; я перебрасываю себя через перила и безвольным мешком сваливаюсь на пол.

Несколько минут уходит на то, чтобы осмотреться. Передо мной – большая закрытая дверь. Но отец научил меня вскрывать замки еще раньше, чем я научилась ходить. Шарю в карманах брюк и нахожу булавки, которые Азельма нарочно положила мне с собой. Безмолвно поблагодарив ее, вытаскиваю все булавки из карманов и принимаюсь за дело. Отец был мне хорошим учителем. Буквально за несколько секунд я открываю дверь, она распахивается наружу, а я стою и смотрю на внушительных размеров комнату. Кажется, что сердце от страха стучит прямо в горле, но какая-то сила манит меня вперед. Я делаю шаг внутрь и даю глазам привыкнуть к полумраку.

В этой комнате – мальчик.

Он в дальнем конце комнаты, спит на огромной высокой кровати.

Я не обращаю внимания на лепнину, изящную мебель, горы безделушек, мрачно поблескивающих в тусклом лунном свете, который просачивается в комнату. Полог вокруг кровати не задернут. Удивительно, почему такому мальчику хочется смотреть с кровати в темноту.

У меня перехватывает дыхание, я неслышно подхожу к нему быстрыми шагами, стараясь победить в себе страх. Интересно, кто он такой. Конечно, кто-то очень важный и знатный, раз у него одна комната размером с весь отцовский постоялый двор.

У него на шее найдешь то, что должна забрать, а иначе все будет потеряно.

Из ночной сорочки с пышным воротником выглядывает не больше дюйма бледной кожи. Но я ничего не могу разглядеть у него на шее.

Хоть я и взбиралась по стенам, и спускалась по печным трубам, выполняя указания отца и воруя то, что он велел, мне никогда не доводилось красть что-то в присутствии хозяев. Есть правило: мы должны прятаться и выжидать, пока они не уйдут. Но сегодня правила изменились.

Тру руки друг о друга, чтобы согреть их, и наклоняюсь над мальчиком. У него длинные ресницы и темные волнистые волосы, а еще очень мирный вид. При свете луны он кажется мне красивым, похожим на мальчика из историй Азельмы.

Я осторожно прикасаюсь пальцами к его сорочке: лучше всего действовать или очень быстро, или очень медленно. Щупаю сорочку, стараясь не касаться его кожи. Вот оно! Цепочка, длинная и тяжелая: так вот почему ее не было видно на шее. Мне это даже на руку: значит, она свободно снимется. Покрывало соскальзывает вниз, и на секунду я замираю, глядя, как подвеска сверкает в лунном свете. Такого огромного драгоценного камня я не видела никогда в жизни: сапфир в золотой оправе, обрамленный россыпью жемчуга и других камней. Тяжелое украшение лежит на груди у мальчика, и он обязательно проснется, когда я подниму кулон. А если даже не проснется в тот момент, то уж точно – когда я начну стягивать цепочку у него через голову.

Ты маленькая и быстрая, и это тоже твое оружие.

Считаю до трех и начинаю двигаться. Подвеска уплывает от него легко, как вода, слышится только легкий шорох в тот момент, когда цепочка скользит по коже.

Он открывает глаза и смотрит прямо на меня.

Ты умна, Нина, это твое оружие.

Если он закричит и позовет на помощь, то украдет у меня те ценные секунды, что нужны мне для побега. До балкона добежать я успею, но уже не вылезу наружу.

«Это искусство воровства, – звучат в моих ушах слова Феми. – Глухой многого не замечает, а слепого легко сбить с толку. Если человека притягивает твое лицо, он не смотрит тебе на руки».

Мне нужно отвлечь его и удивить, то есть удивить еще больше, чем сейчас. Он открывает рот, и я делаю то, что первым приходит в голову: крепко прижимаю свои губы к его губам и целую – я много раз видела такие сцены в темных углах отцовского трактира. У его губ шоколадный вкус. Это последнее, что проскакивает у меня в мозгу перед тем, как я отталкиваюсь от него и со всех ног мчу к балкону.

Я уже на пороге, чувствую холодный ночной воздух, но губы до сих пор горят. Слышу за спиной какой-то сдавленный звук, когда перелезаю через ограждение и начинаю спускаться по стене.

– Подожди! Пожалуйста!

Мне нельзя смотреть вверх, но я поднимаю голову, цепляясь за стену ободранными пальцами и ощущая спиной холодный ветер. Он двумя этажами выше, смотрит на меня вниз с балкона. Сейчас он позовет стражу, сейчас он потребует обратно свою подвеску, сейчас он прикажет меня арестовать, и я подведу Азельму и Феми.

– Кто ты? – спрашивает он.

Я замираю на секунду, а потом улыбаюсь ему.

– Черная Кошка, – говорю я.

Разжимаю пальцы и тенью исчезаю в ночной мгле.

* * *

Мы с Феми в темноте уходим по крышам, минуя беспокойные, никогда не спящие улицы, подальше от центра города; бежим над густонаселенными трущобами и черными переулками. Феми почти летит, он движется бесстрашно и очень грациозно. Время от времени он свистит, каждый раз по-разному, звук ясный и громкий, как у колоколов Нотр-Дама. Мне кажется, что ветер приносит отзвук ответного свиста, но не уверена: может быть, от волнения у меня просто разыгралось воображение.

– Не отставай, котенок! – кричит мне Феми, голос у него ласковый, а глаза блестят в лунном свете. – Не думай, не сомневайся, просто прыгай, когда прыгаю я.

Мне страшно делать каждый шаг, я никогда не знаю, ступит ли моя нога на что-то твердое или я куда-то провалюсь. Отец учил меня карабкаться по стенам домов, но не учил парить в воздухе, перелетая с крыши на крышу как птичка. Каждый раз, прыгая, я думаю о сестре, и внутри все сжимается.

Когда мы ненадолго останавливаемся, чтобы я могла отдышаться, Феми настойчиво нашептывает мне указания: в чем наша задача, какие слова я должна буду сказать; он даже показывает мне особые движения и заставляет повторять за ним. Мне нужно запомнить такую уйму всего, что я дрожу от страха. Начинаю паниковать, горло будто сжимается, но я думаю об Азельме и кусаю губы, стараясь сосредоточиться. Потом мы продолжаем путь. В темноте я снова и снова повторяю про себя слова Феми до тех пор, пока не удается выучить их наизусть. Я сделаю все, что должна, чтобы вернуться к Азельме.

Наконец он останавливается, и я чуть не всхлипываю от облегчения: я слишком устала от такого пути, в ушах до сих пор звучат указания, которые он мне давал. В свете занимающегося рассвета я вижу, что мы оказались на окраине заброшенного квартала, все здания вокруг разрушены временем. Мы слезаем вниз по осыпающейся стене какого-то строения, проскальзываем в приоткрытую калитку и прячемся в тени полуразвалившейся церкви. Потом проходим в тяжелые двойные двери, и я слышу, что наш приход всполошил стаю ворон, гнездящихся на крыше. Внутри все или разрушено, или давно разграблено: скамьи, престолы, витражные окна. Будто зияющие раны, внутри осыпающихся стен.

– L’église de l’évêque Myriel[5], – говорит Феми, и его тихий голос эхом отражается от развалин. – Говорят, здесь обитает дух ее основателя, человека, которого насильно лишили жизни из-за его ужасных преступлений.

Он берет меня за руку и тянет во тьму, вслед за собой.

– Некоторые говорят, что епископ Мириэль даже после смерти не оставил своих преступных наклонностей. То, что он стал «человеком Божиим» было прекрасным прикрытием для его славного поприща.

Феми осторожно подталкивает меня к маленькой боковой двери, которая раньше, вероятно, вела в ризницу. Мы проходим сквозь очередную полуразрушенную комнату и начинаем спускаться по темной лестнице. Он немного задерживается, чтобы дождаться меня, и показывает, какие камни могут качаться, если на них наступить. В самом низу в тусклом свете мне удается различить огромную дверь, еще более темную, чем темнота в этой ничем не освещенной комнате. Феми кладет на нее руку, я – вслед за ним. Чувствую под пальцами холод. Железо, которое не ржавеет, не горит, не выцветает…

Гигантская дверь распахивается перед нами. От яркого света я зажмуриваюсь.

– Добро пожаловать в гильдию Воров, – тихо говорит Феми.

3. Барон Воров

– Не беспокойся, малявка. Тенардье сегодня здесь нет.

Я вздрагиваю при упоминании отца, но Феми ласково сжимает мне плечо.

– Взгляни наверх.

Он указывает пальцем куда-то вверх, и я запрокидываю голову, чтобы посмотреть. Сводчатый потолок сияет, будто опутанный паутиной из чистого света.

– Вот где истинная красота гильдии Воров, – говорит Феми. – Раз в год во время праздника в честь епископа Мириэля, святого покровителя Воров, каждый член гильдии приносит сюда камень, украшение или блестящую золотую монету. Эти подношения отдаются всем Кошкам гильдии, и они все вместе карабкаются наверх по стенам и взбираются по веревкам, которые свисают с высоких окон. Кошка, которая первой доберется до самого верха, получает почетное право оставить на потолке свой подарок.

Наша мать Столица всегда укутана в такой толстый плащ из тумана и дыма, что я никогда в жизни не видела звезд в ночном небе, но мне кажется, они должны выглядеть именно так. Что-то трепещет у меня в груди при виде такой красоты. Но Феми не дает мне времени налюбоваться ею и уже тянет дальше. Я моргаю и вхожу в шумный зал, где царит полный беспорядок.

Он похож на дворец, только такой, где нет никаких правил и сокровища разбросаны повсюду. Вперемешку стоят изящные мраморные статуи и почерневшие от времени древние горгульи, принесенные сюда, кажется, прямиком с Нотр-Дама. Полы в несколько слоев устланы цветастыми шелковыми коврами, без сомнения, украденными из лучших домов в городе. Все стены увешаны картинами в позолоченных рамах, большими и маленькими, на которых изображены битвы, корабли в море, пейзажи, романтические сцены из мифов, а также иконами и портретами.

Зал гудит и сверкает, здесь тепло, вино льется рекой, повсюду слышатся непристойные разговоры. Но над всем этим царит странное чувство напряжения и опасности. Здесь кипит жизнь – повсюду толпы людей всех возрастов, форм, размеров и цветов кожи в самых разнообразных одеяниях. Я замечаю лица с проницательными взглядами, старушек, укутанных в несколько шалей, купцов в жестких сюртуках и даже одного священника.

– При Дворе чудес нет фамилий. Здесь нет ни расы, ни религии, – говорит мне Феми. – Всех Отверженных между собой связывает не вера, не каста и не кровь… Да-да, так на нас смотрит мир, как на отверженных. А потому это имя, которое получают все чада Двора чудес. Мы связаны только гильдией. И эта связь крепче, чем семья, надежнее, чем кровь. Все, кого ты здесь видишь, – братья и сестры гильдии Воров.

Феми показывает на кучку шумных мальчиков и девочек всего на несколько лет старше меня.

– Это Собаки – Воры, которые промышляют на улицах города. Есть также Кони – разбойники с большой дороги, но сейчас их осталось всего двое во всей гильдии с тех пор, как Господин перестал ездить верхом.

На каждого из Отверженных, похожего на обычного человека с городских улиц, здесь приходится десяток других, в невероятно ярких одеждах, со множеством сверкающих украшений. Мужчины и женщины с бриллиантами и рубинами на шеях, запястьях, в ушах, в носах, на пальцах рук и ног, буквально на каждой фаланге.

– А это Кошки, – тихо говорит Феми, указывая на ярко разодетые фигуры. – Грабители, которые скользят по крышам и проникают в дома через окна и печные трубы.

Он прищуривается, рассматривая одного особо пухлого господина, облаченного во все ало-розово-золотое. Он весь обвешан такими массивными украшениями, что, кажется, и руки не сможет поднять.

– Кошки любят себя показать.

Вдоль одной из стен зала тянется длинная, извивающаяся очередь. Феми указывает на нее.

– Все Воры сдают свою добычу Людям Пера, клеркам, нанятым из гильдии Хранителей знаний. Они служат счетоводами, стряпчими и ревизорами во всех девяти гильдиях Двора чудес.

Я кошусь на ряд бледных мужчин и женщин, которые сидят за длинным столом в какой-то бесцветной одежде и без всякого выражения на лицах. Головы у всех склонились над столом; они усердно что-то пишут, не говоря ни слова.

– Люди Пера во всем любят порядок, – шепчет мне на ухо Феми. – Страсть к порядку и точности сильнее в них, чем страсть к деньгам. Все отверженные одновременно и боятся их, и уважают, потому что они знают все о нас. Местоположение домов всех гильдий держится в строжайшем секрете от всех, кроме меня, потому что я Посланник между гильдиями и гильдии Хранителей знаний. Когда Люди Пера приходят к нам с проверкой и стучат в дверь, даже самые устрашающие бароны гильдий пускают их к себе.

После того как добычу вносят в списки и за нее расписываются, ее забирают люди с лупами и в моноклях, придающих им странное сходство с совами. Они рассматривают каждый предмет, проверяют подлинность серебра и золота, одни вещички подносят к свету, по другим стучат молоточками, некоторые даже пробуют на зуб, чтобы наконец объявить их стоимость. Эти цифры иногда вызывают смех Воров, а иногда – завистливое перешептывание соседей, которым не удалось раздобыть столь ценного товара.

В середине зала – искусно выполненное резное черное кресло. С высокой остроконечной спинки свисает множество ожерелий, парочка сверкающих диадем и несколько изящных гобеленов. В этом кресле, напоминающем трон, сидит человек немного старше моего отца. У него такая же медная кожа и проницательные золотые глаза, как у Феми.

«Должно быть, они родня», – думаю я.

Он одет гораздо более скромно, чем большинство окружающих его Воров: в хорошо сшитый сюртук и непримечательного цвета сорочку. Вообще-то в нем совсем нет ничего примечательного, кроме двух цепей разной длины, висящих на шее: одна – сверкающая нить из чистых бриллиантов, другая – рубиновое ожерелье, сияющее в свете сотен зажженных свечей.

– Это Томасис, барон Воров, – говорит Феми, кивая в сторону мужчины.

Рядом с креслом барона стоит пожилой господин. Его напудренное лицо изрезано глубокими морщинами, волосы убраны под парик. Он облачен в поношенный, расшитый золотом наряд, который мог бы принадлежать дворянину, переживающему не лучшие времена.

Феми кивает в сторону напудренного господина.

– При Дворе сейчас живут всего трое Merveilles, Чудесных. Это преступники настолько известные и прославившиеся, что они еще при жизни стали легендами. Самое большее, на что может рассчитывать каждое чадо Двора чудес, – что после смерти люди будут петь о нем песни и рассказывать сказки. Но Чудесные… Их подвиги уже известны каждому чаду Двора, хотя они еще в добром здравии. Трое живущих поныне Чудесных – это Мэр, Рыболов и Господин. Мэр – член гильдии Хранителей знаний, но он куда-то пропал больше десяти лет назад. Рыболов – это Нихуан, баронесса гильдии Контрабандистов. Последний из Чудесных – человек, который сейчас стоит рядом с бароном Воров. «Господин» Жорж, прославленный разбойник. Если добиться его расположения, он сможет многому тебя научить.

Господин замечает нас и, наклонившись, шепчет что-то на ухо Томасису, барону Воров, который лениво поворачивает голову и тоже смотрит на нас.

Феми сжимает мою руку.

– Пора, Нина. Помни обо всем, что я тебе сказал. Назад пути нет.

Феми подводит меня к мужчинам. Люди расступаются, чтобы дать нам пройти; они смотрят на меня с жадным интересом, который мне не очень-то нравится.

Когда мы подходим к трону, Феми опускается на одно колено и тянет меня вслед за собой.

– Монсеньор Вано, барон краденого, отец грабежа и разбоя…

– Слушаю, mon frère[6], – говорит Томасис.

Феми встает, и я сразу тоже оказываюсь на ногах.

Томасис бросает взгляд на напудренного господина, а тот кивает Феми.

– Посланник, – говорит господин слащавым голосом.

– Господин, – отвечает ему Феми, слегка поклонившись. Потом поворачивается обратно к Томасису.

– Я привел вам новое чадо, монсеньор.

Я сразу опускаю глаза и начинаю изучать затейливые узоры шелковых ковров, которыми устлан пол. Феми сказал мне, чтобы я была готова наблюдать за всем происходящим из-под опущенных ресниц, но я все-таки посматриваю вверх.

Томасис натянуто улыбается, отпивая вино из кубка, усеянного драгоценными камнями.

– Чадо? – спрашивает он, ставит кубок на изящный перламутровый столик рядом со своим креслом и начинает буравить меня взглядом.

Неужели совсем недавно мне казалось, что он смотрит лениво? Он же буквально пожирает меня глазами. Стоящий рядом с ним Господин тоже осматривает меня, склонив голову набок, как птица, будто оценивая мои возможности.

– Она Кошка, монсеньор, – говорит Феми.

Томасис внимательно смотрит на Феми, и я не могу не заметить явного сходства между ними: должно быть, они братья.

– Мне кажется, что только Мастер зверей может набирать нам новых чад. А по моим сведениям ты все еще Птица, Ястреб-Посланник Двора чудес. И мне странно, что человек, приносящий вести, вдруг взял на себя новые обязанности, ведь раньше ты никогда не интересовался Кошками в этой гильдии.

«Томасис невероятно подозрителен, – говорил мне Феми, когда мы с ним карабкались по крышам. – Чтобы стать бароном гильдии, необходимо быть подозрительным и нужно продолжать быть таким еще долгие годы, если хочешь оставаться на своем месте».

Томасис переводит взгляд на меня и заговаривает обманчиво ласковым голосом:

– Кто ты такая, малышка? Раз сам Посланник Двора чудес просит за тебя…

Я сглатываю, чувствую, что в горле вдруг пересохло. Вокруг гудит рой голосов, но мне все равно кажется, что мою спину сейчас прожгут сотни любопытных глаз.

– Меня зовут Эпонина Тенардье, – отвечаю я.

Чтобы скрыть удивление, окружающие начинают говорить еще громче.

Томасис прищуривается и всматривается в мое лицо, будто стараясь найти в нем черты сходства с отцом.

– Тенардье – Мастер зверей в нашей гильдии. Он подчиняется только мне и управляет всеми чадами, Собаками, Кошками и Конями. Он знает обо всех моих делах и обладает огромной властью в Сияющем зале.

«Свою власть он получил после того, как несколько предыдущих мастеров один за другим окончили свои жизни самым загадочным образом, – рассказал мне Феми. – Тенардье никогда не гнушался перерезать пару глоток, если ему это было нужно».

– Объясни мне, по какой причине я должен взять себе его дочь у него за спиной? – Томасис поворачивается к Феми, сверкая глазами.

Феми не отступает.

– В последние два года Тенардье использовал свою дочь для того, чтобы совершать лучшие дела, а может быть и все дела вообще. Те дары, которые он приносил тебе, были вовсе не его дарами.

– Значит, он вор? Ты обвиняешь его в воровстве? Что ж, в этих стенах очень даже распространенное явление…

При этих словах слышится взрыв хохота. Томасис довольно улыбается, но его глаза по-прежнему смотрят сурово, а губы напряженно сжаты.

– Если он честно приносит мне десятину от своей добычи, – продолжает Томасис, – то какое мне дело до того, как она ему достается?

– Она не одна из Отверженных. Она не чадо Двора чудес, не принадлежит ни к какой гильдии, у нее нет метки…

– Ты не ответил на вопрос. Почему я должен оскорбить Мастера зверей перед всей гильдией и без его ведома взять себе Кошку, его плоть и кровь?

– Спроси у нее, что она тебе принесла, – говорит Феми практически шепотом, но его голос все равно эхом разносится по залу.

Я запускаю руку себе под плащ и дрожащими пальцами вытягиваю цепь с тяжелым драгоценным камнем.

– Ренар тебя дери! Это талисман Карла Великого?!

Господин делает шаг вперед и осторожно берет камень, лежащий у меня на ладони. Он выуживает монокль из кармана жилета и рассматривает драгоценность, а потом возвращает камень мне на ладонь.

– Этот камень – часть королевских драгоценностей, – говорит он.

– Да, – поддакиваю я, хотя понятия об этом не имею.

– Их хранят во дворце Тюильри.

Я киваю.

– Где был этот камень?

– На шее какого-то мальчика.

Я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы голос не дрожал.

Господин вздрагивает, услышав это.

– Мальчика?! Сейчас этот талисман носит наследник французского престола!

Так вот кем был мальчик: принцем. Это будущий король, наследник французского престола. Я шумно выдыхаю. Я поцеловала будущего короля, и у него на губах был вкус шоколада…

Томасис смеется: громоподобный звук, полный при этом искреннего веселья, наполняет весь зал и отражается от стен.

– Талисман Карла Великого, украденный с шеи наследника престола. Да, пожалуй, для меня он имеет большую ценность, чем гордость Тенардье, – говорит он и вытирает глаза, на которых от смеха выступили слезы.

Феми еле заметно подает мне знак бровями.

– Этот дар я подношу вам, – быстро говорю я, слово в слово повторяя то, чему он учил меня на крыше. – Это подарок от… – я запинаюсь, припоминая слово, – халифа королю Тех-кто-ходит-днем, в нем содержится волос одного из их самых почитаемых святых.

Я встаю на одно колено и склоняю голову.

– Примите этот дар, барон Воров. Надеюсь, он придется вам по душе и вы окажете мне милость. Вместе с ним примите и меня, возьмите себе в дочери. Позвольте мне жить под вашим присмотром как одной из Отверженных, быть истинным чадом Двора чудес, и я буду служить вам до конца жизни.

Господин смотрит на Томасиса; тот кивает. Напудренный мужчина выходит вперед и откашливается.

– Твое имя? – торжественно спрашивает он.

– У меня его не будет до тех пор, пока Отец не даст его мне.

– Кто твоя мать?

– У меня одна мать – Столица.

– А кто твой отец?

– У меня лишь один отец – барон Воров.

Господин поднимает голову и окидывает взглядом Воров в зале, а потом продолжает:

– Сегодня ты сбросила земную кожу и переродилась во тьме для нашей гильдии и всех Отверженных, твоих братьев и сестер. Впредь ты будешь называться своим истинным именем…

Он делает паузу и смотрит на Феми, а тот, вздернув подбородок, произносит:

– Черная Кошка гильдии Воров, дочь Томасиса, чадо Двора чудес. И пусть о тебе слагают песни в веках.

«Пусть о тебе слагают песни в веках» – слова звенят у меня в ушах, потому что их повторяет сотня человек вокруг.

Томасис знаком велит мне подойти. Я встаю и подношу ему украшение. Он наклоняется ко мне, согнув шею, и я надеваю ему на шею дорогую цепь. Камень удобно устраивается у него на груди и дерзко сверкает, затмевая блеск окружающих его бриллиантов и рубинов.

– С этого дня я буду твоим Отцом, – говорит Томасис. – Ты связана со мной костью и железом. Я наложу свою печать на твою кожу, и для тебя не будет никого превыше меня.

– Благодарю, Отец, – говорю я. Краем глаза замечаю, как ко мне приближается худая женщина, одетая в шелка, в руках у нее – пузырек с темной жидкостью и металлическая игла.

– Впредь я буду защищать тебя от всякого зла, а ты будешь во всем мне служить и подчиняться законам Двора чудес.

– Да, монсеньор, – говорю я и едва не замираю от страха, когда женщина подходит ко мне. Она наклоняет мою голову в сторону, обнажив шею, и с поразительной быстротой, но все же причинив сильную, жгучую боль, делает особую татуировку на нежной коже у меня за ухом.

– С этого дня гильдия Воров будет твоей семьей. Ты будешь служить ей и никогда ее не предашь.

Я чувствую, как под иглой, которой работает женщина, выступают капли крови; мне кажется, я ощущаю металлический вкус во рту, даже когда работа закончена. Вся шея горит от боли.

Я знаю, что наша метка – это бриллиант, потому что однажды видела татуировку за ухом у Тенардье, когда он валялся на полу после пьяной драки.

– Маленькая Кошечка, мне не часто приносят столь ценные подарки. – Томасис берет в руку талисман и крутит его так, чтобы на него падало больше света. – Если желаешь, я сделаю тебе ответный подарок. Проси у меня что хочешь, и я исполню твою просьбу.

Рядом со мной вздрагивает Феми. Я понимаю, что он хочет меня предупредить, но не обращаю внимания на этот сигнал.

– Я хочу, чтобы вы спасли мою сестру, – торопливо говорю я. – Хочу, чтобы вы защитили ее так же, как защищаете меня.

Задерживаю дыхание и стараюсь не слишком надеяться.

– Спасти ее? – спрашивает Томасис. – От чего ее нужно спасти?

– Ее забрали и… продали, – отвечаю я. Язык с трудом ворочается во рту.

– Продали? Это и правда очень прискорбно. И Тенардье позволил совершить с ней такое?

Я прикусываю губу. Мой отец – Мастер зверей в этой гильдии; я не смею плохо о нем говорить, по крайней мере здесь.

– Понятно… – нахмурившись, протягивает Томасис; мое молчание сказало ему все лучше слов. – Тенардье всегда был слишком падок на деньги.

Он трогает драгоценный камень у себя на груди и раздумывает.

– Выкупить ее обратно… Это можно устроить. Но подумай, маленькая Кошечка, что, если тот, кто купил ее, не захочет нам ее продавать?

Я поднимаю на него разъяренный взгляд.

– Тогда я хочу, чтобы этот человек умер, – говорю я.

Томасис смеется, и весь зал смеется вместе с ним. Только Феми отчаянно мотает головой, стараясь привлечь мое внимание.

– Какая ты кровожадная!

Смех будто царапает меня. Я сказала что-то неправильно, и это их забавляет.

– Вы не убиваете людей?

Томасис широко улыбается.

– Обычно нет, – говорит он. – Но я знаю тех, кто хорошо разбирается в этом деле. Поэтому скажи, кто ее забрал. Назови имя, и все будет сделано.

Феми издает какой-то сдавленный звук.

– Я слышала, что его называли Капланом.

В ту же секунду весь зал замолкает. Феми рядом со мной обращается в лед.

Томасис поднимается с опасной грацией дикого зверя и в два прыжка оказывается передо мной. Я не успеваю заметить, как он замахнулся, но уже лечу на пол от невероятной силы пощечины. Стараюсь не обращать внимания на боль в щеке и холодные плиты пола под пальцами, пытаюсь встать хотя бы на колени.

– Прошу вас! – говорит в это время Феми взволнованным, дрожащим голосом. – Она не знает, кто такой Каплан.

В зале по-прежнему стоит тишина.

– Ты привел врагов Тигра в мой дом?! – Теперь Томасис обращается к Феми, и его глаза злобно сверкают. – Да к тому же обманом заставил меня принять их в нашу семью?!

– Простите меня, монсеньор! Она сама не знает, о чем просит! – снова отчаянно произносит Феми, будто скрещивая шпагу с гневом Томасиса, пытаясь его отразить.

– Тогда зачем ты привел ее ко мне? – рычит Томасис. – Почему она просит меня убить его?

Вопрос эхом отражается от стен. Все слушают.

Я стараюсь унять дрожь и с шумом втягиваю воздух, чтобы успокоиться.

– Оте… Тенардье продал ему мою сестру, – говорю я, глядя ему под ноги и пытаясь прогнать страх.

Томасис вздыхает, наклоняется ко мне и берет рукой за подбородок.

Я поднимаю глаза и вижу его тяжелый взгляд.

– Здесь, в Сияющем зале, очень редко применяется насилие. В отличие от членов других гильдий, мы больше всего надеемся на свою скорость и сообразительность. Говорят, что хороший Вор может выкрасть даже злодеяние из сердца собственного брата.

Он отступает назад и снова грузно садится на свой трон.

– Я прощаю твою неучтивость, потому что ты одна из самых юных моих чад. Никто еще не приносил мне ничего похожего на твой подарок. И никто бы не осмелился попросить у меня того, о чем только что попросила ты.

Он делает знак Феми, тот хватает меня за руку и рывком поднимает на ноги.

– Барон Каплан, Тигр, правит гильдией Плоти, – говорит Томасис. – Он восседает за Высоким столом вместе с восемью остальными баронами Двора чудес. – Он закрывает глаза и трет пальцами виски будто от большой усталости. – У нас есть… соглашения с гильдией Плоти. Они не вмешиваются в наши дела, а мы не трогаем их. Я не брошу вызов барону Каплану даже ради собственного ребенка, потому что нападение на барона втянет весь Двор в войну. Это запрещено, так гласит Закон.

– Так гласит Закон, – произносит множество голосов вокруг меня.

– Мы, Отверженные, чада Двора чудес, связаны Законом, – продолжает Томасис. – Он скрепляет нас, он защищает нас, он поддерживает и ограничивает нас. Он отпечатан в наших глазах, написан пеплом на угольках наших сердец.

– А как же моя сестра? – кричу я.

– Я дам тебе сотню новых сестер, – говорит Томасис, печально глядя на меня. – Но не могу вернуть ту, которую у тебя отняли. Горюй по ней, но знай, что она умерла.

Стараюсь подавить в себе нарастающее горькое разочарование. Я-то думала, что человек, который так властно правит гильдией Воров, может помочь мне спасти Азельму.

Я начинаю дрожать. Пытаюсь побороть дрожь, сжимаю кулаки, напрягаю все мышцы, но это сильнее меня, мое тело не в состоянии больше сдерживать все, что накопилось внутри.

Томасис хватает меня за руку и притягивает к себе. Его голос становится мягче и тише, так что теперь только мы с Феми слышим, что он говорит:

– Не бойся, малышка. Ты чадо этой гильдии, Каплан тебя не тронет. Гнев Тенардье тоже не достанет тебя здесь. Я знаю, каким жестоким он может быть под действием вина. Посмотри на меня: он тебе больше не родня, ты – моя дочь. Если он поднимет на тебя руку, это будет то же самое, как если бы он ударил меня. А даже он никогда не напивался настолько, чтобы осмелиться на это.

– Я боюсь не за себя, – говорю я, и при каждом слове мои зубы неистово стучат друг об друга. Смотрю Томасису прямо в глаза и вижу где-то в глубине жалость.

Если выясню, что задумал Тигр или куда увел мою сестру, тогда я, конечно, смогу что-нибудь предпринять…

– Вы сказали, что сделаете мне подарок, и вот о чем я прошу: скажите мне правду, – произношу я тихим голосом. – Он собирается ее убить?

Томасис медленно качает головой и отворачивается.

– Эта правда не будет считаться моим подарком, потому что ее знают все. Смерть была бы для нее большой милостью, – тихо говорит он.

Томасис улыбается мне, но его улыбка подернута печалью, и в эту минуту он выглядит точно как Феми.

– А подарок, который я тебе обещал, прибереги на потом. Знай, что однажды ты сможешь о чем-то меня попросить, и я сделаю это для тебя.

Теперь он смотрит строго.

– Не пытайся ее разыскать, все равно не найдешь. Не старайся помочь ей, потому что никому не под силу ослабить хватку Тигра, если он вонзил в кого-то свои когти. Не делай Каплана своим врагом, ты не будешь петь охотничью песнь с его именем на устах. Поклянись, что все так и будет.

Азельма могла попытаться сбежать, но пожертвовала собой, чтобы отправить меня сюда и дать хоть маленькую частицу безопасности в виде татуировки, которая до сих пор саднит у меня за ухом. Феми не побоялся навлечь на себя гнев собственного брата, чтобы спасти меня, и теперь барон Воров обязался защищать меня от Тигра и Тенардье. Я должна внимательно отнестись к их словам, должна уважать их жертву. Я должна забыть свою сестру. Глупо было бы поступить иначе.

Я киваю.

– Клянусь, монсеньор.

Чувствую горечь лжи у себя на языке.

4. Та, что спит

Чтобы пробраться куда-то под покровом ночи, в сущности нужно только одно – найти подходящий вход. Неплотно прикрытое окно, дверь с замком, который так и просит, чтобы его открыли. Иногда, чтобы подобраться к слабому месту в доме, нужно влезть куда-то по веревке или вскарабкаться по стене. Иногда приходится прыгать по крышам и спускаться в остывшие каминные трубы. Но все это гораздо сложнее осуществить при свете дня, когда тебя легко может заметить множество людей: торговцы и рабочие; прачки, загружающие белье на лодки на берегу Сены; музыканты, попрошайки или ремесленники; весь городской люд, не принадлежащий к Двору чудес. Днем в городе кипит жизнь, как в мышином гнезде, обитатели которого снуют туда-сюда и каждый спешит по своим делам.

Я нетерпеливо прохаживаюсь, ожидая захода солнца, а город поет свою безумную песнь. Мне еще не время тут быть; каждая частичка меня хочет куда-нибудь спрятаться до тех пор, пока дневной свет полностью не померкнет. Собаки из гильдии Воров трудятся днем, и мы, Кошки, их за это презираем. Кошки скользят по крышам при свете луны, подобно танцорам, а Собаки шляются по многолюдным районам города и суют ловкие руки в карманы богатых людей. Кошки никогда не опускаются до такой мелочной работы.

Но сегодня я и не Кошка. Сегодня я цветочница. Украла платье, передник и аккуратные туфельки у девушки, которая мылась в купальне на реке. Бедняжка, ей, наверное, пришлось идти домой полуголой. Корзину с цветами я взяла у рассеянной женщины, которая завтракала, ни на что не обращая внимания. Завтрак – это роскошь для большинства Отверженных, которую я почти никогда не могу себе его позволить.

Передо мной неясно вырисовывается дом из желтого кирпича с узкими окнами. Я смотрю на него с тех пор, как взошло солнце, и весь день там было тихо.

Сердце бешено колотится в груди, волоски на шее встают дыбом. Я знаю, насколько опасно то, что я собираюсь сделать, и мне страшно.

Всем бывает страшно.

Слова Азельмы будто доносятся до меня с холодным ветром. И я делаю то, что делаю всегда, когда меня сковывает страх: вспоминаю, что она шептала мне при свете свечи. Вооружаюсь ее словами как щитом и двигаюсь вперед.

Прошло три месяца с тех пор, как Феми привел меня в гильдию Воров. Три месяца я относила свою добычу барону Томасису и при этом тайно карабкалась по стенам каждого Дома плоти, который только могла найти в городе. Три месяца я смотрела, ждала, разузнавала все о Домах плоти, которые оживают только после того, как садится солнце. Три месяца у меня судорогой сводило конечности, когда я под дождем пыталась удержаться на скользких карнизах, рассматривая через окна головы сотен девушек в поисках той, которая была бы похожа на нее. Я вскарабкалась на сотни стен, проскользнула в сотни окон и наконец нашла ее.

Сделав глубокий вдох, я приближаюсь к дому сбоку, избегая парадной двери, выкрашенной ярко-синим, рядом с которой на страже сидит невообразимо толстый человек. За те недели, что наблюдала за домом, я сумела убедиться: когда он трезв, он силен как бык и жесток как медведь в клетке. Но сегодня он весь день погружен в глубочайший пьяный сон. Вчерашняя ночка выдалась у него веселой. Он сильно перебрал с вином, притом очень хорошим. Уж я-то знаю. Я сама украла его из погребов маркиза де Лори, ярого коллекционера, да к тому же добавила туда маковой настойки, купленной в гильдии Мечтателей, – дабы удостовериться, что он будет крепко спать. Но хотя стражник и храпит, я все же не хочу рисковать и пробираюсь к боковому входу, с которого внутрь попадают все торговцы, привозящие товар на кухню. Толкаю дверь и вижу, что кухня в этот час совершенно пуста, как я и ожидала.

Осторожно выглядываю в коридор. В дальнем конце – дверь в спальню мадам, которая заведует этим заведением. Дверь приоткрыта, из комнаты слышится похрапывание. Хорошо. В ее вино тоже добавили маковой настойки; я заплатила одному моряку, направлявшемуся сюда, чтобы он передал ей это вино лично в руки. Он с радостью согласился. Благодарная мадам, конечно, разрешила ему провести с девушками больше времени.

Нужно уходить. Я всегда ухожу в этот момент, оставаться здесь слишком опасно. Но сегодня все иначе. Сегодня я собираюсь вытащить ее.

Смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж.

«Не пытайся ее разыскать», – сказал Томасис.

Я должна его слушаться, но не могу.

Как зачарованная, я подхожу к лестнице, кладу руку на перила и начинаю тихо подниматься. Стены обклеены пестрыми, местами ободранными обоями с экзотическими сценами из китайской жизни.

С верхней площадки виден ряд дверей, приглашающе приоткрытых. Но меня зовет только одна: последняя слева. Я решительно направляюсь к ней, толкаю и чувствую, как что-то сжимается в груди.

Она лежит на кровати, свернувшись клубочком, как будто стараясь от кого-то защититься. Комната выглядит жалко: открытый шкаф с несколькими выцветшими нарядами, туалетный столик с треснувшим зеркалом, на котором в беспорядке валяются разноцветные пузырьки с разбавленными водой духами, дешевая пудра и румяна, тонкая визитная карточка кого-то из посетителей и два пустых использованных шприца.

При взгляде на нее мое сердце сжимается. Косметика размазана у нее по лицу. Волосы закручены в неестественные локоны. За последние несколько месяцев она стала совсем худой, щеки впали. Платье разорвано в нескольких местах, подол подшит кривыми стежками. Раньше она шила так быстро и аккуратно, а теперь способна только на кривые стежки, потому что руки у нее дрожат от лекарств или битья. На руке у нее черные точки от уколов с желто-лиловыми синяками вокруг. По коже бегут мурашки от холода, но она слишком измождена и не может даже натянуть на себя потрепанную простыню.

Я протягиваю руку и осторожно провожу пальцем по метке ее гильдии. Тигр не наносит своим чадам метки чернилами. У него свой способ помечать их. Его метка – это полоса, проходящая прямо по глазу, от щеки до лба, свежий уродливый шрам на гладкой коже.

От моего прикосновения ее ресницы сонно подергиваются, а когда она открывает глаза, я вижу ее взгляд – мутный и рассредоточенный из-за морфия, который они ей вводят. Она снова смыкает веки. Я знаю, что она меня не узнает. А может, думает, что я сон, воспоминание из былых времен, когда она была совсем другой. В это же время в других постелях по всему дому и в других подобных домах по всему городу сотни девушек, ее сестер, так же спят беспокойным сном.

Дела не всегда обстояли так. Когда гильдией Сестер правила баронесса Камелия, в городе было пять тысяч жриц ночи. Но ее правление было временем роскоши и соблазнов, и все ее дочери процветали под покровительством Закона. Говорят, что с тех пор, как Тигр получил власть над гильдией, у него в рабстве находится двадцать тысяч вечно погруженных в сон девушек.

– Зелли! Зелли! – ласково шепчу я ей в ухо, но она не двигается. Я трясу ее – тоже без толку. Тогда беру кувшин с прикроватного столика и выплескиваю ей в лицо ледяную воду.

Она вздрагивает, открывает глаза, хватает ртом воздух. Один глаз у нее темно-карий, другой – слепой, подернутый пленкой от удара плетью, которая оставила эту метку принадлежности к гильдии Плоти.

Она пытается сесть, но слишком слаба, и я пытаюсь ей помочь. Она дрожит и пробует оттолкнуть меня, поднимает руки, чтобы защититься: она боится, что я пришла побить ее.

– Зелли, это я, Нина.

Здоровый глаз, глядящий сквозь пальцы, наконец фокусируется у меня на лице, и она шумно вдыхает.

– Нет, нет, нет!

Теперь она дрожит крупной дрожью, она промокла и ей холодно, а я все пытаюсь поставить ее на ноги.

– Зелли, пожалуйста, нам нужно уйти, пока они не проснулись. Пойдем скорее!

– Нет! – Она выворачивается, отталкивает меня и прижимается к стене. – Я не пойду, не пойду, не пойду! Они сломали ему руки. Они сломали его…

Она замолкает, ее взгляд становится суровым.

– Зелли, – спокойно говорю я. Медленно подхожу к ней, как человек, пытающийся приручить испуганное животное.

Я слышу, как внизу скрипит, открываясь, дверь, как кого-то начинают громко бранить. Тихо чертыхаюсь. Пришли Хищники и, должно быть, поняли: здесь что-то не так. Голоса становятся громче. У меня почти не осталось времени.

– Зелли, это я, Нина, – повторяю я.

– Нина? Нет, только не Нина, только не она! – У нее сиплый голос, язык заплетается. – Тебе нужно уходить, пока они не пришли… Они сломали его… Сломали…

– Тсс, – говорю я, потому что на лестнице в это время слышатся шаги. Через несколько мгновений они начнут проверять девушек и найдут меня здесь, у Азельмы.

Ее взгляд останавливается на моем лице, и мне кажется, она впервые по-настоящему видит меня с тех пор, как я вошла в эту комнату.

По коридору стучат сапоги. Хлопают двери. Голоса кричат друг другу, что все девушки спят. Взгляд Азельмы скользит к окну, на ее лице написан страх.

– Тебе нужно уходить, – взволнованно говорит она.

– Я не уйду без тебя. – Я протягиваю к ней руку. – Пойдем со мной.

Она смотрит на мою руку и берет ее. Затем бросается к окну, я распахиваю его, вылезаю на карниз и поворачиваюсь к ней.

И тут вижу, как ясность проникает в ее спутанное сознание и решимость побеждает страх. Она смотрит мне прямо в глаза. Моя сестра так близко, что я чувствую ее дыхание у себя на щеке.

– Беги, – говорит она и толкает меня вниз, а за ее спиной в этот самый момент распахивается дверь. Мне кажется, что я падаю очень медленно и вижу лицо сестры в окне, а потом вдруг оно исчезает, и какой-то мужчина перегибается через подоконник, кричит и указывает на меня.

Я сильно ударяюсь о землю. Боль пронизывает бок. Кажется, из меня вышибло дух, я беспомощно открываю и закрываю рот, пытаюсь заставить тело двигаться, но понимаю, что конечности меня почти не слушаются. Я успеваю только подняться на ноги, а несколько мужчин уже выбегают из дома. Они просто великаны, как истинные чада Тигра, отобранные на эту службу за силу, полное отсутствие морали и невыразимое стремление причинять людям боль. Они окружают меня, словно акулы. Они не задают вопросов; они не хотят знать, кто я такая или почему я здесь. Достаточно уже того, что я тут оказалась.

Солнце быстро садится. Я успею только один раз позвать на помощь, а потому издаю свист, громкий и резкий, призыв Воров, но знаю, что даже если кто-нибудь его сейчас услышит, все равно наверняка уже слишком поздно.

5. Когти Ястреба

Я слышу голос, и он произносит такие странные слова, что я невольно смеюсь, даже напуганная до полусмерти.

– Сдается мне, это очень подло: шесть взрослых мужчин на одного ребенка.

Голос молодой, удивленный. Его владелец, очевидно, не понимает, что обращается к самым опасным людям в городе.

– Если мы хоть однажды вернемся домой, не ввязавшись в историю, я буду тебе очень признателен, – вступает второй голос, гораздо более уставший.

– Но у них тут ребенок, Сен-Жюст. Ты только посмотри!

– Святые небеса, ты прав!

За этим восклицанием следует строгий приказ:

– Сейчас же уберите руки от этого ребенка, или пожалеете!

Голос, кажется, принадлежащий Сен-Жюсту, – хорошо поставленный, натренированный. Так говорит человек, который привык, что окружающие его слушают.

Но Хищники не слушают никого, кроме Тигра, поэтому они не обращают на Сен-Жюста никакого внимания и набрасываются на меня. Двое хватают меня сзади за руки и швыряют на землю. Начинают бить меня ногами, а я кричу и защищаюсь, достав нож из голенища сапога.

Раздается выстрел, и Хищники замирают: люди, не привыкшие к тому, что кто-то дает им отпор, обычно не носят с собой оружия.

– Я пристрелю вас, если вы не отпустите это бедное дитя. Но что еще хуже: Грантер тоже будет стрелять в вас, а он вряд ли сумеет убить одним выстрелом.

– Протестую! – говорит второй мужчина. – Я прекрасно стреляю дома по чашкам, просто прекрасно! Смотри.

Еще выстрел. Один из Хищников вскрикивает и хватается рукой за ухо.

– Видишь? Его-то я и собирался ранить!

Хищники переглядываются. Члены этой гильдии обычно не отличаются умом. Тигр берет себе только самых жестокий чад, тех, кто станет подчиняться, не задавая вопросов. Разобраться с такой сложной проблемой, как сейчас, они не в состоянии.

Мужчина стреляет еще раз, и теперь другой Хищник с проклятиями хватается за ногу, чуть не свалившись на землю. Я слышу громкие шаги убегающих Хищников; уверена, скоро они вернутся с оружием. Но я успеваю поблагодарить судьбу за то, что пока еще жива.

– Знаешь, Грантер, это было отлично! А скажи, ты так и целился ему выше колена?

Кто-то переворачивает меня, и перед глазами появляется приятная картина: надо мной склонились два озабоченных лица. Один из мужчин – с копной черных волос, в зеленом жилете и хитрой улыбкой.

– Как хорошо! Оно живо, – говорит он.

Другое лицо глядит на меня хмуро, будто расстроившись от того, что я жива. Даже отсюда мне прекрасно видны изящные черты этого юного божества: лицо будто высечено из мрамора и полно решимости, обрамлено очень светлыми волосами, собранными сзади в хвост. Мужчина красив и страшен одновременно в своем темно-красном фраке с картинно распущенным на шее галстуком. У него в руке маленький пистолет с золотой филигранью; он затыкает оружие за пояс, чтобы ухватить меня и поставить на ноги.

– Ты можешь подняться? – с беспокойством спрашивает темноволосый. Вдруг он начинает пошатываться и валится на землю. Светловолосый театрально закатывает глаза и пытается ему помочь. Темноволосый пьян. Пожалуй, они оба пьяны.

– Все в порядке, – говорю я и сжимаю челюсти из-за острой боли в боку.

– Кажется, тебе попалась очень дурная компания, – говорит темноволосый, все еще сидя на земле и отмахиваясь от попыток блондина поставить его на ноги. – Если хочется меня потрогать, Сен-Жюст, сперва попроси моей руки.

– Никому не придет в голову лапать тебя, Грантер, когда ты настолько пьян.

– Это ты виноват в силе моего опьянения, Сен-Жюст. Встречи с тобой доводят меня до слез и заставляют тянуться к бутылке.

Светловолосый оставляет попытки и поворачивается ко мне; этот взгляд невозможно забыть. Кажется, он видит меня насквозь, он живо осматривает меня и подмечает все: мешковатую одежду, кровь на щеке, на руках и ногах.

– Мы должны представиться нашему новому другу, – говорит темный. – Что-то подсказывает мне, что этот пострел обязан нам жизнью.

Я недоуменно моргаю. Мысль о том, что чадо Двора чудес может быть связано долгом с Теми-кто-ходит-днем, просто невообразима.

– Я у вас в долгу, господа, – признаю я, но эти слова будто царапают мне горло.

– Как тебя зовут, мальчик? – спрашивает темный.

Светлый прищуривается.

– Девочка, – говорит он.

Я стараюсь не выдать удивления. Почти никто не может узнать во мне девочку.

– Девочка? Где девочка? – Грантер изумленно оглядывается по сторонам и, не увидев никого другого, начинает моргать, всматриваясь в мое лицо, а потом еще без всякой нужды тычет в меня пальцем.

– Это девочка?

Я решительно вздергиваю подбородок.

– Меня называют Черной Кошкой, – говорю я вместо ответа.

– Как хорошо, – произносит темный. – А можно мне тоже звериное имя? Я тоже хочу! Может быть, Пьяный Хорек? А ты, Сен-Жюст… можешь быть… Карающим Орлом Правосудия!

– Можете называть меня Нина, – говорю я, стараясь сдержать улыбку.

– Ну что ж, мадемуазель Нина, я Грантер, – бодро заявляет пьянчужка, к которому неожиданно вернулись изящество и хорошие манеры. – А этот светоч человечества – Анжольрас Сен-Жюст.

Теперь моя очередь смотреть с изумлением. Сен-Жюст прекрасен. Сен-Жюст – Ангел Смерти, его голова – одна из тех шести, что нанизаны на прутья у ворот в Тюильри. Одна из шести мышей, революционеров, которые разожгли пожар в городе и чуть не свергли короля с королевой всего одно поколение тому назад. За все их труды знать пожаловала им гильотину, а кроме того, объявила охоту на всю их родню, перевешав ее на ужасной виселице Монфокон.

– Вы открыто называетесь этим именем? – спрашиваю я его.

– Ну все, пиши пропало. Сейчас он начнет рассуждать о своей родословной, – говорит Грантер и делает большой глоток из фляжки, которая откуда ни возьмись появилась у него в руке.

– Я не стыжусь своей родни, – говорит Сен-Жюст. – Я был еще в утробе матери, когда дядя пытался изменить мир. Я вырос под материнской фамилией, под ней раньше и жил, но что это за жизнь, когда целая свора бандитов набрасывается на ребенка? Когда юные девицы так напуганы, что им приходится скрывать свою натуру под грудой бесформенной одежды?

Я смотрю на него во все глаза.

– Вы сошли с ума, – наконец произношу я.

– Может быть, потому что только сумасшедший в силах смотреть на бесконечную тьму, на великое зло, главенствующее над всеми нами, и пытаться воспротивиться им.

– Но они же убьют вас.

– Вероятно, – отвечает Сен-Жюст с легкой улыбкой. – Но, тысяча чертей, тогда я подожгу город и заберу с собой как можно больше этих тварей!

В его глазах сейчас сверкает такая страсть, какой я раньше никогда не видела. Она и пугает, и завораживает. Передо мной юноша, идущий навстречу собственной смерти и радостно приветствующий ее.

– Его, без сомнения, повесят на Монфоконе, и нас вместе с ним, – говорит Грантер так трагично, что все обаяние слов Сен-Жюста проходит в один миг. – Но мы все должны служить ему, потому что его слова справедливы. Этот город – гиблое место, весь мир устроен несправедливо, и мы не можем просто сидеть и смотреть на все это.

– Кутить в кабаках не значит «что-то делать», – резко возражает Сен-Жюст.

В ответ Грантер улыбается.

– Я пью за тебя, дитя Сопротивления, Карающий Орел Правосудия!

Он поднимает фляжку и, взмахнув ею в воздухе, пьет.

Сделав глоток, он икает, и тут в ночи слышится резкий крик. Это крик Ястреба – Феми.

– Что это? – спрашивает Грантер.

– Похоже на крик хищной птицы, – предполагает Сен-Жюст.

– Что за чертова птица может кричать в такой час?

Слышится звук битого стекла, и одинокий уличный фонарь, вспыхнув, гаснет. В темноте я невольно улыбаюсь.

– Господа, я должна вас покинуть. Я не забуду о своем долге перед вами. Хорошо было бы вам уйти до того, как вернутся Хищники. На этот раз они, без сомнения, будут вооружены.

Во внезапной темноте они почти ослепли, а потому даже не видят, как я проскальзываю мимо них и взбираюсь по стене соседнего здания.

– Подожди! – кричит Грантер, но я не обращаю внимания. Я не боюсь, что они будут стрелять, потому что, в отличие от меня, они не привыкли к темноте. А еще я украла их пистолеты.

– Ну, уж это совсем грубо. Мы все-таки спасли ей жизнь, – доносится до меня голос Грантера, но я карабкаюсь все выше и выше, не обращая внимания на боль в боку.

– Но вообще-то, – продолжает он, – я не могу винить ее за то, что она сбежала. Наверное, ты напугал ее своими пламенными речами о справедливости.

– Если ты не заткнешься, Грантер, тебе придется самому искать дорогу до дома, – звучит в темноте голос Сен-Жюста.

– Подожи-ка, где мое оружие?

Ветер уносит мой смех, он летит к ним, касаясь их кожи, словно поцелуй, а потом я исчезаю.

* * *

Посланник ждет меня, примостившись на самом краю двускатной крыши; он так неподвижен, что напоминает одну из потрепанных горгулий, населяющих наш город.

– Феми…

– Скажи на милость, чем ты занималась?! – Его голос похож на рык.

Его гнев так и рвется наружу, он чуть не сбивает меня с ног своей мощью, и я делаю шаг назад.

– Ты не слишком торопился, – резко отвечаю я.

– Да уж… И если б в дело не вмешались эти два осла, я бы успел только пропеть последнюю песнь над твоим телом!

Феми поворачивается, и я вздрагиваю: он стоит как-то уж очень странно.

– Ты поклялась, что не будешь ее выслеживать, что не будешь пытаться спасти. Если бы Хищники поняли, что ты девочка, самое милосердное, что они могли с тобой сделать – это забить ногами до смерти! Тигр не боится никого и ничего. Ему и Закон не закон, он мог бы забрать тебя себе, чтобы просто посмотреть, что будут делать остальные бароны. Он опоил бы тебя маковой настойкой и превратил в…

Я бледнею, услышав это.

– Нина, ты поклялась, что не будешь этого делать, – повторяет Феми. – Ей не помочь. Так ей не помочь.

Я знаю, что он прав, но все равно во мне поднимается волна ярости.

– Как ты можешь говорить о клятвах, пока она там? Ведь ты клялся в том, что она тебе дорога!

От этих слов он дернулся, как от пощечины. Феми замирает, нависнув надо мной, и дрожит от гнева, лицо становится суровым, будто каменным.

– Именно потому, что она так дорога мне, я обещал ей защищать тебя. Понимаешь, Нина? Это было последним, о чем она меня попросила! Единственным, о чем она вообще просила. Если бы она попросила меня бежать с ней, я бы тут же бежал. Если бы молила о Вечной Смерти, я бы дал ей кинжал.

Тяжело сглотнув, он опускает глаза и глубже прячет руки под плащом.

– Неужели ты думаешь, что я не пытался ее найти, хоть она меня об этом и не просила? Ведь я вижу и слышу все, что происходит в гильдиях. Думаешь, я не потребовал бы у всех должников отдать мне долги и не заплатил бы все до последней монеты, не отдал бы все драгоценности, которыми владел, чтобы только попытаться спасти ее? Думаешь, я сам бы не пришел сюда за ней?

Меня, как стрелой, пронзает воспоминание, испуганный голос Азельмы: «Они сломали ему руки».

В страхе я смотрю на его руки. Он замирает, когда я тянусь к нему и откидываю назад длинные полы его плаща. Вижу клубок изуродованных пальцев, похожих теперь на крючковатые когти; они все в синяках, переломаны, загнуты под неестественными углами.

– Я Птица, Ястреб, Посланник девяти гильдий Двора чудес, – говорит Феми дрожащим голосом. – Таков Закон. И только потому, что мне все доверяют, только потому, что я брат Томасиса по крови и он просил за меня, только из-за этого меня помиловали.

Кажется, ужас просачивается в каждую клеточку моего тела. Ужас, страх и дурнота при виде того, что они сделали с ним.

– Я поклялся защищать тебя, – продолжает Феми тихим голосом. – Я ей обещал. Кем я стану, если подведу ее и в этом?

В ушах начинает звенеть, и я отворачиваюсь от него. Закрываю глаза и пытаюсь привести мысли в порядок.

– Феми, я не могу ее забыть.

– И спасти ее ты тоже не можешь. Это невозможно сделать. Так это сделать невозможно.

Я несколько раз прокручиваю в голове его слова, пока наконец не осознаю их смысл. Широко распахиваю глаза.

– Думаешь, по-другому можно?

Феми выпрямляется и снова прячет изуродованные руки под плащ. Удивительно, как он сумел забраться сюда с переломанными пальцами.

– Ее нельзя украсть, но можно попытаться купить, – говорит он осторожно и взвешенно.

Во мне зарождается надежда.

– Сколько нужно денег? Больше двенадцати золотых монет?

Я могу раздобыть эту невообразимую сумму. Кражи – это единственное, в чем я действительно хороша.

Феми качает головой.

– Тигр богат сверх всякой меры, – отвечает он. – Золото для него почти ничего не значит. Этот человек привык получать все что пожелает. Ты должна найти то, что ему нужно, но чего у него нет. Он должен страстно этого желать, так, чтобы заплатить любую цену. Если повезет, ты сможешь сама назначить плату: свободу твоей сестры.

Просто гениальная мысль. Я хмурюсь, задумавшись.

– Но что нужно Тигру? – Поднимаю глаза и вижу, что Феми с ухмылкой смотрит прямо на меня.

– Чего он всегда хочет? – спрашивает Феми.

Его вопрос, оставшись без ответа, повисает между нами. Но я уже знаю. Я видела сестру, и правда о том, во что она превратилась, так ужасна, что мне не хватает сил произнести это вслух.

«Иногда приходится платить ужасную цену, чтобы защитить то, что любишь».

Есть ли такая цена, которую я не готова заплатить, чтобы спасти сестру?

Нет.

Часть 2

Мертвый волк

1829

Когда вожак стаи не убивает намеченной добычи, весь остаток жизни (обыкновенно очень короткий) недавнего предводителя зовут Мертвым Волком.

Книга Джунглей[7]

Месть Лиса Ренара

Из историй Двора чудес, рассказанных Мертвым бароном.

«Il était une fois… Лис Ренар пришел в дом к Изенгриму Вепрю, пробрался в темноте в его логово. Клинок его был остр, а зубы просили свежей крови. Он встал перед кроватью, в которой спала дочь Изенгрима, и стал смотреть на ее красивое лицо.

Лис пришел, чтобы отомстить. Когда-то Изенгрим и Ренар были назваными братьями. А потом Изенгрим наслал на Ренара адские муки. Он предал их дружбу, уничтожил приближенных Лиса, убил его жену и дочь. А в конце отправил Лиса в темное подземелье, Ублиет-дю-Шатле, место забвения. Долгие годы мучений Лис сидел в темноте и ждал.

Благодаря ловкости и терпению ему удалось бежать. И под покровом ночи он пришел и встал у постели дочери Изенгрима.

«Зарезать, я должен ее зарезать! – кричал сам себе Ренар. – Разве кровь моих людей, моих жены и дочери не взывает к отмщению? У меня отняли все. Я имею право отдать этот темный долг».

И хотя Изенгрим нанес ему неизлечимую рану, несмотря на все свои потери и страдания, Ренар знал, что если сейчас он убьет этого ребенка, то станет ничем не лучше своего врага. Он знал, что не сможет ее убить.

Вместо этого Лис забрал ее. Украл прямо из постели и отнес в свое логово. Сделав это, он причинил Изенгриму ужасные страдания, хуже тех, что испытал он, когда хоронил жену и ребенка, когда видел, как гибли его люди, когда лишился всего, что смог создать. Лис преподнес Изенгриму Вепрю ужасный подарок: неведение о том, что стало с его дочерью, муки от постоянных размышлений о том, жива она или мертва».

6. Тигр

Краем глаза я наблюдаю за Этти. Уменя нет выбора: Тенардье побьет ее, если она будет медленно учиться. А я не могу позволить, чтобы он испортил ее идеальное личико. Уж точно не сегодня.

С раннего вечера кабак полон посетителей, чьи голоса сливаются в мерный гул. Чем ближе дело к ночи, чем пьянее завсегдатаи, тем громче будут становиться их голоса. В воздухе висит густой запах пива и вина, разлитых на полу; он смешивается со сладким дымом от трубок с опием, которые курят в углу Мечтатели. Здесь очень тесно: слишком много людей для такого маленького пространства. Куда бы я ни несла напитки, непременно наталкиваюсь на жадные руки и мерзкие ухмылки. Стараюсь обходить стороной мужчин с отметкой за ухом: с этими лучше не сталкиваться.

Смотрю на Этти, которая сгибается под тяжестью кувшина. Ее тонкие ручки не привыкли таскать такую ношу.

Делаю глубокий вдох.

Я справлюсь. Я прокручивала все это в голове уже тысячу раз.

Пробираюсь сквозь толпу посетителей и толкаю бедром один из столов, так что мужчина, сидящий на другом его конце, невольно пихает спиной Этти. Она изо всех сил старается удержать кувшин, но тут чья-то сильная рука хватает ее за плечо, спасая от падения.

– Мы не привыкли прислуживать за столами, да, малышка?

Голос низкий, как раскаты грома, но кажется дружелюбным. У меня сердце уходит в пятки, хотя должно было воспарить от радости.

Кажется, весь мир замер. Я быстро ставлю все, что у меня в руках, на ближайший стол, не обращая внимания на протесты посетителей, и проталкиваюсь сквозь толпу к Этти.

Мужчина встал, чтобы помочь ей с кувшином, и она с благодарностью выпустила его из рук.

«Не смотри на него, Этти», – невольно думаю я.

Но она смотрит, и когда запрокидывает голову, чтобы взглянуть на своего спасителя, у нее из-под белого чепчика выбивается золотистый локон. Она совсем маленькая, а он – огромный мужчина, источающий силу и тепло. Глаза у него желтые, кожа потемнела от долгих лет, проведенных в море, волосы выгорели на солнце и стали почти совсем светлыми. Длинные, глубокие шрамы, которые тянутся через весь лоб и щеку, делают его только более привлекательным. Он улыбается Этти, обнажив зубы, и она, да простит ее господь, улыбается ему в ответ.

– Как тебя зовут? – улыбаясь, спрашивает барон.

– Этти, – встреваю я до того, как она сама успевает ответить.

Она поворачивается ко мне, вопросительно приподняв брови.

– Простите, что она побеспокоила вас, мой господин, – говорю я, не глядя ему в лицо. И уж точно не глядя на шрамы. – Этти, пойдем. Ты нужна на кухне.

Я тянусь к ней, но его рука снова крепко сжимает ее плечо.

– Барон Каплан! Мои дочери вам мешают?

Никогда я не была так рада слышать голос Тенардье. Посетители с интересом наблюдают, как он направляется к нам через толпу. Многообещающая сцена, да еще таким ранним вечером. Не исключено, что кто-то сейчас даже умрет, но этот «кто-то» – не они.

Каплан, Тигр – барон гильдии, и он всегда облачает свое могучее тело в простую моряцкую одежду: рубашка навыпуск, брюки, сапоги и поношенный китель, который он, как говорят, снял с какого-то адмирала. Он не носит оружия – оно ему не нужно.

Тенардье, напротив, всего лишь мастер гильдии. Он небольшого роста, худой и жилистый. Его можно признать издалека по его любимому жилету в красно-желтую полоску. Он привлекает к себе внимание, словно павлин с ярким хвостом. Как и многие члены гильдии Воров, он любит надевать на себя много украшений. Его правая рука вся унизана золотыми кольцами. Не сосчитать, сколько раз на моей коже оставались от них следы.

– Эпонина, уведи отсюда маленькую Козетту. – Тенардье потирает руки, как делает всегда, когда собирается торговаться: он заметил интерес Каплана и понял, что здесь можно чем-то поживиться.

У меня сводит живот: я вспоминаю ту ночь, когда Тигр пришел за Азельмой.

Спокойно. Все идет по плану.

Я делаю шаг вперед и беру Этти за руку. Все уставились на нее, а она не понимает, почему. Она пытается высвободиться из рук барона Каплана, но он не отпускает.

– Это тоже твоя дочь? – Желтые глаза Каплана указывают на меня.

– Нина – моя маленькая Кошка, – отвечает Тенардье.

Как и все люди, окружающие меня, он говорит одно, а подразумевает совсем другое. Он говорит, что я Кошка, но имеет в виду – полноценный член гильдии Воров, и если Тигр дотронется до меня, то ему придется иметь дело с бароном гильдии. Тенардье говорит «отстань от нее» так умело, что похоже, будто он расплывается от нежности. Он улыбается, демонстрируя рот, полный золотых зубов. Он вырезал их у солдат, умиравших на поле боя, а потом заплатил мяснику, чтобы тот вставил их, когда его собственные зубы сгнили.

– Твоя Кошка умеет царапаться.

Каплан отпускает Этти. Она летит прямо мне в руки. Я хватаю ее и начинаю проталкиваться к выходу, надеясь, что Тигр будет следовать за нами взглядом, и ненавидя его за это.

– А светленькая?

– Моя подопечная.

– Я не знал, что у тебя есть привычка проявлять милосердие, Тенардье.

– Ее мать платит мне за ее содержание.

Мы почти добрались до двери. Этти сопротивляется, потому что я слишком сильно тяну ее, но у меня нет другого выхода, я должна увести ее отсюда. Из комнаты, с глаз долой, от него подальше.

Толкаю толстую дверь. В помещение сразу врывается ветер и начинает щипать меня за щеки. Этти что-то говорит про холод, но я не обращаю внимания. Вытаскиваю ее на улицу и тихо закрываю дверь у нас за спинами. Последнее, что я слышу, это голос Каплана, звучащий ясно и звонко, как церковные колокола.

– Сколько я должен заплатить, чтобы забрать ее?

Глубоко вдыхаю холодный уличный воздух. Мысли проносятся в голове. Я только что услышала те самые слова, которые хотела услышать. Он заглотил наживку.

Так почему же тогда я чувствую себя такой несчастной?! Оглядываю Этти. Она совсем еще малышка. Ей двенадцать, но она совершенно не может постоять за себя. В ее возрасте я уже три года была полноправным членом гильдии Воров. Ей не хватило бы ловкости, чтобы выжить при Дворе чудес. И я с удивлением отмечаю, что сама пытаюсь ее спрятать, напяливая на нее мешковатую мальчишескую одежду, как доспехи, которые должны защитить ее от голодных глаз. Заправляю ее непослушные золотые локоны под старый чепчик, чтобы она стала похожа на меня.

«Ты прячешь ее так же, как Азельма прятала тебя», – приходит непрошеная мысль.

«Просто эти действия, – говорю я себе, – помогают мне до времени скрывать свои истинные планы».

– Тенардье отошлет меня куда-то с этим человеком? – с любопытством спрашивает она, ковыряя грязную лужицу на земле носком ботинка, который слишком для нее велик. И говорит она так, будто это не слишком плохая идея – чтобы Каплан забрал ее отсюда. Ей кажется, все что угодно лучше, чем жить здесь с Тенардье и терпеть приступы его пьяного гнева.

Она ничего не знает…

– Этот мужчина – Тигр, – говорю я.

Этти отступает на шаг. Хоть и совсем юная, она все же знает имя барона гильдии Плоти, которое все вокруг произносят шепотом.

Я решительно трясу головой. Не могу позволить себе сейчас думать об этом.

– Он сделает со мной что-то плохое? – Все ее маленькое тело дрожит. – Нина!

Всего несколько лет назад я тоже дрожала от ужаса, стоя на этом месте, узнав правду о том, кто такой Тигр.

За всеми ответами Этти всегда обращается ко мне. Именно я всегда даю ей советы, как не попасть в беду. Мне не нужно было прятать ее. Глупая, нелогичная попытка спасти овцу, которую я сама же собиралась принести в жертву. А я не давала людям увидеть, какая она. Потому что Этти красива той красотой, которая привлекает к себе внимание, даже если спрятана под лохмотьями. Той красотой, которую можно искать годы, ради которой стоит заставить Тенардье взять ее к нам жить и о которой точно будет мечтать Тигр.

– Он убьет меня?

Слова Этти выводят меня из задумчивости. Сейчас мне нужно увести ее отсюда, спрятать так, чтобы ни Тенардье, ни Тигр не могли найти ее. Поймать их на крючок, свести с ума в желании заполучить ее. И только тогда я смогу назвать им свою цену.

Делаю глубокий вдох.

– Да, он убьет тебя, – лгу я. Но он не убьет ее. То, что он сделает с ней, в сто раз хуже. Она будет мечтать о смерти, но смерть все не будет приходить.

Личико Этти сморщивается. Она всхлипывает.

В первую ночь, когда я привела ее к нам на постоялый двор, она осмотрелась вокруг и начала плакать так безутешно, что замолчала только после внушения от Тенардье (ее щека после этого превратилась в один большой лиловый синяк). Когда ушел последний посетитель и рассвет уже заглядывал в комнаты сквозь деревянные ставни, я забралась к себе в кровать и обнаружила ее там: она свернулась комочком и дрожала даже под простынями. Она окоченела от страха и тоски. Я еле держалась на ногах от усталости, мне нужно было не обращать на нее внимания и поскорее уснуть. Но она умоляюще смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Поэтому я легла рядом с ней, обхватила покрепче, чтобы согреть, и стала рассказывать истории.

– Перестань плакать, – говорю я и беру Этти за руку. – Идем.

– Куда? – всхлипывает она.

Я улыбаюсь. Ей не стоит доверять этой улыбке.

– Туда, где он не сможет тебя найти, – отвечаю я, и это ложь только наполовину.

Мы спешим по лабиринту узких улочек, стараясь держаться в тени.

Она запыхалась и еле поспевает за мной, но, по крайней мере, перестала плакать.

Она думает, что я спасу ее. А я приготовила ей судьбу хуже, чем все круги ада.

Иногда приходится платить ужасную цену, чтобы защитить то, что любишь.

7. Выбор Черной Кошки

После подавления революции город был разделен на две части. Половина Парижа – чопорные, засаженные ровными рядами деревьев улицы, населенные знатью. Вторая половина – ужасные трущобы, где царят преступность и скорбь.

Для меня город – вторая кожа, так же обтягивающая мои кости. Каждую улицу я могу узнать с закрытыми глазами, по камням у меня под ногами. Он разговаривает со мной, показывает, куда идти. Было бы безопаснее выбрать длинный путь и проскользнуть по приглаженным улицам мимо процветающих господ, но у нас нет на это времени. Мы могли бы гораздо быстрее двигаться по крышам, но Этти не умеет по-кошачьи бегать по черепице и уверенно перепрыгивать с крыши на крышу.

Поэтому мы просто бежим по наполненным вонью улицам, лавируя между телегами и Теми-кто-ходит-днем.

Еле уворачиваемся от старушки, которая сидит на перевернутом ящике с табличкой, что всего за несколько су готова починить одежду всякому желающему. Сворачиваем в переулок, молясь, чтобы в нем никого не оказалось. Крадемся вдоль стены до тех пор, пока не сворачиваем в следующий переулок.

У Этти слишком большие ботинки, и она не может бежать быстро. Но я тащу ее за собой и мчусь как можно быстрее. Мы не должны останавливаться. По закону города, всякому, кто слишком долго задерживается на одном месте, должно выпасть какое-то испытание.

Этти тянет меня за руку, просит бежать помедленней.

– Нина, если мы найдем экипаж, я могу отправиться к своей maman[8].

Я качаю головой. Ее maman перестала слать нам письма несколько месяцев назад – мы обе знаем, что это может означать.

Поэтому бежим до тех пор, пока не оказываемся на полуразвалившейся фабрике в районе Гобелен, закрытой банками за долги.

– Где мы? – спрашивает Этти.

Я оставляю ее вопрос без ответа.

Мы невообразимо долго пытаемся влезть в окно. В конце концов, я просто затаскиваю туда Этти, потому что она совсем не умеет взбираться по стенам. Она много чего совсем не умеет…

Этти морщится от неприятного запаха; воздух пропитан парами мышьяка, который использовали здесь для окраски обоев, шляп и одежды для знати.

– Мы долго здесь пробудем?

Я не настроена сейчас отвечать на вопросы Этти.

– Не знаю… День или два.

Она осматривается, и ей совершенно не нравится то, что она видит.

– Ты расскажешь мне сказку?

– Не время для сказок! – огрызаюсь я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно противнее и злее, потому что я совершаю очень злой поступок.

Она вся съеживается от моих слов и широко распахивает глаза.

Я стараюсь успокоиться, но мысли совсем меня не слушаются; они крутятся в голове, кричат на меня, осуждают, пронзают тело сотнями острых ножей, рождая чувство вины. Что за человек способен продать другого?

«Человек, который готов на все, лишь бы вернуть сестру», – мрачно напоминаю я себе.

У меня нет выбора, это мой единственный шанс. Азельма будет спасена. Неужели это того не стоит?

Однако я знаю, что не просто приговариваю Этти стать сестрой гильдии Плоти. Ходят слухи, что этих сестер в ящиках, как живой товар, контрабандой отправляют за океан к сподвижникам Тигра.

Волна ужаса поднимается внутри – кажется, она меня потопит. Все, что он делает, что из себя представляет, – это мерзость, запрещенная Законом. Законом, который призван защищать нас, чтобы мы всегда чувствовали себя в безопасности.

Я не могу помочь сестрам, скрытым в темноте. Не могу спасти женщин в Домах плоти. Но могу освободить одну из них. Могу обеспечить безопасность Азельме.

Ужасной ценой.

Замечаю, как Этти дрожит в углу.

– Прости, – говорю я, извиняясь за свою грубость. А также за то, что должно с ней случиться, и за то, какую роль я в этом играю. Меня так переполняет сожаление, что кажется, оно сейчас вырвется наружу.

Будто почувствовав мое смятение, она слегка улыбается мне прощающей улыбкой; это так похоже на Этти. Она не только красивая, но и добрая.

Этти встает, подходит ко мне и садится на пол рядом.

– Расскажи мне, что произошло с дочерью Изенгрима, когда ее нашел Ренар.

Я сглатываю. Этти обожает сказки. А вообще-то… никакого вреда не будет, если я закончу свой рассказ. Просто сделаю для нее последнее хорошее дело перед самым концом.

И я начинаю.

– Лис Ренар пришел в дом Изенгрима Вепря, – говорю я, – пробрался в темноте в его логово. Он встал перед кроватью, в которой спала дочь Изенгрима, и стал смотреть на ее красивое лицо.

Этти прижимается ко мне, кладет голову мне на плечо – она всегда так делала по ночам, если не могла уснуть. Я тоже так делала всегда, когда Азельма рассказывала мне сказки.

– Лис пришел, чтобы отомстить, – продолжаю я и рассказываю о том, как Изенгрим предал Ренара, как убил его жену, как обрек Лиса на долгие годы в темном подземелье, где он сидел до тех пор, пока ему не удалось бежать, чтобы восстановить справедливость.

Но мой голос начинает дрожать. Я стараюсь не вспоминать, как Азельма так же обхватывала меня руками, стараясь согреть. Не думать о самой Азельме, которая всегда защищала меня, которая никогда бы не сделала со мной того, что я собираюсь сделать с Этти.

По моей щеке катится горячая слеза, а она протягивает руку и вытирает ее.

– Не плачь, Нина, – говорит она своим тихим голосом.

И тогда я понимаю, что даже ради своей сестры, Азельмы, даже ради нее я не смогу пойти на это. Осознание просто валит меня с ног. Потому что если я не смогу обменять Этти на Азельму, то вообще не смогу спасти сестру. Я снова потеряю ее. Потеряю навсегда.

При мысли об этом меня пронзает боль, но я не позволю ей сломить меня – только не сейчас. Я совершила ужасный поступок, исполняя свой план. Жизнь Этти теперь висит на тоненьком волоске, и если я сейчас не возьму себя в руки, ей никто уже не сможет помочь. Я должна сосредоточиться на том единственном деле, которое еще может все изменить, должна подумать об Этти.

Я искоса смотрю на нее: она кажется такой хрупкой в этой мешковатой рубашке и больших ботинках. Тигр, как настоящий зверь, учуял ее запах. Я сама это устроила. Теперь он придет за ней, и это я буду во всем виновата.

Что же мне делать?

Когда увидят, что мы не вернулись, они станут меня искать. Они поймут, что я замешана в этом деле. Этти не может вечно прятаться в этом доме. И я не могу.

«Будь полезной, – сказала мне Азельма в тот день, когда ее забрали, – будь сообразительной, будь всегда на шаг впереди».

И тут мне в голову приходит решение, невероятно, удивительно простое: единственный способ защитить кого-то – это привести его под защиту одной из гильдий.

Потом я вспоминаю реакцию Томасиса, когда меня привели к нему, и хмурюсь. Никто не захочет добычу Тигра, потому что его боятся все бароны.

Кроме, пожалуй, Мертвого барона.

Я так резко выпрямляюсь, что Этти вздрагивает и с удивлением смотрит на меня.

– Что с тобой, Нина?

Мои мысли мчатся одна за другой, я начинаю придумывать новый план и сразу наталкиваюсь на неприятное обстоятельство: никто уже много недель не видел ни Мертвого барона, ни его Призраков. Об этом странном исчезновении перешептывается весь Двор. Только один человек может знать наверняка, что с ним случилось.

Это настолько безумная мысль, что от нее мне даже становится смешно. Но разве у меня есть выбор?

– Куда мы идем? – спрашивает Этти.

– Искать баронессу Кордей.

– Кто такая баронесса Кордей?

Тебе лучше не знать.

– Это баронесса гильдии Убийц.

Этти шумно выдыхает.

– А где ее можно найти?

Там, куда никто не ходит, – по крайней мере, из тех, кто хочет остаться в живых.

8. Торговцы смертью

В былые времена Двор чудес терзали ужасные войны, грозившие разорвать его на части. Вот почему был создан Закон – чтобы управлять всеми гильдиями. Но даже с Законом гильдии не могут до конца преодолеть сомнения, победить недоверие друг к другу. Расположение домов почти всех гильдий держится в строжайшем секрете, о них знают только Феми и Люди Пера. Но этот дом – исключение.

Здание впечатляет: высокое, старинное, из белого мрамора. Совершенно не похоже на готический стиль полуразрушенных домов, соседствующих с ним.

При одном взгляде на него во рту пересыхает. Говорят, раньше в этом доме проживали лучшие гробовщики во всей Франции; некоторые утверждают, что они проживают тут по сей день.

Мы идем по аккуратной подъездной дорожке, выложенной гладким белым камнем, ведущей к просторному крыльцу. Входная дверь – высокая и черная; дверной молоток на ней – тяжелый латунный череп. Убийцам не нужно скрывать свою гильдию, ведь членам Двора чудес обычно хватает ума не разыскивать их.

Я делаю глубокий вдох, берусь рукой за холодный металл и стучу в дверь. Гул разносится по дому, вслед за этим повисает звенящая, неестественная тишина. Молюсь, чтобы никто не открыл нам дверь.

Никто не открывает.

– Ты уверена, что это то самое место? – шепчет Этти.

Это то самое место.

Никто не может войти в дом гильдии, если он не чадо этой гильдии. Таков закон Двора чудес. Наказание для пришедших без приглашения в каждой гильдии разное. Воры предпочитают подвешивать нарушителей на Понт-Нёф за гениталии – может быть, поэтому никто никогда не приходит к ним в гости. Рассказывают, что попытка войти в дверь Убийц карается немедленным отсечением головы (благодаря спрятанной автоматической гильотине). Но приглашения к ним так редки – сегодня нам придется обойтись без него.

Каждая частичка моего тела дрожит от страха, когда я толкаю тяжелую входную дверь. Она не заперта, и от этого мне становится еще страшнее. На секунду я замираю. Гильотины нет.

Мы всматриваемся вглубь длинного коридора, освещенного тусклым светом свечей: на полу белые и черные мраморные плиты выложены в шахматном порядке. В дальнем конце тихо журчит небольшой фонтан.

Рядом со мной замерла Этти. Страх заразен.

– Хорошей охоты, – говорю я так громко, как только могу осмелиться. Этти подскакивает от неожиданности. Никто не отвечает на мое приветствие.

– Наверное, их нет дома, – предполагает Этти.

Я качаю головой.

Летучие мыши всегда дома.

Мы идем вперед по коридору. Сердце готово выскочить из груди.

Дом этой гильдии похож на своих чад: холодный, элегантный, лишенный всяких чувств.

Этти подходит к фонтану. Хватаю ее за воротник, чтобы остановить.

– Половина членов этой гильдии посвятили всю жизнь изобретению особо смертоносных ядов. Ничего не пей.

Она кивает, и мы продолжаем двигаться вперед маленькими, осторожными шажками. По пути Этти пробегает пальцами по белым отметинам на темных стенах. Я смотрю на них, и кровь стынет в жилах. Они выцарапаны на стенах, по четыре линии, а пятая их перечеркивает. Они ведут учет.

У Этти расширяются глаза, когда она видит изображения на стенах. Слева – облупившаяся фреска, на ней скелет танцует с красивой молодой женщиной: старейшее изображение пляски смерти. Справа – группа портретов: мужчины и женщины разных национальностей, все одеты в изящные черные бархатные костюмы, у каждого в руках кубок с жидкостью, напоминающей красное вино, но на самом деле это кровь. Поговаривают, что и сами портреты написаны кровью. В другой руке они держат или кинжал, или змею, указание на то, к какому из двух домов гильдии они принадлежат: к Ножам или Ядам.

– Кто это? – шепчет Этти.

– Бароны этой гильдии.

На последней картине изображена хрупкая женщина с кинжалом в руках, указывающим на то, что она из дома Ножей.

Чувствую дуновение ветерка.

Волосы на загривке встают дыбом, и каждая клеточка тела кричит мне: опасность!

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает голос, острый, как кинжал.

Этти вскрикивает от неожиданности. Совершенно из ниоткуда рядом с нами появился высокий худой мужчина. У него черные, слегка вьющиеся волосы. Темная кожа говорит о магрибском происхождении. Весь с головы до пят он одет в разнообразные оттенки черного. Он смотрит на нас своими черными, ничего не выражающими глазами.

Это Монпарнас из Дома ножей, мастер гильдии Убийц. Чада Двора чудес пользуются большим или меньшим уважением в зависимости от того, какую угрозу представляет их гильдия для окружающих. Монпарнас – один из самых высокопоставленных мастеров в самой опасной гильдии на свете.

– Bonjour[9], – вежливо произносит Этти.

Медленно, с ужасом я начинаю понимать, что со всех сторон нас окружают какие-то люди. Справа и слева, внимательно нас разглядывая, стоят молодой человек с черной блестящей кожей и корсиканец с повязкой на глазу.

– Мастер ножей, – говорю я, стараясь сделать так, чтобы мой голос не дрожал. – Nous sommes d’un sang. Мы одной крови.

Я слегка кланяюсь, не спуская с него внимательных глаз.

Он в ответ тоже наклоняет голову, быстро окидывает меня взглядом – и вот он уже в нескольких дюймах от меня. Он поднимает руку, а я склоняю голову в знак покорности, подставляя беззащитную шею под удар. Что-то холодное, острое и почти незаметное, как дуновение ветра, касается моей кожи и отводит назад волосы за ухом, чтобы открыть татуировку в виде бриллианта – метку моей гильдии.

Монпарнас сейчас так близко, что я уверена – он чувствует мой страх. Я стараюсь не дрожать, когда он смотрит мне в глаза; так близко может стоять только любовник. Изо всех сил стараюсь не думать о том, что он пахнет сталью, солью, костью и кровью.

– Гильдия Воров, – шепчет он, едва не коснувшись губами моей щеки.

В его голосе – едва заметный оттенок удивления, или мне только кажется?

В этот момент кто-то хватает нас сзади, и нам на головы натягивают черные мешки. Слышу крик Этти, приглушенный толстой тканью. Это плохо. Зря я сюда пошла. Никто, войдя в гильдию Убийц, не уходит отсюда живым.

Почувствовав, как острие кинжала утыкается мне в спину, я шикаю на Этти, чтобы перестала кричать.

Нас ведут по бесчисленным коридорам, поворот за поворотом. Мне никак не найти обратную дорогу. Слышатся звуки – открываются и закрываются двери, по мраморному полу раздаются шаги. Лучи света время от времени проникают сквозь толстую мешковину.

Где-то горит огонь; слышу потрескивание поленьев, и к телу подступает приятное тепло. Звучит гул голосов.

– Мадам, – произносит Монпарнас.

– Мастер ножей, – отвечает женский голос.

– Я приготовил вам подарок.

– Я не подарок, даже для Торговцев смертью.

Сквозь мешок мой голос звучит приглушенно и совсем не так угрожающе, как мне бы того хотелось.

Меня заставляют встать на колени, с головы стаскивают мешок, и я щурюсь в непривычно ярком свете свечей. Этти стоит рядом со мной, испуганная и ничего не понимающая.

Перед нами сидит изящная дама в темном бархатном платье. Густые каштановые волосы туго собраны на затылке, весь ее вид говорит о крайней аккуратности. От того, что я вижу ее так близко, сердце замирает. Шарлотта Кордей, баронесса гильдии Убийц. Единственная из Убийц, получившая свое положение после того, как убила предыдущего барона в комнате, полной людей, даже не приближаясь к нему. О ней ходит множество слухов: что она родилась мертвой, кожа ее была бледной, как мрамор, а глаза – суровые, ледяные; что те, кто видел, как она улыбается, обычно не успевали никому об этом рассказать – их ожидала смерть; что она заключила союз с Мертвым бароном.

Справа от нее стоит бледный лысый мужчина в маленьких круглых очках и темно-сером атласном жилете. Белый воротничок сорочки так туго стягивает шею, что кажется, будто он хочет задушить своего хозяина. Он неподвижен, если не считать рук в лайковых перчатках; слышно, как он непрестанно хрустит пальцами, вероятно, изъеденными кислотой. Это Кол-Бланш, Мастер ядов. Слева от Кордей стоит Монпарнас; глядя на нас, он поигрывает длинным тонким кинжалом.

– Люди редко приходят к нам в поисках собственной смерти, – говорит Кордей голосом холодным, как лед. – Но все же мы готовы сделать исключение, если вы принесли достойную плату. Кроме того, оплата может быть прощена, если вы вызоветесь отдать себя в руки Дома Ядов. Нашим новым членам всегда нужны объекты, на которых можно было бы пробовать свои изобретения. – Она многозначительно умолкает. – Впрочем, этот вариант обычно бывает довольно болезненным.

Я изумленно моргаю, и постепенно до меня доходит смысл ее слов.

– Что? Нет, мы пришли не за этим. Нам нужна ваша помощь.

Последние слова я произношу с запинкой.

Баронесса Кордей наклоняет голову.

– Вы просите нашей помощи в вопросе, не связанном со смертью?

– Да.

Глаза баронессы чуть заметно расширяются, и она убирает руки с колен; ее пальцы сжимаются, и она всматривается в меня так пристально, что кажется, будто она видит меня насквозь.

– Простите мое заблуждение. Я предположила, что вам нужна помощь в том, чтобы распрощаться с жизнью, ведь именно этим мы и занимаемся. Во всех иных случаях мы, Торговцы смертью, не приветствуем приход незваных гостей.

В ее спокойных, продуманных словах ясно слышится угроза. Она откидывается на спинку стула, устраивается поудобнее.

– И чем же мы можем быть вам полезны?

Наверное, мы уже практически мертвы, нам уже не будет хуже, если я сейчас скажу ей правду.

– Мадам, я Черная Кошка из гильдии Воров.

Она смотрит на меня.

– Я ищу гильдию, которая взяла бы к себе Этти.

От волнения я начинаю изъясняться сумбурно.

– Кто такая Этти? – спрашивает Кордей.

– Это я! – Этти поднимает голову и стряхивает с лица золотистые кудри.

Кордей переводит взгляд на Этти и молча осматривает ее.

– Очень красивая.

Этти краснеет.

– Спасибо.

Кордей приподнимает бровь и снова обращает свое внимание ко мне.

– Барон Воров не отметит ее своей меткой, – продолжаю я.

– А я думала, Томасис всегда рад новым подопечным.

Кордей пробегает большим пальцем по кончикам остальных, будто проверяя, насколько они остры.

Я качаю головой.

– Он ее не возьмет, потому что ее хочет Тигр.

В комнате повисает тишина. Торговцам смертью нет равных в молчании. Они могут даже применять его в качестве оружия.

– Воры не возьмут ее, но ты думаешь, что возьму я? – спрашивает Кордей, и в ее голосе слышится изумление.

– Н-нет, – отвечаю я, запинаясь. – Я бы никогда… Честно говоря, я ищу Мертвого барона. Только он может взять ее, невзирая на интересы Тигра. Но я слышала, что его место за Высоким столом пустует, и в тени улиц не видно его Призраков.

Я и сама понимаю, как глупо это звучит, но уже начала говорить и не собираюсь останавливаться, пока меня не остановят.

– Я знаю, что вы с Мертвым бароном старые союзники, слышала рассказы.

– Какие рассказы?

– Когда вы были ребенком, Мертвый барон спас вас и привел к Торговцам смертью.

– Подойди сюда, дитя.

В ту же секунду ко мне подскакивает Монпарнас, железной хваткой берет меня за плечо и поднимает на ноги. Я подхожу к Кордей, оставив Этти позади.

– Ты собираешься просить Мертвого барона, барона Двора чудес, оскорбить Тигра, наградив своей отметкой его чадо? – спрашивает она.

– А ты знаешь, что случилось с последним бароном, осмелившимся встать на пути у Тигра? – вмешивается кто-то.

Поворачиваюсь к камину, скрытому в дальнем конце комнаты: перед ним сидит полная темнокожая женщина, закутанная в бесцветные одежды, ее голова обмотана толстым шарфом, густые седеющие волосы собраны сзади в пучок.

Ее лицо мне хорошо знакомо, потому что во время собраний Двора чудес она обычно сидит за Высоким столом баронов. Теперь она, как сова, внимательно смотрит на меня сквозь большие очки, скрывающие пол-лица. Вид у нее не особо устрашающий, но внешность обманчива, потому что это – Гайятри Комаид, баронесса гильдии Хранителей знаний, мать Пера, хранительница секретов, главный ревизор Двора чудес.

Я сбита с толку тем, что она оказалась здесь, в гильдии Убийц, но все же стараюсь не хмуриться. Я отвлекаюсь на нее и не замечаю, как Кордей кивает Монпарнасу.

В ужасе обернувшись, я вижу, что он поднял Этти на ноги и приставил к ее щеке острое лезвие. От страха ее глаза расширились, лезвие кинжала прижато к ее нежной коже.

– Прошу вас! – кричу я.

– А ты смелая, Черная Кошка из гильдии Воров, – говорит Кордей, ее лицо выражает абсолютное спокойствие. – И за это я бесплатно дам тебе один совет, – она снова переводит взгляд на Этти, – исполосуй ножом это милое личико, и, может быть, тогда Тигр перестанет на нее смотреть.

– Пожалуйста, не надо! – умоляю я.

– Сомневаюсь, что теперь Тигра сможет остановить даже физический недостаток. Ты же знаешь, каким он бывает, когда хочет что-то заполучить, – возражает Кол-Бланш.

– Да, он и правда не любит оскорблений, – соглашается Кордей.

Она бросает на Монпарнаса только один взгляд. Не успеваю я и глазом моргнуть, как он отпускает Этти и убирает от нее кинжал. Этти шумно, со всхлипом выдыхает.

Я не смею даже подойти к ней. Стараюсь следить за тем, чтобы мои руки не дрожали, пытаюсь смотреть Кордей прямо в глаза; кажется, будто она что-то прикидывает в уме, глядя на меня. Надеюсь только, что не размер гроба.

– Ты очень маленькая.

Я киваю.

– И ты Кошка.

– Да, мадам.

– Наверное, ты очень хорошо умеешь пробираться в разные неприступные места.

Она бросает взгляд в сторону камина, ищет глазами Комаид.

– Нина может пробраться куда угодно, – вставляет Этти из-за моей спины. – Однажды она залезла в Тюильри!

Я готова стукнуть себя за то, что рассказывала ей о своих подвигах, но ведь Этти так любит слушать истории…

Кордей с удивлением смотрит на Этти.

– Правда? Это очень хорошо, потому что все остальные потерпели неудачу.

Я хмурюсь. В чем они потерпели неудачу?

Кордей встречается взглядом с Комаид; они о чем-то переговариваются без слов.

– Кошка говорит правду. Только один барон настолько безумен, чтобы оскорблять Тигра, – произносит Комаид. – Только Орсо.

Мертвый барон.

Кордей согласно кивает.

– Так что, Кошечка, ты не напрасно ищешь встречи с ним.

Она делает знак Монпарнасу; один взмах ножа, и веревки спадают с наших запястий.

– Ты должна найти Призраков, – говорит Кордей. – Они непредсказуемы и в лучшие времена, но говорят, что в отсутствие своего отца становятся… еще хуже. Желаю вам обеим большой удачи. Давайте выпьем за это предприятие!

Меня не покидает чувство, что основная часть разговора прошла мимо меня. Неужели мы правда пришли в гильдию Убийц в поисках Мертвого барона только за тем, чтобы нас отправили искать Призраков? Их никто не видел уже много недель. Это что, какая-то проверка?

Кол-Бланш отходит к боковому столику и наливает белое игристое вино в два хрустальных бокала. Ставит их на поднос и подходит к нам.

Я колеблюсь. Мастер ядов предлагает мне напиток. Напиток, который не пьет больше никто в этой комнате. Вот уж точно проверка!

– Благодарю, месье, но боюсь, мы не можем принять ваше угощение, – говорю я ему.

Кордей улыбается, показывая два ряда ровных белых зубов. От этой улыбки меня охватывает ужас.

– Какой умный Котенок, – говорит она и откуда-то из складок платья достает золотые карманные часы. Маленькая изящная вещица свисает с длинной цепочки, циферблат украшен извивающейся латунной змеей.

– А теперь, будьте добры, посмотрите сюда внимательно, – говорит она тоном, не предполагающим отказа.

Кошусь на искусную позолоченную вещицу: за стеклянным циферблатом – черные римские цифры и острые, как ножи, стрелки.

Часы раскачиваются взад-вперед, и цифры начинают сливаться. Стараюсь сконцентрироваться на них, но мысли меня не слушаются, а комната становится очень большой и незнакомой; потрескивание огня в камине эхом звенит у меня в голове.

Позади меня Этти как-то странно вздыхает.

Хочу повернуться к ней, но ноги меня не слушаются. Шарю пальцами по плащу в поисках кинжала, но все бесполезно, я даже не могу сжать их в кулак. К горлу подступает тошнота. Неужели Торговцы смертью все-таки чем-то меня отравили?

Этти со стуком валится на пол.

– Ты боец, правда? – говорит мне Кордей, но кажется, что ее голос звучит где-то вдалеке. – Это хорошо.

– Мы пришли к вам за помощью, – слова застревают у меня в горле, пытаются прорваться сквозь стиснутые зубы.

Я опускаюсь на колени.

– Это действует не на всех. Некоторые способны сопротивляться. Кто-то вообще не ощущает на себе эффекта. Весь фокус, Котенок, в том, чтобы не смотреть.

Последнее, что вижу, – это глаза Кордей, большие и яркие, в которых я тону.

Слышу звук – как будто кто-то хлопает в ладоши.

– Nous sommes d’un sang. Мы одной крови, Котенок. Надеюсь, еще увидимся.

9. Мертвецы

Открыв глаза, первым делом пытаюсь удостовериться, что не плыву с перерезанным горлом по зловонным водам Великого Змея, Сены. Голова болит, во рту пересохло, в животе урчит. Прищурившись, всматриваюсь в темноту, которая начинается сразу за освещенной фонарями улицей, вдыхаю аромат дождя и стараюсь понять, где мы.

Этти тоже просыпается и кладет голову мне на плечо; наши головы будто заполнены густым туманом.

– Как им удалось меня отравить? Я же ничего не пила… – бормочет она.

Я ничего ей не отвечаю, потому что в ушах звенит. Но, кажется, я чувствую облегчение. Нам удалось выжить после встречи с баронессой гильдии Убийц, так что ощущение, будто в голове топталось стадо буйволов, не в счет.

– Может, что-то было в воздухе, – продолжает рассуждать Этти. – Я всегда странновато чувствую себя после того, как у нас в кабаке Мечтатели курят свои трубки.

– Это как-то связано с часами, – предполагаю я. – Они как-то на нас повлияли.

Этти протирает глаза и встряхивается. Мы обе встаем, она осматривает темную улицу.

– Думаешь, Мертвый барон захочет взять меня к себе? – с сомнением спрашивает она.

Я улыбаюсь.

– Думаю, да. Но сначала нам нужно его найти.

* * *

У каждой гильдии Двора чудес есть сотни собственных сигналов для того, чтобы общаться на расстоянии, предупреждать об опасности, подзывать своих братьев, да и просто сообщать о своем присутствии. У Воров, кроме того, есть сложная система дневных и ночных сигналов. А еще есть Главные сигналы – то есть общие, универсальные, распознавать которые обучены все чада Двора чудес.

Поднимаю голову и подаю Главный сигнал: короткий, резкий свист. Услышав звук, сорвавшийся у меня с губ, Этти резко поворачивается.

– Что ты делаешь? – спрашивает она.

– Вызываю Мертвецов.

В тумане движется тень. Сжимаю в руке кинжал и жду, когда тень обретет форму; от тяжести металла в руке мне становится гораздо спокойнее.

У тени есть имя: это Монпарнас, Мастер ножей. Интересно, что он здесь делает. Он хочет защитить нас или навредить?

Появляются и другие тени. Я моргаю. Успеваю разглядеть их до того, как их замечает Этти: бесформенные серые холмы, впалые глазницы смотрят из-под лохмотьев, лица бледные, как снег. У одних не хватает конечностей или глаз, у других лица испещрены глубокими старческими морщинами. Это чада Мертвого барона. Призраки.

Монпарнас смотрит на меня.

– Ты нашла своих Призраков, а теперь предлагаю уходить, если не хочешь, чтобы тебя поймали Гиены.

Совершенно не хочу встречаться с Гиенами, чадами гильдии Наемников, мужчинами и женщинами, которые зарабатывают себе на жизнь жесткостью и насилием.

Поворачиваюсь, чтобы ответить, хотя бы просто сказать «спасибо» за то, что он нас не убил, но вижу лишь пустое место там, где Монпарнас только что стоял.

Этти прижимается ко мне, и вместе мы подходим к похожим на привидения фигурам.

– Мы ищем вашего Отца, – говорю я.

– Отца? – доносится вместо ответа чей-то тихий шепот. Мертвенно-бледный мальчик, не старше лет пяти, еле заметно открывает рот. – Вы знаете, где он? – спрашивает мальчик тонким, несчастным голоском, и остальные Призраки подхватывают его вопрос. Я удивленно молчу. Мертвый барон – Отец их гильдии. Это они должны знать, где он.

– Вполне вероятно, – без особой уверенности отвечаю я. Конечно, я ничего не знаю, но им в этом не признаюсь, иначе они потеряют к нам всякий интерес – тогда уж добра не жди…

По их рядам прокатывается волнение.

– Отведите их к Волку.

– Да, идем, – говорит мальчик. И вдруг эти фигуры, стоявшие как статуи, все как одна приходят в движение и увлекают нас за собой. Малыш идет впереди, очень уверенно и неожиданно быстро.

По дороге к нашей процессии присоединяется все больше теней, так что, в конце концов, мы оказываемся окружены плотной серой массой Призраков.

Этти смотрит на меня с волнением, что неудивительно. Призраки – одни из самых опасных чад Двора чудес, потому что их слишком много. Страшнее только Убийцы.

– Все хорошо, – говорю ей одними губами.

Но это неправда.

* * *

Вперед движется длинная процессия серых Призраков, они напирают друг на друга, словно волной сметая все на своем пути. Этти крепко прижимается ко мне, изо всех сил держит за руку. И правильно, иначе мы бы давно уже потеряли друг друга.

– Я думала, ты говоришь о настоящих призраках, – бормочет она, будто бы оскорбленная до глубины души.

– Люди просто не видят их или смотрят сквозь них, – объясняю я. – И они называют себя Призраками, ведь им кажется, что они уже мертвы.

Этти смотрит на девочку с бельмами вместо глаз: длинные серые волосы стелются у нее по спине. Она слепая. Рядом с ней идет Призрак с костылем, у него нет одной ноги.

– Что с ними случилось?

– Это их Отец.

Этти долго испуганно молчит, переваривая услышанное. Но это правда. Город готов лить слезы из серебряных монет при виде этих несчастных. Поэтому Мертвый барон время от времени забирает у своих чад руку, ногу или пару глаз, чтобы пополнить запас серебра. Вот как он любит своих детей.

Наклоняюсь и шепчу Этти на ухо, чтобы отвлечь ее от страшных мыслей:

– Знаешь, почему они серые? Они так долго сидят на одном месте, попрошайничая, что дорожная пыль, которую поднимают экипажи, уже стала частью их существа.

Так же как и запах. Он не был так заметен, пока вокруг нас крутилось всего несколько Призраков, но теперь, когда их тела буквально вжимаются в нас, запах так и лезет в нос. Кислый, несвежий запах пота.

– А это что?

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть то, на что она указывает.

Серая дорога заканчивается, но Призраки продолжают двигаться вперед.

Перед нами большие ворота. Это один из входов в Париж, одни из шестидесяти двух ворот в крепостных стенах, окружающих город. На древних камнях выгравировано название: La Barrière d’Enfer, Адские ворота.

За ними сплошная тьма. В ней один за другим исчезают Призраки. Чем ближе мы подходим к зияющей дыре, тем больше она становится. Взявшись за руки, мы разрешаем темноте поглотить нас.

Мы в странном туннеле. Где-то вдалеке над аркой горит один-единственный светильник. Его свет освещает стены, украшенные сложными узорами, высеченными на белом камне.

– Нина! – вскрикивает Этти и зажимает рот рукой.

Я всматриваюсь внимательнее. Изящные узоры с изображениями растений и животных, обрамляющие свод, на самом деле не вырезаны на стенах. Они сложены из сотен человеческих костей, искусно подобранных друг к другу, и ряда черепов над ними.

Над сводчатым входом из костей сложена надпись: «L’empire de la mort», «Империя смерти».

Я чувствую, как рядом со мной дрожит Этти.

Маленький мальчик смотрит на нее. Затем указывает в темноту за аркой.

– Все в порядке, – шепчу я, а Призраки уже увлекают нас за собой вниз, в катакомбы.

Наконец туннель становится шире и приводит нас в просторную пещеру раз в десять больше Сияющего зала. Стены от пола до потолка выложены камнями. Пещера освещена светильниками, сделанными из костей человеческих рук; зажженные фитили торчат прямо из ладоней, огонь дрожит и отбрасывает странные тени на стены.

Одни Призраки рассаживаются прямо на полу, другие исчезают в многочисленных туннелях, отходящих от пещеры. Их, должно быть, не одна сотня. Тихие, похожие на детские, голоса эхом отражаются от стен зала.

Мы с Этти стоим бок о бок. Мальчик оглядывается, продолжая держать ее за руку.

– Кто вы? – доносится до нас ясный, громкий голос.

Призраки снова начинают бормотать, подхватывают вопрос. «Кто они? Вы кто?»

– И что вы делаете среди мертвых?

«Среди мертвых. Что они делают?»

– Мы ищем Мертвого барона, – стараюсь, чтобы голос звучал смело.

Их голоса эхом подхватывают мой ответ.

Призраки похожи на рой пчел: совершенно непонятно, где он начинается, а где заканчивается. Серые тени поднимаются и двигаются в тусклом свете, и вот, наконец, будто из-под земли возникает фигура. Худой юноша в серых лохмотьях, с мертвенно-бледной кожей и совершенно белыми волосами; посреди лица, там, где должен быть нос, зияет дыра. Я хватаю Этти за руку, пока она не успела ничего сказать. Но она молчит, и это достойно восхищения.

Худой юноша низко кланяется. Я кланяюсь в ответ, увлекая за собой и Этти.

– Зачем вам понадобился наш отец, Воришки? – Глаза безносого Призрака полны безмолвного обвинения.

– Bon chasse, хорошей охоты, Мастер Волк. Мы пришли сюда, чтобы просить твоей милости.

Волк смотрит на нас, нахмурившись.

– Хорошей охоты… Говорите, да поживей, а не то мы бросим вас в котел к остальным.

– Котел! Котел! – доносятся голоса.

Я успеваю лишь на секунду задуматься о том, кто эти «остальные», угодившие в котел. Призраки непредсказуемы даже в лучшие времена, а их речи бывают загадочнее, чем слова Сфинкса.

– У меня дело к Мертвому барону.

– Говори, что за дело.

– Нет, – решительно возражаю я. – Меня послала баронесса Кордей. У меня есть дело к Мертвому барону, которое нужно обсудить с глазу на глаз, – добавляю я, лишь немного отступая от правды.

Волк скрещивает руки на груди.

– Ну, тогда вам придется ждать его возвращения.

Разговор окончен. Он поворачивается к нам спиной, и только полы рваного плаща развеваются позади него при ходьбе.

– А когда он вернется?

Волк останавливается, но не отвечает на мой вопрос. Меня не покидает неприятное чувство, что я вижу лишь отдельные детали мозаики. Сначала у Убийц, а теперь здесь, у Призраков.

– Котел, котел, отправить их в котел! – снова начинают петь его братья.

Волк вздыхает, кивает, и сотни серых рук тянутся к нам, чтобы схватить. Нас пихает и тянет в разные стороны целый лес рук, ног и серых лиц, они клацают зубами и снова и снова шепчут непонятные слова.

– Стойте, стойте! Мастер Призраков, что происходит?

– Нина, они же не собираются действительно нас есть, правда? – дрожащим голосом спрашивает Этти.

Думаю, лучшее, что я могу сейчас сделать, – это просто не отвечать на ее вопрос.

Нас приводят в другую большую пещеру, там так жарко, что волна горячего воздуха чуть не сбивает нас с ног. В центре комнаты – огромный котел, достаточно большой, чтобы вместить человека. Под ним горит гигантский костер; Призраки, стоящие со всех сторон, подбрасывают в него поленья.

– Котел на удивление полон. Не уверен, что вы сейчас туда поместитесь, – мрачно заявляет Волк. Затем указывает пальцем на фигуру в углу пещеры. – Сначала пойдет он, а вы за ним.

Я моргаю. От жаркого воздуха все вокруг дрожит и расплывается. Различаю блондина с растрепанными волосами в темно-красном фраке со связанными руками и ногами, как у пойманного на охоте зверя. Он смотрит на меня, и я сразу понимаю, кто это, хоть мы и не виделись несколько лет: красавец из семьи революционеров, спасший меня из лап гильдии Плоти. Сен-Жюст. Должно быть, он тоже меня узнал, его взгляд ясно говорит об этом. Как человеку, привыкшему раздавать команды, Сен-Жюсту не обязательно произносить слова, для того чтобы его поняли.

«Ты у меня в долгу!»

– Мастер Волк! Я никогда бы не осмелилась усомниться в мудрости мастера гильдии Попрошаек, но не могли бы вы сказать мне, по какой причине собираетесь сварить этого человека, Того-кто-ходит-днем?

Волк смотрит на меня и вздыхает.

– Он следил за нами и так проник в гильдию. – Кажется, он оскорблен вызывающим поведением Сен-Жюста. – Вошел сюда без приглашения.

Мы оба смотрим, как Сен-Жюст извивается в своих путах.

– Ясно… – говорю я. – А перед тем, как сварить его, не попытались ли вы разузнать, почему он осмелился следить за Призраками?

Волк с мрачным видом качает головой. Он подает знак одному из Призраков, и изо рта Сен-Жюста вынимают кляп.

Он шумно хватает ртом воздух.

– Ты… – начинает Сен-Жюст.

– У тебя очень мало времени, ты не успеешь сказать много слов, так что советую употребить их с пользой, – говорю я. – Почему ты шел за Призраками и пробрался в их гильдию?

– Я искал барона Орсо. У меня была назначена встреча с ним, но он не пришел.

– А зачем Мертвому барону назначать встречу с Тем-кто-ходит-днем?

– Он сказал, что был знаком с моим дядей, и обещал рассказать о тех временах, когда они оба были молоды, когда революцию еще не подавили, когда моего отца еще не отправили на гильотину, когда еще не поймали каждого мужчину, женщину и ребенка в нашей семье и не повесили на Монфоконе только за то, что мы носим фамилию Сен-Жюст. Раньше мне не встречалось ни одной живой души, которая могла бы рассказать о них. Поэтому когда он не пришел, я забеспокоился и проник в это место вслед за попрошайками.

– Ложь! Ложь! Отправь его в котел!

Сен-Жюсту снова засовывают в рот кляп, он мычит, стараясь что-то сказать, но теперь уже никто не может разобрать ни слова.

Я оглядываюсь на Призраков, наводнивших каждый уголок пещеры, и вижу в их глазах безумный блеск.

– Пока вы не успели обсосать его мозговые косточки, может быть, поищем того, кто может подтвердить его слова? Среди вас кто-нибудь видел Мертвого барона с этим человеком из Тех-кто-ходит-днем?

В ответ на свой вопрос я слышу лишь молчание, но потом замечаю движение, толкотню и перешептывание, и вот перед нами уже стоит самый младший из Призраков, мальчик с бледно-серым лицом, который привел нас сюда.

– Ты видел это, Серый брат? – требовательно спрашивает Волк.

Мальчик застенчиво кивает.

– Это было до того, как Отец пропал?

Он снова кивает.

– А ты собирался сообщить нам об этом, Гаврош? – спрашивает Волк с нотками раздражения и угрозы в голосе.

Гаврош растерянно молчит, и я решительно встаю между ними.

– Мастер Волк, что происходит? Где Мертвый барон? Что с ним случилось?

– Он не может вернуться, – отвечает Волк. – Они забрали его и поместили в такое место, где мы не можем до него добраться.

Окружающие нас Призраки начинают издавать странные скрипучие звуки.

Я хмурюсь.

– Кто это сделал? Кто забрал его, Мастер Волк?

Еще задавая вопрос, я понимаю, что уже знаю ответ; он будто звенит у меня в ушах, и я почти уверена, что догадалась правильно.

– Этот дьявол, – выплевывает он ответ.

Да, точно. Этот тон, эта озлобленность и недовольство говорят мне о том, что речь идет о Тигре.

Призраки ценят Закон больше всех остальных чад Двора чудес. Много лет назад Каплан нарушил Закон; он изменил его под свои нужды, но так и не заплатил за это. Само его существование – наглое издевательство над всеми нами, но особенно – над Призраками.

– Если вы отведете меня туда, где находится Мертвый барон, – говорю я, – то я смогу отомстить. У меня есть то, чего желает Тигр, а ваш Отец может забрать у него это сокровище.

Волк сомневается; я понимаю, что сумела пробудить в нем интерес. Про Призраков можно много чего сказать, в том числе – что они весьма любопытны. Их Отец известен своими легендами и историями. Мне непременно нужно как-то это использовать.

– Мастер, вот моя история, – я повышаю голос и раскидываю руки в театральном жесте, стараясь изобразить из себя хорошего сказителя, – мою сестру желает себе Тигр.

– А какое дело чадам Мертвеца до барона Плоти? – спрашивает Волк.

– Она не принадлежит ни к одной гильдии, у нее нет семьи, которая могла бы ее защитить. Барон Воров не будет перебегать дорогу Тигру. Мы спросили баронессу Кордей и баронессу Комаид, и обе сказали нам, что только Орсо не боится Тигра. Вероятно, это действительно так, ведь если у него столько чад, кого ему бояться?

Призраки с волнением начинают повторять мои слова до тех пор, пока эхо их голосов не наполняет всю пещеру громким гулом.

– Я преподнесу свою сестру в дар Мертвому барону.

Рядом со мной вскрикивает Этти.

– Нина, пожалуйста, не надо!

Я не обращаю на ее крик никакого внимания.

Волк подходит к Этти и внимательно разглядывает ее. Она вздрагивает и пятится.

– Где он? – спрашиваю я. – Где Мертвый барон?

– В том месте, о котором мы не помним, – отвечает Волк. Призраки всегда говорят загадками.

Я делаю еще одну попытку.

– Что это за место, Мастер Волк?

Волк смотрит на меня.

– Это место, куда ты не сможешь войти. Мы уже потеряли многих из тех, кто пытался туда проникнуть, – говорит он, и в голосе слышны нотки угрозы.

Кордей сказала мне то же самое: «Потому что все остальные потерпели неудачу». Я сбита с толку, но не дам им этого понять. Мне нужно, чтобы они забрали Этти – это единственный ее шанс на спасение.

Я решительно мотаю головой.

– Я Черная Кошка из гильдии Воров. Нет такого места, куда я не могла бы войти.

Волк поворачивается к Призракам и всматривается в их лица. Взгляд переходит с одного на другого. Затем он поднимает руку и указывает на кого-то. Четверо Призраков бесшумно приближаются к нам.

– Спасибо.

– Спасибо, Мастер.

– Мы благодарны.

– Благодарим вас.

Этти незаметно проскальзывает ко мне поближе.

– Что происходит?

– Думаю, что они идут с нами.

– Гаврош знает, куда идти, – указывает Волк на мальчика.

– Гаврош… – Этти опускает взгляд и смотрит на него. – Тебя так зовут?

Он кивает и тянет Этти за собой.

Я слышу сдавленное мычание Сен-Жюста.

– Мне также понадобится юноша, Тот-кто-ходит-днем, – торопливо добавляю я. – Мы с ним знакомы, и мне пригодятся его навыки. – Сама не понимаю, правда ли это, но я у него в долгу после той ночи, когда он спас меня от Хищников.

Волк колеблется.

– Раз Орсо пригласил его сюда в качестве гостя, что он скажет, когда вернется и обнаружит, что его чада обглодали его косточки? – спрашиваю я.

Волк трагически вздыхает и делает жест рукой. C Сен-Жюста снимают путы, но когда хотят вытащить у него изо рта кляп, я протестую.

– Оставьте так. Мне нужна будет тишина, пока я буду строить планы. И руки тоже не развязывайте.

Так он не сможет выдать нас криком или задушить меня за то, что несколько лет назад я выкрала у него пистолет.

– Развяжите только ноги, чтобы он мог бежать.

Сен-Жюст издает очень недовольное мычание. У меня это вызывает улыбку.

– Держитесь все вместе, туннели очень ненадежны, – предупреждает меня Волк, когда четверо Призраков, увлекая за собой Сен-Жюста, исчезают в темном проходе.

– Благодарю вас, Мастер Призраков, – кланяюсь ему. – Nous sommes d’un sang. Мы одной крови.

– D’un sang, – отвечает Волк. – Если вы выживете и найдете его, скажите нашему Отцу, что мы все его ждем.

10. La Vallée de Misère

Долина скорби

Волк прав: туннели, украшенные человеческими костями, переплетаются как паутина, образуя бесконечную запутанную сеть подземных путей. Гаврош и другие Призраки двигаются легко, резко и неожиданно сворачивая, подталкивая за собой Сен-Жюста, а я стараюсь ни на шаг от них не отставать, понимая, что без них мы сразу потеряемся в темноте.

Наконец Призраки замедляют шаг, туннель сужается, и мы начинаем подниматься. На поверхность ведут извилистые ступени, сырые и скользкие, и вот мы видим полосы света, которые проникают к нам сквозь решетку. Самый крупный из Призраков вытягивает вверх руки и с легким металлическим лязгом отодвигает решетку в сторону. Гаврош карабкается на плечи самого большого Призрака. И вот мы уже на поверхности.

Моргая, я вылезаю под ослепляющий свет уличных фонарей. Почти сразу ощущаю запах, соленый и гнилой. Запах застарелой крови.

Я знаю, где мы.

Мы вышли на поверхность под Мостом Менял, низким и приземистым. Вода вонючего змея, Сены, сильно опустилась, оставив после себя толстый зловонный слой мусора и помоев со всего города. Этти указывает куда-то пальцем, и я поворачиваю голову. Кажется, будто темная грязь по берегам реки движется, колышется и скользит вперед, как огромное чудовище с тысячей сияющих глаз. Я улыбаюсь.

Беспризорники.

Этот город легко может загнать тебя в отчаяние. Так живут беспризорники, уличные мальчишки, и оборванцы-старики, мужественно бродящие по берегам реки среди груд разлагающихся трупов животных, сжигаемых химикалий и разнообразного мусора в поисках чего-нибудь, что может им пригодиться: кусочка металла, обрывка кожи, древней монетки, оставшейся еще со времен паризиев[10], кольца, вынесенного на берег после одного из множества самоубийств.

По скользким ступенькам мы карабкаемся еще выше и выходим на улицу. Мост превращается в дорогу, та в свою очередь ведет к закрытой площади. По левую руку видна жандармерия. Я хмурюсь. Чада Двора чудес обычно стараются держаться подальше от стражей порядка, продажных и глупых прислужников Тех-кто-ходит-днем.

В окнах жандармерии горит свет. Позади нее возвышается массивное здание с башнями, отбрасывающее ужасающие тени на мостовую.

С болью вспоминаю сейчас собственные слова «Я Черная Кошка гильдии Воров. Нет такого места, куда я не могла бы войти».

Вот глупая.

– Где мы? – спрашивает Этти у моего плеча.

– Это Большой Шатле.

Услышав ответ, она замирает и недоверчиво смотрит на меня.

Так вот о чем говорили Призраки.

Они знали. Они все знали об этом. Кордей, баронесса Комаид. Даже Волк, но он все-таки пытался предупредить меня.

«Наверное, ты очень хорошо умеешь пробираться в разные неприступные места», – сказала Кордей.

Им нет никакого дела до Этти.

Они хотят спасти Мертвого барона из Шатле, самой страшной тюрьмы в городе.

Никому и никогда не удавалось тайно проникнуть в Шатле. Более того, никому и никогда не удавалось тайно его покинуть.

Я осматриваюсь в поисках хоть каких-то зацепок. Табличка на углу улицы гласит: «La Vallée de Misère». Долина скорби. Подходящее название для улицы. В темноте ясно слышится звон Самаритянки – огромных башенных часов, отбивающих время.

Думай, Нина.

У входа в Шатле – двое часовых, еще двое – на башнях. Они сменяются строго по часам, так что кто-то постоянно несет вахту. Войти внутрь невозможно. Вообще-то к башне даже близко не подойти, ведь она находится вплотную к жандармерии, откуда регулярно выходят жандармы для патрулирования окрестных улиц. Как можно незаметно пробраться мимо такого количества охраны? Но даже если окажусь внутри, как выбраться потом наружу, да к тому же с еще одним человеком? Это невозможно.

– Как часто жандармы совершают обход улиц? – спрашиваю я у Призраков.

– Они кружатся беспрерывно, и в темноте, и при свете дня.

Я качаю головой, услышав характерный для Призраков ответ. Правильно разговаривать с Призраками – отдельное умение.

– Сколько кругов между ударами часов?

– Четыре захода, – отвечают они.

– Это значит, каждые пятнадцать минут, – перевожу я для Этти.

Недостаточно времени для того, чтобы проскользнуть мимо них с улицы. Или чтобы незаметно вскарабкаться на башню Шатле.

Закрываю глаза и слушаю голос города. Улавливаю его пульс: в нем бьются годы войны, смерть и страдания. Здесь располагается все худшее, что есть в человечестве. Улицы умыты кровью, грязью и болью.

Поднимаю голову и принюхиваюсь: гниль, смерть и отбросы. Я ухмыляюсь.

– Кажется, у меня есть план.

Я подаю знак Призракам, и мы вместе двигаемся вперед, держась в тени, избегая бледного света уличных фонарей.

– Один остается здесь на страже, – приказываю я, когда мы останавливаемся.

Гаврош удивлен. Он настойчиво указывает на темную башню. Я знаю, что Орсо там, но мы не пойдем бодрым шагом прямо в освещенный двор, полный несущих вахту жандармов. Мы пойдем длинным окольным путем.

Сначала я приказываю Призракам оставить Сен-Жюста в темном переулке и опять связать ему ноги. Он что-то рычит мне сквозь кляп, а я в ответ еле заметно улыбаюсь.

– Это совсем ненадолго. Я скоро вернусь, обещаю, – говорю я через плечо, когда мы без всякого смущения оставляем его там одного. Он будет только мешаться под ногами, а мы не можем себе позволить, чтобы он задерживал нас всех.

Прижимаясь к стенам домов, мы устремляемся по Рю де Жоэльри, обходим Шатле справа, двигаясь к источнику запаха: он исходит от многочисленных скотобоен, поставляющих мясо мясникам в городе и ужасный запах гниения и застарелой крови району вокруг Шатле.

– Еще один остается здесь, – командую я.

Призраки кивают и беспрекословно подчиняются. Они хорошо умеют слушаться приказов, и я с удовлетворением смотрю, как они растворяются в темноте. У меня слегка кружится голова от нетерпеливого ожидания. Справлюсь ли я? Смотрю на Этти. Она забилась в темный угол. Если я не попытаюсь это сделать, он заберет ее.

Исчезаю в тени домов вместе с Этти и двумя оставшимися призраками.

Вдалеке слышится тихое уханье совы – Главный сигнал. Я прижимаюсь к стене, притягиваю к себе Этти и зажимаю ей рот рукой.

Появляются двое жандармов. Один, с фонарем в руке, идет немного впереди. По покрою его мундира и отсутствию знаков отличия мне ясно, что он сопровождает старшего по званию; у того на мундире красуется целый ряд медалей, а также лента, выдающая в нем инспектора. Вероятно, они направляются в жандармерию.

Я исподтишка разглядываю их. У инспектора стройная фигура. При этом большинство жандармов на темной улице шли бы быстрым шагом, не желая вглядываться в тени и боясь того, что может посмотреть из темноты им в глаза. Но этот офицер ступает не торопясь, всматриваясь в каждый уголок. Когда он оказывается неподалеку, в свете фонаря я различаю, что «он» – это вообще-то женщина. Ее лицо кажется белым в свете лампы, рыжие волосы собраны на затылке в длинный хвост. Женщины-жандармы – большая редкость. Они бывают только в Отделе безопасности. А из Отдела безопасности хороших вестей не жди.

Она проходит дальше. Я молча смотрю ей в спину до тех пор, пока она полностью не исчезает в темноте.

Считаю до десяти, а потом тихим свистом подзываю к себе одного из Призраков. Перехожу на другую сторону улицы. К Шатле сзади примыкает постройка размером поменьше. Она не освещена, к ней не приставлена охрана, и все же в ней – одно из излюбленных зрелищ в Париже. Днем богатые и бедные часами стоят, прижав сальные лица к стеклу в надежде рассмотреть получше. Ночью же никто не сторожит то, что находится внутри, потому что никто не осмелился бы совершить кражу из такого места.

– Мне нужно, чтобы двое из вас понесли это, – говорю я.

Они переводят взгляд с меня на темный вход.

– Это для вашего Отца, – добавляю я и в два счета справляюсь с хлипкими замками на двери.

При других обстоятельствах я позволила бы Этти потренироваться с замками. Но меня напугала встреча с инспектором. Хочу с этим покончить. Мы толкаем дверь, и в нос ударяет смрад разлагающейся плоти. Стараюсь дышать ртом. Этти рядом со мной брезгливо натягивает платок на нос и пытается побороть тошноту. Мне следовало ее предупредить.

Помещение представляет собой одну огромную комнату с большим грязным окном в передней стене. Все пространство занято большими деревянными столами, между которыми оставлены лишь узкие проходы. У них есть бортики по краям – чтобы то, что на них лежит, случайно не соскользнуло на пол, и небольшой наклон – чтобы зевакам было лучше видно. На каждом столе лежит по телу.

Мужчины, женщины и дети разных национальностей и происхождения обретают равенство на столах городского морга. Некоторые тела выглядят целыми: бледные, наводящие ужас, с широко распахнутыми и глядящими в пустоту глазами. Другие, выловленные из Сены, – обычно бывают с перерезанным горлом и отсутствующими конечностями. Тяжелее всего смотреть на младенцев – маленькие сморщенные комочки, кожа да кости. Зеваки покупают кульки орешков и, выстраиваясь у окна, начинают с ужасом и восторгом спрашивать себя: «Что могло случиться с этими беднягами?». Парижский люд приходит сюда поглазеть на мертвецов за несколько су.

– Мне нужен самый свежий, – говорю я в темноту, и рядом со мной Призраки приходят в движение.

11. Мертвый барон

Надо мной темнеет громада Шатле, напоминая о том, что в нее невозможно пробраться. Разминаю пальцы, которые обмотала тряпками, и стараюсь успокоиться. Я Черная Кошка гильдии Воров, и сейчас я сделаю то, что делаю постоянно: кое-что украду. Чувствую, как во мне поднимается возбуждение, смешанное со страхом, когда я продвигаюсь вперед в тени, высматривая стражей на вершине башни. Приближаюсь к деревянной постройке – кажется, ее присоединили к башне позднее. Она высокая, поднимается как раз до уровня площадки, на которой каждую четверть часа сменяют друг друга дозорные.

Туда ведет грубая, плохо отесанная дверь без замка. Ее никто не охраняет, и это не случайно. Только сумасшедшему вздумается проникать в Шатле таким путем; к тому же большинство сумасшедших не пролезут в такую дверцу. Отодвигаю металлическую защелку, закрываю нос платком Этти и туго завязываю его на затылке, хотя это мне вряд ли поможет. Думаю, она не одолжила бы мне его, если бы знала, куда я направляюсь. Внутри у меня все сжимается, как обычно, хотя это уже далеко не первое дело. Каждый раз я чувствую одно и то же.

«Всем бывает страшно», – говорила мне Азельма.

Открываю дверь, и запах буквально сбивает меня с ног. На глазах выступают слезы. Помещение наполнено огромными кучами человеческих экскрементов. Несмотря на холод, над ними с яростным жужжанием кружит рой мух. Добро пожаловать в выгребную яму Большого Шатле.

Делаю глубокий вдох и вхожу, закрываю за собой дверь, а затем даю глазам время привыкнуть к темноте. Тусклый свет сочится лишь из маленького круглого отверстия высоко над головой. Достаю из-под пальто свои «когти» – крюки, которые я усердно затачивала не один час. У них острые концы и удобные рукоятки. Прикрепляю по крюку к носкам своих сапог, к рукам, обмотанным тряпками, накрепко привязываю еще одну пару «когтей». Затем поворачиваюсь к деревянной стене и, размахнувшись, изо всех сил ударяю по ней ногой. Крюк прочно входит в дерево; поднимаю вторую ногу, чтобы проверить, выдержит ли он мой вес целиком. Все в порядке. Вбиваю таким же образом второй крюк, потом цепляюсь за стену «когтями», привязанными к рукам, и таким образом немного поднимаюсь. Медленно, не менее получаса, продвигаюсь к самому верху строения, стараясь подниматься совершенно бесшумно. Наконец закрепляю крюки на потолке и повисаю там. Дыра надо мной слишком мала, в нее не пролез бы ни один взрослый мужчина. Но благодаря долгим годам недоедания я как раз смогу в нее проскользнуть. Цепляюсь руками за обод, подтягиваюсь и оказываюсь в уборной. Это крошечная комнатка с одним сиденьем, где можно облегчиться. Подхожу к двери и слегка приоткрываю ее. Мои вычисления подтвердились: часовые находятся на дальнем от меня краю башни, к тому же они повернулись ко мне спиной. Поворачиваю голову… И вижу железную дверь, ведущую внутрь башни. Бегу к ней, быстро распахиваю и влетаю в тюрьму.

Стараюсь припомнить все истории, которые мне рассказывали о Шатле. В нем три этажа. Верхний, по которому я сейчас иду на цыпочках, – просторный, тут достаточно воздуха. Камеры здесь – это комнаты с крепкими дверями и маленькими зарешеченными окошками. В них содержатся богатые заключенные, которые в состоянии платить за относительный комфорт, предоставляемый на верхнем этаже.

В конце коридора слышатся шаги – гулкий стук сапог по каменным плитам пола. У меня душа уходит в пятки. Я ошиблась со временем или страж пришел раньше срока. В темном конце коридора дрожащий огонек фонаря становится все ярче и ярче. На принятие решения у меня всего несколько секунд, и я в одно мгновение взбираюсь вверх по стене и оказываюсь на потолке. Впиваюсь в верхние балки «когтями» на руках, а ступнями упираюсь в угол. Теперь мне остается только висеть. Именно из терпения на девяносто процентов состоит жизнь любой Кошки: ты сидишь в тени и спокойно ждешь подходящего момента. Расслабляю мышцы, чтобы избежать судорог, и стараюсь выровнять дыхание, а также не обращать внимания на пот, скапливающийся на лбу по мере приближения сторожа. Большинство людей, входя в помещение, не смотрят наверх. Он тоже не будет смотреть. Со скучающим видом он пересекает коридор, держа в руках фонарь. Вдруг он останавливается и начинает принюхиваться.

Изенгрим тебя дери! От моих сапог исходит сильнейший запах экскрементов. Я задерживаю дыхание. Он оглядывается в поисках источника запаха, но ничего не замечает. Морщит нос, вздыхает и заходит в следующую дверь всего за несколько секунд до того, как, отделившись от моего сапога, на пол падает мягкий кусок чего-то очень мерзкого.

Убедившись, что часовой ушел окончательно, я начинаю спускаться по винтовым каменным ступеням, считая по дороге этажи. Яма, подвал, колодец. Ступеньки становятся все более сырыми и крутыми, а в каждом следующем коридоре, который я миную, на одном и том же пространстве втиснуто все больше камер. Я стараюсь идти быстрее, не зная, когда вернется часовой. Наконец лестница заканчивается, и я оказываюсь в коридоре, куда не проникает ни один луч света.

«Место, о котором мы не помним», – звучит у меня в голове голос Волка.

Нащупываю пальцами табличку на стене с названием этого подземелья: «les Oubliettes». «Место забвения».

Воздух здесь затхлый. Пол покрыт грубой соломой. Что-то скребется у моих ног, я вздрагиваю, но потом понимаю: это просто крыса.

Здесь десять похожих на клетки камер с железными прутьями. Достаю из кармана маленький коробок спичек. Зажигаю одну и подношу огонек к первой клетке. Там изможденный мужчина, уже практически скелет, а не человек; он не шевелится. Может быть, уже умер. В следующей клетке – старик с длинными волосами и бородой. Щеки ввалились, ногти похожи на длинные крючковатые когти, и хотя глаза у него открыты, кажется, что он совсем не замечает света спички. Двигаюсь к третьей клетке, выставив руку вперед. Куча тряпья, по форме напоминающая человеческую фигуру, лежит, повернувшись к стене. Подхожу ближе к прутьям и тихо шепчу: «Хорошей охоты».

Куча тряпья начинает с трудом двигаться, и человек медленно поворачивается ко мне, будто бы собирая по частям все части своего тела. Хватается руками за прутья решетки: его пальцы изуродованы, все в струпьях. Он приближает ко мне лицо, и в свете спички я различаю его ужасные черты. Он выглядит так, будто рассыпается на ходу: кожа покрыта язвами и струпьями.

Это Орсо, Мертвый барон, Отец Призраков из гильдии Попрошаек, хранитель историй и знаменитый сказитель.

– Монсеньор, – склоняю голову перед этим Отверженным так, чтобы стала видна метка у меня на шее, – я Черная Кошка из гильдии Воров.

– Я помню, – его голос похож на скрип – кажется, он долго им не пользовался, – ты самая юная Кошка в истории Двора. И назубок знаешь Закон.

Я тоже все помню. Сложно забыть тот момент, когда впервые смотришь на рассыпающееся лицо Мертвого барона. Все силы уходят на то, чтобы не содрогнуться от ужаса. Но я действительно вызубрила все назубок, и он не нашел ни единой ошибки в моих ответах по поводу Закона.

Он молчит, а потом спокойно обращается ко мне.

– Ты проделала долгий и трудный путь, девочка. Как видишь, я в полном твоем распоряжении.

Делаю глубокий вдох.

– У меня есть подруга, – начинаю я. – Прошу вас дать ей метку Призраков.

Он в задумчивости смотрит на меня.

– Что же такого ужасного произошло с твоей подругой, что ты готова пробраться в это богом забытое место только для того, чтобы просить меня забрать ее себе?

– Ее хочет заполучить Тигр.

Кажется, он размышляет над услышанным. Потом смеется, и от этого становится совершенно невыносимо смотреть на его лицо.

– Только вы не боитесь Тигра, – продолжаю я.

– Тигр не любит, когда встают у него на пути, – возражает он.

– Может быть, пришло время его удивить?

Его гниющие пальцы впиваются в железную решетку.

– Если ты вытащишь меня из этой темницы, я дам тебе все что попросишь. Но тебе и самой это известно, Кошечка, мне отсюда не выбраться.

– Не выбраться, монсеньор? Я же Черная Кошка из гильдии Воров, – улыбаюсь в темноту. – Я вас просто выкраду.

* * *

Мы движемся незаметно, как сама тьма, в совершенной тишине, на которую способны только чада Двора чудес. Заключенные ни на одном из этажей ничего не слышат и не видят, погруженные в беспокойный, наполненный кошмарами сон. Когда мы добираемся до Подвала, я слышу звук: тихий мышиный писк. Но что-то заставляет меня остановиться и прислушаться. Сначала слышится один писк, потом второй и наконец третий, а я прекрасно знаю этот ритм. Это один из Главных сигналов. В темноте замирает Орсо, и когда я уже готова подумать, что мне просто показалось, я слышу тихий шепот во мраке.

– Nous sommes d’un sang.

Мы не можем задерживаться, но Орсо делает знак рукой, направляя меня в сторону звука. Я тихо отхожу от лестницы и двигаюсь вглубь Подвала. По коридору друг за другом расположены камеры, и все их обитатели спят. Только одна внушительных размеров тень смотрит на меня блестящими во тьме глазами, стоя у прутьев решетки. Длина его бороды говорит мне, что этот человек находится в тюрьме по крайней мере год. Он протягивает ко мне руки ладонями вверх, чтобы я увидела: в них нет оружия, но я останавливаюсь уже при виде размера этих рук. Кажется, они с легкостью могут задушить меня, если я буду настолько глупа, чтобы подойти ближе к камере.

– Сестра, – говорит он так тихо, будто вообще ничего не произносит. Склоняет голову, показывая мне шею. В темноте я не могу рассмотреть татуировку, а спичку зажигать не решаюсь, но если в этих камерах действительно гниет чадо Двора чудес, я по крайней мере смогу передать его гильдии сообщение, что он жив. Сердце бешено стучит, но я все-таки протягиваю руку и дрожащими пальцами нащупываю татуировку у него на шее.

Она имеет форму буквы «Х», что означает: он принадлежит гильдии Хранителей знаний, инспекторов, законников, шантажистов, фальсификаторов и ростовщиков. Это хранители секретов и информации, про которых говорят, что их шпионы проникли во все властные структуры, как во Франции, так и за границей.

– Сестра, ты Кошка? – шепчет он.

Сглотнув, я киваю.

– Не знаю, как ты собираешься выбраться отсюда, но могу точно сказать: что бы ты ни придумала, это не сработает. – Он морщит нос. – Хотя, кажется, ты проникла сюда через уборную. Умно. Только на обратном пути эта дорожка вам уже не поможет. – Он указывает на Орсо, который бесшумно приблизился к нам. – Даже если вы выберетесь отсюда, там внизу все равно дежурят жандармы, и среди них – из отдела Безопасности.

– Я добыла для барона Орсо мундир жандарма, – перебиваю незнакомца. Я стащила его из чулана в жандармерии перед тем, как проникнуть в Шатле.

Заключенный замирает, а потом в знак уважения кланяется Орсо. Тот смотрит на этого несчастного заинтересованно.

– Они знают имена и лица всех часовых, – продолжает заключенный. – Знают также их количество и количество арестантов. Тут даже таракан не может пробежать незамеченным.

Большой рукой он задумчиво чешет бороду. Потом его глаза хитро прищуриваются.

– Но если выпустите меня из этой камеры, я покажу вам, как мы все трое сможем спокойно выйти отсюда.

У меня нет на это времени. Вытаскивать еще одного человека из камеры, а для этого нужно еще одно тело, означает: с еще большей вероятностью что-нибудь может пойти не так. С другой стороны, он чадо гильдии Хранителей знаний, он должен быть знатоком шпионажа и всяческих уловок. Если уж кому и известно, как сбежать из Шатле, то, вероятно, именно ему. Конечно, не очень благоразумно было бы ему доверять. В конце концов, он же преступник, посаженный сюда за какое-то злодеяние, о котором я ничего не знаю. Но мне нужно спасти Мертвого барона, а во времена тяжелых испытаний нужно с умом выбирать себе союзников. К тому же было бы очень глупо с моей стороны упустить такую возможность: оказать услугу гильдии Хранителей знаний, вызволив из тюрьмы одного из ее чад.

Вздохнув, я достаю связку отмычек.

* * *

Следуя указаниям узника, я открываю двери во все камеры Подвала, передвигаясь от одних железных прутьев к другим неслышно, как дуновение ветра. Их обитатели даже не просыпаются от моих действий. Мертвый барон, одетый в мундир жандарма, молча смотрит на меня. Понимаю, что именно я буду виновата, если что-то пойдет не так, ведь это я приняла решение выпустить из клетки чадо гильдии Хранителей знаний. После освобождения великан угрожающе навис надо мной, быстро пробормотал указания, сказал, что вернется, а потом исчез, двигаясь на удивление тихо для человека его комплекции. В темноте слышатся удары, и вот он уже возвращается, таща за собой мертвого часового (нет, к счастью, не мертвого, а без сознания). Наш арестант быстро снимает с жандарма мундир, затаскивает того в камеру и меняется с ним одеждой. Кое-кто из заключенных начинает просыпаться. Но они пробыли здесь уже так много времени, что просто смотрят на меня, не издавая ни звука. Они ошеломлены моим присутствием.

– Liberté[11], – говорю я им.

Их взгляды обращаются к открытым дверям камер. Начинается столпотворение.

12. Место забвения

Бегом возвращаюсь на верхний этаж башни. Из-за двери выглядываю во двор как раз в тот момент, когда темноту ночи прорезает громкий крик. Призраки начинают завывать. Часовые на башне сбиты с толку; половина бежит к краю площадки, чтобы понять, из-за чего эти крики, и за их спинами я успеваю незаметно проскользнуть в уборную. Разматываю веревку, найденную в одной из каморок для стражи, и привязываю ее к страшному на вид крюку, а затем зацепляю все эту конструкцию за каменный выступ сиденья. После этого, схватив конец веревки, одним быстрым движением ныряю в дыру, устремляясь вниз головой прямо в выгребную яму. Веревка натягивается, и мое падение останавливается; мне приходится напрячь все мышцы. Вонь снова бьет мне в нос, в глазах начинает щипать. Спускаюсь еще на несколько дюймов и осторожно ступаю в мерзкую жижу. Дергаю за веревку до тех пор, пока крюк не слетает со своего места и не падает вниз вслед за мной. Потом делаю глубокий вдох и ложусь в вонючую грязь так, чтобы она полностью меня закрыла. Изо всех сил сдерживаю рвоту, стараюсь даже не шевелиться и не думать о том, что происходит вокруг. Я уже и так погрузилась в эту жижу; чуть больше, чуть меньше – уже неважно. Где-то снаружи кричат люди, хлопают двери, призраки завывают все громче, кто-то их ругает… Я закрываю глаза на своем мягком отвратительном ложе и жду.

Через несколько минут начинается движение рядом со мной: открывается дверца в выгребную яму. Появляются люди, которых совершенно не заботит царящий вокруг хаос: мечущиеся туда-сюда жандармы, завывающие Призраки… У них есть своя работа, неизменная на протяжении столетий, и они выполняют ее, несмотря ни на что. Они распахивают дверцу, запуская внутрь прекрасный ночной воздух, а потом возвращаются к тележке за лопатами. Я поднимаюсь, невидимая в своей маскировке, и выскакиваю в открытую дверь. Они возвращаются в выгребную яму, вооружившись лопатами, и когда поворачиваются ко мне спинами, я пробираюсь в их большую тележку и сажусь на корточки среди вонючих куч. Наклоняюсь вперед и украдкой посматриваю между деревянных досок в сторону освещенной жандармерии, где Призраки вместе с Этти собрались вокруг лежащего на земле тела. Этти громко кричит. Рядом стоят жандармы, стараясь успокоить Призраков, истошно вопящих: «Убийство, убийство!» Стройная дама-инспектор тоже тут, в самой гуще событий, раздает приказы и пытается взять ситуацию под контроль – вижу, как ее рыжие волосы блестят в свете фонарей.

Она наклоняется над телом.

– Эта жертва мертва уже много часов, – говорит она, выпрямляясь. Нахмурившись, внимательно рассматривает Призраков. Потом поднимает глаза на башню.

– Что-то здесь не так. Проверьте заключенных, – командует она.

У меня внутри все сжимается.

– Но… инспектор Жавер… – возражает один из жандармов.

– Сейчас же! – рявкает она, и мужчины бегут исполнять ее приказ, исчезая за стенами Шатле.

– Заключенные сбежали, заключенные сбежали! – истошно вопит часовой, появившийся с противоположной стороны, и в это же время начинает тревожно звонить колокол.

Жавер резко оборачивается.

– Докладывай!

– Инспектор Жавер, заключенные шастают по всей тюрьме. Мы в полной растерянности. Теперь это только вопрос времени…

– Жандармы! Готовьте лошадей. Ни один узник не должен выйти из этих ворот.

Жандармы еще не успели собраться, как из тюрьмы выбежала горстка часовых в голубых мундирах, а за ними – толпа преступников в арестантских робах; в их глазах – безумная надежда.

Шатле изверг из себя так много заключенных, что жандармам на лошадях приходится крепко держаться, чтобы их не смела волна людей, затопивших двор и напугавших животных.

Слышится звук выстрела и острый запах картечи. Жандармы должны выбирать, кого остановить, и на каждого заключенного, которого им удается схватить, приходится десяток тех, кому удается сбежать; кажется, жандармов сейчас просто затопчут. Две лошади встают на дыбы и взбрыкивают, сбрасывая с себя наездников, а потом в страхе принимаются бегать по кругу. В этой неразберихе все забыли о Призраках и мертвом теле. Как им и было велено, они быстро и бесшумно исчезают в ночной тьме, забрав с собой Этти. Среди всей этой неразберихи замечаю, что два жандарма в голубых мундирах ловят лошадей, потерявших всадников, и садятся верхом. Я знаю, что это не те часовые, которых кони сбросили от испуга.

Заключенные подбегают к воротам и, сломав их, наводняют ближайшие улицы и переулки. Жавер, срывая голос, командует конным жандармам скакать за ними. Жандармы с опаской выводят коней из толпы во дворе и пускаются вслед за беглецами. Она приказала им уходить, вот они и уходят – только двое из них не перестанут скакать до тех пор, пока не окажутся далеко от тюрьмы и жандармерии. Но и тогда еще они не будут в безопасности: жандармы могут осознать, что эти двое – не из их числа. Я боюсь за Мертвого барона и его нового союзника. Я должна увеличить их шансы на успешный побег. Нужен отвлекающий маневр.

Тележка с нечистотами, теперь уже полностью нагруженная, начинает двигаться к реке. Рабочие повезут свой ценный груз в специальное хранилище на юге города, где и оставят его сохнуть вместе с использованным хмелем из пивоварен, а затем будут продавать как удобрение фермерам, живущим за городскими стенами. Жду, пока тележка окажется на мосту, там спрыгиваю и качусь вниз, до дороги. Пробираюсь к тому переулку, где мы оставили Сен-Жюста, и появляюсь перед ним из ночной тьмы. Достаю кинжал, поднимаю руку и вижу, как расширяются от ужаса его глаза. Одним взмахом лезвия разрубаю веревки у него на руках, потом на ногах.

– Некогда объяснять. Просто делай то, что я скажу, и тогда мы все выберемся из этой передряги, – приказываю я, вынимая у него изо рта кляп.

Он делает глубокий вдох, радуясь свободе.

– Надевай, быстро! – Я бросаю ему одежду.

Он колеблется – не уверен, что мне можно доверять. За нашими спинами продолжают греметь неразборчивые голоса. Я мило ему улыбаюсь. Нахмурившись, он забирает одежду и надевает рубаху через голову. Его руки застревают в рукавах, ведь я завязала на концах узлы, чтобы он не сумел на меня наброситься.

А потом я кричу, звонко, так, что мой крик пронзает ночной мрак:

– Сбежавший преступник! Сбежавший преступник! – визжу я и немного отступаю.

Он только что натянул арестантскую робу на голову и старается справиться с рукавами, чтобы спасти меня от некоего сбежавшего преступника. Но затекшие конечности не слушаются его, и он падает на землю.

Я наклоняюсь над ним.

– Прости, Сен-Жюст, я уверена, что они не станут держать тебя тут долго.

Одно удовольствие видеть, как на его лице отражается полнейшее замешательство. Темноту ночи прорезают громкие крики и стук сапог по булыжной мостовой. Разворачиваюсь, бегу на звуки и наталкиваюсь на целый десяток жандармов. Указываю пальцем на человека у себя за спиной и завожу самым слезливым голосом:

– Вон он! Один из преступников. Mon Dieu[12], он, наверное, сбежал через уборную, от него так несет! Он схватил меня и пытался перерезать горло!

Выяснив причину ужасного запаха, жандармы подбегают к Сен-Жюсту. Он уже сумел встать на ноги и теперь все еще старается натянуть на себя арестантскую робу, которую я ему всучила; со стороны он может выглядеть как преступник, пытающийся избавиться от тюремной одежды.

– Попался! – радостно кудахчет один из стражей, а я незаметно исчезаю в боковой улочке и взбираюсь на стену. Через несколько секунд добираюсь до крыши и прячусь в тени одного из скатов.

То, что происходит сейчас внизу, ни за что не удалось бы при свете дня: жандармы увидели бы гладко выбритые щеки Сен-Жюста и свежую, хоть и измятую, одежду. Но в темноте, даже и при свете фонаря, все это становится незаметно, слишком уж сильно часовые хотят поймать хоть кого-то из беглецов.

– Руки вверх, встать на колени! – рычат они.

Лицо Сен-Жюста красноречиво выражает его эмоции: на нем постепенно проявляется понимание, а вслед за ним – полное осознание происходящего, гнев и что-то еще. Он смотрит за спины жандармов, со сверкающими глазами выискивает меня среди крыш.

– Вы ошибаетесь, – говорит он голосом, слабым от долгих часов, проведенных в плену.

– Молчать!

– Я не заключенный. Мое имя Анжольрас Сен-Жюст.

– Сен-Жюст? – Часовой на миг замирает. – Бестолковый какой-то попался. Ты разве не знаешь, что все Сен-Жюсты мертвы?

Часовой говорит ужасную правду. Все Мараты, Робеспьеры, Дантоны, Мирабо и Демулены, каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок, носящие одну из этих фамилий, были отправлены танцевать жуткий последний танец на Монфоконе, где их изуродованные останки до сих пор висят для устрашения публики.

В глазах Сен-Жюста появляется непривычный стальной блеск, а челюсти крепко сжимаются, когда он отвечает:

– Я знаю.

Часовой фыркает: он не может понять, как реагировать на эти слова, но у него еще много работы.

– Кажется, я скорее стал бы заключенным в Шатле, чем согласился носить имя Сен-Жюста в этом городе, – качает головой жандарм, пока остальные тащат за собой Сен-Жюста.

Проходя мимо, Сен-Жюст поднимает голову и всматривается во мрак, в котором я затаилась. Уверена, что он не видит меня, но все-таки чувствую, как обжигает его взгляд. Я сглатываю, пристыженная. Они не станут долго держать его в тюрьме, выпустят, как только поймут, что он не сбежавший преступник. Самое худшее, что они могут сделать, – это побить его, выместить на нем зло, но и это гораздо лучше, чем окончить свои дни в котле у Призраков. Он и правда должен быть мне благодарен.

Я тоже покидаю это место и делаю вид, будто меня ни капли не беспокоит, что я не чувствую на себе его теплого взгляда, когда спускаюсь в тень, под мост. Там меня ждут Призраки и Этти.

Мы карабкаемся ко входу в подземелье, закрываем за собой железную дверь и бежим вниз по туннелям, изо всех сил надеясь, что все прошло согласно плану.

* * *

Когда я, прихрамывая, вхожу в Зал Мертвых, первые слова Волка, обращенные ко мне, – это благородное предложение пойти помыться. Когда даже Призрак отправляет тебя мыться, это значит, что от тебя действительно дурно пахнет.

Гаврош ведет меня к купальне с серной водой, от которой исходит пар. Этти присаживается рядом со мной и сообщает, что это любимая купальня Орсо. Лучше бы я этого не знала.

Я вытерлась насухо, так что кожа стала чистой и гладкой, и одеваюсь в пыльный серый плащ Призрака. Выхожу из купальни и слышу громкие крики. Бегу в Зал Мертвых, сжав в руке нож; Этти еле поспевает за мной. Но оказавшись на месте, вижу, как Орсо въезжает в зал верхом на коне, будто сказочный герой. Призраки приветствуют его радостными возгласами и общим ликованием, бросаются к нему, норовя обнять, и вконец пугают краденую лошадь.

На Орсо по-прежнему жандармский мундир, на шее – шарф, скрывающий лицо, шляпа надвинута низко на глаза. Он спешивается, и его тут же поглощает серая волна: одни хватают его за ноги, другие стараются дотянуться до рук или лица. Он смеется и оглядывается по сторонам. Заметив меня, громогласно объявляет:

– Дети мои, встречайте мою спасительницу!

Он наклоняет голову в мою сторону. Я хмурюсь и отступаю, когда Призраки лезут ко мне; стараюсь отбиться от них, но без толку. Они трогают мое лицо своими пыльными пальцами, шепчут слова благодарности. Орсо приходится громогласно приказать им, чтобы оставили меня в покое, а Этти хихикает, глядя на меня.

Расправляю одежду и поворачиваюсь к Орсо.

– Монсеньор! – говорю я и кланяюсь. Этти повторяет за мной. Она быстро научилась вести себя правильно.

Орсо замечает Этти. Прищуривается, подходит ближе и рассматривает ее. Приподнимает ее лицо и смотрит в глаза.

– Неудивительно, что он хочет забрать тебя, – заключает Орсо. – Ты такая хорошенькая.

Он перехватывает мой взгляд.

– Не злись так сильно, Котенок, – со смехом говорит он. – Я не буду ее уродовать. Это личико принесет нам гораздо больше пользы нетронутым. Она станет бриллиантом в нашей короне. Юная Госпожа Призраков. Я дам твоей подруге метку нашей гильдии и этим отплачу тебе свой долг.

Кажется, будто обвиняющий взгляд Сен-Жюста все еще прожигает мне кожу.

– Месье, есть еще юноша, который зовется Сен-Жюстом.

Услышав имя, Мертвый барон замирает; он внимательно смотрит на меня.

– Отец, он сказал, что ты позвал его в Дом нашей гильдии, – говорит Волк тоном, по которому ясно – он вовсе не верит в правдивость этих слов. – Что ты послал ему приглашение с Серым Братом.

– Они собирались съесть его! – пищит Этти.

– И где же этот юноша? – спрашивает Орсо. – Или мои дети уже его съели?

Я откашливаюсь.

– Он в Шатле. Он… м-м-м… вызвался помочь в вашем спасении, устроил отвлекающий маневр. Они не станут держать его долго. Поймут, что он не заключенный, ведь он настойчиво продолжает сообщать всем и каждому свое имя.

Мертвый барон задумчиво чешет шелушащуюся щеку. Я стараюсь не смотреть.

– Ну, если он продолжит в том же духе, то долго не проживет, – заключает он.

Орсо поворачивается к Волку.

– В какой-то момент они его освободят. Отправь кого-нибудь из братьев, пусть поджидают его там.

У меня сжимается сердце, но я ничего не могу поделать. Сен-Жюст узнал местоположение гильдии Попрошаек, и его дни сочтены. И все-таки он спас меня от Хищников. Конечно, я в ответ спасла его от котла, но это была всего-навсего небольшая отсрочка перед неизбежным концом.

– Монсеньор, прошу вас, помилуйте его! – в порыве восклицаю я. – Тогда ваш долг мне будет уплачен.

Кажется, Орсо своим проницательным взглядом заглядывает прямо мне в душу.

– У тебя есть чувства к этому юноше? Хоть он и не из нашего племени?

– Что? Нет!

– Он очень красивый, – не к месту встревает Этти.

Орсо смотрит на меня, а я чувствую, что краснею.

– Правда? – очень заинтересованно переспрашивает он.

– Да, красивый, но…

– Ты поэтому спасла его от котла, Нина? Ты в него влюбилась? – взволнованно и с надеждой в голосе интересуется Этти.

Я молча проклинаю себя за то, что поддавалась на ее постоянные просьбы рассказывать разные истории, особенно романтические. Прочищаю горло и отвечаю:

– Я… он… он спас мне жизнь. Я перед ним в долгу.

Может быть, я ошибаюсь, но в глазах Мертвого барона мне померещились веселые огоньки, и отвечает он мне не сердитым голосом.

– Не бойся, котенок. Твой возлюбленный в безопасности. Он действительно разыскивал меня по моему собственному приглашению. К сожалению, меня задержали другие дела, и я не смог достойно его принять. Но теперь мы вытащим его, и даю тебе честное слово, есть мы его не станем.

Я недоверчиво поднимаю брови.

– Калечить не будете тоже, – добавляю я.

– И калечить не будем.

– Не будете нанимать Гиен, чтобы они покусали его, Убийц, чтобы они его зарезали, и не поведете его на Суд Смерти.

– Конечно! – отвечает Орсо. – Даю тебе слово, что с ним не случится ничего плохого, пока он будет на моем попечении. У меня на него другие планы. Он будет очень полезен нам в предстоящие дни.

Под властью Орсо Призраки окрепли и разрослись уже до размеров небольшой армии. Говорят, что ум Великого Медведя никогда не прекращает свою работу. Какие бы у него ни были планы на Сен-Жюста, мне, наверное, лучше держаться подальше от всего этого. Мне предстоят еще собственные битвы.

– А другой наш новый друг прислал весточку, – тихо добавляет Орсо.

Я поднимаю на него глаза: очевидно, он имеет в виду заключенного из гильдии Людей Пера.

– Он просил меня доставить ее тебе так, будто я Посланник.

Я слабо улыбаюсь, представив, что Орсо карабкается по крышам, как Феми.

– Он принес клятву крови, разрезал передо мной свою плоть и объявил, что у тебя в долгу. – Он смотрит на меня не моргая, как будто что-то подсчитывая. – Кажется, мы все тебе должны.

Я коротко киваю, как будто это обычное дело – иметь у себя в должниках баронов гильдий и Людей Пера, и будто я не ждала ничего другого. Кажется, Орсо это веселит, и он весело смеется, а его чада собираются вокруг него, как подданные вокруг короля. Все они стекаются к нему, крепко прижимаясь.

Призраки начинают восторженно кричать и требовать, чтобы он рассказал им, как спасся из тюрьмы. А смех Орсо разносится по всей пещере, отражаясь от стен и перекрывая восторженные крики его чад.

Все истории, которые я в своей жизни слышала, вышли из уст Мертвого барона. Феми узнавал эти истории от самого Орсо, а Посланник шептал их на ухо Азельме, чтобы потом она, в свою очередь, могла сплести из них в темноте уютное гнездышко и укрыть меня в нем от холодных ночей.

Рассыпающееся на части лицо Орсо освещает тонкая улыбка.

– Il était une fois…

* * *

Когда заканчивается рассказ, я смотрю на Этти и вижу, что она сидит бледная и будто окостеневшая. Волк тоже замечает это и ведет нас в небольшой боковой грот, маленькое помещение с изящными украшениями из костей на стенах в виде животных.

Мы падаем в кучу тряпья на полу.

– Нина, а что это с Мертвым бароном?

– Какое-то кожное заболевание. Оно не заразно.

Она сильно дрожит и тонкими пальцами плотнее запахивает полы плаща. Глаза ее беспокойно блуждают по стенам, украшенным костяными фигурками. Эти кости взяты у мертвецов с кладбища Невинных, где земля настолько набита человеческими останками, что кости пробиваются сквозь нее наружу в подвалы домов и отравляют воздух ядовитыми испарениями, от которых можно умереть.

– Ночь была очень длинной, – устало говорю я. – Тебе нужно поспать.

– Да, – бормочет она, сворачивается клубочком и прижимается к моей спине. Тихо появляется малыш Гаврош, бесшумно пересекает комнатку, устраивается рядом с Этти, кладет голову ей на плечо и прячет свои маленькие ручонки в складках ее плаща.

Я отворачиваюсь, закрываю глаза и начинаю думать обо всем, что сегодня произошло.

Я побывала у Убийц и осталась жива. Посетила Призраков и спасла Сен-Жюста. Проникла в Шатле и выкрала Мертвого барона. Освободила одного из Людей Пера. Не дала в обиду Этти. Я, Черная Кошка гильдии Воров, смогла все это совершить. Больше ни о чем не буду думать. Больше ни о чем.

13. Двор чудес

– Нина!

Голос Этти выдергивает меня из глубокого сна. Как всякая хорошая Кошка, я машинально вскакиваю на ноги, сжимая в руке кинжал, прежде чем успеваю открыть глаза.

Этти сидит и смотрит на меня во все глаза. Потом начинает хихикать.

Я моргаю и осматриваюсь. Сера и кости, мы все еще в Зале Мертвых! Опускаю кинжал.

– Я долго спала? – спрашиваю я.

– Не знаю. Я сама только что проснулась.

В воздухе пахнет едой. Не помню, когда ела в последний раз.

Мои вещи почистили и сложили в кучку рядом со мной. Сажусь и начинаю их собирать. Отмычки, когти для лазания, коробок спичек, веревка и крючки. Без них я как голая. Рассовываю их по карманам серой хламиды. Шарф Этти все еще чуть влажный. Убираю в карман и жестяную кружку, которую стащила из тюрьмы: на ней выгравирована эмблема Шатле. Это подарок для Томасиса.

– Они оставили нам это. – Этти указывает на две миски с коричневой похлебкой. У меня сводит живот. Хватаю одну из мисок, подношу к губам, начинаю жадно пить и глотать содержимое.

Этти вынимает из своей миски кусочки коричневатого мяса и с подозрением их рассматривает.

– Помнишь, они грозились сварить нас в своем котле? – взволнованно спрашивает она.

Я смеюсь.

– А ты помнишь лошадь, на которой Орсо въехал в зал вчера вечером? – спрашиваю я в ответ.

Этти слегка зеленеет.

– Ешьте быстрее. – Волк стоит у входа в наш грот со свечой в руке; ее дрожащий огонек бросает ужасающие тени на его лицо и дыру, где должен быть нос.

Делаю последний глоток похлебки, отставляю миску и вытираю рот рукавом.

Мимо входа в грот, будто в танце, движется череда огоньков. Призраки куда-то направляются.

– Доедай, – говорю я Этти. – Пора идти.

Этти выпивает свою похлебку, и я помогаю ей встать на ноги. Берем огарки свечей и вливаемся в поток Призраков. Поток расходится на две части, и мы видим Орсо, одетого в чистую серую хламиду; его покрытое ранами лицо освещено кривоватой улыбкой. На плечах он несет Гавроша. У того на шее красуется серебряная цепь, с которой свисают шесть пыльных перстней-печаток. Призракам не позволено носить украшения и вообще все, хоть сколько-нибудь привлекающее внимание, а потому мне всегда было интересно, что означают эти кольца. За годы, что я его знаю, он не прибавил к этой коллекции ни одного кольца. Может быть, они принадлежали прошлым баронам Мертвецов.

В воздухе стоит радостный гул и возбужденные крики, Призраки толкают друг друга и возятся, как щенки.

– Нам пора отправляться, – говорит Мертвый барон. – Вы готовы, дети мои?

Шумное и радостное согласие Призраков эхом отражается от стен.

– А куда мы идем? – спрашивает Этти.

– На собрание Двора, – отвечает Орсо и делает нам знак следовать за ним.

Собрания Двора чудес происходят в неожиданные моменты. Призывы ко двору Посланник шепчет на ухо барону каждой гильдии. А они через мастеров передают этот призыв своим чадам – так Отверженные сходятся все вместе.

* * *

Мертвецы похожи на огромную серую гусеницу, ползущую через подземелье, а потом вверх по темным лестницам на улицу. Мы идем через весь город до тех пор, пока не оказываемся в развалинах одного района, такого убогого, что даже самые бедные жители давно ушли отсюда. Когда призраки идут по городу, жители Парижа знают, что нужно закрывать двери и окна и не выглядывать на улицу, чтобы не встретиться взглядом с тем, что движется по ней.

В этом районе повсюду есть входы. Это дыры в стене, разбитые входные двери, через которые протискиваются, в которые залезают и до которых карабкаются по стенам Отверженные. Кошки скачут по крышам и перелетают от одной печной трубы до другой на длинных веревках. Убийцы предпочитают окна, поэтому через них никто больше не входит. Внутри здания рассыпаются на глазах. Этти смотрит себе под ноги: доски пола сгнили, один неверный шаг – и можно улететь сразу этажом ниже. Перед нами Орсо движется, как призрак, скользит по разваливающимся коридорам с облупившейся краской на стенах.

На пороге большого зала Орсо шепчет Этти:

– Добро пожаловать ко Двору чудес.

Сегодняшнее собрание Двора проходит в старинном театре, давно заброшенном Теми-кто-ходит-днем. Изящный даже в руинах, он освещается свечами в хрустальных канделябрах, сверкающих тысячей огоньков. Отверженные льются сюда через все двери, высоко подняв свечи. Яркий свет должен напоминать членам Двора о том долгом мраке, в котором он зародился.

Двор – это великое сборище всевозможных преступников, прибежище Торговцев смертью, Воров, Наемников и Попрошаек, а также пристанище для людей всех национальностей: ломбардцев, евреев, цыган, магрибцев, корсиканцев, африканцев, китайцев, японцев, моголов. Все мы приходим ко Двору чудес как равные. Двор не знает ни расы, ни религии, ни кровного родства, ни брачных уз. У Отверженных есть только один Отец – барон их гильдии, только одна семья – гильдия, и только один Закон.

Сегодня все Отверженные стекаются сюда, заполняют сотни пыльных сидений, включая балконы и все верхние ярусы. Из оркестровой ямы звучит музыка, там кто-то играет на расстроенном пианино. Люди смеются, разговаривают, перешептываются.

Призраки входят последними и затопляют все помещение. Остальные Отверженные не обращают на них никакого внимания. Орсо берет Этти за руку, и я вижу ее испуганные глаза, когда она ступает на сцену: там до сих пор сохранился задник – огромная картина маслом, изображающая волков, рыскающих в лесу, обрамленная темными бархатными шторами.

На сцене канделябры освещают длинный стол. Вокруг него – девять стульев, по одному для каждого барона гильдии; восемь уже заняты. По краям сцены стоят мастера гильдий.

Орсо вместе с нами выступает из темноты и начинает торжественную процессию к подмосткам. Я сглатываю. Закон запрещает обращаться к барону за Высоким столом без приглашения. Тенью следуя за Орсо, я осознаю важность того, что мы сейчас совершаем.

Разговоры обрываются. Кто-то произносит имя Орсо, затем наступает тишина. Люди поворачивают головы, чтобы разглядеть мое лицо или лицо Этти, но мы не останавливаемся, идем, высоко подняв головы, а за нами движется море Призраков.

Бароны за столом беседуют друг с другом. Баронесса Кордей первой поднимает голову. Где-то за ее спиной маячит тень Монпарнаса.

Зоркий взгляд Томасиса замечает меня в толпе, и он удивленно приподнимает брови. Несомненно, где-то за ним стоит Тенардье.

В самом центре стола восседает Тигр. При виде него волосы на загривке встают дыбом, а руки сами сжимаются в кулаки.

Орсо достиг сцены и теперь взбирается по ступеням, а мы неотступно следуем за ним. Рядом с Этти появляется Гаврош – он цепляется за ее серый балахон, будто желая загородить ее собой.

– Nous sommes d’un sang, – говорит Орсо, почтительно склонив голову. Затем поднимает руки в приветствии. – Хорошей охоты, бароны!

Орсо – Хранитель знаний Двора чудес, учитель Закона. Когда он говорит, его все слушают.

Бароны склоняют головы в приветствии, произносят ответные слова. Все, кроме Тигра. Его губы плотно сжаты, а желтые глаза не отрываются от лица Орсо.

– Смотрю, вы начали без меня, – говорит Орсо, занимая место. – Как жаль. Вы, наверное, думали, что я не смогу присутствовать.

Ему отвечает Окан Малони, барон гильдии Удачи.

– Монсеньор Орсо, мы слышали, что вы исчезли и никто не знает, где вы находитесь.

– Мы слышали, что вы больше не вернетесь, – добавляет Рим Темам, барон гильдии Наемников, искоса поглядывая на Тигра.

– Интересно, где же вы услышали такие ужасные сплетни? – Лицо Орсо ожесточается.

– Как ты выбрался? – резко спрашивает Тигр, выдавая тем самым, что знает, где пропадал Мертвый барон.

Орсо улыбается.

– Дорогой Каплан, я Отец Призраков. Я не похож на смертных, созданных из плоти и крови. Нет такого места, где можно удержать меня насильно.

– Ты врешь, как Изенгрим. – Тигр сплевывает на пол.

– И все-таки я стою здесь. – Орсо улыбается, но его глаза холодны, как лед. – И раз уж речь зашла о причине моего отсутствия: знаешь ли ты, Каплан, что последнее воспоминание перед тем, как я… оказался в неправильном месте, это как пятеро мужчин напали на меня из засады, и у двух из них были метки гильдии Плоти?

– Ты обвиняешь меня в том, что я как-то связан с твоим заключением?

– Я говорю тебе только то, что видел своими глазами. Ты ставишь под сомнение слова барона? – В голосе Орсо отчетливо звенит сталь.

Тигр кривится. Потом скрещивает руки на груди и коротко свистит. За его спиной сразу появляется его мастер. Ленуар смотрит на мир только одним глазом: когда он получал метку своей гильдии, один из тяжелых концов плетки Тигра попал ему по лицу. Тигр что-то шепчет на ухо Ленуару, тот кивает и поспешно удаляется. Через несколько секунд вперед выталкивают двух массивных Хищников.

– На колени! – приказывает Тигр.

Мужчины хмурятся, но подчиняются. Никто не может воспротивиться барону Каплану. Ленуар протягивает ему пистолет. Он берет его и без всяких церемоний целится в одного из коленопреклоненных мужчин. Хищник успевает вскинуть руки, но тут раздается треск: Каплан стреляет ему прямо в сердце. Я вздрагиваю. Его тело оседает медленно, как облако пыли. Я отворачиваюсь, когда второй мужчина низко опускает голову, зная, что у него нет шансов на спасение. Мне никогда не нравилось смотреть на смерть. Через несколько секунд слышу глухой стук: он валится на пол.

– Вот два человека, носивших метку моей гильдии, – говорит Каплан Орсо. – Считай, что обвинения сняты.

– Мой дорогой Каплан, ты сама доброта и почтение, – кланяется Орсо, пока Ленуар оттаскивает тела прочь. Затем улыбается. – Но достаточно смерти и возмездия, давайте отпразднуем наше воссоединение! Хочу поделиться с вами своей большой радостью.

Он вытягивает за руку прятавшуюся у него за спиной Этти и ласково подталкивает вперед.

Увидев ее, Тигр привстает в кресле и смотрит на Тенардье, незаметно материализовавшегося за спиной у Томасиса. Тенардье смотрит на меня, и его лицо перекашивает от злости.

– Еще один из смертных проходит сквозь ворота мира живых и отправляется в царство мертвых, – говорит Орсо.

Тигр бросает на Тенардье многозначительный взгляд.

Тенардье, очень взволнованный, с красным лицом, делает несколько шагов вперед.

– Монсеньор Орсо, – начинает он медоточивым голосом, – кажется, у вас на попечении оказались и моя дочь, и моя воспитанница.

Орсо смотрит на него как на червя.

– Ты обращаешься ко мне без приглашения, Тенардье? – спрашивает он ледяным тоном. – Ты всего-навсего мастер и не имеешь права голоса за Высоким столом.

Тенардье колеблется, глядя на Каплана.

– Но это мои дети…

Рука Орсо ложится мне на плечо.

– Это чадо Воров. Ее отец – Томасис. Разве не так гласит Закон?

– Что говорит Закон? – вторят ему Призраки сотнями голосов. Они повторяют свой вопрос до тех пор, пока звук не начинает отражаться от стен, пока от него не начинают дрожать внутренности.

Томасис прожигает меня взглядом. Я твердо смотрю ему в глаза. Вероятно, меня ждут большие неприятности.

– А эта девушка попросила дать ей метку гильдии Призраков. – Орсо кладет руку Этти на плечо. – И метка будет дана ей в вашем присутствии, почтеннейшие.

Барон Каплан разъяренно мычит и встает, тыча пальцем в Орсо.

– Ты не посмеешь, старый медведь! Она моя.

Я вижу, как Этти дрожит под рукой Мертвого барона.

– Твоя? Я не вижу на ней твоей метки, брат мой.

Смотрю на Томасиса. Лицо у него бледное, перекошенное.

– А значит, она свободна и имеет право просить места среди Мертвецов. Разве не так гласит Закон? – продолжает Орсо.

– Таков Закон, таков Закон! – исступленно шепчут Призраки.

Тигр оглядывает стол. Но все бароны непреклонно молчат.

– Вы пренебрегаете Законом, монсеньор? – холодно спрашивает Орсо. – Или хотите изменить его по собственному желанию, как уже сделали однажды?

Орсо наклоняет голову, обращаясь к столу баронов.

– Доколе можно прогибать под себя Закон? Ведь однажды он не выдержит, рухнет на наши спины и погребет под собой нас всех!

Бароны выглядят смущенными, все, кроме Кордей. Она, кажется, удивлена, но лишь слегка.

Услышав слова Орсо, Тигр садится на свое место, дрожа от ярости.

Мертвый барон демонстративно поворачивается спиной к Высокому столу. Он смотрит на зрителей, чад Двора чудес, которые с замиранием сердца следят за происходящим.

Затем поворачивается к Этти.

– Этой ночью девушка, одна из Тех-кто-ходит-днем, умрет и возродится среди Мертвецов. Этой ночью ты присоединишься к Отверженным, станешь чадом Двора чудес, дочерью Призраков.

Орсо разворачивает к себе Этти так, чтобы она смотрела ему в глаза, и спрашивает:

– Ты готова, девочка моя?

Этти в смятении ищет меня глазами. Она не знает, что ее ждет. Мне нужно было предупредить, но я не хотела ее пугать. От страха боль может стать только сильнее.

Я киваю ей, приказывая согласиться.

– Д-да.

– Умница.

Он стягивает серый плащ у нее с плеча и наклоняет ее голову, обнажая нежную кожу за ухом. К нам приближается Волк с длинным железным прутом в руках, конец которого раскален докрасна.

– Будет больно, – предупреждает Орсо.

Этти смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами. Я беру ее за руку.

Раскаленный прут прижимается к ее шее. Пошатнувшись, Этти вскрикивает от боли. Я поддерживаю ее, ощущая острый укол совести. Хочу прошептать: «прости», но Двор чудес не признает жалости. Волк отнимает железо от ее кожи, и она падает мне на руки. Я крепко держу девочку, пока все ее тело содрогается. Держу ее руки, когда она судорожно тянется к шее, чтобы расчесать кожу, которая сейчас будто пылает в огне. У нее по щекам текут слезы. Она всхлипывает.

И тут слышится песня. Сначала тихая, она все набирает силу, пока не воспаряет к потолку над нашими головами.

Брат, мы во тьме с тобой рождены,

Забыты всеми, погребены,

Но вместе теперь нам неведом страх,

Наши зубы остры и есть сила в когтях.

Все больше голосов присоединяются к хору, они звенят в воздухе, наполняя весь огромный зал, вместе с тем сливаясь в один.

Сестра, мы крови с тобой одной,

Мы Законом связаны и судьбой,

И когда тебя Смерть за собой уведет,

Брат последнюю песнь над тобою споет!

Этти постепенно перестает всхлипывать. Время от времени она все еще вздрагивает от боли.

– Хватит плакать, милая, – говорит Орсо. – Я знаю, тебе больно, но сейчас не время для слез. После боли наступит великая радость.

Он делает мне знак. Я увожу Этти со сцены, избегая смотреть на Тенардье. Орсо устраивается на ступеньках, ведущих к сцене. Призраки собираются вокруг него как тени. Они расступаются, освобождая для меня место. Я сажусь среди них, а они начинают что-то бормотать, глядя на метку на шее Этти. Она кладет мне голову на колени, а я глажу ее по золотым кудрям. Этти дрожит. А может быть, это я дрожу. Теперь уже не разобрать.

14. Рука мастера

Лицо у Тигра – бледное и напряженное. Песня смолкает, и повисает тишина. Все глаза направлены на Орсо.

Он широко улыбается и поднимает руки.

– Ну что же вы, откуда такая печаль? Я думал, мы будем праздновать мое возвращение.

Опять слышится музыка. Толпа Призраков, Игроков и Воров поет под звуки старого пианино.

Рядом с Орсо появляется Волк с кубком вина. Все вдруг начинают смеяться и болтать. Гиены спускаются со своих мест в верхних рядах, насильно хватают себе партнеров и кружат их в своих безумных танцах.

Этти поднимает на меня глаза. Она перестала дрожать.

– Я теперь в безопасности, правда?

– Да, – говорю я. – Теперь они не могут причинить тебе вреда.

И теоретически это правда. Теперь ее защищает Закон. Но Тигр смотрит на Этти голодными, суровыми глазами. Он никогда не славился особым уважением к Закону.

Томасис перехватывает мой взгляд. По легкому движению его головы я понимаю, что он хочет со мной поговорить. Выбираюсь из толпы Призраков и подхожу к нему с виновато опущенной головой. Он наклоняет голову и проницательным взглядом изучает мое лицо. Цепи и ожерелья на его шее сверкают в свете свечей.

Он начинает говорить, так тихо, что только я способна услышать его слова.

– Справедливость как огонь прожигает тебя до костей. Закон тяжким бременем лежит у тебя на сердце. – Он протягивает ко мне твердую руку и проводит пальцем по краю моего лица, по щеке и за ухом, остановившись на метке нашей гильдии на шее. – В свое время ты станешь хорошей баронессой Воров.

Я вздрагиваю, испугавшись его слов. Я не хочу быть баронессой, Томасис – барон моей гильдии, мой Отец при Дворе чудес. Думать о чем-то другом просто кощунственно.

– Я не всегда буду рядом, Котенок, – говорит он, будто прочитав мои мысли. Его глаза удивленно сверкают при виде выражения моего лица.

Я даже подумать не могу о том, что означают его слова. Невозможно представить себе мир без Томасиса. Невообразимо, чтобы однажды его подкосили старость или тяжелый недуг. Я не смогу смотреть на то, как другие руки снимают с его шеи все эти украшения и надевают их на чью-то чужую, на шею нового барона гильдии Воров. Я точно не смогу этого сделать.

– Барон гильдии делает все возможное, чтобы защитить своих чад, – ласково говорит Томасис. – Но барон гильдии, кроме того, мудро выбирает себе врагов. – Он смотрит поверх голов на Тигра, который все еще, будто окаменев, сидит за Высоким столом, не спуская глаз с Орсо и Этти. – Есть вещи, от которых даже я не могу тебя защитить.

Он протягивает руку, я беру ее в свои и целую костяшки его пальцев. Достаю жестяную кружку, которую «спасла» из Шатле, и подаю ему. Он хмурится, рассматривая помятую жестянку, в недоумении приподнимает бровь, а затем переворачивает кружку и рассматривает дно. Потом замечает слова, выгравированные на дне кружки – «Большой Шатле» – и начинает смеяться.

Мы смотрим на танцующих до поздней ночи. Музыканты играют наши любимые песни, и все гильдии присоединяются к хору поющих, а я решительно отказываюсь разъяснять для Этти слова. Стараюсь унять поднимающееся внутри беспокойство. Стараюсь не думать о том, что будет завтра. Здесь я окружена братьями. Завтрашний день пусть подождет.

Всю ночь разнообразные знакомые кивают мне в знак признательности за то, что я совершила. Господин Жорж снимает передо мной шляпу и предлагает обучить танцам знати. Пытаюсь усмирить сильно бьющееся сердце: один из Чудесных Двора чудес сейчас снизошел до того, чтобы заговорить со мной. Феми требует рассказать ему, как я это сделала, а весь зал вокруг нас гудит рассказами о том, как самая юная Кошка гильдии Воров вызволила Мертвого барона из Шатле.

Делаю вид, что не слышу их, и стараюсь не слишком сиять. Но на самом деле просто лопаюсь от гордости. Слава для Отверженных – как хлеб с маслом. Борюсь с желанием всматриваться в длинные тени, туда, где мог притаиться небезызвестный Мастер ножей. Изо всех сил пытаюсь не придавать значения тому, что он сейчас обо мне думает.

Вино передают по кругу; кубок приходит к нам от Волка. Мы поднимаем его, произнося особый тост Двора: «Идите сюда, братья и сестры, давайте забудем обо всем». Вино такое крепкое, что на меня накатывает волна жара, тепло и головокружение разливаются по всему телу. Этти делает один глоток и закашливается.

– Привыкнешь, – усмехаюсь я.

Этти теперь в безопасности. Насколько это вообще возможно. Но лицо Тенардье не обещает ничего хорошего. А когда он пьян, то становится бешеным и неуправляемым, кулаки сами сжимаются, чтобы ударить что-то или кого-то. Делаю большой глоток вина – для храбрости и чтобы успокоиться.

За несколько часов до рассвета музыка стихает, а певцы переходят к балладам и грустным любовным песням. Весь зал будто опьянел от смеха и плясок Отверженных.

Орсо поднимается со своего места, и все Призраки поднимаются вместе с ним. Я тоже встаю и помогаю встать Этти.

– Пора уходить, дети, – говорит он.

Мы вместе выходим из театра, снова пробираемся через заброшенные дома. Я останавливаюсь, а Этти продолжает идти вперед без меня, не замечая, что меня уже нет рядом. Потом она удивленно оборачивается.

– Пойдем, – говорит Этти.

– Не могу, – отвечаю я как можно ласковее.

– Как это? – Она видит, что я настроена решительно, и у нее начинают дрожать губы. – Ты не можешь оставить меня, Нина. – Она говорит тихо и испуганно. Бросает взгляд на Призраков. – Ты не можешь оставить меня с ними.

У меня нет выбора. С ними она в безопасности.

– Нина.

Я беру ее за руку.

– Это ненадолго.

– Нина, не уходи. Останься со мной, останься с нами!

– Я Вор, – отвечаю я, – а не Призрак.

– Ты говорила, что… что теперь мы будем присматривать друг за другом! – Ее слова звучат для меня как пощечина.

– Этти… – начинаю я, но она бросает мою руку и отступает.

– Ты лгунья, – у нее по лицу текут слезы, – ты как maman! Она сказала, что придет за мной, и не пришла. Оставила меня там, с тобой.

Весь страх и вся злость Этти выплескиваются наружу.

– А теперь и ты оставляешь меня!

– Я вернусь, клянусь тебе, – произношу я обещание, которое не могу сдержать.

Этти не берет протянутую руку. Она даже не смотрит на меня. Отступает к серым теням Призраков, но я успеваю заметить выражение ее лица. Сейчас она меня ненавидит.

Ненависть – это хорошо. Это значит, она еще жива.

В одиночестве я иду по холодной улице, удаляюсь от Призраков, которые смотрят мне вслед, и от Этти, которая не смотрит.

Иду навстречу тому, что меня ждет.

«Ты должна быть храброй», – сказала мне Азельма.

Расправляю плечи и делаю вид, что мне не страшно.

* * *

Через несколько минут у меня на пути возникают тени.

– Что вам нужно? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно.

Монпарнас наклоняет голову, и я подавляю дрожь в теле.

Так странно думать, что еще несколько дней назад я его боялась. Сейчас я смотрю на него только с легкой опаской. Гораздо проще справляться с тем, что тебя ждет, если об этом не думать. Ну что ж, у меня была целая жизнь, чтобы об этом не думать.

– Сегодня ты оказала услугу Торговцам смертью. Баронесса Кордей… – он ищет подходящее слово, – счастлива.

Это странно звучит из его уст. Мне сложно вообразить, чтобы Кордей проявила хоть какие-то эмоции, особенно – связанные со счастьем.

– Я подумал, тебе это может пригодиться. – Он протягивает мне кинжал. Его кинжал, с рукояткой из слоновой кости. Тот самый, которым он обычно поигрывает, как бы угрожая собеседнику. Тот, что Убийцы носят с собой до самой смерти. Я никогда не слышала, чтобы Убийцы отдавали свои кинжалы другим людям.

Я очень удивлена, и осознаю оказанную мне таким подарком честь.

– У меня в запасе еще несколько таких, а у тебя, судя по всему, есть враги.

Беру кинжал. Он легкий, но клинок острый и выглядит опасно. Ручка из слоновой кости украшена изображениями черепов и филигранью.

Но он не защитит меня. От этого не защитит.

Монпарнас смотрит на меня. Его глаза выискивают на моем лице какой-то знак. На секунду возникает желание попросить его остаться со мной. Знает ли он, что должно случиться?

Знает, иначе не отдал бы мне свой кинжал.

Но его нельзя сюда впутывать: он Убийца, а я Вор, и он не может вмешиваться в мои дела. Поэтому он дает мне оружие, чтобы я сама себя защитила.

– Спасибо, – говорю я.

Не знаю, что делать, а потому просто иду дальше, оставляя его позади.

Думаю о кинжале из слоновой кости. Думаю об Этти.

Передо мной встает солнце. Пробиваются первые лучи света. Мы, Отверженные – ночные создания. А эта ночь заканчивается. Поднимаю голову и свистом напеваю Утреннюю песнь. Ко мне присоединяется второй голос.

– У тебя новые друзья? – Рядом со мной появляется Феми. – Можно подумать, что с нынешними у тебя мало хлопот.

Я улыбаюсь.

– Ты не обязан идти со мной, – говорю я ему.

Феми кивает, но продолжает шагать рядом. Он помнит обещание, которое дал кое-кому несколько лет назад. Обещание присматривать за мной. Я рада, что он здесь.

Они поджидают нас в переулке. Лицо Тенардье перекошено от ярости. Он пьян, и с ним четверо Хищников.

– Нина, – говорит Феми, – мы можем убежать.

Вспоминаю, как много лет назад, когда я была еще ребенком, он уже произносил такие слова. Но и тогда это не сработало.

– Он моя кровная родня. Мастер моей гильдии. Как долго я смогу от него скрываться?

Феми смотрит на меня так, будто перед ним стоит Азельма. Он знает все слова, которые я не произношу. Если Тенардье выместит весь свой гнев на мне, может быть, он не тронет Этти. Ему запрещено причинять вред Этти, но по тому, как он раскачивается из стороны в сторону, подозреваю, что сейчас Тенардье наплевать на все правила и законы.

– Так-так, а вот и моя дочурка-кошечка.

Тенардье хватает меня и с силой бьет о стену. Слышу, как хрустят ребра, чувствую, что весь воздух разом вышел из легких; голова начинает кружиться.

– Знаешь, сколько денег я потерял? – спрашивает он меня.

Чувствую его тяжелое, пропахшее вином дыхание, и в голове проносится тысяча воспоминаний. Грязные слова, приступы ярости, сотни синяков, десяток сломанных костей. Вспоминаю, как Азельма умоляла его прекратить.

– От того, что ты побьешь меня, она не вернется. Она теперь под защитой Орсо, – отвечаю сквозь стиснутые зубы.

– Ты права, ее это не вернет, зато мне подарит огромное удовлетворение.

Он толкает меня, и я падаю, ударяясь головой о холодные камни.

– Тенардье, Томасис не будет рад, если ты покалечишь его лучшую Кошку! – кричит Феми.

Он встает перед Тенардье, но тот в пьяном угаре отталкивает его.

– Томасис пусть катится к Изенгриму! – бросает он.

Оскорблять Томасиса в присутствии Феми – большая ошибка, но, кажется, Тенардье слишком пьян и не понимает этого.

– Она приносит гильдии в десять раз больше того, что можешь принести ты, Тенардье. Подумай об этом. Если переломаешь ей ноги или руки и она не сможет больше добывать свою долю, представь, что он скажет!

Тенардье улыбается.

– Верно, но это не я покалечу ее, – говорит он.

Он щелкает пальцами, и ко мне приближаются Хищники.

Если мне суждено умереть от чьей-то руки, я бы хотела успеть нанести хоть несколько ударов. Хотела бы пасть в бою. Но если сейчас ввяжусь в драку, если хоть раз подниму руку, Тенардье выместит весь свой гнев на Этти. Он будет терпеливо подстерегать ее повсюду, пока она не испытает на себе вкус его ярости. Такой он человек.

– Тенардье! – Феми предупреждающе повышает голос.

– Их подослал не я. – Тенардье отступает, чтобы наблюдать за происходящим с голодным блеском в глазах. – Представь, что я просто посланник, – говорит он и смеется при виде ярости Феми.

– Ты теперь шакал Тигра, Тенардье? Это плохо для тебя кончится.

Тенардье пристально и сурово смотрит на меня из-за массивных фигур Хищников.

– Ах, Ястреб, я бы и рад вмешаться, но ты же меня знаешь. – Его лицо расплывается в хищной улыбке, золотые зубы блестят. – Я всегда на стороне победителей.

Хватаюсь за стену и встаю на ноги, пока Хищники кружат вокруг меня как шакалы.

С первым же ударом я падаю на землю, даже не пытаясь защищаться.

Во рту металлический вкус. Пальцы скребут холодную, влажную землю, в ушах звенит от боли. Будет легче, если не думать. Если спрятаться, закрыться.

Чувствую, как под ладонями бьется сердце моей матери, Столицы, и шепчу слова, которые говорила в детстве, множество раз произносила, как молитву, лежа на липком, залитом вином полу.

«Все в порядке, это просто боль. Скоро все закончится».

– Ради Ренара, она же твоя дочь! – умоляет Феми.

Меня охватывает бешенство, усиленное болью. Я могла бы быстро покончить со всем этим. Но я поднимаю голову.

Мне не следует этого говорить, но я не могу сдержаться.

– Я никогда не буду его дочерью. Я чадо гильдии Воров. Томасис – мой Отец.

Тенардье смеется.

Мне на лицо опускается сапог, и мир гаснет перед глазами.

Впадаю в забытье, и мне грезится, будто где-то вдалеке кричит Этти, будто Феми тихо с кем-то спорит. Потом кажется, что меня подняли в воздух, и я слышу, как кто-то тихо, будто дуновение ветра, шепчет мне в ухо:

– Не умирай, Котенок.

* * *

Я запуталась во времени, помню лишь долгое падение в темноту и тишину. Не могу сказать, сколько времени прошло: несколько дней, часов или недель.

Иногда рядом со мной сидит Этти, тихо говорит что-то, захлебываясь слезами. Иногда мне кажется, что Гаврош пристально смотрит на меня своими темными, ничего не выражающими глазами.

Иногда наступают моменты ужасающей ясности, когда боль пронзает все тело и каждая мелкая деталь видится ярко и четко.

Иногда ощущаю, как колеблется воздух вокруг – это движутся Призраки: они втирают мне дурно пахнущие мази, что-то жгут, кипятят воду в больших чанах, от которых валит пар, меняют мне повязки, укрывают одеялами.

Иногда я слышу шорох абсолютно черной одежды, вижу блеск серебряного клинка, ощущаю прикосновение холода и смерти.

Однажды, много времени спустя, проснувшись, я вижу посылку. Черная коробка, перевязанная лентой. На ней написано: «Pour la Chatte Noir[13]».

– Ее прислал Томасис, – говорит мне Мастер ножей ледяным тоном. – С наилучшими пожеланиями.

Должно быть, это что-то получше, чем мерзкие лекарства, которые вечно приносит Монпарнас. Сваренные Отравителями подарки от Кол-Бланша, которые должны исцелять, но только обжигают горло. Но судя по тому, что я еще жива, Мастер ядов все-таки не хочет меня отравить.

Этти развязывает ленточку, поднимает крышку и едва не роняет коробку.

Внутри – кисть руки. Из запястья торчат обрубки костей, видны сгустки запекшейся крови. Волосатые пальцы, украшенные множеством колец, я узнаю с первого взгляда – ведь они оставили столько следов на моем лице.

Тенардье.

Это заявление от Томасиса всему Двору чудес. Плотью, кровью и костью он показал, что теперь я его чадо. Что теперь он мой Отец и я под его защитой. Что всякий, кто обижает меня, наносит оскорбление и ему, и будет наказан. Даже если этот человек – Мастер зверей.

Несмотря на боль и туман в голове, я улыбаюсь.

* * *

Иногда голос Орсо эхом прокатывается по всей огромной пещере, долетая и до моего маленького грота, когда он рассказывает своим чадам о мышах в королевстве кошек, о заколдованных птицах и жестоких змеях. Открыв глаза, я могу различить только уголок главной пещеры, Зала Мертвых. Серые горы спящих Призраков, которые вповалку лежат друг на друге: мертвецы, спящие в своей украшенной костями могиле глубоко под городскими улицами. Все пещеры гудят от храпа, посапываний и шепота, они, как странная колыбельная, успокаивают мое измученное сердце.

Этти теперь одна из них.

Она в безопасности.

И все-таки лицо Тигра то и дело возникает у меня перед глазами, я помню его непреклонный, голодный взгляд.

В Зале Мертвых он не может тронуть ее.

Она в безопасности.

Во всяком случае пока.

Я закрываю глаза и не открываю их много дней.

Часть 3

Цена хлеба

О, слепец и безумец! Ты снял путы с ног смерти, и пока ты не умрешь, она будет идти по твоему следу.

Книга Джунглей[14]

Сказка о шести маленьких мышках

Из историй Двора чудес, рассказанных Мертвым бароном

«Il était une fois… в одной стране было столько мышей, что они заполонили все города, большие и маленькие.

Это были очень трудолюбивые мышки, они выращивали урожай и возводили все лучшие постройки в городе, от прекрасных дорог до величественных домов.

В сердце этой страны был двор котов. Котов было совсем немного, но у них был шелковистый мех, изящная походка, да к тому же они знали, что именно они должны нести ответственность за всю страну.

А потому коты забрали себе все, а мышам оставили совсем чуть-чуть. Некоторым же и вовсе ничего не дали. Потому что земля принадлежала котам. И дома, и дороги, построенные мышами, принадлежали котам. Коты даже на битву отправляли мышей вместо себя.

Мыши были голодны и бедны. Их дети умирали от недостатка хлеба, и хотя хлеба было достаточно для всех, его полностью забирали себе коты. Они устраивали пышные праздники, на которых пили и ели до тех пор, пока не пресыщались до изнеможения. Все, что оставалось лишнего, они берегли для себя на всякий случай – вдруг это понадобится им позднее, а еще, потому что просто не любили делиться.

И вот однажды шесть храбрых мышек подумали: «Почему наши дети голодают, если мы собственными руками выращиваем столько зерна?» Сначала они обсудили это друг с другом, а потом и с другими мышками. Рассказали им правду о том, что хорошо, что правильно и что справедливо. По всей стране, во всех уголках их внимательно слушали мыши. И те, кто слушал, попросили этих мышей идти к котам, чтобы убедить их в своей правоте ради спасения детей.

Шесть маленьких мышек спросили котов, нельзя ли им получить немного хлеба. Коты ответили, что на хлеб нет денег, потому что идет война. Но мыши знали, что это ложь, ведь они сами вырастили пшеницу, сами сражались во всех битвах и знали, сколько должно быть хлеба. В этих мышках зародился великий гнев.

Однажды ночью эти шестеро тайно отвели всех мышей в городе к дворцу котов. Пока коты спали, шесть мышей велели своим сообщникам связать им лапы, передние и задние. И отнесли всех котов до единого в такое место, где они должны были честно ответить за все ужасные страдания, причиненные мышам.

Проснувшись, коты ужасно разозлились. И когда шесть храбрых мышей стали требовать у них ответа, они отказались отвечать. Они не боялись мышей, их не могли разжалобить мышиные страдания.

Тогда мыши решили, что им в стране больше не нужны коты. Они создадут новую страну, и их дети не будут больше умирать от голода и жажды. А потому они возвели эшафот и подготовили петли для всех котов.

Когда коты увидели эшафот, они замяукали так громко, что их услышали братья в других странах. Собралась разъяренная кошачья армия, которая напала на мышей и ворвалась в город. Они сожгли все, что попалось им на пути, освободили котов из петли и убили треть мышей умышленно, а еще треть – просто из азарта.

В конце они схватили шесть храбрых мышек, чьи вопросы воспламенили всю страну, и согнали всех оставшихся мышей, чтобы те наблюдали за происходящим. Они повесили шестерых за храбрость на глазах у всех их братьев, чтобы остальные мыши научились их бояться.

Легенда гласит, что одна из шестерых мышей выжила, та, что родилась без хвоста. Потому что в смятении, которое началось, когда коты уже наступали, один смелый молодой мышонок сказал:

– Если погибнут все шестеро, мы забудем правду, которую они нам принесли. Мы забудем, что когда-то были храбрыми. Брат, разреши мне занять твое место. Меня повесят вместо тебя, а ты продолжишь жить под моим именем.

– Как ты сможешь занять мое место на виселице? – спросил шестой мышонок. – Меня узнает любой, ведь у меня нет хвоста.

Но смелый мышонок отрубил себе хвост и занял место шестого мышонка.

Коты, которые не могли отличить одну мышь от другой, схватили смелого мышонка и сказали:

– Вот тот, кто нам нужен!

Они повесили его вместе с остальными, и все мыши, видевшие это, были напуганы. С того дня по всей стране воцарилось долгое молчание.

Но говорят, ветер и до сих пор иногда доносит голос, который шепчет о том, что хорошо, что правильно и что справедливо. А где-то далеко, в затерянном уголке страны, до сих пор живет мышь без хвоста».

15. Фонтан

Прошло два месяца с тех пор, как я получила руку Тенардье. И месяц с того дня, когда я, наконец, снова смогла ходить после нападения.

В это время Вечная Смерть начала охоту на город, стала забирать самых слабых: старых, малых, больных. Тела горами лежали на улицах. Лучше было на них даже не смотреть, особенно на тех, кто еще движется. Семьи, отчаявшись, выносили своих больных на улицу умирать, потому что больше не могли смотреть на их страдания.

Ужасное время – и для тех, кто живет, и для тех, кто умирает.

Мертвых складывали на Плас-де-Фуш в ожидании повозок, забиравших их для погребения, поэтому на площади практически не появлялись Те-кто-ходит-днем. Там я нашла Этти: она сидела на земле, скрестив ноги, в обычном пыльно-сером рубище. Волк рядом с ней шарил по карманам одного из мертвецов.

– Это что-то новенькое, – говорю я Волку. Призраки обычно ничего не воруют, особенно у бездыханных тел. В конце концов, мертвецы – их родня.

– Еду ищу, – отвечает он, поворачивается и смотрит на Этти.

Она сидит к нам спиной. Волк теперь всюду ходит вместе с ней; он служит глазами Орсо – всегда высматривает Тигра.

– Кое-кто тут долго не продержится.

Еды всегда мало, но вот уже много недель мы не видели ни хлеба, ни зерна – эти деликатесы теперь только для знати. У всех пекарен в городе выставлены жандармы, чтобы избежать грабежа. Голодные мальчишки сами приходят к приюту в Отель-Дьё, готовые рискнуть жизнью в пропитанных болезнями стенах приюта в обмен на тарелку каши. Те-кто-ходят-днем объявили это время «днями поста и покаяния». Они вынесли из собора мощи святой Женевьевы и носят их по городу. Каждый день процессия движется от Нотр-Дама до Тюильри, а во главе ее босиком идут кающиеся, покрытые ранами от самобичевания, из которых на землю капает кровь.

У гильдий нет времени на эти древние суеверия. Но мы тоже в отчаянии ищем способы накормить наших членов. Все богатство Двора ничего не значит, если нигде нельзя купить и горсти зерна. Мои внутренности будто вычищены, в животе пусто, и он постоянно болит от голода.

Этти не такая сильная, как мы с Волком, она не привыкла ощущать, как от долгого голода сводит живот.

Я изо всех сил стараюсь украсть хоть какую-то еду, но после побоев я не так сильна, как прежде, а голод делает меня еще слабее. К тому же все, что я достаю для Этти, делится по меньшей мере на десять Призраков. Этти невыносимо видеть, как они голодают.

Волк бросает взгляд на Этти и, убедившись, что она нас не слушает, говорит тихим голосом:

– У нее есть тень.

Вздрогнув, я начинаю всматриваться в темные углы домов. На каждой улице отсюда и до городских ворот непременно есть по Призраку. Призраки повсюду, они видят все. Если Волк говорит, что кто-то следит за Этти, я ему верю.

– Чадо Двора? – спрашиваю я, опасаясь Тенардье или Тигра.

– Нет, – отвечает Волк.

Стараюсь избавиться от страха, пробирающего до костей. Издаю тихий свист, Этти поворачивает ко мне голову. Я рада, что она начала запоминать некоторые из Главных сигналов.

– Нина! – Она подходит поздороваться, но я вижу, что движется она медленно, а на ногах стоит неуверенно; глаза ввалились.

Беру ее за руку и не ощущаю под пальцами почти ничего, кроме костей.

– Ты принесла что-нибудь поесть? – с надеждой спрашивает она.

Я качаю головой. У нее вытягивается лицо.

– Котел пуст много дней. Гаврош уже не встает. Даже пьет с трудом.

В этом вся Этти. Умирает от голода, а думает только о Гавроше.

Смотрю на Волка; он осторожно кивает. Младшие всегда уходят первыми.

– Скольких вы потеряли? – тихо спрашиваю я.

– Пока десятерых.

Десять Призраков умерли от голода. Может быть, скоро и мне придется петь последнюю песню.

– Все пройдет.

Все пройдет, но доживем ли мы до этого момента – совсем другой вопрос.

– Это больно? – спрашивает Этти. – Умереть от голода?

– Если это просто голод, – говорит Волк, шаря по карманам покойников, – почему повсюду ходят чумные доктора?

Чумные ямы снова открыты, по улицам громыхают повозки, которыми управляют люди в масках с птичьими клювами; проезжая, они кричат, чтобы выносили мертвецов. Больных стало так много, что даже сами чумные доктора, эти птицы смерти, потрясены происходящим.

– Говорю вам, это голод и болезнь, – заявляет Волк. Ничего не обнаружив, он отталкивает тело, откатывает его подальше, чтобы добраться до следующего.

Этти поеживается, будто от холода, но на улице ни ветерка.

– Пойдем, достанем воды, – говорю я ей. – Фонтан недалеко.

Я беру ее под руку, чтобы поддержать.

Она опирается на меня и улыбается Волку.

– Я принесу тебе воды, мой Волк.

Он кивает, отстегивает от плаща флягу для воды и бросает ей. Я ловлю сосуд, потому что Этти даже не поднимает руки.

Сердце у меня сжимается; она слишком слаба. Она не выживет. И тут я ничего не могу поделать.

* * *

Фонтан-дю-Дьябль – это скопище уличных зазывал, торговцев вином, чистильщиков обуви и босоногих мальчишек с впалыми глазами, продающих спички. Костлявый мальчуган танцует за гроши, а обезьянка в голубой шляпе подыгрывает ему на маленькой шарманке. Этти радостно хлопает в ладоши и просит остановиться посмотреть. Она не может толком разглядеть танцора за плотной толпой зевак. Но я разрешаю ей повеселиться несколько минут, пока сама осматриваюсь по сторонам.

Я не Собака, привыкшая работать днем. Толпа действует мне на нервы, а солнце слепит. Может быть, всему виной та тень, о которой сказал мне Волк, но я как на иголках, подпрыгиваю от каждого звука.

Он появляется будто из ниоткуда. Только что его не было, и вот он уже рядом с ней: темнокожий мужчина, невероятно широкоплечий, в бархатном коричневом цилиндре. Он со снисходительной улыбкой смотрит, как она встала на цыпочки, стараясь разглядеть что-то поверх голов. В один миг я успеваю заметить множество деталей: морщины от улыбки в уголках его глаз, сияющие сапоги, пальто оливково-зеленого цвета, серебряные с рубинами четки, выглядывающие из кармана; то, как он теребит рукав пальто – свидетельство нервозности.

Может он быть этой тенью? Мне не нравится напряженность в его взгляде, как будто он что-то задумал. Каждая мышца в моем теле сразу напрягается, рука сжимает кинжал под плащом. Мужчина делает резкое движение, хватает Этти и с легкостью отрывает ее от земли как пушинку. Он поднимает ее еще выше, но в этот момент я прижимаю острый край кинжала к его солнечному сплетению, и он замирает.

Он посадил Этти себе на плечи, чтобы ей было лучше видно, и она радостно смеется, не подозревая о том, что происходит внизу.

Мы смотрим друг другу в глаза, и к чести этого господина, он даже не приподнимает брови от удивления.

Сжав зубы, я приказываю:

– Отпустите ее.

Спокойным низким голосом он отвечает:

– Прошу прощения, Котенок.

Откуда он знает, что я Кошка? Лицо этого господина мне не знакомо, но он знает, к какой гильдии я принадлежу. Он ласково ставит Этти обратно на землю.

– Ой, Нина, эта обезьянка такая милая!

Я крепко хватаю ее за руку и оттаскиваю подальше от мужчины, не опуская кинжал. Продолжаю внимательно смотреть ему в глаза, а он медленно поднимает руку с раскрытой ладонью, показывая, что у него нет оружия. На ладони шрам от глубокого пореза – знак клятвы крови.

– Мы с тобой одной крови, ты и я, – шепчет он.

От удивления у меня расширяются глаза. Он слегка наклоняет голову, показывая, что хочет поговорить. Бросаю взгляд на Этти, а когда снова поворачиваю голову, не вижу перед собой ничего, кроме толпы незнакомых людей. Потом замечаю его фигуру, и он снова исчезает в толпе.

Толпа – как океан, волнами набегает и поглощает все вокруг. Не спуская глаз с господина, я протискиваюсь мимо точильщика, который затачивает большой мясницкий нож, и продавца, размахивающего кнутом: он продает кнуты, розги и трости всякому желающему. Впереди мелькает коричневый бархатный цилиндр.

Пробираемся сквозь плотную толпу, окружившую фонтан. Когда людям нечего есть, они стремятся хотя бы наполнить животы водой. Тут можно встретить разные сословия – я замечаю несколько горничных и лакеев из богатых домов. Останавливаюсь рядом со слугой в дорогом бархатном сюртуке; судя по одежде, он служит в знатном доме. Подмигиваю Этти, она кивает в знак согласия. Слегка подталкиваю ее, и она падает прямо на слугу.

Мужчина бранится. Этти рассыпается в извинениях. Я тем временем лезу ему в карман и забираю одну монетку на воду и еще одну – на удачу. Тихонько свищу, Этти отходит в сторону, и мы встречаемся с ней чуть дальше в гуще толпы. Вытаскиваю монетки и показываю ей. Она смеется серебристым смехом, который я так люблю.

Я протягиваю ей монетки.

– Попроси полведра и напейся до отвала. Нам больше нечем наполнить желудки.

Проталкиваюсь мимо дворецких в изящных ливреях, но нигде не вижу того господина. Оглядываюсь по сторонам. Замечаю несколько деревьев неподалеку и направляюсь к ним. Если он где и ждет меня, то именно там, ведь мы сможем спрятаться среди стволов.

И правда, там он и стоит, скрестив руки и прислонившись к дереву.

– Хорошей охоты, сестра, – говорит он, склонив голову.

Я взволнована, но стараюсь это скрыть. И все-таки постоянно оборачиваюсь к фонтану, стараясь не выпускать Этти из виду.

– Кто вы? – резко спрашиваю я.

– Дитя гильдии Хранителей знаний, один из Людей Пера. Твой брат, связанный с тобой долгом крови. Ты освободила меня из Шатле.

Удивленно моргаю, всматриваясь в его черты. Борода исчезла, но да, это он.

Он улыбается.

– Мне попалась информация, которая, кажется, будет тебе полезна.

Он делает шаг вперед, чтобы посмотреть мне через плечо, проверить, где Этти.

– Тигр собирается забрать эту девочку, – говорит он.

Сердце уходит в пятки: где Этти? Вон же она, протягивает монетку торговцу водой.

– Он не может. Орсо пойдет войной на гильдию Плоти.

– Он прибегнет к помощи твоего отца, Тенардье…

– Тенардье – не отец мне, – говорю, стиснув зубы.

Он приподнимает брови. Я качаю головой.

– Откуда вы знаете, что он хочет ее забрать? – спрашиваю я, хотя в голове крутится мысль о тени, о которой говорил Волк.

– Есть ли на свете то, что неизвестно гильдии Хранителей знаний? Все новости непременно проходят через нас. Мои братья узнали, что Тенардье планирует похитить ее и отдать Тигру.

– Я скажу Томасису.

Нахмурившись, я смотрю на Этти. Она наполнила ведро и теперь несет его подальше от толпы, чтобы никто не толкнул. Она так слаба, что двигается с трудом.

Мужчина приподнимает уголки губ в мрачной улыбке.

– Барон Воров не станет вмешиваться в это дело. Между гильдиями есть… договоренности. Он не будет вставать на пути у Тигра.

Мысли быстро крутятся в голове. Оглядываю толпу, подозревая в ней каждого. Этти отцепляет от пояса фляжку для воды и опускает в ведро.

– Когда? – спрашиваю я, снова поворачиваясь к мужчине.

– О точном дне или времени ничего не говорилось, – начинает он. И вдруг его глаза расширяются. – Сестра…

Резко оборачиваюсь. Вижу, что фляжка валяется на земле, а жуткого вида тип в драной рубашке и потрепанных сапогах тащит Этти от фонтана куда-то вглубь улиц.

Одна часть меня удивляется, как кто-то осмелился тронуть чадо Двора чудес средь бела дня. Но другая часть, та, что является Черной Кошкой гильдии Воров, уже двигается, бежит за ними с кинжалом в руке. Насвистываю сигнал так громко, что люди поворачивают головы, а каждый Призрак на милю от площади наверняка его слышит.

Этти брыкается и дерется, но рука незнакомца крепко сжимает ее шею. Она видит, что я бегу вслед, и тянется ко мне, старается закричать, но может только хрипеть.

Повторяю сигнал снова и снова, и пока бегу, различаю наконец ответные голоса. Призраки услышали меня. Они мне отвечают.

Незнакомец добирается до улицы и тащит Этти за угол, но в этот момент я замечаю первого Призрака. Он как тень отделяется от стены и подхватывает мой сигнал.

Когда добираюсь до угла, то уже с трудом дышу, но останавливаюсь я не поэтому. У меня в ушах звенят сотни голосов Призраков, которые наполняют улицу, появляясь из дверей и будто из самих стен, как полчище серых крыс.

Мужчина ослабил хватку, Этти судорожно вдыхает и хватается за его руку, чтобы не упасть. Он загнанно оглядывается, не зная, пробираться вперед или повернуть назад, но Призраки уже повсюду.

Они идут не спеша, тихо шаркая, как люди, которым никогда не приходилось бегать. Они не боятся за Этти. Им не нужно бояться. Этому незнакомцу никак от них не спастись. Их очень много, и им это известно.

Глаза у мужчины бегают, как у загнанного зверя. Он поворачивается то в одну, то в другую сторону, и понимает, что окружен. Во главе Призраков идет Волк, он бесстрашно смотрит на незнакомца, прекрасно зная, что сейчас произойдет.

– Au secours![15] – в ужасе вопит мужчина. – Au secours!

Все, кто оказался неподалеку и услышал крик, но не являются чадами Двора чудес, поскорее отворачиваются. Мальчишки, несущие большие ведра с помоями, исчезают в боковых улочках. Закрываются окна, выходящие на улицу. Город знает, когда нужно закрывать глаза.

– Quelqu’un! Aidez-moi![16] – жалобно кричит мужчина.

– Отпусти ее, – приказываю я, подбегая к нему.

Он бросает Этти, и та мешком падает на землю. Я кидаюсь к ней, поднимаю и оттаскиваю подальше. Ей не нужно видеть, что сейчас случится. Призраки расступаются передо мной, но сразу, словно вода, стекаются обратно, как только мы проходим.

– Прошу вас! – Глаза у мужчины увеличились и почернели от страха; он поднимает руки в попытке защититься. – Пожалуйста, не трогайте меня!

Однажды между гильдиями разгорелась война. И из всех людей, кто нес с собой смерть и разрушение, страшнее всех были Призраки. Потому что их больше, чем членов всех остальных гильдий, и они свято верят в силу Закона. Если их разозлить, то гнев их будет страшнее, чем у всех остальных чад Двора чудес вместе взятых. Истории о том, как они разбирались со своими жертвами, до сих пор преследуют в кошмарных снах каждого ребенка из числа Отверженных.

Волк улыбается, и у меня по спине пробегает холодок.

– Взять его.

16. Суд Мертвецов

Спотыкаясь друг о друга, Призраки поднимают тяжелую крышку ближайшего люка и спускаются в темноту и вонь городской канализации. С тяжелым сердцем мы с Этти следуем за ними.

Длинные коридоры с солидными каменными стенами, наполненные мраком и гниением, заваленные кучами отбросов, – так выглядит парижская канализация. Делаю глубокий вдох. Большинству Воров приходилось скрываться в этих покрытых слизью трубах в ночи неудачных ограблений. Для себя я усвоила, что лучше позволить запаху сразу обжечь тебе глотку так, чтобы на глазах выступили слезы, чем пытаться укрыться от него.

Глаза быстро привыкают к темноте. Очевидно, мы подошли к какому-то возвышению, каждый сантиметр которого занят Призраками. Все они набились в один туннель, некоторые стоят по колено в грязной воде, и все ждут.

С шипением загорается светильник; в его свете появляются Орсо, Волк и сотня блестящих черных глаз, все они смотрят на обезображенное существо, которое напоминает голого человека, привязанного к деревянному столбу. Он весь состоит из ссадин и кровоподтеков. Вместо правой руки – кровавый кусок мяса. Я морщусь. Они оторвали ему пальцы за то, что он хватал ими Этти. У Призраков не бывает оружия, они не владеют боевыми приемами. Все раны на теле этого человека нанесены голыми руками или зубами людей, терпеливо добивающихся своей цели. Мне становится его жаль.

– Он жив? – спрашивает Орсо.

Волк кивает.

– Тогда суд. – Орсо мрачно улыбается. – Приглашаю тебя в нем участвовать, Котенок.

Он склоняет передо мной голову в знак уважения.

Я содрогаюсь. Никогда еще не была на Суде Мертвецов. От историй о них ночью снятся кошмары, но я не смею отказаться от столь прямого приглашения. Это оскорбило бы Призраков.

Нахожу взглядом Этти: ее так вымотало все произошедшее, что она крепко уснула в углу, подальше от всей суеты. Хорошо.

– На нем нет метки, – шепчет Волк на ухо Орсо.

Если нет никакой метки, никакой татуировки – это означает, что он один из Тех-кто-ходит-днем.

– Дети мои, – говорит Орсо, – с нами поступили дурно. Мы должны восстановить справедливость.

Призраки разражаются ужасными, оглушительными криками, когда Орсо подходит к незнакомцу и оглядывает его.

– Почему ты вздумал похитить мое чадо? – спрашивает он.

Призраки повторяют обвинение, оно эхом отражается от стен, звенит снова и снова до тех пор, пока Волк рыком не приказывает им замолчать.

– Пусть говорит!

– Меня за…заставили, – пытается сказать мужчина опухшими губами.

Призраки встречают его ответ яростным шипением.

– Заставили? – В голосе Орсо слышится недоверие. – Как заставили? Говори правду, и тогда, быть может, мы будем к тебе милосердны.

Незнакомец смотрит на Орсо сквозь щель истерзанного глаза.

– Я б-был в долгу перед ним, – жалобно стонет мужчина. – Он с-сказал, что простит мне его…

– Кто такой «он»?

Это лишний вопрос. Мы все знаем, кто хочет забрать Этти.

– Не могу сказать. Они предупредили, что он убьет меня.

– Не бойся, друг мой. – Орсо проводит пальцем по искалеченному лицу бедняги и улыбается демонической улыбкой. – Он тебя не убьет.

Вокруг него ухают и гогочут Призраки.

Орсо смотрит на Призраков и разводит руками.

– Что скажете, дети мои?

– Виновен! Виновен! Виновен! – Их голоса, целый хор шепотков и выкриков, прокатываются по туннелю и отражаются от стен.

Волк поднимает руку, Призраки приходят в движение и набрасываются на мужчину, как полчище крыс. На него навалилось столько людей, что даже его крики звучат приглушенно. Я отворачиваюсь.

Орсо пробирается ко мне.

– Вы знаете, кто это сделал, – сурово говорю я.

Орсо внимательно смотрит на меня и тихо отвечает:

– Тигр не дурак. Если бы его имя прозвучало, нам пришлось бы выступать на него войной. Но ты слышала Того-кто-ходит-днем. Он не назвал бы нам имени.

Орсо окидывает взглядом своих чад, терзающих то, что осталось от искалеченного незнакомца.

– Мы не можем позволить себе такого конфликта, – тихо и мягко продолжает он. – Не сейчас, когда мы так слабы от голода и болезни.

Мертвый барон качает головой и ненадолго замолкает, нахмурив брови.

– Все стало гораздо серьезнее, дело уже не только в ней, – говорит он, взглянув на Этти. – Ты прилюдно оскорбила Тигра, а он такого стерпеть не может. Если какой-то Котенок восстает против него при Дворе, значит, кто угодно может на это решиться. Он должен отомстить или лишится той власти, которая у него есть над всеми нами. Она стала символом, который он должен низвергнуть. Его ничто не остановит.

– Но вы можете защитить ее! – настаиваю я.

– Разве я могу? Он сделал так, что меня бросили в Шатле, попытался похитить ее средь бела дня. Если однажды ему хватило дерзости попытаться забрать ее, он не оставит своих попыток.

Внутри все обрывается. Если Орсо не может защитить Этти, кто же тогда сможет?

– По крайней мере четверо баронов гильдий встанут на сторону Тигра, если он попросит их помощи. Они слишком боятся его, чтобы отказать, – добавляет Орсо.

– Но Закон! – кричу я. – Он уже ничего не стоит? Он не может ее тронуть! Она одна из ваших чад!

– Он ослабил Закон. Проверил его на прочность и сумел сделать своей марионеткой.

Орсо задумчиво соединяет кончики пальцев и опять смотрит на меня.

– Ты знаешь, как работают Убийцы?

Я качаю головой.

– Если человек хочет покончить с кем-то, он сообщает Хранителю записей имя жертвы и платит за ее смерть. Чаще всего Убийцы выполняют эти задания, особенно если это им выгодно. Но время от времени они приходят к человеку, который должен умереть, к мертвому волку, называют ему цену, которую за него предложили, и позволяют назвать свою сумму. Если он может заплатить столько, сколько они требуют, Убийцы навсегда расторгают заключенное ранее соглашение, потому что они будут богаче, если он останется в живых.

Я удивленно слушаю.

Заметив мое удивление, Орсо объясняет:

– Ты должна заплатить цену, которая будет выше, чем все, что может предложить Тигр любому чаду Двора. И должна заплатить эту цену всем баронам. Иначе она никогда не будет в безопасности.

Я сразу начинаю прокручивать эту мысль в голове.

– Как вы думаете, сколько золота для этого потребуется?

– Золота?

Орсо откидывает назад голову и от души смеется. Его смех эхом отдается от стен.

Вздрогнув, просыпается Этти и мутным взглядом окидывает подземелье.

– Ты хочешь подкупить барона Контрабандистов золотом? И Томасиса тоже? Зачем им золото? – Орсо внимательно смотрит на меня. – Ну же, Котенок, куда делся твой острый ум?

Я не понимаю.

– Зачем умирающему золото? Чего стоит золото в голодные времена? – спрашивает Орсо.

И тут до меня доходит. Умирающему не нужно золото. Оно никак не прогонит смерть. Умирающий хочет одного – жить. А чтобы жить, нужно есть.

– Хлеб… – говорю я, наконец-то осознав, что имеет в виду Мертвый барон. Мне нужно ухитриться накормить весь Двор чудес. Меня сковывает ужас.

В городе всего одно место, где всегда есть хлеб, даже во время голода. Достаточно хлеба для того, чтобы спасти Этти, спасти всех нас, хотя ни один Вор Двора чудес не осмелится совершить там кражу. Это дворец Тюильри, гнездо коварной, беззаконной знати, дом короля и королевы Франции.

17. Понт-Нёф

Есть несколько способов попасть в Тюильри, самое охраняемое здание в городе. Когда проникла во дворец в прошлый раз, я была меньше и отчаяннее, и на мне не висела Этти, совершенно бесполезная в любых делах, где нужна изворотливость. Но я не могу рисковать, оставляя ее одну. Прошло уже два дня, и Тигр наверняка прознал, что его планы похитить Этти провалились. Одному Изенгриму ведомо, каким будет его следующий шаг.

Мы с Этти направляемся в Фобур Сен-Жермен. Он там, как я и ожидала, – сидит среди мертвых тел, потому что умирающие сейчас повсюду.

– Нина! – говорит Этти тихим от истощения голосом. – Это же Сен-Жюст, да? Какой он красивый!

Кажется, от голода у нее уже помутился рассудок.

Сен-Жюст поднимает на меня глаза и хмурится.

Я часто наблюдала за ним, как тень. Не потому, что, как считает Этти, он такой красивый, и не потому, что умеет произносить зажигательные речи (хотя в этом он правда хорош). Но потому, что долг перед ним лежит тяжелым грузом на моих плечах. Я связана с ним долгом крови и пока еще так его и не отдала.

* * *

Пытаясь не краснеть, усаживаю Этти так, чтобы видеть ее. Она подмигивает мне и машет в его сторону.

Несколько друзей Сен-Жюста, студентов, бродят поблизости. Многие из них плачут.

Рядом с ним молодой мужчина с соломенными волосами в больших круглых очках берет устрашающего вида иглой кровь у одного из трупов.

– Обчищаете мертвецов? – спрашиваю я.

Мужчина с иглой поднимает на меня глаза; его лицо посерело от усталости.

– Беру образцы, – отвечает он.

– Фёйи изучает медицину. Он будет исследовать эту кровь в поисках отклонений от нормы, – объясняет Сен-Жюст бесцветным голосом.

– Каких еще отклонений?

– Которые вызваны питьевой водой. Они заражены болезнью, передающейся именно через воду, – отвечает Фёйи, аккуратно заворачивая шприц в тряпку и лоскут кожи.

– Смерть в воде, – встревает Грантер, тот пьянчужка, что был вместе с Сен-Жюстом в ночь, когда они прогнали Хищников. Он прислонился к стене соседнего здания и взирает на все происходящее с несвойственной ему серьезностью. – Я уже говорил тебе это, когда трупы начали заполнять улицы, – добавляет он, – а ты сказал тогда, что я пьян, Сен-Жюст. Ну что ж, теперь ты сам все видишь. Единственное, для чего я пью спиртное, – чтобы не заразиться.

Он подмигивает мне и делает глоток из своей неизменной фляжки.

– Грантер, еще даже не полдень. Неужели ты хоть одно утро не способен оставаться трезвым? – огрызается Сен-Жюст.

– Мне не нравятся покойники, – икнув, отвечает Грантер.

– Я совершенно уверен, что вода заражена, – предупреждает Фёйи. – Сейчас мы стараемся выделить в воде заразу и понять ее происхождение, чтобы заняться изготовлением лекарства. Достаточно посмотреть, где количество смертей выше всего, чтобы понять: концентрация отравляющих веществ больше всего в самых бедных районах города.

– А вот в трубах у знати течет чистая вода, – сурово добавляет Сен-Жюст.

У меня сводит живот. Вспоминаю слова Волка о чумных докторах, горы трупов у Фонтан-дю-Дьябль, бедняков и слуг, выстроившихся в очередь у колодца.

Смотрю на Этти, которую незнакомец схватил до того, как она успела сделать глоток из фляжки. Но сколько людей все-таки напились этой воды? И сколько из них умерло?

Сен-Жюст наклоняется над телом маленького ребенка. Ласково берет веснушчатую посиневшую руку и кладет мальчику на грудь, закрывает ему глаза. Потом поворачивается к нам.

– Вот в каком мире мы живем, друзья мои, – говорит он сурово. – Долго ли еще мы будем сидеть сложа руки и терпеть все это? Много ли еще граждан должны пасть в этой неравной схватке?

Его руки сами сжимаются в кулаки, а друзья одобрительно кивают на его слова. Как будто чувствуя, что я осталась равнодушна к его речам, он обращает на меня сверкающие глаза.

– Когда я в последний раз видел тебя, ты сдала меня жандармам.

– Я тоже рада видеть тебя, Сен-Жюст.

Нахмурившись, он строго смотрит на меня, потом хватает за руку и, взяв под локоть, ведет вниз по улице. Этти издалека бросает на меня вопросительные взгляды, в которых читается «Ты в опасности или у вас романтическая беседа?» По блеску ее глаз мне кажется, что она склоняется ко второму варианту. Я вздыхаю. Этти неисправима.

– Погоди-погоди, Сен-Жюст, – говорю я, – нам ни к чему такая близость, и калечить меня тоже не стоит.

Он не обращает внимания на мои колкости и крепко сжимает мои руки.

– А после ареста меня допрашивали много часов! И отпустили только через три дня.

Я вздрагиваю. Не ожидала, что они продержат его так долго.

– Ты говорила, что в долгу у меня, но при первой нашей встрече украла мой пистолет, а при второй отправила под арест.

Высвобождаю одну руку из его хватки и лезу в складки юбки. Скрепя сердце, достаю его пистолет; это моя любимая вещица, украшенная изящными золотыми завитками.

– Простишь меня? – спрашиваю я, протягивая ему пистолет.

Он прожигает меня яростным взглядом и забирает оружие.

– Я говорю сейчас с тобой только по одной причине: я признаю, что ты достаточно предприимчивая и ловкая юная девица.

Я хмурюсь, потому что не привыкла к подобным комплиментам.

– Знаешь, о чем я думал все три бесконечных дня, когда был заперт в Шатле? Помимо того, что меня могут в любой момент казнить просто за мое имя.

Он притягивает меня к себе, так что его глаза оказываются прямо на уровне моих. Он облизывает губы, отчего я смущаюсь и изо всех сил стараюсь сосредоточиться на том, что он говорит. Чувствую, как где-то позади меня Этти чуть не пищит от восторга.

– Я думал о том, что кто-то вроде тебя может пригодиться нам в «Société des Droits de l’Homme[17]».

Я изумленно моргаю.

– У тебя есть необходимые связи с людьми… м-м-м… которые могут снабжать нас оружием и информацией. И у тебя есть опыт в том, как обходить требования закона. Ты и твоя гильдия – наши природные союзники, вы ненавидите знать не меньше нашего. Ты можешь собрать тех, кто захочет сражаться с нами плечом к плечу. Нам нужны ловкие и изобретательные люди, если мы хотим добиться успеха. Что скажешь? Присоединишься к нашему крестовому походу? Ты нужна делу.

– Я нужна делу?

– Ты нужна мне, – говорит он ласково, как любовник. Потом улыбается дикой, устрашающей улыбкой. – Ты не понимаешь, Черная Кошка? Вместе мы сможем изменить мир.

Тысячи мыслей роятся в моей голове, и одна из них – удивление, что мое сердце так стучит. Другая – что я очень многим обязана этому молодому человеку. Я была бы уже мертва, если бы он не спас меня от людей Тигра. Ответ напрашивается сам собой.

Будто прочитав мои мысли, он меня отпускает.

– Если ты присоединишься к нам, Черная Кошка, я прощу тебе свое заключение в Шатле.

Меня очень беспокоит мысль, что будет, если я свяжу себя с одним из Тех-кто-ходит-днем. Но присоединившись к его делу, я смогу, наконец, отдать ему долг, который со временем только увеличивается. В общем-то, у меня нет выбора.

Я вздыхаю.

– Хорошо, Сен-Жюст, я к вам присоединюсь, но ты тоже должен кое-что для меня сделать. Я знаю, ты общаешься с Орсо. Ты должен сказать ему о смерти в воде. Уже десять человек из его чад умерли. А так он сможет спасти остальных и предупредить другие гильдии.

Сен-Жюст внимательно смотрит на меня.

– Да, это нужно сделать. Но почему ты сама не можешь передать ему это послание?

Потому что в мире не заслуживающих доверия преступников я не знаю, к кому можно обратиться с таким посланием, потому что ты такой знатный, черт тебя дери, и потому что я знаю – тебе можно доверять.

Но я не собираюсь говорить ему все это.

– Нам нужно проникнуть в Тюильри, мне и моей подруге. – Я неопределенно машу рукой в сторону Этти, и она машет мне в ответ с большим воодушевлением.

– В Тюильри? Зачем?

Я снова вздыхаю и пытаюсь преподнести ему правду так, чтобы она ему понравилась.

– Собираюсь кое-что украсть у короля, – говорю я ему.

Если Сен-Жюст и удивился, он этого не показывает – просто сверлит меня глазами.

– Сокровища? Драгоценности? – спрашивает он с упреком во взгляде.

– Хлеб, – отвечаю я.

Понимаю, что поделиться с ним именно этой частью правды было правильной мыслью.

Он замирает и хмурится, глубоко задумавшись.

– Я слышал, что ты сказала в тот день в Зале Мертвых, Черная Кошка. Мы с тобой не так сильно отличаемся друг от друга. Мы оба боремся с чудовищами, которые в сотни раз сильнее нас самих. Мы оба маленькие и незначительные и оба знаем – все скажут, что мы не сможем победить.

Сен-Жюст протягивает мне руку.

– А еще мы оба знаем, что падем только в сражении, – заканчивает он.

Я неохотно беру его руку, а за нашими спинами восторженно пищит Этти (она довольно далеко и не может слышать, о чем мы говорим).

Мне приходит в голову, что Сен-Жюст, вероятно, может помочь нам проникнуть в Тюильри, если только захочет оказать мне еще одну услугу.

* * *

Мы добираемся до Понт-Нёф, где сейчас, судя по колоколам Нотр-Дама, должна находиться процессия. Этот мост был первым в своем роде: на нем не построено ни одного дома, а значит, есть место для многоголосья актеров, торговцев, врачей-шарлатанов и зубодеров.

Сегодня мешанина из повозок, экипажей, омнибусов, карет и животных с трудом продвигается по городу. Мы пробираемся через забитые городские улицы, уворачиваясь от потрепанных книготорговцев, которые пытаются всучить прохожим запрещенные брошюрки, ругающие короля, и лавочников, продающих непристойные книжицы с лотков. Все стены сплошь оклеены афишами с невообразимыми политическими сплетнями, историческими заметками и множеством восклицательных знаков. «Вот, – кричат одни, – королевского советника Кончини изжарили и съели!» «Представьте себе, – восклицают другие, – королевский сын свалился со свиньи и умер!!!» В несколько слоев наклеены объявления: «Разыскивается: сбежавший преступник Жан Вальжан, № 24601».

Мы сливаемся с толпой, и вот нас уже поглощает толпа народа, желающая получше рассмотреть процессию. Каждый день с начала голода мощи святой Женевьевы проносят по всем улицам в тщетных попытках вымолить у Бога избавление.

Прекрасное занятие для бедняка, которому приятно смотреть на голодных священников и на кающихся в окровавленных рубашках, которые с дикими глазами избивают себя до исступления. Во главе процессии – генерал Жан Максимилиан Ламарк, один из любимейших военных в нашей стране; кажется, он чувствует себя не в своей тарелке от того, что ему приходится принимать участие в этом фарсе, в то время как он мог бы за много миль отсюда сражаться с австрийцами. Его сопровождают горстка солдат и несколько человек из Sûreté[18], которые едут верхом в ярко-голубых мундирах, не спуская с толпы пристального взгляда.

За завывающими флагеллантами от Нотр-Дама до Тюильри невыносимо медленно движется в экипажах скучающая знать, которую правящая Церковь принуждает принимать участие в этом представлении. Их шикарные экипажи из золота и стекла, украшенные плюмажами, измученно ждут очереди, чтобы пересечь мост.

Во дворце выпустили указ, что каждый день туда нужно приводить на обед за королевским столом двух детей из бедных семей. Это старая традиция, которую городские дети называют «l’enlèvement», «похищение», заведенная еще Королевой Пирожных, Марией Антуанеттой.

Замечаю экипаж, который, должно быть, везет этих детей: ничем не украшенная третьеразрядная повозка, годная только для перевозки бедняков, – конечно, любую другую карету они сразу запачкают.

Подаю знак Этти; она следует за мной, пока мы не оказываемся прямо напротив экипажа. Все, что нам теперь нужно, – это броситься вперед и спрятаться под ним. Все смотрят на флагеллантов, в шуме и суете мы практически в безопасности. Осторожно делаю шаг вперед и тяну за собой Этти; мы уже совсем близко к экипажу, готовы подлезть под него, но тут к нам верхом приближается какой-то офицер из Сюрте. Он встречается со мной взглядом, и я замечаю длинные рыжие волосы, собранные сзади в хвост.

Это она. Инспектор.

Не знаю, помнит ли она Этти с той ночи в Шатле, но точно видит, что мы подошли слишком близко к экипажу. И, нахмурившись, направляет лошадь к нам.

Ренар ее подери!

Хватаю Этти и тяну обратно в толпу, но инспектор все приближается; сощурившись, она явно старается не выпускать нас из виду.

– Нина, что мы делаем?

Вдруг земля сотрясается от взрыва; все поворачивают головы в сторону моста как раз вовремя, чтобы увидеть взмывающие вверх клубы дыма. Толпа радостно вскрикивает. Кто-то что-то взрывает! Какое развлечение!

Генерал Ламарк выкрикивает приказ, и его подчиненные галопом скачут к месту взрыва с ружьями наперевес. Над гомоном толпы нарастают какие-то крики. Поднимается шум, но главное, что я различаю, – это интонации: голоса полны чистой и необузданной ярости.

Я улыбаюсь: все-таки Сен-Жюст решил мне помочь.

Солдаты с трудом протискиваются сквозь плотную толпу, когда появляются мятежники. Кучка молодых мужчин в начищенных до блеска сапогах и изящных пальто, с красными разгоряченными лицами, несут в руках плакаты (но к своему ужасу я замечаю, что никакого оружия у них нет) и, громко распевая, идут прямо к солдатам. Во главе выступает Сен-Жюст.

Ламарк замечает, что они не вооружены, видит, как возбуждена толпа, и приказывает своим людям опустить оружие.

– Нам не нужно ваше покаяние! – кричит Сен-Жюст, обращаясь к процессии. – Возьмите хлеб со столов знати и просто накормите народ!

Толпа взрывается одобрительными выкриками, но что именно они одобряют, непонятно.

Инспектор Жавер спешивается и направляется к нам. Я не смею еще глубже зарываться в толпу: среди всех этих людей – возбужденных солдат, студентов и зевак – можно легко попасть в настоящую давку. Вдруг инспектор резко останавливается, как будто кто-то дернул за веревочку. Кровь отливает у нее от лица; рот открывается от удивления. Я слежу за ее взглядом. В толпе стоит широкоплечий мужчина и смотрит на нее; на нем коричневая бархатная шляпа и оливково-зеленое пальто. Это сын гильдии Хранителей знаний, которого я освободила из Шатле и который предупредил меня, что Этти угрожает опасность.

– Вальжан! – кричит инспектор, а мужчина разворачивается и пускается бежать. Она не теряет ни секунды и врывается в толпу с такой же решимостью, как самоубийца бросается в Сену.

Кошки прекрасно чуют все запахи и знают, когда нужно действовать. Срываюсь с места, утягиваю за собой Этти, пробираюсь обратно сквозь толпу и подбегаю к дверце экипажа. Рывком открываю ее, заскакиваю внутрь с кинжалом в руке и ожидаю увидеть лица бедных детей, выбранных для «l’enlèvement». Изящно приземляюсь на ноги и через секунду уже смотрю в лицо пассажира; мой клинок приставлен к его горлу.

Только это не бедное дитя. Это красивый юноша, и он утопает в таком количестве шелка, бархата и кружев, что я каждой клеточкой осознаю – дело плохо. Это не простолюдин, приглашенный на чаепитие к королевскому столу. Время будто останавливается, пока я, практически усевшись ему на колени, смотрю в глаза этого красивого брюнета, обрамленные невероятно длинными ресницами. Слышу, как вслед за мной Этти залезает в экипаж. И вскрикивает. Ощущаю слабый аромат шоколада и пряностей.

– Черная Кошка? – говорит он.

О нет.

– Ваше Высочество?.. – произношу я.

То ли от такого неожиданного вторжения в его личное пространство, то ли оттого, что только я смею так с ним обращаться, его глаза загораются весельем, и он радостно улыбается, вместо того чтобы (по всем правилам) разгневаться, даже несмотря на приставленный к его горлу кинжал.

– Вы знакомы? – спрашивает за моей спиной Этти таким восторженным голосом, что я понимаю: после этого и истории с Сен-Жюстом она непременно будет считать, что в моей жизни гораздо больше романтики, чем есть на самом деле.

Никто из нас не успевает больше ничего сказать или сделать, потому что воздух взрывается ружейными выстрелами. Лошади встают на дыбы; принц, Этти и я падаем на пол. Мы кучей валимся друг на друга, и он начинает смущенно извиняться, а я локтями отпихиваю его, чтобы встать. Снаружи доносятся громкие голоса, конский топот и теперь уже испуганные крики толпы, почувствовавшей опасность. В воздухе пахнет дымом и порохом. Голос Ламарка перекрывает весь остальной шум: он приказывает толпе расступиться, чтобы процессия могла спокойно покинуть мост.

Наш экипаж трогается с места. Покачиваясь, Этти усаживается обратно и протягивает руку, чтобы помочь подняться принцу. Он садится и дрожащими руками тянется к окну кареты. Я бью его по пальцам.

– Прекрати. Хочешь, чтобы тебя застрелили?

Он открывает рот, желая что-то сказать, но тут карета резко останавливается. От толчка принц сильно ударяется головой о заднюю стенку кареты и снова сползает на пол. Этти тихо вскрикивает и опускается, чтобы проверить, жив ли он.

Не знаю, почему она так о нем беспокоится: потому что он наследный принц Франции или потому что она считает его любовью всей моей жизни? В любом случае я не чувствую ни малейшего облегчения, когда она кивает мне в знак того, что он не умер. Но мне бы не хотелось сейчас попадать под стражу за убийство наследника престола.

– Не собираешься рассказать мне, откуда ты его знаешь?

Я вздыхаю.

– Однажды я наведалась к нему в спальню.

Этти вскрикивает: она смущена, но очень взбудоражена.

– Чтобы ограбить его, Этти. Не смотри на меня так. Это было несколько лет назад.

Наступает молчание, а потом Этти произносит:

– И все-таки он еще помнит тебя.

Ее слова повисают в воздухе между нами; я ощущаю, будто в этом моя вина.

Пытаюсь прикинуть, велика ли вероятность, что он уже не держит на меня зла, – все-таки я украла у него фамильную драгоценность.

– А он тоже очень красивый, – тихо говорит Этти, как будто принц участвует в каком-то соревновании, о котором мне ничего неизвестно.

– Правда? – говорю я, как будто не замечала этого прежде.

18. Чистота

Когда мы прибываем во дворец, Этти все берет в свои руки. Не потому, что она лучше знает нравы знати (она их не знает), но потому, что в ней прекрасно сочетаются обаяние и трогательность. Когда распахивается дверца экипажа, в карету заглядывает круглое, как луна, и краснощекое лицо служанки. Этти тут же разражается потоками слез, указывая на принца, и сквозь всхлипы бормочет невнятные объяснения. Начинается ужасная суета. Люди носятся туда-сюда; слышатся приказы и крики, принца выносят из кареты пятеро мужчин, как будто один человек не достоин взять на себя столь ценный груз.

Вообще-то нам пора бежать. Скорее всего, принц прикажет нас арестовать, когда придет в себя: мне кажется, кража у наследника французского престола карается повешением… Но если я сейчас сбегу, то мой план провалится, и я не смогу защитить Этти от Тигра. Принц вроде бы не слишком разозлился, увидев меня, и если я останусь, то, вероятно, где-то в недрах Тюильри найду кладовую с зерном, которое мне нужно позарез.

В воцарившемся хаосе никто не задает нам вопросов. Мы прибыли сюда, чтобы выпить чаю с королевой, как в слезах повторяет Этти, когда круглолицая служанка возвращается и, втягивая носом воздух, пытается разобрать, чем от нас пахнет: дымом и порохом.

– Необычный выбор, – говорит она с явным разочарованием в голосе.

Этти раскачивается из стороны в сторону и льет горючие слезы. Круглолицая служанка бранит ее за это, а потом щелкает пальцами, и рядом с ней сразу появляются два лакея.

– Вот эта полумертва от увиденного. Отнесите ее во дворец, – говорит она.

Так что даже Этти несут внутрь на руках. И только я предпочитаю войти на своих ногах.

* * *

Сначала нас отправляют в sale de bains[19], в которой нет ничего, кроме огромной перламутровой ванны на позолоченных львиных ногах. От ванны идет пар, и выше бортиков поднимаются горы чего-то густого и белого. Выглядит все это как большущая миска хорошо взбитых белков, а пахнет лавандой.

– Что это? – спрашивает Этти.

– Это ванна для мытья. Ты же не можешь встречаться с королевой, пока от тебя несет как от зрелого камамбера!

Мы снимаем одежду, которую женщина с круглым лицом собирается немедленно сжечь, но я не готова расстаться с набором отмычек, когтей и ножей; слуги рассматривают их со все возрастающим беспокойством. Мне достаточно укусить одного из них, чтобы они разрешили мне оставить при себе оружие. После этого нас с Этти бесцеремонно запихивают в огромную ванну, в которой можно было бы утопить по крайней мере пятерых.

Сначала они замачивают нас в кипящей воде, «чтобы грязь отстала». Потом начинают нападение. Четверо горничных в васильково-синих юбках, вооруженные щетками, вытягивают нас на поверхность и поливают какими-то ароматными жидкостями. Я визжу и кричу, а Этти почему-то не переставая хихикает. Они трут мочалкой каждый сантиметр моего тела до тех пор, пока я не начинаю чувствовать себя освежеванной. Потом они принимаются за мои волосы, густо смазывают их каким-то маслянистым бальзамом, от которого так сильно пахнет розами, что я начинаю беспокоиться, не умру ли от обилия всех этих ароматов. Только начинаю привыкать к тому, что их пальцы массируют мне голову (оказывается, это довольно приятное ощущение), как на меня уже выливают кувшин чистой воды.

Отплевываясь, я ругаюсь как сапожник.

– Никогда еще не видела такой неблагодарной замарашки, а тебе ведь оказана такая честь! – отчитывает меня круглолицая фрейлина.

После этого нас вынимают из воды и вытирают мягкими белыми простынями. Горничные дерут мои волосы расческой так, будто хотят вырвать все до единого волоска.

Когда шевелюра Этти немного подсохла, ей плетут косы, а мне закручивают пучок и закалывают моими же отмычками, которые слуги приняли за шпильки. Нас укутали в теплые стеганые халаты, на ноги надели домашние туфли из тончайшей белой кожи на меховой подкладке (делаю себе заметку прихватить их с собой, когда буду уходить). Затем нас куда-то ведут по черной лестнице. Круглолицая фрейлина отпирает дверь, подталкивает нас в комнату и закрывает ее за нами.

Эта комната не меньше, чем весь постоялый двор Тенардье, и кажется, из всех комнат во всех богатых домах, куда я пробиралась, в этой больше всего яркой и давящей позолоты. Она обрамляет каждую дверь, каждое окно и каждый угол, присутствует почти во всех предметах в комнате, от резных часов до канделябров и подсвечников. Вокруг одно сплошное золото. А где не золото, там шелк: узорчатые шторы, расписанные вручную обои, наволочки, постельное белье. Занавеси массивного балдахина над кроватью тоже шелковые, с кисточками по краям, и украшены вышитыми золотом фигурками резвящихся животных.

А везде, где нет позолоты и шелка, – цветы. Кажется, будто цветочница сошла с ума и разбросала содержимое своих корзин по всем мыслимым и немыслимым поверхностям. Потолок расписан розами, изящные китайские сады раскинулись по стенам, лилии и гвоздики рассыпались по толстому светлому османскому ковру.

Позади нас слышится щелчок: нас заперли в комнате, что совершенно меня не беспокоит, потому что не бывало еще такого замка, который я не могла бы открыть.

Рядом с неприлично огромной кроватью, почти полностью скрытой под горой пышных подушек, накрыт обеденный стол, заставленный тарелками с холодным мясом, порезанными на изящные дольки фруктами и сырами. В животе урчит, и я подхожу поближе, чтобы хорошенько изучить угощение: толстые куски вареного говяжьего языка, ветчина в меду, тонкие ломтики запеченного мяса; ароматные сыры – твердый желтый Конте и мягкий, с розоватой корочкой Реблошон, будто присыпанный белой пудрой Том-де-Савуа; красивые ломтики золотистых персиков.

Беру кусочек Конте и принюхиваюсь.

– Все в порядке, – говорит Этти, и я слышу, как довольно урчит у нее в животе.

Осуждающе смотрю на нее. Сколько раз я учила ее притрагиваться к угощению только в том случае, если доверяешь тому, кто тебя угощает. А иногда и в этих случаях лучше воздержаться.

– Просто съешь что-нибудь, Нина, – добавляет она и протягивает мне тарелку.

Взглянув на нее снисходительно, беру тонкий ломтик персика и откусываю крошечный кусочек. Он тает у меня во рту, сладкий и сочный. Осторожно проглатываю его и замираю в ожидании.

Этти смеется.

– Не все пытаются нас отравить.

– Это ты так думаешь, – мрачно замечаю я, но решаю, что съесть еще кусок персика будет безопасно.

– Как прекрасно быть такими чистыми, правда?

Я хмурюсь. От меня пахнет так, будто на меня напали одновременно заросли лаванды и розовые кусты, так что не готова с ней согласиться.

Наполнив желудок, изучаю остатки еды и прячу кое-что в ящик у прикроватного столика.

– Почему ты это сделала? – спрашивает Этти.

– Чтобы у нас осталось что-то про запас. Богачи всегда выбрасывают остатки.

– Они выбрасывают еду? – переспрашивает она с оскорбленным видом.

– Да.

Я вытягиваюсь на кровати рядом с ней. Кладу голову на гору подушек и рассказываю все истории о королях, которые мне известны: про Королеву Пирожных, которая во время голода предложила подданным есть пирожные вместо хлеба; о прокаженном Людовике XV, который считал, что сможет вылечиться от своей болезни, только купаясь в крови невинных детей, а потому по его приказу мальчиков крали прямо с городских улиц до тех пор, пока не начались восстания и мятежи.

Когда ключ снова поворачивается в замочной скважине, а дверь открывается, Этти уже порядком напугана.

Круглолицая женщина входит в комнату и улыбается.

– Посмотрите-ка, какие вы теперь чистые и опрятные!

Бросаю на нее хмурый взгляд, но она не обращает на меня внимания. Вслед за ней входят две горничные, до зубов вооруженные какими-то предметами, похожими на орудия пыток. У Этти начинают возбужденно блестеть глаза, когда они принимаются за наши головы, вооружившись щетками, гребнями и всевозможными маслами. Кажется, Этти нравится эта процедура, а я чувствую себя так, будто меня пытают. В конце концов ее золотые локоны собирают в конструкцию под названием «а-ля грек». Мне делают более строгую прическу: собранные на затылке волосы спадают вниз свободными волнами. Потом нас обеих от души еще раз опрыскивают каким-то благовонием, отчего мы начинаем безудержно чихать. В комнату входит дама в ярко-желтом платье: на лице толстый слой белил, на голове – массивный белый парик с мелкими кудряшками по размеру почти в два раза больше самой головы, украшенный горчичного цвета бабочками и даже попугаем.

– Это мадам Джелада, – говорит круглолицая фрейлина, – модистка королевской семьи из «Великого Могола».

«Могол» – лучший модный магазин в городе. Уж я-то знаю, ведь мне пришлось… позаимствовать оттуда кое-что из нарядов для маскировки. Желтая дама изучающе осматривает нас. Ее сопровождает целая свита мужчин и женщин в нарядах исключительно желтых оттенков, у них в руках – гора ярких коробок всевозможных размеров.

Мадам Джелада изящно присаживается на низкий пуф и хлопает в ладоши. Ее помощники сразу начинают открывать коробки с нижним бельем, а мадам выбирает подходящие вещицы.

Нас запаковывают в сорочки, панталоны, шелковые чулки, расшитые мелкими цветочками, и так туго затягивают корсеты с обшитыми бархатом косточками, что я с трудом могу дышать. Наши кринолины столь широки, что под ними может спрятаться три человека.

Потом появляются платья всех цветов и фасонов, от бледных, цвета слоновой кости, до ярко-алых. Одни расшиты шелковыми нитями, другие украшены бисером и блестками, сверкающими в лучах света. Этти вскрикивает от восторга при взгляде на эти удивительные произведения искусства. Но у мадам нет времени спрашивать наше мнение. Ей достаточно одного взгляда на нас, чтобы принять решение: Этти достается бледно-голубое платье, а мне – пыльно-розовое. Нам надевают их через голову, застегивают, распрямляют, разглаживают складки. Помощники достают изящные иголки, нитки всевозможных размеров и начинают прямо на ходу подгонять и подшивать подол, рукава и линию талии.

Когда, наконец, все закончено, мадам коротко кивает – показать, что довольна результатом – и торжественно выходит из комнаты, оставив слуг с открытыми коробками, нарядами и разбросанной повсюду упаковочной бумагой. За все это время она не сказала ни единого слова.

– Какие мы нарядные! – восклицает Этти, когда и слуги, нагруженные вещами, выходят из комнаты.

Я фыркаю. Мне нет дела до того, нарядно ли я одета. В моем платье вместо рукавов – узкие полоски на плечах. И где теперь прикажете прятать кинжал? Этти тянет меня к зеркалу и хочет, чтобы мы встали рядом и вместе посмотрелись в него.

Мы красавицы.

Это невероятно, но такой наряд сделал Этти еще красивее. Из-за голубого платья ее глаза кажутся еще больше. Цветы в волнистых волосах придают ей такой вид, будто она прибыла сюда из какого-то другого мира, как принцесса из сказок, которые рассказывает нам Орсо. Даже щеки ее порозовели, ведь она наконец наелась.

Я всегда думала, как это неудачно, что она такая красавица. Ее лицо привлекает внимание тех, кто не должен смотреть на нее. Она постоянно становится желанной добычей. Я бы собственным кинжалом исполосовала ее личико, если бы знала наверняка, что это спасет ее. Но шрамы ничего бы не изменили. У нее прекрасны не только черты. Что-то в ней самой притягивает людей. Невинность, доброта, способная охватить весь город, если дать ей волю.

– Ты всегда очень красива, Этти. Для красоты тебе не нужны нарядное платье и тысяча булавок в волосах, – сварливо замечаю я.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – примирительно замечает она.

Я качаю головой. Даже в этом потрясающем наряде я вся состою из острых углов и шершавостей. «Мешок костей», как называет меня Феми. Как бы он смеялся сейчас, увидев меня в этом огромном шелковом платье, похожую на пирожное со взбитыми сливками.

– Мне наплевать на то, как я выгляжу, – яростно возражаю я, и это действительно так. Я добилась того, что у меня есть, вовсе не внешностью. Не из-за нее получаю и защиту от своей гильдии. Мой размер, скорость, ум и дерзость делают меня тем, кто я есть. Я – Черная Кошка гильдии Воров.

Снова появляется круглолицая фрейлина и выводит нас из комнаты; пока мы идем по задним коридорам, она безостановочно шепчет нам последние наставления:

– Не забудьте склониться в реверансе, когда увидите его, и ее, если вам позволят ее увидеть. И не вставайте, пока они не прикажут. Вы не можете первыми заговаривать с ними, только отвечать на вопросы. Не забудьте! Не ешьте руками. Не подбирайте еду со стола. Смотрите на него и делайте то же самое. Пользуйтесь салфетками. Не вытирайте лицо рукавом.

Я не могу терять времени на всякие пустяки, куда бы мы сейчас ни шли. Мне непременно нужно отыскать кладовые.

Этти взволнованно смотрит на меня. Улыбаюсь ей, придавая лицу уверенности гораздо больше, чем ощущаю на самом деле. А тем временем в моей голове как барабанная дробь звенит одна и та же мысль:

Мне нужно заплатить им хлебом.

Нужно заплатить хлебом.

Я пробыла в этой золотой клетке уже больше двух часов, а до сих пор не знаю, где здесь кухня. И когда я найду ее, действительно ли там будет достаточно хлеба для того, чтобы заплатить всем баронам? В конце концов, в стране голод. А вдруг и знать страдает от нехватки зерна?

Проходя по бесконечным коридорам, вдруг замечаю зарешеченную дверь с двумя стражниками по сторонам; на ней висит три тяжелых позолоченных замка.

Каждая мышца в моем теле напрягается в один миг. Уверена, я знаю, что так тщательно охраняется в подобном месте. Искушение попасть внутрь сразу становится неодолимым.

Но не успеваю я продумать план, как мы поворачиваем за угол и оказываемся перед дверью, несомненно, сделанной для великанов; перед ней стоит лакей в голубой ливрее. Мои ноги утопают в толстом ковре. Лакей с бесстрастным лицом открывает ее перед нами, приглашая войти, но даже не подав виду, что он нас заметил.

19. Наследник престола

Комната напоминает коробку шоколадных конфет, завернутых в мягкую розовую бумагу. Огромные окна обрамляют бархатные шторы с кистями размером с мою голову. Десять слуг столпились в центре комнаты, по обеим сторонам от двух диванов.

На одном из диванов сидит миловидная улыбающаяся дама в бледно-розовом платье, с бриллиантами на шее и в ушах и в замысловатом парике. Перед ней стоит господин с ястребиным взглядом. Он тихо что-то рассказывает даме, а в углу, за изящным письменным столом с перламутровым узором, сидит другой господин, но я не могу понять, чем он занят.

Второй диван повернут к нам спиной; поверх спинки виднеется голова с темными волосами, собранными сзади бархатной голубой ленточкой.

Портье ударяет жезлом в пол и громко объявляет:

– Les invitées[20].

Поворачиваю к нему голову. Как и все остальные слуги, он смотрит прямо перед собой и объявляет о нашем прибытии, игнорируя при этом наше существование. При звуке его голоса присутствующие наконец обращают на нас внимание.

Кошачьи инстинкты подсказывают мне, что здесь нельзя ослаблять бдительности. За считаные секунды оцениваю свое положение: количество людей в комнате, возможность использовать элементы интерьера для самообороны; прикидываю, как быстро я смогу оттащить Этти к двери и какие ценные вещицы удастся прихватить с собой.

Улыбающаяся дама кивком подзывает нас к себе. Круглолицая фрейлина подталкивает нас вперед и шепчет, чтобы мы не забыли сделать реверанс. Мы встаем перед дамой. Кажется, у нее красивые черты лица под всеми слоями краски, но это сложно утверждать. Я делаю быстрый реверанс, а Этти низко кланяется. Ругаю себя за то, что не обучила ее правилам вежливости. При Дворе чудес все чада кланяются баронам.

Но дама звенит веселым смехом.

– Как мило! – Она машет Этти рукой, приглашая ее подойти. Я тихо следую за ней.

– Как вас зовут, детки?

– Я Этти, а это Нина.

Дама быстро переводит взгляд на мое лицо и фигуру. И так же быстро отводит, а ко мне вдруг приходит болезненное осознание, что я единственный человек в этой комнате, у кого не молочно-белая кожа. При Дворе чудес раса, происхождение и семья не играют никакой роли. Мы все одной крови. Но здесь… здесь одним взмахом ресниц мне дали понять, что в мою сторону и смотреть не стоит. На меня не нужно обращать внимания.

Рука дамы неожиданно, как змея, взвивается вверх и крепко хватает Этти за подбородок. Дама наклоняете голову то в одну, то в другую сторону и внимательно рассматривает.

– Мило, очень мило, – говорит она будто бы самой себе. – Я королева Франции. А это монсеньор Сагуин, наш самый верный друг и советник.

Стоящий рядом с ней мужчина смотрит на нас без улыбки. Господина за письменным столом она нам не представляет. И это многое говорит о том, кто он такой.

– Мадам, – склоняем мы головы.

– В эти тяжелые времена мы взяли за правило приглашать к себе на чай наших юных друзей из не самых благополучных районов города, – говорит королева. – Я хочу, чтобы мой сын знал: не всем так повезло, как ему.

Она поднимает руку. Мы поворачиваемся и видим принца; он смотрит на нас широко распахнутыми глазами.

Изо всех сил стараюсь улыбнуться ему дружелюбной, как у Этти, улыбкой, и надеюсь, что он не прикажет сразу же нас арестовать.

По знаку королевы он встает. Он бледен, одет в темно-синий бархатный сюртук с серебряными позументами и алой брошью на груди.

– Позвольте представить: Луи Жозеф Шарль Роман, наследник французского престола.

Мы еще раз приседаем в реверансе, а принц подходит к нам, из-за чего его мать, удивившись, слегка приподнимает бровь. Очевидно, что обычно принц не подходит к простолюдинам. Но сейчас он слегка пожимает руку Этти, глядя при этом на меня, а потом пожимает мою руку и тихо шепчет:

– Нина… Так вот как тебя зовут.

В его голосе слышатся победные нотки. Он шевелит бровями, глядя на меня, как будто желая что-то сообщить; наверное, что не собирается нас выдавать или обвинять меня в краже подвески. Я облегченно выдыхаю. Он возвращается к своему дивану; рядом с ним сразу появляется слуга с серебряным подносом, на котором стоит небольшая чашка. Принц берет чашку и делает глоток. Справа от него появляется второй слуга со сложенной салфеткой в руках. Принц изящно промокает губы и отдает салфетку третьему слуге, который тут же ее уносит.

Как это смешно. Сколько слуг нужно одному человеку, чтобы выпить чашку чая?

Появляется следующий слуга и разливает черный чай по чашкам. Золотой ложечкой он добавляет в каждую сахар, наливает густых свежих сливок и протягивает нам поднос. Мы с Этти берем чашки. Это тончайший китайский фарфор с такими тонкими ручками, что я боюсь сломать ее своими пальцами. В гильдии Воров ее бы оценили невероятно высоко. Делаю маленький глоток. Чай обжигающе горячий, со сливочным вкусом. Божественно вкусно.

Другой слуга протягивает нам поднос с крошечными пирожными. Я видела такие в кладовых богатых домов, которые обворовывала. Можно много всего узнать, прячась в кухнях знати в ожидании момента, когда экономка ляжет спать. Первое: повара – это художники высшего разряда. Второе: как удивительно называются деликатесы, которыми потчуют знать. Пирожные «Релижьёз», наполненные кремом англез и украшенные соленой карамелью. Торт «Тысяча слоев» из тончайшего теста, обильно смазанного кремом, покрытый черно-белой глазурью. Изящные пирожные «Источник любви», наполненные миндальной пастой. Торт «Шарлотт», усыпанный свежей малиной. Миниатюрные пироги «Тарт Татен» и пышные профитроли с растопленным шоколадом внутри.

Вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, нет ли где-то хлеба. Но повсюду одни пирожные. Может быть, Королева Пирожных была права: иногда бывает совершенно нечего есть, кроме них. При взгляде на эти горы деликатесов у меня сводит живот.

– А это что такое? – спрашивает Этти, показывая на горку макарунов, где между двумя половинками пирожного зажата марципановая начинка. У меня аж дух захватывает: они такие маленькие и идеально ровные, таких ярких цветов: бледно-розовые – с ароматом розовой воды, красные – клубничные, темно-коричневые – шоколадные, охристые – кофейные, золотистые – соленая карамель, а белоснежные – ванильные.

– Мне вот это, пожалуйста, – показываю я на бледно-зеленое пирожное. Слуга берет его серебряными щипцами и кладет на блюдечко. Любуюсь тем, как смотрится это маленькое круглое зеленое пирожное на розово-золотом фарфоре.

– И это все? – удивленно спрашивает Этти. У нее на тарелке – настоящая гора пирожных. Она явно хочет сегодня наесться за все дни голода.

Не знаю, почему, но у меня к горлу подкатывает ком. Почему я сейчас окружена таким богатством, а сотни моих братьев и сестер в это время умирают от голода? Делаю знак другому слуге. Он подносит мне розовую с вышивкой салфетку. Беру ее и благодарю слугу.

Принц смотрит на меня с улыбкой.

– Им не нужно говорить «спасибо», – тихо замечает он. И он прав. Господин Жорж влепил бы мне подзатыльник за такую оплошность. Думаю, как бы заговорить с ним о кухне и как выяснить, где здесь кладовые или пекарня.

– Я столько лет мечтал снова тебя увидеть. Боялся, что этого уже никогда не случится, – шепчет принц, делая вид, что ведет со мной скучную вежливую беседу. – Ты забрала у меня талисман Карла Великого! Мне тогда так досталось…

– Тебя что, побили? – уточняю я, не вполне уверенная в том, что именно означают слова «мне досталось» из уст принца.

Он поворачивается ко мне, очень удивленный.

– Побили? Нет, конечно. Никто бы не осмелился бить меня.

Фыркаю в чашку.

– Но ты же сказал, что тебе досталось.

– Ну да. Матушка была очень мною недовольна, а если она захочет, то может здорово испортить жизнь кому угодно.

Он замолкает, что-то припоминая.

– Когда я был помладше, у меня был специальный мальчик для битья. Как же его звали… Так вот, его били всякий раз, когда я был в чем-то виноват.

Мальчик для битья. Это уже не смешно, это ужасно. Быстро меняю тему.

– Хочешь получить его назад? Свой талисман.

– Что? Ну нет, сейчас было бы слишком сложно объяснить, как он снова оказался у меня, – отказывается он с такой легкостью, будто речь идет о потерянной перчатке.

– Но это же часть королевских драгоценностей Франции! – возражаю я с осуждением в голосе, несмотря на то что помню, как хорошо он смотрится на шее у Томасиса и какое расположение я завоевала благодаря этой краже.

– Ну… да… – рассеянно отвечает принц.

– Подойди сюда, дитя, – вдруг говорит королева, подзывая к себе Этти.

Та с испугом смотрит на меня.

– Не нужно бояться, – говорит королева. – Я просто хочу посмотреть на твое милое личико.

Этти осторожно подходит, а королева пристально смотрит на нее. Говорит она нежно и ласково, но в том, как впивается глазами в Этти, чувствуется что-то хищное – мне на ум почему-то приходит паук, который охотится на муху.

– Ты такая милая. В комнате становится светлее только от того, что она в ней присутствует, правда, Роман?

– Несомненно, мадам, – соглашается принц.

Этти радостно краснеет.

– Может быть, стоит оставить ее тут, – говорит королева.

Мое сердце начинает биться сильнее при мысли, что Этти останется во дворце. Это ведь может решить все наши проблемы. Конечно, даже Тигру не под силу похитить человека, за которым следит сама королева Франции. Но почему-то в горле начинает першить, когда я смотрю на Этти в окружении всех этих людей. Она выглядит как одна из них. Мне от этого больно.

– Ты будешь хорошим компаньоном нашему принцу, – продолжает королева. – Он такой одинокий мальчик.

Принц краснеет. Я не вполне понимаю, что именно его расстроило и как можно быть одиноким, если рядом с тобой всегда не меньше пятнадцати человек.

Королева устраивается поудобнее на диване и хлопает по подушке рядом с собой, приглашая Этти к ней присоединиться.

– Ну и как ты будешь нас развлекать, куколка?

Этти выглядит испуганной.

– Не смущайся. Может быть, ты знаешь песенку, которую могла бы нам спеть?

Я задерживаю дыхание. Надеюсь, она не станет петь им одну из наших песен, ведь все они довольно грубые.

Этти задумывается.

– Я могу рассказать вам историю.

– Это прекрасно! – говорит королева.

У Этти в запасе множество историй. Я молчу, но надеюсь, что она не станет рассказывать самые пикантные из тех, что ей довелось услышать.

– Эту историю рассказал мне мой Отец, – начинает она, – и ее должны знать все чада Мертвецов. В одной стране было столько мышей, что они заполонили все города, большие и маленькие…

Ренар ее дери!

Только не эту историю. Не здесь, не сейчас!

20. Рассказ Этти

Этти садится ровно; она сидит спиной ко мне, и потому не видит предостережения на моем лице. Не оборачивается, даже когда я начинаю громко кашлять.

– С тобой все в порядке? – взволнованно спрашивает принц.

Но Этти не обращает на меня внимания. Она очень сосредоточена и пытается дословно воспроизвести историю так, как ее рассказывал Орсо.

Разворачиваю салфетку, прячу макарун, осторожно складываю ее и кладу себе на колени.

– Если тебе не нравятся пирожные, мы можем их просто выбросить, – шепчет принц, глядя на меня с удивлением.

– Уверена, они очень вкусные.

Просто у меня пропал аппетит. Этти как ни в чем не бывало рассказывает о неудавшейся революции, в результате которой чуть не свергли королевскую семью, и я не могу остановить ее ничем, кроме театрального покашливания.

– Не прячь это пирожное. Мы прикажем прислать тебе свежих в любой момент, когда ты захочешь, – настаивает принц.

– Отстань от меня, – чуть слышно произношу я.

Он прекращает есть и сидит молча, а я безостановочно кручу головой в поисках путей отступления. Нас арестуют за такой рассказ? Как мы сможем отправить сообщение Двору или Феми, если нас задержат?

– Там, где ты живешь, мало еды? – снова принимается за свое принц. Жалость в его голосе так очевидна, что у меня все волоски встают дыбом. Вообще-то у нас в стране голод, а кто-то забыл сказать об этом наследнику престола.

– Ты вообще смотрел хоть раз за ворота дворца? – тихо шиплю я в ответ. – И ничего не заметил сегодня во время поездки через весь город? – Я смотрю ему прямо в глаза. – Трупы грудами лежат на углах улиц. Люди умирают от голода. А когда у нас есть еда, мы ее не выбрасываем и не приказываем принести нам свежую.

Он ошеломленно смотрит на меня.

Но меня это не волнует. Мне некогда волноваться из-за этого или сидеть здесь, поедая разноцветные сладости, пока Этти излагает свои бунтарские истории. Я должна сейчас выяснять, где хранятся дворцовые запасы зерна, и придумывать, как незаметно вынести их из Тюильри.

Чем дальше рассказывает Этти, тем напряженнее становится атмосфера в комнате. Выражение лица королевы очень меня беспокоит, но при этом она продолжает улыбаться.

Рядом со мной потягивает чай принц, тихий, задумчивый и просто невыносимый.

– А о чем эта история? – шепотом спрашивает он у меня.

Я так удивлена тем, что он ничего не понял, что тут же забываю, каким невыносимым он мне только что казался.

– О неудавшейся революции. Кошки – это знать, а мыши – революционеры.

При этих словах взгляд принца начинает метаться от Этти к матери, а затем – к господину в углу, который сейчас повернулся к нам лицом. У него бледная кожа и мягкие черты лица, на голове – огромный напудренный парик, а костюм – нежного бледно-голубого цвета.

Пытаюсь встать, но принц хватает меня за рукав и удерживает на месте.

– Не надо. Ты ничего не можешь сделать. Сейчас точно, – говорит он, крепко сжав мне руку. – Если Мадам прикажет тебя казнить, я буду просить, чтобы тебя помиловали. Не волнуйся.

Можно подумать, мне от этого стало легче.

Голос Этти становится громче и увереннее, когда она рассказывает о том, как кошки позвали своих братьев из других стран, чтобы избежать повешения, и как им удалось посадить в тюрьму всех мышей.

Мне кажется, что в комнате становится невыносимо жарко. Отказываюсь от предложений слуг налить мне еще чая. Я не могу ни есть, ни пить. Даже дышать могу с трудом. Просто сижу и слушаю, как Этти подписывает нам приговор.

Королева сжимает руку Этти, когда та заканчивает рассказ.

– Спасибо, моя дорогая! – говорит королева и целует Этти в лоб. – Где же ты услышала эту удивительную историю?

– Ну… она многим известна, – отвечает Этти, к счастью, не упоминая ни Орсо, ни гильдии.

– Вон! – резко командует мужчина, сидящий за письменным столом. – Все вон!

Королева поворачивает голову и смотрит на него. Она отпускает Этти, та сползает с дивана и неуверенно двигается ко мне, наконец-то почувствовав напряжение, повисшее в воздухе.

Монсеньор Сагуин и все слуги направляются к двери.

Мы с Этти встаем, чтобы последовать за ними. Может быть, если нам сейчас удастся ускользнуть, мы сумеем найти кухню и сбежать из дворца до того, как…

– А ты останься, дорогая, – говорит королева Этти, пригвождая ее взглядом к месту.

– Отец, что-то не так? – спрашивает принц в тот момент, когда закрывается дверь.

Королева открывает рот, чтобы ответить, но мужчина за письменным столом резко перебивает ее; он встал и подходит к нам.

– Что не так?! Ты смеешь спрашивать, что не так?! Тебе понравилась эта история? Мышей стало жалко? Ведь они были такими маленькими и храбрыми, сражались с властью королевства кошек! – фыркает он.

Принц как будто весь сжался от таких едких слов.

– Ты настолько глуп, что ничего не слышишь? Простолюдины приходят к нам во дворец и пересказывают здесь историю с призывами к бунту, звучащими на улицах города. Она многим известна. Вот какие сказки наши подданные рассказывают своим детям?

– Отец, это всего лишь сказка. Не думаю, что она вообще понимает, что это значит…

– Покажи ему, – говорит королева. И к моему ужасу мужчина начинает расстегивать пуговицы на своем жилете.

– Мне было шесть лет, когда они захватили дворец. С криками ворвались сюда в поисках Королевы Пирожных. Они заставили ее есть до тех пор, пока ей не стало дурно, и отрубили головы всем фрейлинам. Они отправили ее идти полураздетой по улицам города, а меня заставили на все это смотреть.

Он неумело развязывает галстук, как человек, не привыкший раздеваться самостоятельно.

– Моя мать вошла в эту семью, когда ей было пятнадцать. Она была даже моложе, чем сейчас ты, Роман. У нее совершенно не было выбора. Они все равно стали бы ее ненавидеть, что бы она ни сделала. Она пыталась завоевать расположение своего народа. И мой отец пытался. Он так хотел, чтобы подданные любили его!

Он открывает грудь, которую закрывала светлая ткань, и тогда мы видим: кожа изуродована глубокими кривыми шрамами от шеи до самого пупка.

– Пятнадцать дней, целых пятнадцать дней они безжалостно избивали меня и мою сестру. Заставили меня лгать на суде над моей матерью, чтобы обвинить ее в невообразимых преступлениях.

Королева сидит молча, напряженно выпрямив спину, и ее глаза опасно поблескивают.

– Если бы твой дядя не успел вмешаться, они убили бы всех до одного аристократов в этой стране. Каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка.

Он начинает дрожать. Королева протягивает руку и стискивает его запястье. Я вижу, как побелели костяшки ее пальцев.

– Это те самые милые мышки, о которых говорится в истории, – продолжает он, – готовые мучить детей и убивать женщин. Вот они, беззащитные герои подобных сказок. Неважно, как сильно ты их жалеешь, неважно, что ты думаешь об их страданиях, ты никогда не сможешь опуститься до их уровня, потому что они всегда будут ненавидеть тебя просто за то, что ты такой, какой есть! Ты должен править ими, должен их контролировать. Ты должен поступать так, как мы поступали испокон веку и как собираемся продолжать вести себя впредь. Ты должен делать все необходимое, чтобы защитить тех, кого любишь.

При этих словах у него на мгновение срывается голос, и он отворачивается, как будто не может больше смотреть на сына.

– Если такие истории сейчас рассказывают на улицах, значит, дела обстоят именно так, как мы давно уже подозревали, – глядя на принца, говорит королева голосом сладким, как мед. – Если ты думаешь, что корона, кровь или имя смогут тебя защитить, ты ошибаешься, сын мой. Мы должны оказать им такую же милость, какую они готовятся оказать нам.

Она резко поворачивается к нам. Этти прячется за мою спину.

– Не бойся, дитя. Мы получили истинное удовольствие от столь запоминающейся истории. – Она чересчур широко нам улыбается. – Более того, мы так благодарны тебе за это развлечение, что предлагаем воспользоваться нашим гостеприимством сполна. Завтра вечером здесь состоится бал, и мы были бы очень рады, если бы вы обе остались и приняли участие в празднике.

Кажется, Этти очень понравилась эта мысль: она выходит из-за моей спины и робко улыбается королеве.

Но я лучше понимаю, что происходит. Королева опасна. Нам нужно скорее уходить из дворца. Как только найду кладовые с пшеницей, мы сможем бежать.

Королева смотрит на мужа, который изо всех сил пытается снова застегнуть пуговицы на сорочке. Живот его свешивается наружу над поясом, мягкий и какой-то жалкий, и сам он выглядит совершенно потерянным.

– Пойдем, дорогой, – говорит она.

Она встает и, взяв мужа за руку, выводит его из комнаты.

Шорох шелкового платья по вощеному полу – и вот ее уже нет.

21. Сестры

– Я провожу вас в вашу спальню, – говорит принц, поднимаясь. Дверь перед ним открывается будто сама по себе, и он подталкивает нас к выходу.

– Ах, Нина, бал! Что может быть волнительнее? – Этти от радости хлопает в ладоши, когда мы петляем по бесконечным коридорам. Повернувшись, она видит выражение моего лица и начинает сомневаться. – Мы же можем остаться на бал, правда?

– У вас нет выбора, – говорит принц.

Я хмурюсь.

– Нам пора уходить, Этти, – строго говорю я.

Принц замирает.

– Лучше не противоречить Матушке, – качает головой он. – В конце концов, она ваша королева, и ее приказ – закон для вас.

– Что ты сказал? – спрашиваю я с угрозой в голосе.

– Ну… вы ее подданные, так что формально вы принадлежите ей и моему отцу.

– Я никому не принадлежу, – резко отвечаю я, а Этти хватает меня за руку.

Принц хмурится.

– Но это неправда. Я наследный принц Франции. Однажды я стану королем, и всё и все будут принадлежать мне. Если бы я захотел, я бы уже давно приказал вас арестовать. Если бы я так решил, вас бы казнили. Я…

Я даю ему звонкую пощечину. Звук от удара летит по коридору как выстрел.

– Нина! – с ужасом вскрикивает Этти.

Слуги охают и быстро идут к нам, но принц жестом отгоняет их.

Он с удивлением смотрит на меня, схватившись за щеку.

– Ты ударила меня.

– Ты еще не так получишь, если опять вздумаешь заявлять, что мы – твоя собственность. Мы Отверженные и не принадлежим никому, кроме наших Отцов. Ты и тебе подобные могут управлять почти всем в этой стране, но над нами у тебя власти нет.

Принц касается рукой подбородка. У него на лице читается буря эмоций: гнев, недоверие и что-то еще. Затем он расправляет сюртук и приглаживает волосы. Я поворачиваюсь к нему спиной и решительным шагом иду к нашей комнате.

Он ускоряет шаг и догоняет нас.

– Прости, – неуверенно произносит он.

На меня это не производит никакого впечатления. А добросердечная Этти сразу же тает. Она подходит к нему и протягивает руку.

– Видишь, Нина, он просит прощения.

Она примирительно гладит его по руке.

– Мы останемся на бал. Мы же обещали твоей маме.

Принц оживляется, на его губах появляется улыбка.

Я фыркаю.

– Я здесь не для того, чтобы ходить на балы, – говорю я.

Он переводит взгляд с меня на Этти и нервно теребит рукав.

– Ты сказала, что в стране голод, – начинает он. – Если вы останетесь здесь, во дворце, не только до бала, но и после, то вы никогда не будете голодать. У нас очень много еды.

В своей честности он кажется мне жалким.

Я скрещиваю руки на груди.

– А что будет с теми, кто не во дворце? Что будет с Отверженными? Я буду жить здесь, в этой позолоченной клетке, объедаясь пирожными, а они будут голодать и умирать? Объедки с вашего стола избавили бы их от голода. А самая маленькая кладовая с зерном спасла бы сотни таких, как они.

– Я этого не знал, – тихо говорит принц.

– Ты же наследный принц Франции. Однажды ты станешь королем, и всё и все будут принадлежать тебе, – повторяю я его недавние слова. – Ты и тогда станешь есть пирожные, пока твои подданные будут умирать от голода?

Принц следует за мной, удивленный и молчаливый. Он никогда не знал голода, никогда ни в чем не нуждался. Он не сможет меня понять.

Неожиданно мы оказываемся у двери в нашу спальню.

– Пора спать, – холодно говорю я.

Этти ободряюще сжимает принцу руку и идет за мной.

Он выглядит очень задумчивым, даже почти не смотрит на нас, вежливо склоняя голову на прощание.

– Ну что ж, тогда спокойной ночи, дамы.

Он нервно сглатывает.

– И… простите, что обидел.

– Вы прощены, – ласково отвечает Этти. – А Нина сожалеет, что ударила вас.

– Не сожалею, – сердито бормочу я, а Этти шикает на меня и подталкивает в комнату.

* * *

После того как горничные помогают нам выбраться из платьев, Этти залезает в кровать.

Она задумчиво смотрит на меня.

– Не волнуйся, – говорю я ей. – Я…

– Мне кажется, ты ему нравишься, – перебивает Этти.

– Что?

– Принцу. Я думаю, ты ему нравишься.

– Этти, тебе кажется, что я нравлюсь всем, – обрываю ее.

– Но это правда! Монпарнасу ты тоже очень нравишься.

Я даже вздрагиваю. Не меньше минуты просто смотрю на нее, потом, наконец, обретаю дар речи и выдавливаю:

– Не говори глупостей! С какой стати я могу понравиться хоть кому-то из них?

– Потому что ты храбрая и умная, – улыбается она. – И потому что ты его ударила.

– Да я ни за что в жизни не подниму руку на Мастера ножей, – возмущаюсь я.

При этих словах Этти начинает громко хихикать.

– Монпарнас хорошо относится к нам только из-за баронессы Кордей. Она очень хотела, чтобы Орсо освободили из тюрьмы. Да и в любом случае, юноше не может понравиться девушка только за то, что она храбрая, Этти.

– Да?

– Да. Девушки могут нравиться потому, что они симпатичные.

– Ну вот я симпатичная, но Монпарнасу точно не нравлюсь.

Она вытягивает ноги и шевелит пальцами, задумчиво хмурясь.

– Когда ты болела, я попросила его научить меня драться, чтобы я могла защитить тебя, если Тенардье снова решит на тебя напасть. А он ударил меня по лицу и сказал, что я сама виновата и должна была научиться отражать удары.

– Может быть, Монпарнас именно так показывает свою любовь.

И мы обе смеемся, забравшись под одеяло, пока от смеха не начинают болеть животы. Потом мы лежим в темноте рядышком и молчим.

Наконец Этти снова тихонько заговаривает со мной.

– Иногда я закрываю глаза и думаю, что надо просто позволить Тигру забрать меня. Если он убьет меня, все закончится, и ты будешь в безопасности.

Она дрожит, хоть и пытается показаться смелой.

– Ничего не закончится, – отвечаю я дрогнувшим голосом. – Если Тигр и заберет тебя, то не для того чтобы убить.

– Но ты говорила…

– Я солгала. Тигр не убивает людей. Он… он их ломает.

Я вижу глаза Этти в лунном свете, она смотрит на меня.

– Эти девушки не умирают. Но он лишает их всего хорошего, что есть в жизни, – говорю и делаю глубокий вдох. – Я это знаю, потому что он забрал мою сестру Азельму.

– У тебя есть сестра? А ты можешь спасти ее? Ты же Черная Кошка. Ты можешь пробраться куда угодно. Ты даже Мертвого барона вызволила из Шатле!

Непоколебимая вера Этти в мои способности, конечно, очень трогательна, но, к сожалению, все не так просто.

– Я пыталась, – говорю я, стараясь удержаться от слез. – Но она не пошла со мной. Он опоил ее маком, и теперь она его раба. Даже если бы мне удалось вытащить ее оттуда, она бы стала изо всех сил стремиться обратно, к нему. Вот что делает с людьми маковая настойка. Она уже не помнит, кто она такая. Больше не помнит меня.

Я не могу продолжать. Не могу облечь весь этот ужас в слова.

Вытаскиваю из-под подушки кинжал и раскрываю ладонь. Прижимаю лезвие к коже и быстрым движением разрезаю ее. На ране выступают капли крови.

– Я не позволю ему поступить так с тобой. – Протягиваю Этти руку. – Клянусь.

Этти берет кинжал и, зажмурившись, делает себе порез на коже. Морщится от боли, когда я прижимаю свою кровоточащую ладонь к ее ладони и мы сплетаем свои липкие, влажные пальцы; наша кровь смешивается.

– Теперь ты моя сестра.

– Теперь ты моя сестра, – шепчет она.

Стараюсь не думать об Азельме. Когда-то она тоже была моей сестрой.

Мы расцепляем руки. Этти вытирает лезвие ножа об атласную наволочку и протягивает мне. Я качаю головой.

– Оставь себе. Монпарнас подарил мне новый.

У нее радостно загораются глаза, и она прижимает кинжал к груди. Потом хитро косится на меня.

– Я же сказала, что ты ему нравишься.

Мы смеемся, болтаем и почти не спим. Этти заставляет меня рассказывать ей все новые и новые истории.

Я рассказываю, как украла у принца массивное золотое украшение с сапфирами, которое сейчас красуется на груди у Томасиса. Передаю истории и слухи про Орсо и Кордей. Рассказываю о Чудесных при Дворе чудес, Рыболове, Мэре, Господине, самых дерзких преступниках во всей стране. Говорю до тех пор, пока не восходит солнце, а мой голос не начинает хрипнуть, пока глаза у Этти не становятся красными и измученными. Наконец она засыпает, крепко сжав мою руку.

Мне пора отправляться на разведку по дворцу и найти то, что мне нужно, но она во сне сплела свои пальцы с моими, и я не в силах оставить ее одну. В кои-то веки нам не грозит сиюминутная ужасная опасность, мы не голодны, у нас ничего не болит; наверное, впервые мы так лежим рядышком и смеемся над всякими глупостями. Так всегда было с Азельмой. А я уж и забыла, как это – не жить в страхе.

Лежу с открытыми глазами и слушаю ее дыхание.

Будет ли Этти в безопасности здесь, во дворце? А будет ли счастлива? Конечно, Тигр не осмелится забрать ее, если она окажется под покровительством короля и королевы Франции.

Но я не могу смириться с мыслью оставить Этти здесь, среди королевской семьи, после того как она рассказала ту историю про мышей и я заметила хищный взгляд королевы. Я также не могу покинуть дворец, пока не гарантирую безопасность Этти со стороны всех гильдий, а значит, мне нужно найти зерно. Но даже если я смогу вынести отсюда такое огромное количество зерна, будет ли его достаточно для того, чтобы остановить Тигра?

Она стала символом, который он должен низвергнуть. Его ничто не остановит… Он должен отомстить или лишится той власти, которая у него есть над всеми нами.

Что могу я, одна маленькая Кошка, сделать против барона гильдии при Дворе чудес, если целая гильдия его прихвостней будет на его стороне? Окажется ли Этти когда-нибудь в безопасности?

22. Гипнотизер

Мы просыпаемся от того, что горничная вносит чашки дымящегося горячего шоколада со сливками. Прошу, чтобы девушка сначала отпила из них сама, проверяю, что она все проглотила, а потом настаиваю, чтобы она пробыла в комнате еще несколько минут. Убедившись, что она не потеряла сознание и не умерла за это время, отпускаю ее.

Этти радостно и быстро пьет шоколад. Я делаю осторожные глотки. Ничего вкуснее в жизни не пробовала. Его запах напоминает мне о губах принца, и я чувствую укол совести, смешанный с чувством обиды. Уже поздно. Должно быть, мы проспали весь день.

Этти выглядит значительно лучше. Лицо уже не такое бледное, темные круги под глазами исчезли. Она возбужденно выскакивает из кровати, напоминая мне, что сегодня во дворце званый вечер.

Я поджимаю губы. У меня нет времени на званые вечера; я так и не успела разведать, где здесь кладовые с зерном. А нам опасно дольше оставаться во дворце. Нужно действовать сегодня же вечером.

На кушетке для нас приготовлены два платья. Серебристо-голубое крепдешиновое для Этти и газовое, желтовато-розовое для меня.

Комнату заполняют горничные; они раздевают нас, потом надевают кринолины и с чрезмерным усердием затягивают корсеты. Затем наступает очередь причесок, и наконец на свет появляются украшения. Этти достается ожерелье с медальоном, мне – золотой с рубинами браслет, а также каждой из нас дают по изящному вееру. На шелковые чулки мы надеваем туфли, украшенные драгоценными камнями. И уже подгоняемые к выходу, мы корчим друг другу рожицы.

* * *

Бал – это полный хаос, поблескивающий золотом, хрусталем и стеклом. Струящийся из сотен подсвечников свет мерцает и отражается от стен, увешанных зеркалами. Воздух в зале очень тяжелый, нагретый множеством тел, в свою очередь разгоряченных напитками; все голоса сливаются в общий гул с отдельными вскриками и воплями. Лица всех присутствующих – ужасные белые маски с ярко-алыми, будто кровавыми, губами; они не в состоянии скрыть жар, рвущийся изнутри: странное, жестокое безумие, затянутое в корсеты и наряженное в шелк и бархат.

– Это ужасно, – наконец говорит Этти.

Но я как раз рада этому хаосу: он позволит мне ускользнуть и побродить по дворцу.

– Я не очень люблю балы, – заявляет принц, выросший рядом с нами как из-под земли и мигом разрушивший все мои планы. – Но сегодня будет гораздо веселее, потому что вы здесь, – добавляет он, очевидно, обрадовавшись этой перспективе.

Принц рассказывает нам о знаменитых людях в зале, отчего я начинаю зевать до слез, как вдруг замечаю пятна ярко-голубого, медного и красного цветов. В углу комнаты стоит инспектор, оглядывая всех суровым взглядом. Замечаю, как еще три офицера из Сюрте замерли, не привлекая к себе внимания, в разных нишах.

– Мы могли бы потанцевать, – предлагает принц, с надеждой глядя на меня.

Из одного угла зала доносится громкая музыка. Она пытается перекрыть шумные разговоры и смех.

Этти смеется.

– Мы не умеем танцевать, – говорит она, оглядывая пары, изящно и в такт скользящие по полу. – Не умеем танцевать вот так.

– Никто не учил вас танцевать? – Принц смотрит на меня.

Я решительно поднимаю подбородок. Господин Жорж еще не успел обучить меня всем великосветским манерам.

– Прежде мне нужно было научиться много чему другому, почтеннейший, – отвечаю я.

Улыбнувшись, он слегка кланяется.

– Сударыня, – тихо говорит он, – окажете ли вы честь станцевать со мной этот вальс?

Я хмурюсь.

– Она только что сказала тебе, что мы не умеем.

Он протягивает мне руку.

– Тогда позвольте научить вас.

Я могла бы ему отказать; сама себя удивлю, если соглашусь. Я же не знаю никаких танцев, кроме диких плясок Гиен, популярных при Дворе чудес.

Этти подталкивает меня сзади – намекает, что я должна согласиться. Ей нравится принц. И ей нравится, что я нравлюсь принцу.

Вздохнув, беру его за руку. Его лицо озаряется улыбкой, и я чувствую легкое волнение. Он как идиот стоит на месте, не отпускает меня, но и никуда не ведет.

– А танцевать-то мы будем?

– Да, – отвечает он и берет мои пальцы так осторожно, будто они хрустальные. – Но сначала нужно отпраздновать победу, добытую с таким трудом.

Принц останавливает слугу.

– Шампанское, – говорит он нам, когда лакей протягивает каждому из нас по бокалу розовой искрящейся жидкости.

Смотрю на бокал, любуясь пузырьками. Я уже готова поднести его к губам, но тут мои уши улавливают тихий свист, еле различимый во всем этом шуме. Волосы на загривке встают дыбом, когда я узнаю этот сигнал, один из самых редких; меня учили распознавать его, но я никогда не слышала его в жизни. Это сигнал гильдии Убийц.

У меня расширяются глаза, и тут я замечаю, как чье-то мрачное лицо наблюдает за мной с противоположной стороны зала.

Монпарнас. Я чуть не роняю бокал и выдергиваю свою руку из руки принца. Он сопротивляется, но я не обращаю на это никакого внимания. Глазами обшариваю комнату.

Слуга, плавно движущийся в толпе, перехватывает мой взгляд; он одет как официант, но белый стоячий воротничок слишком туго стягивает шею. Это же Кол-Бланш, Мастер Дома ядов.

Двое Убийц сейчас во дворце? Я еще раз осматриваю комнату. Да здесь же полно Убийц! Вон они, несут подносы с шампанским.

– Ничего не пейте, – быстро говорю я.

Этти и принц с удивлением смотрят на меня.

– Побудь с ней, – говорю я принцу. – Не оставляй ни на секунду, и не смейте ничего здесь есть или пить. Вы оба!

Внутри все сжимается, когда я сквозь толпу проталкиваюсь к Монпарнасу; оглушающий смех звенит у меня в ушах, как колокола на Сен-Сюльпис. Кажется, что мне снится кошмар и я никак не могу проснуться.

Когда я добираюсь до того места, где он стоял, там уже никого нет. Приоткрыв замерзшую стеклянную дверь, высовываюсь на балкон, и тут он хватает меня и вытаскивает в ночь, крепко прижимая к себе и закрывая рукой рот как раз в тот момент, когда два офицера из Сюрте проходят мимо того места, где я только что была. Дверь приоткрыта совсем немного, но мы прекрасно слышим их тихий разговор за нашими спинами.

– …заслуживаете понижения в должности после вашего вчерашнего поведения, инспектор Жавер.

– Простите… – бормочет инспектор.

– Нельзя терять голову каждый раз, как вам кажется, что вы видите Вальжана.

Через щель в двери мне видно, что она повернула голову к мужчине, стоящему рядом с ней.

– Разве я хоть раз ошибалась за все те годы, что работаю на вас? – В ее голосе слышится обвинение. – Вальжан – это ключ ко всему тайному преступному миру.

Ее собеседник вздыхает.

– Нет никаких доказательств того, что этот тайный мир существует.

Она вздрагивает.

– Как вы можете это говорить?! Вы видели отчеты. Это продолжается уже много лет…

– Это все слухи и бабушкины сказки. У нас нет серьезных доказательств. А вот что я знаю наверняка – так это то, что вы обязаны были охранять процессию. Но вы пренебрегли этой обязанностью, когда погнались за сбежавшим из тюрьмы заключенным. События на мосту могли закончиться очень плачевно. Принц был ранен.

Повисает напряженное молчание.

– Такого больше не повторится.

– Очень на это надеюсь.

Мужчина качает головой, и они, отойдя от двери, начинают обходить зал кругом, непрерывно разговаривая.

С неба сыплется снег. Крошечные снежинки опускаются ко мне на кожу, похожие на следы от ледяных уколов.

Монпарнас все еще держит меня за газовое платье, и я вдруг понимаю, что не могу дышать, не знаю, отчего: из-за инспектора, из-за Убийц в зале или из-за него.

– Принц держал меня за руку, потому что собирался научить танцевать, – говорю я, не успев обдумать свои слова.

По его лицу непонятно, что он думает.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, разозлившись на себя за то, что начала оправдываться перед ним.

– Барон Орсо шлет поклон.

Монпарнас смотрит мне прямо в глаза, и я дорого бы дала за то, чтобы понять, о чем он думает.

– Не разрешай ей ничего тут пить, – добавляет он. Потом отпускает меня и тут же исчезает.

Одно мне стало сейчас ясно: если Убийцы могут незаметно проникнуть во дворец, значит, и людям Тигра это под силу. Даже здесь Этти не будет в безопасности.

Мне нужно подумать. Сегодня что-то произойдет. Монпарнас не обязан был меня предупреждать, но все-таки это сделал. А это значит, у меня есть возможность сделать то, ради чего я сюда прибыла, и ускользнуть с Этти до того, как все начнется.

Нахожу Этти и принца на противоположном конце бальной залы. Музыканты перестали играть, люди толпятся повсюду, оживленно беседуя.

Подхожу к Этти и шепчу ей на ухо:

– Нам пора уходить.

Она идет за мной, но принц замечает, что мы куда-то направляемся, хватает меня за руку и спрашивает, куда мы уходим.

– Мне нужно кое-что забрать у себя в комнате, – лгу я.

– Я могу послать туда слугу.

– Нет. Пожалуйста, это очень важно.

– Но ведь прибыла гипнотизер. Вы точно не хотите на нее посмотреть? Мы договорились с ней в последний момент, но она обещает незабываемое выступление.

Поднимаю глаза. Все вскочили на ноги, и все взоры устремлены на маленькую сцену, украшенную какими-то необычными предметами. Слышится удар гонга, все в зале начинают шикать и волноваться.

– Дамы и господа, встречайте Великую Мересмо!

Толпа воодушевленно аплодирует. Звучит мрачная напряженная музыка, и входит Мересмо. Ее лицо скрыто под вуалью, она укутана в шелка, на поясе звенят подвешенные в несколько рядов монеты, а на голове красуется тюрбан. Глаза подведены сурьмой, пальцы унизаны кольцами, а запястья – браслетами. И все-таки я узнаю ее по глазам. Это баронесса Кордей.

– Этти, нам нужно идти.

– Ну Нина, можно мы останемся и посмотрим? – Этти не узнает баронессу гильдии Убийц в таком наряде.

– Вы слышали о необыкновенных способностях гипнотизеров, – звенит голос Кордей. – Это мужчины и женщины, изучавшие темные искусства и способные заставить других подчиняться их приказам. Наверное, стоит начать с добровольца. – Кордей оглядывается по сторонам, а потом указывает на кого-то. – Мадам Лангур, – говорит она.

Мадам Лангур выглядит испуганной; она оглядывается на королеву, но та согласно кивает, и дама неохотно выходит вперед. Она подходит к сцене; двое слуг помогают ей подняться.

– Мадам, вы когда-нибудь были воробьем? – спрашивает Кордей.

Мадам Лангур смущенно молчит.

Кордей медленно и спокойно машет веером вперед-назад.

– Нет, конечно же, не были. – Она вперила в даму напряженный взгляд. – Смотрите на меня, мадам, смотрите прямо на меня и не отворачивайтесь.

Глаза мадам Лангур следят за веером.

– А теперь спите! – говорит Кордей.

Мадам Лангур замирает. Она остается стоять, но голова падает ей на грудь, и в наступившей тишине раздается отчетливый храп.

Весь зал взрывается бурными аплодисментами. Кордей ждет, когда шум закончится, а потом произносит:

– Когда я щелкну пальцами, вы проснетесь воробьем. Итак… moineau[21]!

Когда Кордей щелкает пальцами, мадам Лангур открывает глаза и, склонив голову набок, начинает щебетать, как птичка. В толпе раздаются радостные возгласы. Королева кажется совершенно очарованной.

Кордей хлопает в ладоши, и мадам Лангур перестает шевелиться.

– Просыпайтесь! – Кордей щелкает пальцами.

Мадам Лангур вздрагивает, как разбуженная от глубокого сна. С непониманием оглядывается по сторонам.

– Благодарю вас, мадам.

Слуги Кордей помогают мадам Лангур спуститься со сцены.

– Мне приятно вас повеселить. А следующим номером я покажу вам кое-что совершенно необыкновенное.

Мальчик приносит ей поднос, и Кордей берет с него кадильницу на длинной цепи, от которой исходит густой сладковатый дым.

– Попрошу вас всех внимательно смотреть на эту кадильницу. – Она начинает монотонно раскачивать цепь взад-вперед.

Ищу глазами Монпарнаса, но не вижу его.

– Не отводите взгляд, смотрите только на этот предмет. Не сводите с него глаз.

– Этти, нам нужно уходить.

Но Этти уже уставилась на кадильницу. Кордей размахивает цепью, все увеличивая амплитуду.

– Этти!

Кордей дважды хлопает в ладоши. Я трясу Этти. Но она даже не смотрит на меня. Поворачиваюсь к принцу, но он тоже стоит с раскрытым ртом и смотрит на цепочку. Оглядываюсь по сторонам. Куда делись с лиц веселье и возбуждение? Весь зал, не шевелясь, с приоткрытыми ртами, смотрит на кадильницу в руках Кордей. То же было с нами, когда мы посетили ее гильдию.

«Весь фокус, Котенок, в том, чтобы не смотреть», – сказала он мне тогда. И вот сейчас я искала глазами Монпарнаса и не смотрела на раскачивающуюся цепочку.

– Можете сесть, – говорит Кордей.

Вся знать усаживается на пол, как делают дети, чтобы поиграть. Теперь в зале сидят все, кроме Убийц, которые продолжают стоять с широко раскрытыми глазами. Я тоже опускаюсь на пол и краем глаза слежу за происходящим, изо всех сил стараясь не смотреть прямо на Кордей.

– А теперь я задам вам вопрос. – Из ее голоса исчезли таинственные нотки. Вот такую Кордей я знаю.

Я вижу Кол-Бланша.

– Кто отдал приказ отравить городские колодцы? – Она оглядывает толпу. – Встаньте.

Поднимается пожилой мужчина, он смотрит на Кордей спокойными, ничего не выражающими глазами.

Я прикусываю губу. Вероятно, тесты Сен-Жюста стали для Орсо веским доказательством отравления.

Кол-Бланш берет бутылочку с одного из подносов и разливает ее содержимое по нескольким бокалам.

Кордей продолжает:

– Кому пришла в голову идея отравить воду?

Встают еще трое мужчин.

– А кто скажет мне, зачем вы это сделали?

Один из мужчин открывает рот и говорит бесцветным, будто издалека доносящимся голосом:

– Зерно заканчивалось, – бубнит он, – голод подступал, а когда начинается голод, простолюдины всегда бунтуют. Мы подумали, что нужно уменьшить их численность. Вывести из строя, чтобы избежать бунтов, подобных прошлому.

– Кто еще знал о происходящем?

Поднимается еще человек двадцать. Среди них мадам Лангур, месье Сагуин, король и королева.

Замечаю, что из глубины зала за мной наблюдает Монпарнас; на лице его, как обычно, ничего невозможно прочесть.

Кордей почтительно склоняет голову перед королевскими особами, затем поднимается и смотрит прямо на королеву.

– Ваше Величество.

Впервые в жизни я вижу, что на лице у Кордей отражаются ее истинные чувства: чистая, незамутненная ненависть. Я даже вздрагиваю. Ни за что на свете не хотела бы, чтобы Кордей так на меня посмотрела.

– Господа Мандриль, Вервет и Тарсье, – говорит она, поворачиваясь к трем мужчинам, – у вас нет детей.

– Нет, мадам, – соглашаются они.

– Прекрасно. Тогда я пью за ваше здоровье.

Убийцы растворяются в толпе, но через минуту уже подносят бокалы с шампанским трем упомянутым господам. Кордей делает вид, что тоже поднимает бокал в воздух.

– Ваше здоровье, – произносит она, пока они пьют.

– А у всех остальных есть дети, – продолжает она.

– Да, мадам, – отвечают они.

– Тогда у меня есть для вас подарок.

Убийцы проходят по залу и вручают стеклянные пузырьки, закрытые пробками, каждому стоящему человеку. Королева берет свой пузырек и крепко прижимает к груди.

– Вы должны дать содержимое этих пузырьков своим самым любимым детям и удостовериться, что они выпили все до дна.

Я в ужасе поворачиваюсь к принцу, который по-прежнему как завороженный смотрит на сцену. Я начинаю паниковать, вдруг осознав, что этот человек совсем мне не противен и что я уж точно не хочу, чтобы он умирал.

– Да, мадам, – произносит королева.

23. Сокровища короны

Кордей улыбается.

– С этого дня всякий, кто еще задумает отравить воду, сначала положит свою руку в огонь и будет держать там, пока она не обуглится.

– Да, мадам, – хором отвечает весь зал.

– Когда я хлопну в ладоши, вы проснетесь и забудете все, что я сейчас сказала.

Она дважды хлопает в ладоши, все вздрагивают и будто просыпаются от глубокого сна. Начинается бормотание и перешептывание. Потом все понимают, что сидят на полу, начинают указывать друг на друга пальцами и хихикать. Кордей низко кланяется и исчезает со сцены, оставив за собой облако густого дыма. Аудитория взрывается бурными аплодисментами.

Я трясу Этти и принца. Они просыпаются с трудом.

– Вставайте, вы оба.

Они сонно хмурятся, глядя на меня, пока я пытаюсь поднять их на ноги.

– Нам пора уходить.

Сегодня чем-то отравили несколько человек из самых верхов общества. Кто знает, заразна ли эта болезнь. Кто знает, что теперь произойдет.

– А вот и мой сын! – восклицает королева, глядя мне через плечо.

Думай, Нина, думай.

Хватаю принца за лацканы бархатного сюртука и встряхиваю.

– Не пей это, – быстро шепчу ему на ухо.

У него от удивления округляются глаза.

– Сынок! – Королева уже стоит перед нами, рядом с ней – король. Я отпускаю сюртук принца и кланяюсь им.

– У меня кое-что для тебя есть! – Она протягивает ему хрустальный пузырек.

– Я приберегла это специально для тебя. – Она улыбается, в глазах читаются доброта и нежность. – Ты выпьешь это ради меня?

Принц быстро переводит глаза с меня на свою мать.

– Ну давай же, – настаивает королева, – выпьем вместе.

Я тяну принца за рукав.

Слуга дает королеве пустой бокал. Она наливает в него прозрачную жидкость и протягивает сыну.

Он смотрит на бокал. Принц не может ей отказать. Она же королева. Он не имеет права сказать ей «нет».

Я перехватываю взгляд Этти. Она не глупышка. Сейчас она уже заметила и Монпарнаса, и Кол-Бланша. Двое самых известных Убийц Двора чудес находятся в этом зале, и всем раздают какие-то непонятные напитки. Я подмигиваю Этти, и она кивает в ответ.

Принц берет бокал, и в последний раз с извиняющимся видом взглянув на меня, подносит его к губам.

Этти оглушительно чихает и, покачнувшись, выбивает бокал у принца из руки. Сделав вид, что тоже оступилась, я наступаю принцу на ногу. Вскрикнув, он отдергивает ногу, но я двигаюсь вслед за ним, хватаю его за рукав и так подобострастно прошу прощения за свой проступок, что всякий, кто знает меня лучше, очень бы этому удивился. Он раздраженно стряхивает мою руку и, прихрамывая, снова отходит. Но теперь в моем кармане уже лежит его табакерка.

– Ах, какой стыд! – восклицает королева, вглядываясь в разлитый по полу напиток. – Сейчас принесу еще.

Я оглядываюсь по сторонам, ищу глазами Убийц, но их уже и след простыл.

У нас совсем мало времени.

– Не пей ничего из того, что предложит тебе мать. Ты должен мне пообещать, – вполголоса приказываю я принцу.

Затем поворачиваюсь к Этти.

– Нам пора, – шепчу я ей.

Она кивает, мы дожидаемся момента, когда королева поворачивается к нам спиной, и убегаем, а принц продолжает смотреть на мать глазами, полными ужаса.

* * *

Благодаря хорошо спланированному падению кое-чего тяжелого этажом ниже охрана оставляет свой пост у двери с множеством замков, которую мы миновали вчера по дороге в покои королевы. Мне хватает нескольких секунд, чтобы открыть все эти замки.

Входим внутрь и замираем, пораженные блеском сокровищ: это драгоценности королевской династии.

– Нам не следовало сюда заходить, – со страхом говорит Этти.

Я не обращаю внимания на эти слова и прохожу внутрь.

Здесь и яйца Фаберже, и тяжелые скипетры из слоновой кости, и державы из чистого обсидиана. Корону, принадлежавшую покойной королеве, украшает самый большой бриллиант из всех, что мне доводилось видеть. На подушке, покрытой мехом горностая, покоится тяжелая древняя корона из грубого золота с орнаментом из королевских лилий. Множество колец, браслетов, серег со всевозможными драгоценными камнями и жемчугами.

– Вот Великий сапфир, – указываю я на огромный синий камень. – Говорят, у него нет ни одного дефекта.

А вот и королевская корона. Парчовая с золотом шапка, дуги и ободок – все украшено бриллиантами и разноцветными драгоценными камнями между двумя рядами жемчужин.

– Вот камни Мазарини. А вот Санси. И алмаз Регента, – шепчу я.

Здесь находятся также огромная Библия, украшенная драгоценными камнями, немного оружия и доспехов. Кладу в карман небольшой кинжал с рубинами на рукоятке и подхожу к потрясающей коллекции корон, диадем и тиар. Протягиваю руку к одной из них.

– Нина, ты не можешь украсть корону! – в ужасе ахает Этти.

– Почему нет?

– Они же заметят.

Подхожу к самой большой тиаре с голубыми и белыми камнями и беру ее в руки.

– Нина, нельзя!

– Ты опять что-то у меня воруешь? – слышится удивленный голос.

Я замираю.

– Все это принадлежит твоим родителям, – осторожно начинаю я, – так что, строго говоря, я обворовываю их.

Медленно поворачиваюсь: за нами стоит принц. Я облегченно вздыхаю – он пришел один.

– Я не могу позволить тебе ее забрать, – говорит он.

Чувствую, как подкатывает раздражение. У меня совсем нет времени.

– Для твоей семьи это только одна из множества драгоценностей, но для меня она просто бесценна, потому что с ее помощью я могла бы сохранить жизнь Этти.

Он качает головой.

– Отдай ее мне.

– Забирайте, Ваше Величество! – Я сую ему тиару. – Но знай: если что-нибудь случится с Этти, я приду по твою душу. И найду тебя, где бы ты ни был. Тебя ничто не спасет от моего гнева. Ни высокие стены дворца, ни многочисленная стража, ни богатство твоих родителей. Я Черная Кошка гильдии Воров. Я могу войти куда угодно. Я приду к тебе ночью и вырежу язык, чтобы ты не мог позвать на помощь. Вспорю тебе живот, и ты будешь истекать кровью, а я оставлю тебя умирать так же, как ты жил, – совершенно одинокого в прекрасном золотом дворце.

К концу своей речи я уже вся дрожу, и слова этого проклятия давят на меня саму, как тяжелые гири. Этти стоит у меня за спиной. Затылком чувствую, как она съеживается.

Принц не сводит глаз с моего лица. Кажется, он не напуган и не расстроен. Он просто выглядит задумчивым.

Он забирает у меня тиару и оценивающе смотрит на нее. Идет мимо меня и ставит ее на место.

Я закрываю глаза; значит, этого не избежать. Я могу оттолкнуть его и забрать тиару. Уверена, что он не станет со мной драться, – по крайней мере, не будет драться так же, как я. Готовлюсь, сжимая в руке кинжал, просто на всякий случай, но когда принц снова поворачивается ко мне, он держит в руках другую тиару. Более старую, с большим количеством камней, прозрачных и блестящих.

– Лучше возьми вот эту, – замечает он. – Она принадлежала Маргарите де Валуа. Она стоит гораздо больше, чем та, другая, но матушка ее ненавидит. Может быть, она даже не заметит ее пропажи.

Я молча смотрю на него. Этти всхлипывает и обвивает его шею руками. Он явно удивлен, но позволяет ей себя обнять и краснеет, когда она целует его в щеку. Потом замечает кинжал у меня в руке.

– Ты что, собиралась меня заколоть?

– Может быть, – тихо отвечаю я и убираю кинжал.

Забираю тиару и отлепляю Этти от принца.

– Нам пора уходить. Мы должны найти Кордей и остальных. Они – наша лучшая надежда сбежать из дворца.

– Я велел подать им экипаж, – смущаясь, замечает принц.

Я киваю.

– Я отдал бы эту тиару, даже если бы ты мне не угрожала, – добавляет он.

Если бы умела извиняться, я бы сейчас это сделала. Но словам извинения непросто сорваться с моего языка. Вместо этого я говорю дрожащим голосом:

– Не пей ничего, что она будет тебе давать. Никогда. Обещай мне.

Это большее, что я могу сейчас сделать.

– Обещаю, – отвечает он.

24. Цена хлеба

Мы находим Кордей у конюшен, где стоит в ожидании целая вереница экипажей. Кордей делает нам с Этти знак, чтобы мы к ней присоединились. Мы быстро забираемся вслед за ней в карету, а за нашими спинами появляется Монпарнас. Когда экипаж трогается, я сижу выпрямившись, напряженная как пружина, все еще удивляюсь тому представлению, которое устроила сегодня Кордей. А Этти так вымоталась, что, кажется, даже не волнуется из-за того, что едет в одном экипаже с баронессой гильдии Убийц.

Она сворачивается клубочком и быстро засыпает, положив голову мне на плечо.

Я не собираюсь спать, потому что никто в здравом уме не будет спать в одной карете с двумя Убийцами. Мы долго молчим. Внутри все сжимается: мне не удалось раздобыть хлеб.

Чувствую, что Монпарнас смотрит на меня, молча и не сводя глаз с моего лица, как умеют только Торговцы смертью. От этого взгляда у меня начинают стучать зубы.

Кордей откашливается, и я напряженно выпрямляю спину.

– Думаю, ты можешь далеко пойти, Кошечка, – говорит Кордей. – Пожалуй, со временем ты можешь стать баронессой Воров.

Сердито хмурюсь.

– У меня совершенно нет желания становиться баронессой Воров, – отвечаю я, но на ум сразу же приходит похожий разговор с Томасисом.

Уголки рта Кордей слегка приподнимаются: ее забавляет моя реакция.

– Все бароны гильдий рано или поздно умирают. Мы же не бессмертны.

Отворачиваюсь от нее, как будто это поможет мне не слышать, что она говорит. Мысль о том, что однажды я могу стать баронессой Воров, предполагает также, что однажды умрет Томасис. Томасис, мой Отец, который взял меня к себе и защитил, который окружал заботой все эти годы. Не хочу представлять себе мир без него.

– Вечная Смерть приходит за всеми, – будто прочитав мои мысли, говорит Кордей. – В могиле уже нечего бояться. Но пока мы живы, нам есть чего бояться – непостоянства. Гильдиям нужны сильные и жестокие бароны, готовые поддерживать мир любой ценой.

– Даже ценой неповиновения Закону? – спрашиваю я, подумав о Тигре.

Кордей улыбается, обнажая зубы.

– Нужно превращать врагов в союзников. А если это не удается, их нужно просто уничтожать. Их и всех их последователей, чтобы нечего было бояться, когда ложишься спать.

Мы продолжаем ехать в полной темноте, и слова Кордей все звучат у меня в голове. Очевидно, она немного сошла с ума после стольких убийств, потому и говорит так загадочно.

– Кто сегодня вечером заплатил за смерти? – спрашиваю я. Это наглый вопрос, но, кажется, Кордей сейчас расположена к беседе. – Сколько чад гильдий успели отведать этой воды, прежде чем стало известно, что она несет смерть? Это Орсо отправил вас отомстить знати за содеянное?

Прежде чем заговорить, Кордей долго смотрит в окно экипажа, а затем, в своей странной манере, не отвечает ни на один из моих вопросов своим рассказом.

– Известно, что те, кто примыкает к Отверженным, сбрасывают старую кожу, забывая о том, что было с ними до этого. Но иногда я об этом вспоминаю. Много лет назад, когда я была ребенком одной из Тех-кто-ходит-днем, у меня были люди, родные по крови, которые не могли вынести того устройства мира, в котором жили. И они решили его изменить. Они были очень храбрыми и очень наивными. Ведь разве может один человек изменить судьбу всего народа? Однажды их предали, и они были окружены врагами. Они знали, что проиграли и больше ничего поделать не могут, потому решили стоять до конца и так встретить Вечную Смерть. Враги подожгли то место, где они скрывались, чтобы выкурить их оттуда, и они бросились в огонь, чтобы не быть схваченными. Меня спас Орсо. Тогда его звали иначе. Он был другом моего отца и именно он вынес меня на руках из огня.

Значит, слухи верны. Орсо спас жизнь Кордей, когда она была совсем юной. Неудивительно, что Призраки и Летучие мыши – такие верные союзники.

– Проживи я хоть тысячу лет, никогда не смогла бы отплатить этот долг. Эта связь глубже, чем кровь и плоть, крепче железа. Потому что если бы Мертвый барон не отнес меня тогда в подземелье, если бы не привел ко Двору чудес и не ввел в ряды Торговцев смертью, за мной гонялись бы как за преступницей и зарезали бы на улице как собаку. А тело мое болталось бы на Монфоконе и плясало бы на ветру на радость толпе.

Я это помню. «Все семьи и друзья революционеров подверглись преследованию, не помиловали никого. Жены, дети, все кровные родственники, родня, носящая ту же фамилию, – все они были отправлены на гильотину или повешены на Монфоконе в назидание».

– Сегодня меня никто никуда не посылал, – говорит Кордей, повернув ко мне голову, и я вижу, как блестят ее глаза. – Ни одна гильдия не платила мне сегодня за мою работу. Я сделала все по собственному желанию: когда узнали, что они натворили, мы не могли оставить это безнаказанным.

Ее голос холоден, как лед.

– Ты сидишь в этом экипаже, малышка, и думаешь, что в безопасности, потому что я рассказываю тебе всякие истории. Ты думаешь, что можешь доверять мне, потому что я в союзе с Мертвым бароном. Но сейчас я скажу тебе правду, а ты хорошенько запомни ее, потому что она будет твоим спасением: непозволительно быть такой уязвимой. – Она указывает на Этти. – В ней все твое сердце, и всякий, кто покушается на нее, ранит тебя. Ни одно чадо ни одной гильдии не может прожить долго с такой очевидной слабостью, выставленной напоказ. При Дворе чудес не бывает друзей, только союзники. Ты можешь подумать, что сегодня заработала ей свободу, но за ней могут прийти и другие, даже те, кого ты считаешь своими друзьями, те, кому, как тебе кажется, ты можешь доверять.

По спине пробегает холодок, потому что я не могу заплатить им цену хлеба. Как я смогу защитить Этти без этого? Если верить Кордей, любая безопасность, которую я для нее куплю, не продлится долго.

Изо всех сил сжимаю губы, чтобы они не дрожали.

Карета останавливается. Монпарнас выходит первым. Я расталкиваю Этти, и мы тоже вылезаем наружу.

На ночном холоде несколько Убийц собрались вокруг экипажа, следовавшего позади нас. За ним выстроилась вереница еще из дюжины экипажей, и на всех – гербы королевского рода.

– Что происходит? – спрашивает Этти.

Монпарнас жестом велит мне подойти, и я опасливо приближаюсь.

– Принц приказал, чтобы эти экипажи непременно нас сопровождали, – говорит он и указывает на открытую дверцу. Убийцы отступают, пропуская меня, и у меня нет иного выбора, кроме как заглянуть внутрь.

– Ой, Нина! – выдыхает Этти у меня за спиной.

Экипаж с пола до потолка набит хлебом. Смотрю на ряд карет позади нас и бегу к следующей; рывком открываю дверь. Она полна мешков с зерном, их тут десятки, и все туго набиты. В каждой следующей карете – та же картина.

* * *

Через два дня происходит собрание Двора чудес. Воздух разогрет ярким светом тысяч свечей, падающим на баронов за Высоким столом. Входит Кордей в сопровождении Убийц, нагруженных хлебом. Она занимает место среди баронов и приглашает меня выйти вперед. Мои глаза обращены к барону Каплану, который тоже не сводит с меня напряженного, стального взгляда. Я стараюсь не дрожать.

Убийцы кладут хлеб на стол перед баронами; они складывают его в кучу, пока на столе не вырастает гора, которая начинает даже сползать на пол. Двор не видел столько хлеба в одном месте уже много лет, а мешки с зерном гарантируют им, что ни одно чадо не ляжет спать голодным ни сегодня, ни в течение ближайших нескольких месяцев.

– Ну, говори, Кошечка, – произносит Кордей.

Делаю несколько шагов вперед, дрожа от макушки до пяток, и не знаю, на кого смотреть. Томасис, Феми, Орсо, Волк – все глядят на меня.

– Я отдаю этот хлеб за Этти, дочь Мертвого барона, – говорю я. – И уплатила все сполна, как подтверждено моими братьями, – добавляю, глядя на Кордей. – Во время голода не может быть более дорогой платы.

– Не может быть более дорогой платы, – в один голос повторяют бароны.

– Я заплатила такую цену для того, чтобы купить свободу своей сестре. Она – чадо гильдии Попрошаек. По Закону никто не должен ее трогать.

– Никто не должен ее трогать, – повторяют они.

Осмеливаюсь взглянуть на Тигра. До сих пор у Этти была защита только гильдии Попрошаек. Но сейчас все поклялись защищать ее. Вот что я купила благодаря экипажам, полным хлеба и зерна.

Я вижу, как где-то в тени Тенардье разворачивается, чтобы уйти, его лицо исказила гримаса, а изуродованная рука спрятана под пальто. Я лишила его руки и гордости и в очередной раз похитила у него Этти.

Томасис делает мне знак приблизиться, я подхожу к нему и низко кланяюсь.

– Монсеньор, – протягиваю ему небольшую табакерку. – Это принадлежит наследному принцу Франции.

Томасис смеется и обнимает меня за плечи, прижимая к себе так крепко, что становится трудно дышать.

В тепле его объятий я как нигде чувствую себя в безопасности. Даже почти могу забыть о том, что Томасис не решился восстать против Тигра, чтобы спасти Этти. Этот человек сделал для меня больше, чем Тенардье за всю свою жизнь. Он для меня – единственный истинный Отец.

– Даже не знаю, что мне больше по душе – табакерка или жестяная кружка, – говорит он, и его глаза весело сверкают. – Сначала Шатле, теперь дворец? Ты точно станешь одной из Чудесных Двора чудес. О тебе будут слагать песни после смерти. Ты станешь более знаменитой, чем Мэр и Господин!

Он хлопает меня по спине, чуть не вышибив из меня дух.

Я оглядываюсь по сторонам. Феми крутится поблизости. Перехватив мой взгляд, он подмигивает.

Этти полностью занята Гаврошем – кормит его хлебом из рук.

Когда я подхожу к ней, она многозначительно косится на Монпарнаса. Он стоит в тени совсем один. Она отлепляется от Гавроша, берет меня за руку и тянет к этому Убийце.

– Кошка, – говорит он мне. – Призрак, – добавляет он, глядя на Этти.

Этти подталкивает меня.

– Я кое-что добыла для вас во дворце, – говорю я.

– Зачем? – спрашивает он.

Я вспыхиваю.

– Чтобы поблагодарить вас за то, что предупредили нас… на балу…

– Она принесла вам подарок, потому что вы с ней друзья, – прерывает Этти мои неуклюжие объяснения.

Монпарнас смотрит на меня с приятным удивлением. Я роюсь в карманах, достаю кинжал с драгоценными камнями и протягиваю ему. Он смотрит на кинжал так, будто я предлагаю ему змею.

– Ну что же вы? Берите.

Монпарнас осторожно берет его и рассматривает, поворачивая из стороны в сторону, так что свет играет на рукояти.

– У чад Двора чудес нет друзей, – повторяет он слова Кордей. – Есть только союзники или враги. И больше ничего.

Затем он уходит, оставив Этти дуться на такую грубость. Но она не сдается и шепчет мне на ухо, что я все-таки очень ему нравлюсь.

На ходу он прячет кинжал в складках плаща, так что, может быть, в ее словах и есть доля истины.

Потом начинается веселье. Бароны встают. Мастера гильдий распределяют хлеб и отдают его членам Двора. Все едят. Некоторые совсем немного, приберегая остальное для детей или больных, которые остались дома.

Ко мне подходит Феми, хватает за руку и кружит в безумном танце, где не нужно знать шагов. Я крепко держусь за него, пока он кружит меня по комнате. Комната начинает вращаться, кажется далекой, и я так много смеюсь, что почти задыхаюсь.

Потом появляется вино, которое у нас всегда в изобилии. Волк приносит нам кубки. Мы все жадно пьем. Воры и Призраки собираются вокруг нас, чтобы послушать, где мы были и как достали хлеб. Поются песни, рассказываются истории, и Этти здесь, рядом со мной, – она громко говорит и смеется. Мы сидим несколько часов, прислонившись спинами к подмосткам, пока усталость не накрывает нас с головой. Этти сонно мне улыбается, у нее слипаются глаза. Она широко зевает, а я смеюсь над ней.

Она сплетает свои пальцы с моими и кладет голову мне на плечо.

– С тобой все будет в порядке, обещаю, – шепчу я.

Сейчас мы обе можем отдохнуть. Здесь, в тепле Двора чудес, все и правда будет хорошо.

* * *

Через какое-то время слышу, как кто-то зовет меня по имени, но мои веки слишком отяжелели, и глаза не могут открыться. Язык будто прилип к нёбу, как если бы я наглоталась клея. С трудом разлепляю ресницы.

На меня смотрит Монпарнас; на его всегда бесстрастном лице какое-то непривычное выражение. Кажется, он обеспокоен.

В поле зрения попадает еще один человек. Невысокий, лысый, в круглых очках, с высоким накрахмаленным белым воротничком.

Кол-Бланш, Мастер ядов.

Вздрогнув, пытаюсь встать на ноги и как можно скорее отодвинуться от Мастера ядов. Но сейчас тело меня не слушается, я натыкаюсь на стену, от пола до потолка занятую полками с закупоренными пузырьками, которые от удара начинают сыпаться на пол вокруг меня. Я вскрикиваю и пытаюсь от них увернуться, а Мастер ядов, неодобрительно хмурясь, оценивает нанесенный мной ущерб.

Как кошка, я на четвереньках отбегаю в угол.

– Успокойся, – пробивается ко мне откуда-то издалека голос Монпарнаса.

Мастер ядов кружит по комнате, тихо ругаясь, и собирает упавшие на пол пузырьки.

Чувствую во рту металлический привкус.

– Что случилось? – в ужасе спрашиваю я.

– Вас отравили, – будничным тоном отвечает Кол-Бланш. Пытаюсь встать, но комната вращается перед глазами. Рядом оказывается Монпарнас, он подхватывает меня под локоть, помогая устоять на ногах.

– Кто?

– Мы, – отвечает Кол-Бланш, деловито откупоривая пузырьки и проверяя их содержимое маленькой серебряной ложечкой. – Нам за это заплатили.

– Что?! – вскидывается Монпарнас, уставившись на Кол-Бланша.

– Естественно, этот яд не был смертельным, – говорит Кол-Бланш. – Он просто отключил вас на несколько часов, в соответствии с полученными инструкциями.

Я в отчаянии смотрю на Монпарнаса, но он качает головой.

Он этого не знал.

– Как долго я… – У меня срывается голос. Тут что-то не так. В глазах Монпарнаса отчетливо читается беспокойство, а этот человек никогда раньше не показывал своих чувств. Он хочет мне что-то сказать. И его беспокоит то, как я отреагирую на его слова.

– Где она?

– Исчезла, – тихо говорит он. – Люди, которые забрали ее, были одеты как Призраки.

Я отталкиваю его, как будто это он меня предал. Подбегаю к двери, но она закрыта.

– У меня есть то, что поможет уменьшить побочные эффекты. – Кол-Бланш снимает с полки какую-то бутылочку.

У меня нет на это времени.

Несколько секунд я копаюсь в замке, а потом вылетаю из комнаты.

Слышу, как за моей спиной Кол-Бланш отчитывает Монпарнаса.

– Я понимаю, она в большой милости у Кордей, но все-таки ты проявляешь к девочке очевидную привязанность. Это ненормально для Торговца смертью.

Но меня это не волнует.

Я уже ушла.

25. Полоски Кошки

Я знаю, где она. Только один человек осмелился бы забрать Этти прямо из-под носа ее гильдии и всех баронов Двора чудес.

Тенардье.

Мне мешают снег и не прошедшее еще состояние опьянения. Я бегу изо всех сил, не обращая внимания на удары холодного ветра, который бросается на меня, пытаясь свалить с ног.

Заворачиваю за угол постоялого двора Тенардье как раз в тот момент, когда какой-то большой мужчина садится в стоящий у двери экипаж.

Окликаю его, но он уже закрыл дверь, да и ветер уносит мои слова. Экипаж тронулся.

Что-то мелькает в окне: золотые локоны и огромные глаза.

Голосом, который я сама не узнаю, выкрикиваю ее имя.

Маленькая ручка прижимается к стеклу: она увидела меня.

Бегу за экипажем, поскальзываясь на снегу, горло саднит от криков, потому что я снова и снова зову Этти, даже тогда, когда лошади уже унесли ее далеко. Мои ноги будто одеревенели и двигаются с трудом, но я все равно бегу.

Я бегу даже тогда, когда экипаж уже скрылся из виду. Бегу так, будто верю, что все еще могу его догнать. Так, будто остановиться означает предать ее. Я бегу до тех пор, пока перед глазами все не начинает расплываться. У меня подгибаются колени, и я падаю, упираясь трясущимися руками в обледенелую землю.

* * *

У меня пропал голос. Холод проникает под кожу, пробирает до костей.

Кто-то дышит, тяжело и хрипло, но это точно не я. Чье-то сердце бешено колотится, стук отдается в ушах, но это точно не мое сердце.

Когда Монпарнас находит меня, я лежу в снегу, уже скрываясь под ним. Он снимает пальто и заворачивает меня в него.

– Нет, – вяло пытаюсь сопротивляться я. Но он сильнее. Он поднимает меня на ноги и практически несет на себе, потому что заледеневшие ноги отказываются меня слушаться.

Кажется, мы пробираемся сквозь снег несколько часов. У меня перед глазами все расплывается: лица, предметы. Чувствую вкус крови на губах. Не знаю, куда Монпарнас меня ведет, но постепенно понимаю, что мы движемся к окраине города, направляемся к царству Мертвецов, где меня окружат заботой и смогут защитить.

Я останавливаюсь.

– Я пойду обратно.

– Нет.

Повернувшись к нему, я начинаю бить его кулаками, лягать ногами, царапать когтями одежду. Он мастер гильдии Убийц, но, склонив голову, позволяет мне нападать на него.

– Я возвращаюсь. И вы не обязаны идти за мной.

Он только поднимает на меня глаза.

* * *

Звонят колокола Нотр-Дама, я чувствую их вибрацию где-то в животе.

Пора.

Слышу голос города: как животное, обезумевшее от боли, он царапает мне уши, требуя, чтобы я его выслушала. Его пульс бьется в булыжниках мостовой, заглушая мои шаги, скрывая меня, когда я карабкаюсь вверх по неприступным скользким стенам, уходящим из-под пальцев. Но я Черная Кошка гильдии Воров, и я вышла на охоту.

Пока иду, колокола все звонят. Я слышу их песню. В небе надо мной – раскаты грома. Дома вздрагивают. Ветер озлобленно воет в ушах. Под ногами кричит мостовая. Кажется, что даже крыши домов завывают. Они говорят только одно, но повторяют эти слова снова и снова, как солдат, бьющий в барабан.

Сестра.

Сестра.

Сестра.

Проникаю к ним через крышу. Перекрытия наверху, над Двором чудес, сплошь состоят из строительных лесов и каких-то веревок; такая конструкция может быть смертельно опасной для менее опытного человека. Но я полна решимости. Вокруг звенящая тишина, слышится только мое резкое дыхание. Я внимательно смотрю вниз.

И вижу их. Все девять баронов Двора чудес все еще пьют и разговаривают. Весь Двор там же.

Хорошо.

Достаю из рукава кинжал и зажимаю клинок зубами.

Еще раз смотрю вниз. Стол прямо подо мной. Он завален кошельками баронов и их позолоченными ножами; их сюртуки и пальто висят на спинках стульев. Вижу большой сапфир на шее у Томасиса, вижу пыльно-серые волосы Орсо. Тянусь к веревкам, выбираю одну из них и, крепко уцепившись за нее, спрыгиваю.

Я не боюсь. Больше не боюсь.

Парю в воздухе, изящно, как балерина, и приземляюсь, как кошка, на все четыре конечности прямо в середине стола.

Бароны отскакивают назад. Все, кроме Тигра. Он ничего не боится. Сидит совершенно спокойно, держит в руках кубок, и на лице его отражается лишь легкое удивление. В конце концов, никто не нападает на баронов. Это запрещено. Никто не нападает на них в присутствии всего Двора. Надо быть сумасшедшим, чтобы решиться на это.

Они не знают, что делать. Они пьют уже два дня подряд и реагируют медленно, а я всегда была быстрой. Некоторые хватаются за кинжалы, мастера с криком взбегают на подмостки.

Тигр внимательно смотрит на меня; его глаза расширяются от удивления, когда он меня узнает, но он все еще не встает и не тянется к оружию. Он не сводит с меня глаз, когда я с криком бросаюсь на него. Он даже не поднимает руки, чтобы защититься, когда мой кинжал свистит в воздухе. Острие царапает его щеку, он рывком откидывается назад, а я наваливаюсь на него всем телом.

Мы вместе падаем на пол, и я со всей силы вонзаю кинжал ему в руку. Он рычит от боли, и я вижу, как кровь струится по его запястью.

Сотня рук стаскивает меня с него.

Кордей забирает у меня кинжал.

Орсо держит меня. Он с силой скручивает мне руки за спиной. Я не брыкаюсь, не сопротивляюсь. Я ничего не делаю. Просто не свожу глаз с Тигра.

– Вы не барон! – кричу я осипшим голосом. От этого он морщится даже больше, чем от раны. – Вам не место при этом Дворе.

Орсо пытается прижать мне ко рту свою покрытую струпьями руку, но я кусаю его, и он оставляет попытки.

– Вы приносите нам только бесчестье, – продолжаю я, и Тигр вырастает передо мной, разъяренный, как само олицетворение мести. Не обращая внимания на кровоточащую руку, он так близко приближает свое лицо к моему, что практически касается его.

– Для вас не существует Закона, – говорю я.

Тогда он бьет меня, и комната начинает вращаться перед глазами. Я чувствую вкус крови во рту, ощущаю, как она бежит по лицу. Но смотрю на него и смеюсь.

Он подзывает своего мастера, Ленуара, и приказывает ему:

– Принеси мою плетку.

Меня привязывают к стулу, и все толкаются позади, тихо, удивленно перешептываясь.

– Она оскорбила барона.

– Но разве она сказала хоть слово неправды?

– Она напала на барона в присутствии всего Двора.

– Такое нельзя допускать. Для других это должно послужить уроком.

Тигра среди них нет. Он стоит передо мной, так что я хорошо его вижу. Он с интересом рассматривает меня, так, будто никогда прежде не видел. Он не обращает внимания на кровь, все еще сочащуюся из руки. Он знает, что я могла бы ударить его в сердце, могла бы убить его. И знает, что я хотела совершить нечто гораздо более ужасное: унизить его. Сказать правду перед всем Двором. И неважно, что произойдет со мной сейчас, – теперь они будут бесконечно перешептываться об этом. Мои слова будут преследовать его и днем, и ночью, и ему никак не спастись от них. Кошка посмотрела в глаза Тигру и назвала его беззаконным в присутствии его братьев – на такое не осмеливался никто, даже бароны.

Монпарнас что-то шепчет Кордей. Она обращается к Орсо, и его лицо искажается от гнева.

Он подходит к Тигру.

– Где она? – спрашивает Орсо.

Тигр переводит взгляд с меня на него и смотрит с непониманием.

– Где мое дитя, Этти?

Тигр снова смотрит на меня.

– Не имею понятия. У меня ее нет.

Потом он качает головой и в свою очередь задает вопрос:

– А где Тенардье?

Феми уже рядом с Томасисом, что-то шепчет тому на ухо. Томасис качает головой: Тенардье здесь нет.

Тигр запрокидывает голову и смеется. Звук этого смеха разносится по всему Двору, эхом отражаясь от стен.

– Ушел пораньше, да? – издевается он. – А в конце еще и забрал свой приз.

– Каплан, – говорит Орсо. В его голосе слышится угроза.

– Я ее не брал, – отвечает Тигр.

– Лжец! – кричу я.

Он снова поворачивается ко мне.

– Меня можно называть по-разному, Котенок, но только не лжецом.

Все молчат, потому что знают – он говорит правду. Тигр никогда не лжет. У него нет такой необходимости. Он говорит все что хочет, потому что никого и ничего не боится.

– Если Тенардье как-то с этим и связан, – говорит Томасис, пытаясь побороть ярость, – заявляю, что это было сделано без ведома гильдии Воров.

Орсо переводит напряженный, внимательный взгляд с Тигра на Томасиса и обратно.

– Воры не стали бы трогать твое чадо, Орсо, – продолжает Томасис. Он обеспокоен тем, что может случиться, если его мастер действительно заключил договор с Тигром и забрал мою сестру.

Орсо буравит его суровым взглядом, но наконец кивает.

Тигр снова приближается ко мне, наклоняется ближе и улыбается так широко, что кожа на всех шрамах у него на лице натягивается.

– Если это сделал Тенардье, значит, шакал обыграл нас обоих, – говорит он мне.

В ответ я только рычу.

Он выпрямляется, поднимает здоровую руку и громко произносит:

– Смотрите, Отверженные. Пусть весь Двор станет свидетелем моей клятвы. Если бы я забрал девчонку, то сказал бы тебе это, Черная Кошка гильдии Воров. Потому что с удовольствием взглянул бы на твое лицо, когда ты услышала бы, что она теперь моя.

Он делает паузу и смотрит на меня.

– А ты тем временем нарушила Закон, о котором сейчас говорила с такой страстью. Ты оскорбила барона гильдии и напала на него, здесь, на глазах у всего Двора чудес. – Он переводит взгляд на Орсо и Томасиса. – Это запрещено, – говорит он с ликованием в голосе, – и должно послужить уроком для других.

Бароны ничего не говорят. И своим молчанием они подписывают мне приговор.

Возвращается Ленуар, слепой на один глаз мастер гильдии Плоти, пыхтя и отдуваясь. Он встает на одно колено и протягивает Тигру его оружие – устрашающую кожаную плетку-девятихвостку с металлическими крюками на концах. Говорят, Тигра били этой плеткой, когда он был ребенком и отец продал его работорговцам. Говорят, что потом он отыскал того человека, который его бил, вырезал ему сердце и забрал себе его оружие.

Я не боюсь.

Хищники отвязывают меня от стула, ставят меня на ноги и разворачивают так, чтобы я оказалась лицом к баронам и всему Двору. Ленуар хочет, чтобы я видела, как они смотрят на меня. Томасис не поднимает на меня глаз. Орсо вперился взглядом в Тигра. Кордей смотрит на меня так, будто я муха, попавшая в паутину. Но я не буду отводить глаза. Я бесстрашная. И гордая.

– Сколько раз она оскорбила его? – спрашивает Кордей.

– Пять, – отвечает барон Йельс.

– А еще нападение. Она ранила его до крови, – добавляет Ленуар.

– Но он тоже ударил ее в ответ, – вставляет Кордей.

– Тогда пять ударов, – произносит Орсо. – Не больше.

Меня ставят на колени.

Говорят, своими ударами Тигр может снимать мясо с костей. Говорят, он практиковался много лет, пока занимался работорговлей.

Напрягаю все мышцы в ожидании удара.

И все-таки я оказываюсь совсем не готова, когда меня настигает первый удар. Ничего подобного я никогда в жизни не чувствовала. Как будто все тело охватил огонь. Рот сам собой открывается, и из него вырывается крик. Боль пронзает все мое тело. Монпарнас стоит позади баронов и не сводит с меня глаз. Вижу Волка, некрепко стоящего на ногах. Слезы проложили темные борозды на его пепельно-сером лице. Всхлипывая, он прижимает к себе Гавроша и закрывает мальчику глаза рукой.

Когда на меня обрушивается второй удар, я снова не могу удержаться от крика. У меня осталось теперь только два чувства – боль в теле и тяжелые мысли, терзающие мозг.

Ее забрали.

Мир превращается во тьму, стремящуюся проглотить меня. По спине стекают пот и кровь. Все тело дрожит. Рядом с Томасисом замечаю Феми. Он высоко поднял голову и сжал руки в кулаки.

С третьим ударом все перед глазами начинает расплываться. Звуки вокруг сливаются в общий гул, а потом затихают. Мир будто леденеет. Тьма растет, и в вышине я вижу звезды. Земля дрожит у меня под ногами, и я слышу, как Город шепчет мое имя.

Когда обрушивается четвертый удар, перед глазами разворачивается вся моя жизнь в серых, пепельных и черных тонах. Я вижу, как все начиналось, как сестра всхлипывала в кровати; помню напуганного ребенка, который отдался на милость Воров; вижу девочку, такую милую, что люди готовы воевать друг с другом, чтобы обладать ею. И во всех воспоминаниях присутствует он. Он – охотничья песнь, звучащая в ночи.

Мальчик, сломленный градом ударов.

Все заканчивается там же, где началось.

Все заканчивается на нем.

Он ночной кошмар, он чудовище. Существо, крадущееся в темноте. Он страх, поработивший нас всех, готовый схватить каждого своими когтями.

И несмотря на свою слабость, на то, что он сейчас сдирает плоть с моих костей, я вдруг ясно вижу свой путь. Слышу, как Город нашептывает мне ласковые слова. Я знаю, что буду делать.

С последним ударом все мысли смешиваются, принимая фантастические формы. Я вижу, как спит Азельма. Вижу, как тянется ко мне Этти. Сердце начинает бешено колотиться, кровь стучит в ушах.

Мои сестры.

Я не смогла спасти ту, которая всегда защищала меня. Не смогла спасти и ту, которую сама должна была защищать. Я не могу спасти сотни тех, кто спит, попавшись в его ужасные когти. Никто не может сбежать от него. Значит, остается один выход.

Клянусь железом. Клянусь костью.

Я уничтожу его, и тогда мы все будем свободны.

Часть 4

Охота черной кошки

1832

И для охоты у тебя есть целая ночь.

Книга Джунглей[22]

Как у Тигра появились полоски

Из историй Двора чудес, рассказанных Мертвым бароном

Il était une fois… среди Отверженных из Двора чудес во времена голода жил человек. Он видел, как Вечная Смерть забрала половину города. Голод забрал его жену и дочерей и оставил ему только одного маленького сына.

Мужчина спросил себя: неужели я буду сидеть здесь и ждать, когда смерть заберет нас обоих?

Как все люди, он боялся и не хотел умирать. И вот страх заставил его сделать то, что Закон никогда не позволяет делать никому из Отверженных.

Он продал своего сына морским работорговцам. Бароны гильдий прослышали об этом, и в день, когда работорговцы снялись с якоря и поплыли по водам Великого Змея, бароны попытались их остановить. Потому что запрещено продавать своих братьев в рабство. Но когда увидели сотни кораблей работорговцев по берегам Сены, они тоже испугались. Как мог слабый, голодающий Двор вступить в борьбу с такой армией? К тому же ради жизни одного мальчика.

Они видели, как отец получил двенадцать золотых монет в обмен на жизнь собственного сына. Видели, как на эти монеты он купил у тех же работорговцев хлеб, чтобы не умереть с голоду. Они видели, как утащили мальчика, слышали его крики, когда работорговцы били его по спине и лицу плеткой-девятихвосткой, но ничего не сделали. Они утешились тем, что сказали себе: вероятно, он и дня не протянет в море, – и решили обо всем забыть.

Но события, намеренно забытые, не всегда позволяют людям забыть о себе. Однажды, много лет спустя, из моря приплыл работорговец: тот мальчик, ставший теперь страшным мужчиной со шрамами на спине и лице, похожими на полоски тигра. Теперь он владел плеткой-девятихвосткой.

Он содрал мясо с костей на спине и лице своего отца и продал его своим собратьям, но этого ему оказалось недостаточно. Он пришел к Столу баронов Двора чудес и потребовал себе место среди них.

Баронесса Камелия Йельс, глава гильдии Сестер, ответила за всех баронов. Она сказала, что за Высоким столом нет места человеку, торгующему живым товаром, и никогда не будет.

Униженный, мужчина ушел, но жажда мести горела в его сердце, и он задумал уничтожить баронессу Камелию. Он купил опий в гильдии Мечтателей и подкупил ее собственных людей, чтобы они опоили ее. Он сделал так, что она не могла ни думать, ни шевелиться без маковой настойки, и она готова была делать и говорить все, что он прикажет. Потом Тигр отобрал у нее ее гильдию и опаивал дурманом всех сестер до тех пор, пока не сделал их рабынями в городе, не знавшем рабства уже сотню лет.

Бароны не замечали того, что он творил, до тех пор, пока не стало слишком поздно. А когда поняли, что происходит, посмотрели на него и испугались. Потому что он превратил гильдию Сестер в гильдию Плоти. И у него были союзники на сотне морских судов. Союзники, готовые прийти на помощь, как только он позовет.

Он занял место за Высоким столом, и бароны наконец поняли, что не должны были бросать этого мальчика много лет назад. Они были глупцами. Ибо написано, что Закон подобен гигантскому ползучему растению. Он подкрадывается со спины и опутывает всех и каждого. Никому от него не спрятаться.

26. La Société des Droits de l’Homme

Общество прав человека

Свернувшись клубком, сижу на крыше, укутанная в темноту, как в плащ. До меня долетают звуки ночи: в своих берегах плещется река, этот Великий Змей; неугомонные уличные торговцы криками предлагают свои вечерние товары: устрицы и кофе для тех, у кого еще есть аппетит.

Рядом со мной без движения сидит тень, как огромная хищная птица с золотыми глазами, которые видят все. Потрепанные края плаща хлопают на ветру.

– Ты приведешь их? – спрашиваю я.

Феми смотрит на меня и не отвечает.

– Ты же знаешь, я сделаю это, даже если ты не будешь мне помогать, – говорю я.

– Я обещал защищать тебя, – вот все, что он произносит в ответ.

Внутри все сжимается от чувства вины.

Он обещал невозможное, учитывая, что именно я задумала. Но он дал моей сестре клятву крови и никогда этого не забудет.

– Я приведу их, – отвечает он наконец, и наступившая вслед за этим тишина говорит мне, что он уже ушел.

Вытягиваю руки и ноги, мышцы начинает покалывать, и я встаю, глядя на город сверху. Где-то среди этих шумных улиц спит Азельма; где-то дрожит от страха Этти. Мне в лицо бьет ночной ветер, что-то нашептывает в уши, гладит шрамы на моей спине, теперь уже превратившиеся в длинные нитки.

Слышу охотничью песнь и знаю, о ком в ней поется.

* * *

С корзиной в руке влезаю в кухонное окно дома по Рю Музен и ловко приземляюсь на ноги, как настоящая кошка.

В доме несколько этажей, пропитанных густым сигаретным дымом и наполненных громкими разговорами восторженных молодых людей.

Постоялый двор Тенардье перестал быть моим домом в ту ночь, когда он пытался заключить сделку и продать Этти Тигру. Некоторое время я жила с Призраками, потом под мостом Понт-Мари вместе с Феми Вано и несколькими другими Кошками из гильдии Воров. Потом Орсо договорился, чтобы я заняла комнату на верхнем этаже дома, населенного студентами. С тех пор как тысячи горожан умерли от заразы в воде, мы трудимся вместе – Отверженные и студенты. В конце концов, у нас один общий враг – знать.

Так что в качестве платы за проживание я работаю посланником между этим домом и Двором чудес, а иногда и курьером для гильдии Контрабандистов, которые с радостью принимают от студентов щедрую плату за оружие, патроны и прочие необходимые им товары.

Студенты, искренне преданные Орсо, учатся в лучших университетах города. Они смотрят на все широко распахнутыми глазами идеалистов, выросших с серебряными ложечками во рту. Они собираются в университетских дворах, чтобы послушать истории Мертвого барона. Но я-то уже знаю, что это не просто красивые истории. Орсо ничего не делает без причины и умысла. Ум старого медведя всегда пребывает в движении.

Грантер, у которого нюх ищейки, появляется на кухне, будто кто-то позвал его сюда. Он может за милю унюхать запах свежей pain-au-chocolat[23]. У меня их целая корзина, все еще теплых, украденных с полок соседней кондитерской. Запах напоминает мне о тех пирожных, которыми Этти так наслаждалась в Тюильри, и сердце начинает ныть от того, что сейчас ее нет рядом.

– Ты просто богиня, Нина! – Грантер целует меня в щеку и вытаскивает из корзины булочку; растопленный шоколад выступает по краям хрустящего теста. Он восторженно улыбается и проглатывает ее. Я ударяю его по руке, когда он пытается стащить еще одну.

– Нина, ну пожалуйста, – просит он. – Скоро настанет великий день. Нам понадобятся все силы.

– Великий день? – Кружась по кухне, я отхожу от него вместе с корзиной.

– Похороны Ламарка, – отвечает Грантер, улыбаясь, и я замечаю крошки у него на губах.

Три дня назад генерал Ламарк слег в постель от болезни.

– Наш агент донес. Они думают, что генерал долго не протянет. Похороны будут событием государственной важности, – продолжает Грантер, слизывая шоколад с пальцев. – Ламарк, конечно, представитель знати, но народ любит его. В городе все будет вверх дном. Прекрасное время для нас выступить с протестом.

Протестом с оружием и баррикадами и продуманным планом захвата улиц, в результате которого студенты планируют овладеть всем городом. А похороны Ламарка должны послужить им сигналом к началу действий. Невольно содрогаюсь, вспоминая, чем в прошлый раз закончились городские протесты.

«Они убили треть мышей умышленно, а еще треть – просто из азарта. Потом кошки повесили шестерых храбрых мышек на глазах у всех их братьев, чтобы остальные мыши научились бояться».

Неожиданно мое тело пронзает холод: скоро я получу то, что мне нужно.

Стряхиваю с себя оцепенение и иду с корзинкой в гостиную, где на мягких стульях сидят девятнадцать молодых людей; они разговаривают, курят и пьют при свете свечей. Еще одна группка собралась около круглого стола, на котором разложена карта и свалена куча бумаг.

Эти мужчины – члены Société des Droits del’Homme, Общества прав человека, политического клуба.

Я много узнала, находясь с ними бок о бок. Стены здесь картонные, а голоса у них громкие. По приказу дворца ни одна организация не может насчитывать более двадцати членов. Знать издала этот закон, чтобы избежать восстаний, похожих на то, в результате которого сорок лет назад чуть не были убиты король и королева. А потому общество состоит из отдельных небольших групп наподобие этой. Грантер – ее вице-президент, а Сен-Жюст, отвернувшийся сейчас от стола, чтобы взглянуть на меня, – ее лидер.

Сен-Жюст будто высечен из мрамора и наполнен решимостью. Ходят слухи, что иногда ему нужны еда и отдых, как и простым смертным, но они никогда не подтверждались фактами. Кажется, он держится исключительно на силе воли и черном кофе. Он ходит всегда в одном красном фраке, потому что его совершенно не интересует мода, а галстук никогда не бывает хорошо повязан, так как Сен-Жюст вечно теребит его, когда с кем-то беседует. Он не подвержен никаким слабостям, не пьет вино и не курит; не играет в карты, не шутит и даже не флиртует с женщинами.

Так что когда он смотрит на меня, я вижу в его глазах горячее неодобрение.

Взгляды всех юношей тут же обращаются к моей корзинке с булочками, и они теряют всяческий интерес к рассуждениям Сен-Жюста. Все собираются вокруг меня, и ему остается только ругаться и посылать проклятья всем хлебобулочным изделиям, как будто они самим своим существованием уменьшают преданность студентов общему делу. Да, иногда он любит разыгрывать драму.

Не обращаю на него внимания и отдаю корзину одному из юношей, а потом наклоняюсь над лежащей на столе картой. Это подробный план города, и на стратегически важных точках нанесены двадцать красных крестиков. Это позиции, которые должны занять разные ячейки этого общества. Они вооружатся и призовут жителей района присоединиться к ним, построят баррикады и будут медленно продвигаться вперед, пока не захватят все парижские улицы. По крайней мере, именно это уже не меньше сотни раз заявлял Сен-Жюст.

– Группа на Рю Вильмер переместилась, – замечаю я, указывая на одну из красных точек.

– Наш агент сказал, что их позиция с востока была слишком незащищенной. – Сен-Жюст указывает на другую улицу. – Они переместились на авеню Фисель.

Я хмурюсь.

– Но с авеню Фисель сложно выбраться, на ней нет переулков или пустых домов.

– Им не нужно будет оттуда выбираться, – повышает голос Сен-Жюст, – люди к ним присоединятся!

Я закатываю глаза. Сен-Жюст ожидает успеха в каждой части своего Великого Плана. Он не готов смириться с мыслью, что их славная революция может потерпеть неудачу в любой момент, даже несмотря на то, что этот город помнит, как захлебывались большие революции.

– Вы угомонитесь наконец?! – рычит он на юношей, которые визжат, стараясь выхватить друг у друга последние булочки.

Я слышала, как они планировали все это в течение двух лет. Слушала изложение всяческих тактик и стратегий. Я даже доставляла им оружие. И все-таки, когда я на них смотрю, у меня появляется странное чувство, будто они актеры на Рю де Мёртр, и их сцена очень далека от меня. Они похожи на мальчишек, играющих в игры. Все они так веселы и возбуждены, но меня совершенно не волнует их политика. Меня больше интересуют монеты, за которые они получают оружие, пули и информацию. И еще интересуют данные ими обещания: помочь мне, когда борьба будет закончена.

Забираю стул у Грантера. Он ставит передо мной дымящуюся чашку с крепким кофе, морщится и, отодвинув меня в сторону, втискивается на стул вместе со мной.

Сен-Жюст хмуро смотрит на нас. Они такие разные. Сен-Жюст – пламенный борец за свободу нации, а Грантер – романтично настроенный пьянчуга. Когда-то мне казалось, что Сен-Жюст совершенно разочаровался в своем друге, но когда выяснилось, что Фёйи и Грантер правы насчет отравленной воды, последний снова обрел потерянное уважение. Теперь Грантеру разрешено продолжать пить и слушать сплетни, а Сен-Жюст старается воздержаться от критики и лишь время от времени измученно ворчит.

Сен-Жюст что-то говорит, но я его почти не слушаю. Вместо этого наслаждаюсь первым глотком обжигающе горячего кофе, читая на лицах юношей смешанное выражение восторга и страха, когда они слушают своего лидера. Думаю о множестве ночей, когда я так же сидела с ними, единственная девушка, допущенная в их компанию. Сложно не полюбить этих мальчиков со всей их непокорностью, дерзостью и благородной силой.

– Все поняли, кто за что отвечает? – спрашивает Сен-Жюст.

Грантер отвечает «нет», и все смеются.

Сквозь гул их смеха до меня долетает писк: звук какого-то грызуна. Студенты его не слышат, но их уши и не были с самого детства обучены распознавать сигналы Отверженных.

27. Серый брат

Пробираюсь на кухню. Беру себе булочку с шоколадом, заранее здесь припрятанную, и открываю дверь в ночь, где на ступеньках сидит бледный серый мальчик, глядя на меня честными темными глазами.

– Хорошей охоты, Гаврош.

Для своего возраста он совсем не высокий. Великий голод, чуть не забравший его себе, уже давно закончился, но все-таки еды часто бывает недостаточно, а потому Гаврош так и остался маленьким. Как тень мальчика. Но он хотя бы выжил.

Во время голода тысячи горожан, особенно старых и слабых, просто оставляли на улицах, чтобы их забрала Вечная Смерть. Она прихватила и множество первенцев из знатных домов, умерших не от голода, а из-за мести гильдии Убийц. Я видела, как по городу несли гробы знати, направлявшейся к месту своего упокоения, и в эти дни в моем сердце совсем не было жалости.

На мое приветствие Гаврош почтительно склоняет голову, но глаза его при этом не отрываются от булочки с шоколадом у меня в руке. Я отдаю ее. Он берет булочку из моих рук, обнюхивает и лукаво улыбается.

– Здесь нет яда, маленький Призрак.

С минуту он внимательно смотрит на меня, потом откусывает кусочек.

Пока я смотрю, как он ест, думаю обо всем, что мне нужно сделать, чтобы мой план сработал.

Вижу карту на столе Сен-Жюста. Представляю, как все детали встают на свои места, словно кости домино, выстроенные для падения. Но есть еще одна деталь, и я должна убедиться, что она тоже готова к началу игры.

– Ты знаешь, где сейчас инспектор? Женщина-жандарм с рыжими волосами, – спрашиваю я Гавроша. Призраки стоят на каждом углу в городе, они могут найти кого угодно.

– Сегодня она не в жандармерии, – отвечает тот шепотом, нараспев.

Приподнимаю бровь.

– А где?

– В Тюильри, – отвечает Гаврош, как будто это всем очевидно.

– Во дворце? – переспрашиваю я.

– Сегодня ночью там бал, – говорит он так, будто я и сама откуда-то должна была это знать.

Наверное, она в числе охраны.

– Отец велел передать Черной Кошке из гильдии Воров, что Призраки не будут принимать участия в восстании, – продолжает он, набив рот булочкой. – И сказал, она поступит очень благоразумно, если поведет себя так же.

У меня кровь застывает в жилах.

– На что намекает Орсо? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Отец слышал, что среди сынов революции есть предатель. – Гаврош откусывает еще один маленький кусочек, стараясь продлить удовольствие. – Они движутся к своей погибели. – Он поднимает на меня серьезные глаза. – Отец просит тебя передать им это от его имени.

Булочка съедена, послание доставлено, и он с серьезным видом кивает мне.

– Bonne chasse[24], – шепчет мальчик и исчезает в ночи.

Я отпускаю его, а мой мозг напряженно работает, пока я возвращаюсь в дом и направляюсь прямиком к Сен-Жюсту.

Тот смотрит поверх моего плеча за дверь, но Гавроша уже и след простыл.

– Что ты делала на улице? – спрашивает Сен-Жюст.

Я знаю, что должна передать ему послание Орсо, но все еще колеблюсь.

– Дышала свежим воздухом, – отвечаю я.

Он хмурится: прекрасно знает, что я никогда в жизни не «дышала свежим воздухом».

– Ты с кем-то говорила. Кто это был? – допытывается он.

– Мой тайный любовник, – говорю я, многозначительно двигая бровями.

– Не смеши меня. – Сен-Жюст сразу отбрасывает идею романтического свидания.

– А почему мой тайный любовник – это так смешно?

– У нас есть уговор, – напоминает он.

Сен-Жюст обещал помогать мне в моем деле, если я гарантирую ему, что Двор чудес поможет им в захвате города. Все должно произойти в течение одной ночи: нужно вооружить студентов, поднять на воздух несколько полицейских участков, отправить Гиен против жандармов, пока Призраки будут смотреть и докладывать, где находится враг. Если мы объединим усилия, город непременно будет захвачен. Но если я передам Сен-Жюсту послание Орсо о предателе в их рядах, он может отменить восстание. А если сделает это, будет ли он готов потом помогать мне?

– А разве я хоть в чем-то его нарушила? – оскорблено спрашиваю я. – Я приносила вам все, что вы просили. Доставляла ваши послания, покупала ружья и ножи, все, что вам было нужно.

– И мы тебе очень благодарны. Но сейчас мы уже очень близки к цели, и нужно, чтобы каждый из нас был сосредоточен на своем задании.

– Тебе кажется, что мне не хватает сосредоточенности? – мрачно спрашиваю я.

– Мы понимаем, что у тебя… э-э-э… другие приоритеты. Ты Вор, – он странно запинается на этом слове, – и мы закрываем глаза на то, чем ты вынуждена заниматься, чтобы выжить в этом жестоком городе.

– Как это великодушно, – с сарказмом отвечаю я.

– Но если тебя поймают, если арестуют, тебя бросят в Шатле, и мы лишимся твоей помощи именно тогда, когда больше всего в ней нуждаемся.

– А ты помнишь тот день, когда я вытащила Орсо из Шатле?

На его лицо набегает тень, потому что он помнит: в тот самый день я отдала его под арест для отвлечения внимания. Потом Сен-Жюст расчетливо улыбается и сокращает дистанцию между нами. Сердце начинает биться быстрее.

– Ты самая удивительная девушка из всех, кого я знаю.

– Ты мало общаешься с девушками, Сен-Жюст, – замечаю я.

Он заливается румянцем.

– Мы тут не в игры играем, Нина, – сердито говорит он. – Ты должна ко всему относиться серьезно.

– Почему это?

– Потому что это все делается для тебя! – повышает он голос. – Для тебя и твоих братьев, для всех угнетенных жителей Парижа, чью жизнь мы пытаемся изменить!

Подавляю зевок. Я уже сотни раз слышала речи Сен-Жюста.

Он привык к тому, что друзья слушают его с обожанием, а потому приходит в бешенство от моего недостаточного внимания. Он больно хватает меня за руки.

– Сен-Жюст!

Из гостиной появляется Грантер и хмурится, увидев нас в дверях. Волнуется, что Сен-Жюст слишком груб со мной. Он понятия не имеет, как со мной обращались другие.

– Ты помнишь, как знать отравила колодцы? – Сен-Жюст смотрит мне в глаза безумным взглядом. – Помнишь тела на улицах?

– Я помню.

Как много Отверженных умерло тогда от голода и болезни. И Призраки, и Воры, и Летучие мыши…

– Мы сражаемся за то, чтобы такое непростительное злодеяние больше никогда не повторилось. – Теперь голос Сен-Жюста звучит совсем слабо, даже ласково.

Его точеное лицо всего в нескольких сантиметрах от моего; думаю, если бы он подошел к этому серьезно, он мог бы стать мастером обольщения.

– Ты нужна нам. Нам нужны твой острый ум, твои удивительные умения, твоя полная сосредоточенность.

Потом он вздыхает, начинает теребить галстук на шее и отходит от меня.

– Твои энергия и храбрость бесподобны, Нина. Но меня беспокоит, что ты тратишь все свои силы на поиски этой девочки.

Внутри все сжимается. Я только раз говорила Сен-Жюсту про Этти, и это был очень доверительный разговор.

– Ты должна признать, что прошло уже слишком много времени. Скорее всего, она мертва.

Теперь он говорит совсем тихо и ласково. Осторожно подбирает слова. А он редко это делает.

– Мне кажется, ты гоняешься за призраком. И это тебя погубит.

Поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к лестнице, не желая больше его слушать. Я не могу сейчас передать ему послание от Орсо; сейчас он явно думает, что мое дело – просто блажь, а его – спасение для всех нас.

– Здесь ты окружена живыми! – кричит Сен-Жюст мне вслед. – Ты очень полезна нам, Нина!

Решительно поднимаюсь в свою комнату и громко хлопаю дверью, как будто это может остановить поток его слов.

Мне хочется расплакаться, но тут я замечаю высокую, угловатую тень в углу. Укутанный в черный плащ человек поигрывает кинжалом с инкрустированной рубинами рукояткой.

Сердце начинает учащенно биться.

Монпарнас.

28. Мастер ножей

Скрипят ступеньки: кто-то поднимается. Слышится стук в дверь, и, покосившись на Монпарнаса, я приоткрываю ее совсем чуть-чуть.

За ней оказывается Сен-Жюст с озабоченным выражением лица. Позади него сверкает глазами Грантер.

– Прости, – Сен-Жюст неуверенно переминается с ноги на ногу, – за то, что я сказал, будто искать твою подругу – пустая трата времени.

– Не стоит извиняться, – холодно говорю я. – Вы платите мне, так что все равно будете получать свое оружие.

Сен-Жюст выглядит пристыженным.

– Наше соглашение остается в силе. Я помогаю вашей революции, а когда она закончится, вы поможете мне уничтожить это чудовище, – говорю я чуть более ласково. Потому что прямо сейчас эти молодые люди нужны мне не меньше, чем я им.

– Даю тебе слово, – говорит Сен-Жюст.

– Я тоже даю тебе слово, что буду на месте, в полном вашем распоряжении и совершенно сосредоточена, когда Ламарк умрет.

Монпарнас смотрит на меня. Я знаю его достаточно давно, чтобы считывать любое выражение его лица. И сейчас понимаю, что он хочет поговорить с Сен-Жюстом.

Я открываю дверь полностью, и Грантер с Сен-Жюстом нерешительно заходят внутрь. Как воспитанные мужчины они еще ни разу не бывали у меня в комнате. Смущаясь, они переводят взгляд со старого матраса на полу к платяному шкафу в углу комнаты.

Монпарнас, как и положено Убийцам, стоит настолько неподвижно, что они даже не замечают его присутствия. Он кашляет, и Грантер подпрыгивает чуть не до потолка. Сен-Жюст каменеет. Он понятия не имеет, кто такой Монпарнас, но Мастер ножей выглядит так, что способен вселить ужас и холод в сердце самого невинного человека. Юноши слегка наклоняют головы перед Монпарнасом в знак приветствия, а я представляю их друг другу; я знаю, как это сделать правильно.

Так странно видеть их в одной комнате. Сен-Жюст будто сделан из огня и острого чувства справедливости, а Монпарнас – воплощение тьмы и загадочности. Он весь, от кинжала до скул, состоит из острых углов, и глаза у него холодные, лишенные всякого выражения. Прошлое, Отверженные, гильдии – все это будто закутано в черный плащ Монпарнаса, а Сен-Жюст… всегда светится, как маяк. В нем заключены обещания того, каким может быть будущее.

Будучи человеком немногословным, Монпарнас сразу переходит к делу.

– Мадам Кордей просит передать, что она сожалеет, но мы не присоединимся к вашему… восстанию.

Ренар вас дери! Я надеялась улучить момент и поговорить с Орсо лично, чтобы попытаться переубедить его перед тем, как сообщать эти новости.

Сен-Жюст сразу становится белым как полотно. Разочарование так и рвется из него наружу.

– Почему?

– Плата недостаточна для столь самоубийственного задания.

Сен-Жюст непонимающе смотрит на него.

– Но мы же боремся и за вас тоже, за всех вас. Неужели ваши люди не хотят все изменить? Не хотят, чтобы их жизнь стала лучше? – спрашивает он.

Монпарнас смотрит на него так, будто считает немного сумасшедшим. Нам никогда не нужна была горстка студентов с добрыми намерениями, чтобы бороться за себя. Отверженные вырастают с необходимостью в одной руке держать кинжал, а другой непрестанно отгонять от себя Вечную Смерть.

Но выражение лица Сен-Жюста задевает меня за живое. Он сбит с толку и обижен. Он действительно верит, что жизнь может измениться, и поэтому каждую минуту своей жизни посвящает делу. Это его мечта, его страсть. Он готов заплатить за нее любую цену. Он пришел бы даже к вратам ада, будь это необходимо. Я восхищаюсь в нем этой чертой больше всего и одновременно боюсь ее.

Монпарнас еле заметно пожимает плечами.

– Здесь замешан… некоторый вопрос… безопасности.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Сен-Жюст.

– Призраки поговаривают, что в вашем клубе есть шпион.

– Мы общество, а не клуб!

Монпарнас кивает с серьезным видом.

– Но тем не менее. Ни Мертвый барон, ни баронесса Кордей не могут оказывать поддержку делу, в котором не уверены.

Сен-Жюст замолкает и вопросительно смотрит на меня, а я чувствую свою вину за сообщение, которое принес Гаврош, но которое я решила не передавать, боясь потерять поддержку Сен-Жюста в собственной войне. Но теперь Монпарнас высказал предположение, что в их организации есть предатель, и Орсо, человек, говоривший о свободе и восстании, заявил, что выходит из игры. Сложно представить, насколько сильно Сен-Жюст сейчас ощущает себя преданным.

Он поднимает подбородок.

– Я свяжусь с Обществом. Если среди нас действительно есть шпион, они дадут нам совет, как действовать дальше.

– Агент прибудет завтра, – добавляет Грантер, положив руку на плечо Сен-Жюста в знак поддержки, а может быть, для того, чтобы удержать его в случае падения. – Тогда мы сможем получить инструкции.

– Хорошо. – Сен-Жюст проводит рукой по волосам; у него растерянный вид.

Они стоят молча. Сен-Жюст обдумывает план действий, а Монпарнас, как я подозреваю, потому, что просто не хочет оставлять Сен-Жюста и Грантера одних в моей комнате.

Я откашливаюсь.

– Мне нужно переодеться.

Сен-Жюст смотрит на меня и, кажется, вдруг вспоминает, что я женщина; он и правда не всегда об этом помнит. Он кивает и выходит, утягивая за собой Грантера.

Поворачиваюсь к Монпарнасу. Наши пути сильно разошлись в последние два года. Мы даже редко видимся, если не считать взгляда через зал на собраниях Двора чудес или тени, промелькнувшей в ночи; увидев ее, я думаю: уж не ходит ли он где-то в темноте, наблюдая за мной?

– Вы думаете, я зря трачу время? – спрашиваю я. – Вы тоже считаете, что она мертва?

Мне нужно знать, все ли со мной в порядке. Верит ли хотя бы он в мой успех.

Монпарнас некоторое время молча смотрит на меня.

– Думаю, ты слишком сильно привязана к ней, – наконец говорит он. – И так было всегда.

Он уже у окна.

– Но ты никогда не перестанешь ее искать. Ты не знаешь, как перестать.

Он кивает мне и исчезает, не сказав больше ничего.

Сквозь деревянные полы до меня долетают голоса молодых людей. Они будут разговаривать всю ночь, будут думать о том, имеет ли смысл выступать без поддержки гильдий. Внезапно я чувствую сильную грусть, потому что, скорее всего, та жизнь, к которой я привыкла здесь, с ними, закончится через несколько дней. Их долгие разговоры и подшучивание друг над другом, речи о жертве и высшем благе, обсуждения неудавшейся революции… Во время этих разговоров в глазах Сен-Жюста часто загорается огонек, как будто он хотел бы жить и умереть в то время, когда парижские улицы были залиты кровью и когда мечтатели вроде него отправлялись на гильотину. У них разгораются жаркие споры о том, чем все закончилось, что могло быть сделано по-другому и что будет сделано по-другому. Они спорят, пьют и смеются.

Иногда Грантер замечает в углу меня и уговаривает рассказать им историю. Их слушает даже Сен-Жюст. Я никогда не выдаю им секреты Двора, но могу часами держать их в напряжении, рассказывая истории моего народа. Они с жадностью впитывают каждое слово, как мучимые жаждой в пустыне. Так я могу развлекать их до самого рассвета. В такие ночи я ухожу спать, опьяненная чувством, что впервые в жизни меня замечают и слушают.

Уже два года, как я стала их младшей сестрой, и я их обожаю. Мне нравится, что Грантер так много пьет – главным образом для того, чтобы позлить Сен-Жюста. Мне нравится поддразнивать Сен-Жюста и видеть, как он краснеет, а глаза его холодно сверкают. Мне нравится, что Фёйи постоянно читает, даже посреди самых жарких споров. За последний год я перечитала уже, кажется, целую библиотеку его книг, после того как он с изумлением понял, что я умею читать. Мне кажется, ему приятно смотреть, как я сжимаю в руках один из его старых томов и хожу с ним по всему дому, прямо как кот ученый.

Я их поставщик оружия, посланник, посредник, приносящий новости и информацию из Двора чудес за звонкую золотую монетку. Но они не наемники, не торговцы, не мошенники, как Отверженные. Они не умеют держать меня на расстоянии, не умеют обращаться по-другому, а потому ведут себя так, будто я одна из них. И впервые в жизни я начала чувствовать, что могла бы стать частью мира за пределами Двора чудес и найти семью помимо гильдии Воров.

Мотаю головой, чтобы прогнать эти глупые мысли, и начинаю стаскивать с себя одежду; платье, сорочка, кринолин и корсет горой падают на пол. Тщательно умываюсь водой из кувшина, тру лицо ветошкой, потом расплетаю волосы, расчесываю их, заплетаю простую длинную косу и обматываю вокруг головы, чтобы было легче спрятать волосы под картуз. Достаю одежду Кошки: черные штаны, сапоги, рубашку.

Прячу всю свою женственность под мешковатой одеждой. Но перед этим еще туго стягиваю бинтами все свои округлости. Я будто стираю себя и создаю заново, с другим лицом и другими формами. Когда полосы ткани касаются шрамов у меня на спине, вспоминаю, кто я и какова моя цель. Я не женщина и не девушка. У меня нет кровного отца и нет дома, нет ничего из того, чем наделила меня жизнь при рождении. Я сама выбрала, кем мне быть. Я Черная Кошка. Я дочь этого города. Я чадо Томасиса, барона гильдии Воров. Никто не может ничего у меня забрать, потому что все уже забрал Тигр.

И я собираюсь все это вернуть.

Когда революция закончится, я получу то, чего так долго ждала, что планировала и над чем трудилась последние два года. Я воспользуюсь помощью этих юношей, как они пользовались моей помощью в своих военных играх. Они будут моим оружием, которое уничтожит Тигра раз и навсегда, потому что они могут сделать то, чего я как чадо Двора чудес совершить не могу: напасть на гильдию и даже уничтожить ее, не повергая при этом в войну весь Двор чудес.

Они послужат моей мести.

Достаю свои рабочие инструменты: резные отмычки, иголки, булавки для замков, – и убираю их в карманы брюк. Закатываю рукав и пристегиваю к руке кинжал, а потом снова прячу его под манжетой. Окунаю руки одну за другой в горшочек с серой пылью, чтобы ладони стали сухими, и, достав лоскуты длинной серой ткани, обматываю ими ладони, делая себе что-то наподобие перчаток. Надеваю куртку и заправляю под картуз непослушные волосы.

Я вылезаю через окно, чтобы избежать новой встречи с Сен-Жюстом, спрыгиваю на землю и исчезаю в переулке позади дома. Там я останавливаюсь, чтобы отдышаться и полностью успокоиться. Меня окружают звуки ночи и темнота улиц. Я слушаю. Из дома доносится разговор на повышенных тонах. Сен-Жюст строго кого-то отчитывает. Наклоняю голову и вслушиваюсь. Различаю их смех, узнаю все голоса. Никто не понял, что я ушла.

Я Черная Кошка гильдии Воров, и это моя охота.

Я готова.

29. Перо и Крысы

Место встречи – склад, наполненный, куда только хватает взгляда, бочками с японским саке.

Стараюсь сохранять спокойствие и не думать о том, что должно сейчас произойти. Вздыхаю и потягиваюсь, подняв вверх руки. До их прихода еще есть время. Поэтому я принимаюсь за работу. Вынимаю пробки из нескольких первых бочек, стараясь глубоко не вдыхать, достаю из куртки шприц и фляжку для воды.

Первыми прибывают Летучие мыши – Кордей, Монпарнас и Кол-Бланш. Все они появляются незаметно; только что их не было – и вот они уже здесь. Они стоят в тени, смотрят и ничего не говорят. Я тоже молчу, жду остальных.

Следующими появляются Мертвый барон и Волк; за несколько минут до их прибытия нам сообщает о них особый запах Призраков, и вот уже мы видим их, покрытых слоем серой пыли. Орсо кивает, Волк кланяется.

Затем приходит Адлен Йельс, барон гильдии Мечтателей, и это никого не удивляет, потому что мы в одном из его складов, куда Контрабандисты доставляют наркотики, которые он в свою очередь продает Тем-кто-ходит-днем. Он слегка кланяется мне, и я вижу, как приподнимаются при виде этой сцены брови Кордей.

Над нашими головами кто-то разговаривает и скребется. Поднимаю голову и отвечаю на сигнал Крыс из гильдии Контрабандистов. Первой входит Тамар л’Ор, она ведет за собой очень старую женщину, согнувшуюся чуть ли не пополам. Обе одеты в шубы из свалявшегося коричневого меха, толстые непромокаемые фартуки и сапоги, способные выдержать долгие путешествия по морю. Обе двигаются плавно и осторожно. Волосы, там, где они виднеются из-под меховых шапок, представляют странную смесь узелков и косичек; руки – жесткие, выжженные солнцем, привыкшие к морю и соли. Старая женщина не может идти сама; ее широко раскрытые глаза – молочно-белого цвета, она слепая. Это Нихуан, Рыболов, одна из Чудесных Двора чудес и баронесса гильдии Контрабандистов.

Тамар явно не в духе и взволнована. Как и всем Крысам из гильдии Контрабандистов, ей гораздо спокойнее плыть в открытом море, чем находиться на суше. Она встречается со мной взглядом и даже не улыбается.

Слышится звук, похожий на хлопанье крыльев, и появляется Феми – Птица, Ястреб, тот, кто собрал здесь их всех для меня. Он проскальзывает в окно и едва заметно мне улыбается. Кто-то кашляет у него за спиной, и в том же окне, через которое он сейчас вошел, появляется маленькая фигурка.

Я низко кланяюсь баронессе Комаид из гильдии Хранителей знаний, а она смотрит на меня, как тетушка, с любопытством взирающая на расшалившееся дитя.

– Это Гайятри? – спрашивает Рыболов у Тамар надтреснутым голосом.

– Да, Матушка, – отвечает Тамар.

– Да, запах пыльного пергамента и чернил ни с чем не спутаешь.

– Но это лучше, чем запах рыбы и соли, – парирует Комаид.

– Пфф, – фыркает Рыболов. – А что такого сделала эта маленькая Кошка, чтобы к ней по вызову приходила баронесса Пера?

– Она вытащила из Шатле одного из моих сыновей, – отвечает Комаид. – Моего любимого сына. Мы, Люди Пера, в долгу перед тобой, Черная Кошка. Вот почему я здесь. – Она находит меня глазами и улыбается, а в уголках ее больших глаз собираются морщинки.

Чувствую, как в ответ мои губы растягиваются в улыбке. И правда, любимого сына.

– Да, Кошка, – говорит Орсо. – И теперь, когда ты полностью завладела нашим вниманием, почему бы тебе не рассказать, зачем ты нас здесь собрала?

Кланяюсь всем присутствующим, стараясь не дрожать. Отцы и Матери Двора чудес, бароны и баронессы гильдий, мастера – все смотрят на меня. Стараюсь сохранить на лице выражение уверенности и не думать о том, что я, простая Кошка, позвала пятерых баронов Двора чудес. И они пришли.

Прочищаю горло.

– Я собираюсь пробраться в гильдию Плоти, – сообщаю я. Голос звучит не так бодро, как мне бы того хотелось, но вполне терпимо.

В наступившей тишине все смотрят на меня. Орсо выглядит потрясенным. Комаид разглядывает меня так, будто я сошла с ума. Кордей наклонила голову набок и внимательно изучает мое лицо.

Потом Рыболов начинает смеяться. Я надеялась на другую реакцию.

– Она чокнутая, – говорит Тамар.

– Да, но это может быть довольно забавно, – отвечает Рыболов, подавляя смех. – Продолжай, дорогуша. Что ты говорила?

– Пробраться в Дом любой из гильдий без приглашения – это не просто нарушение Закона, это объявление войны, – встревает Кол-Бланш.

– Закон уже нарушен, и только его конец сможет исправить положение, – говорю я.

Снова повисает тишина. Бароны и баронессы обмениваются многозначительными взглядами, которые мне непонятны. Я зашла слишком далеко?

– Давно уже не было при Дворе судьи, – медленно произносит Йельс.

Я сглатываю, не понимая, комплимент это или угроза. Я не пытаюсь занять должность судьи Двора чудес, как я могу? Судьи – хранители Закона, вершившие суд, они возникали при Дворе чудес во времена войн и опасностей. Я не собираюсь развязывать войну, что бы ни думали бароны. Просто знаю, что нет другого способа спасти Этти, Азельму и всех остальных Сестер.

– Значит, он нашел ее? – спрашивает Орсо. – Каплан нашел Этти, а ты собираешься спасти ее?

Когда я слышу ее имя, мое сердце сжимается. Стараюсь подавить бушующие внутри эмоции, говорю себе, что все делаю правильно.

– А полосы у тебя на спине не подсказывают тебе, насколько это глупый план? – спрашивает Тамар, прежде чем я успеваю ответить Орсо.

– Они говорят со мной днем и ночью, – вскидываюсь я. – И поют о нем охотничью песнь.

Тамар прищуривается.

– Ты же не собираешься никого спасать, правда?

– Никто из нас не может чувствовать себя в безопасности, пока он жив, – отвечаю я.

– Ты собираешься убить его, – говорит Йельс.

Феми недоверчиво качает головой.

– Нет, она собирается погибнуть в попытках сделать это.

– Дитя, Тигр перережет тебе горло, снимет с тебя кожу и будет носить ее на плечах, как трофей, – говорит Кордей таким спокойным голосом, будто беседует со мной о погоде.

– Вероятно. Но если есть один шанс на миллион, что я смогу уничтожить его, разве не стоит попытаться?

– Тебе ничего не удастся, – без выражения говорит Кордей и поворачивается к Монпарнасу, жестом показывая, что уходит. Ощущаю волну паники. Они не должны уходить, только не сейчас.

– Нина, ты не сможешь даже пробраться в дом их гильдии, – говорит Феми.

Он прав. Почти все гильдии держат в секрете расположение своих домов. Феми знает, где они находятся, но он связан Законом, не имеет права выдавать их, и я не смею просить его об этом.

– Гильдия Хранителей знаний инспектирует все остальные, – говорю я. – Они знают, где находится гильдия Плоти.

Кордей замирает у окна.

Всеобщее внимание обращается теперь к баронессе Комаид. Она улыбается, но ничего не говорит.

– Расскажи нам о своем плане, – предлагает она.

Это лучше, чем решительный отказ мне помочь. По крайней мере, они слушают.

– Я знаю, что ни одна гильдия не может явно меня поддержать, – говорю я. – Если кого-то поймают на этом, начнется война. Поэтому не предлагаю присоединиться ко мне ни Призракам, ни Крысам, ни Летучим мышам, ни Мечтателям. Мне нужны лишь сведения от Людей Пера и подарки от Рыболова и барона Мечтателей; они мне помогут. Если мой план провалится, и я погибну, то все, что совершу, можно будет свалить на меня одну. Можно сказать, что я сошла с ума от горя, а потому решилась на безрассудный поступок. Вы все сможете умыть руки и жить в мире. Но если мне удастся задуманное, если Каплан падет, тогда я кое о чем вас попрошу. Попрошу освободить Сестер из гильдии Плоти.

– Сестер больше нет, Тигр уничтожил их всех, – говорит Кол-Бланш.

– Многие из этой гильдии еще живы, но находятся под действием опия, – возражает Йельс.

– Как же можно освободить человека, находящегося под действием маковой настойки? – спрашивает Кол-Бланш.

Бароны Двора чудес невероятно подозрительны; их глаза обращаются к пузырькам, которые я наполнила из бочек и сейчас разложила перед собой.

– Изенгрим побери, что ты сделала, девочка? – шипит Рыболов.

– Мы разбудили тех, кто спал, – еле слышно шепчет Йельс.

– Мы разбавляли настойки, которые гильдия Мечтателей продавала Тигру, – добавляю я.

– И Хищники ничего не заподозрили? Не заметили никаких признаков? – спрашивает Тамар.

– Много лет ушло на то, чтобы найти нужные пропорции, так, чтобы Хищники ничего не замечали, – говорит Йельс. – Сыновья и дочери моей гильдии согласились участвовать в эксперименте, потому что нам надо было убедиться: зависимость можно ослабить.

– Сколько лет? – с интересом спрашивает Рыболов, и ее невидящие глаза смотрят в направлении Йельса.

– С тех пор как он уничтожил мою сестру, Баронессу Камелию, и поработил ее чад. – Йельс говорит резко, взволнованно. – Однажды Тигр пришел ко мне и предложил целое состояние, если я сделаю для него маковую настойку, такую сильную, что она сможет подчинить ему любого человека. Я был слишком юн, алчен и наивен, я сделал такую настойку и продал ему, думая: не мое дело, где он собирается ее применять. А он использовал ее против моей родной сестры, погубив ее и всю ее гильдию.

Его глаза сверкают от непролитых слез.

– А когда мы увидели, что он наделал… – Йельс печально качает головой. – Мы были слабы. А у него были союзники, работорговцы и сотня их кораблей в наших гаванях. Могли ли мы вступить с ними в войну и победить? Нашим долгом было защищать наши гильдии, защищать весь Двор. Вот что мы сказали себе тогда, чтобы оправдать свое бездействие.

Он обращает взгляд на меня.

– Потом однажды ко мне пришла Кошка с полосками на спине и сказала, что собирается убить Тигра и освободить всех Сестер. Она просила меня о помощи. Как я мог ей отказать?

Он машет рукой в сторону бочек с саке.

– Мы разбавляли настойку, которую покупает у нас Тигр, в течение двух лет. Согласно нашим исследованиям, Сестры должны быть достаточно спокойны, чтобы не сопротивляться, если благоразумно побеседовать с ними. Некоторые могут вспомнить, кто они. Но большинство не вспомнят – они слишком долго находились под действием опия.

– А если Кошка потерпит неудачу, что крайне вероятно, – продолжает он, оценивающе глядя на меня, – тогда мы переложим на нее все обвинения в разбавлении настойки. Мои сыновья поклянутся, что она вломилась к нам и что-то сделала с бутылочками.

– Нет, – говорит Рыболов. И в этом единственном слове столько силы, что мы все поднимаем на нее глаза. – Она просит нас напасть на гильдию. Она стоит здесь, среди нас, и позволяет себе вслух планировать убийство одного из баронов Двора. Мы должны заковать ее в кандалы, чтобы избежать войны. И покончим с этим.

30. Что сказали бароны

– Есть девять гильдий и девять баронов. Но место Сестер пустует, а среди нас сидит самозваный барон, работорговец! – кричит Йельс, сжав руки в кулаки, и в глазах у него пляшет огонь. – Двор чудес был создан не для того, чтобы защищать торговцев людьми, но мы почему-то этому потворствовали. Теперь пришло время исправить свои ошибки!

– Храбрые слова мужчины, который втайне от всех мухлевал с бутылочками, – парирует Рыболов, ни капли не воодушевившись его словами.

– Все, что я делал тайно, я делал для того, чтобы защитить чад моей гильдии. То, что делаю сегодня, я делаю для того, чтобы отомстить за сестру и исправить ту несправедливость, от которой пострадали все. Даже если никто больше не поможет Кошке, я помогу, – говорит Йельс. – Каплану не место за Высоким столом. Наш долг – избавить от него Двор. Наш долг перед Законом.

Рыболов качает головой.

– Я не была еще баронессой Крыс, когда Тигр пришел в первый раз. Хорошо известно, что мы с Камелией… – Она прерывает себя на полуслове и вдруг выглядит очень старой. – И я была в море, когда он вернулся и установил при Дворе свою власть. Я оказалась здесь слишком поздно и не смогла спасти ее. Я сделала все, что было в моих силах, не подвергая при этом опасности собственных чад. Я забирала себе больше девушек, чем все остальные гильдии, вместе взятые, потому что им безопаснее быть в море, чем при Дворе, где Тигр в любой момент может положить на них глаз.

Смотрю на хмурую Тамар и думаю, не так ли и она пришла в эту гильдию, проделав потом путь до мастера Контрабандистов.

– Мы, Крысы, видели больше, чем остальной Двор. Работорговцы правят морями, и хотя нам будет приятно видеть, как падет один из них, ты должна знать, Кошка: если ты уничтожишь Тигра, его братья придут отомстить за него.

Знаю, что Рыболов не может меня видеть, но все-таки чувствую на себе ее взгляд, будто прожигающий кожу.

– Они, как проклятье, падут на головы всем гильдиям.

– Пусть приходят, – сурово отвечает Йельс.

– Йельс, я тоже скорблю, но ты не должен от этого превращаться в глупца. Ты не знаешь, о чем говоришь. Тигр один, но у него полчища союзников.

– Разве мы Те-кто-ходит-днем, чтобы съеживаться перед лицом врагов? Разве так поступила бы Камелия? Мы боялись слишком долго! – возмущается Йельс.

Рыболов в ответ только смеется.

– Если бы Камелия знала, что Тигр сделает с ее чадами, она бы перегрызла ему глотку. Ведь она была Ракшей, волчицей, более дикой, чем все мы.

Она улыбается и отворачивается, как будто весь ее спор с Йельсом был задуман для того, чтобы испытать его, а для нее все это было игрой.

Она кивает в мою сторону.

– Чего ты хочешь от нас, Кошка?

Рядом с ней Тамар издает недовольное ворчание, выражая свое несогласие.

– Я хочу, чтобы вы дали мне голос Мора, – говорю я и замираю в ожидании ответа.

– Это все, чего ты у меня попросишь?

– Да, мадам.

– И за такую малую цену мы призовем на себя и наших детей Вечную Смерть… – Кажется, ее молочно-белые глаза высматривают что-то, чего мы не видим. Она вздыхает. – Ну хорошо. Ради Камелии.

Лицо Тамар искажается, она поворачивается ко мне, и в ее глазах ясно читается обвинение.

– Кошка, ты обитаешь на суше. Что ты знаешь о людях Каплана, работорговцах? Почему, как ты думаешь, первые бароны позволили им забрать Тигра, когда он был ребенком? Потому что знали: даже объединившись, гильдии не смогут им противостоять. А ты хочешь сделать их нашими врагами? – говорит она.

– Довольно, Тамар! Твоего мнения никто не спрашивал, – ставит ее на место Рыболов.

Тамар замолкает. Она смотрит на меня с осуждением, но я вижу в ее глазах и еще кое-что – страх.

– Это благородное стремление, – говорит Кол-Бланш, – но мы не знаем, сколько всего притонов контролирует Тигр и где они находятся. А даже если бы знали, как освободить Сестер и одолеть их похитителей? Мы не владеем сведениями о том, сколько Хищников находятся в каждом таком заведении и какое оружие есть в их распоряжении. Идти на такую битву вслепую – значит обречь себя на поражение. К тому же другие гильдии, лояльные к Тигру, могут встать на его сторону. И тогда начнется открытая война всех гильдий, – заканчивает он.

– Один из нас знает их число, – говорю я.

Все ждут продолжения моей речи, и я продолжаю: разворачиваю перед ними карту города, кропотливо скопированную у Сен-Жюста, вплоть до маленьких красных точек, которыми он обозначил места, где революционеры должны воздвигнуть баррикады.

– Баронесса Комаид, дадите ли вы нам нужную информацию? – решительно спрашиваю я. – Количество чад Тигра, расположение его притонов, количество оружия и… – я сглатываю, осознавая, о какой огромной услуге прошу, – местоположение дома его гильдии?

На несколько мгновений она задумывается, а я задерживаю дыхание.

– Ты просишь о многом, Кошка. Спасти одного из моих чад из Шатле – это и правда удивительный поступок, но долг крови, исполнения которого ты сейчас хочешь, может означать войну.

Она постукивает кончиками пальцев по лбу и покусывает губы.

– И все же Тигр – пятно на чести нашего Двора, – твердо говорит она, и ее глаза блестят за стеклами очков.

– Дом гильдии Плоти вот здесь, – она подходит к карте и указывает пальцем, – на правом берегу Змея Сены. Он в три этажа высотой, а в подземелье есть кладовая. Покои Тигра занимают весь верхний этаж. Перед домом никогда не бывает стражи, чтобы не привлекать лишнего внимания к их местоположению.

– А еще потому, что в здравом уме никто не осмелится на них напасть, – сухо замечает Феми. Но он уже не стоит со скрещенными на груди руками, а подходит, чтобы рассмотреть карту.

– Вдоль южной и восточной сторон дома идут стены, – продолжает Комаид. На каждом углу – четверо часовых. Еще двое – с западной стороны, выходящей на реку. Там разгружают лодки, а товары вносят в сад через калитку.

– Здесь тебе понадобится как-то отвлечь их внимание, – говорит Феми, указывая на сторону, выходящую к реке, – чтобы выманить часовых подальше от сада.

– У меня может быть то, что заставит всех стражников сбежаться к передней части дома, – невинно заявляю я.

Все смотрят на меня.

– Разъяренные мужчины, мечтающие о смене правительства, которые будут сновать туда-сюда по улицам города, – говорю я вместо объяснения.

Орсо фыркает, и я бросаю на него строгий взгляд.

– В городе будет восстание, и к тому же скоро, – с уверенностью говорю я. – Те-кто-ходит-днем дожидаются только смерти генерала Ламарка.

У Кордей от удивления открывается рот. Она быстро приходит в себя, но тут же решительно подходит к столу и указывает на меня.

– Это ты, ты заплатила нам за убийство Ламарка! – восклицает она.

Феми снова громко вздыхает.

– Я заплатила золотом, притом цену гораздо выше обычной, – говорю я в свою защиту.

– Если бы я знала о твоих планах, мы бы не согласились на эту сделку.

– Ламарк болен уже год, – рассудительно говорю я. – Он ужасно страдает. Вечная Смерть станет для него милостью.

– Итак, Ламарк умрет… – начинает Кордей.

– А так как он человек, любимый народом, его смерть станет знаком, который поможет революционерам начать свои действия, – завершаю я свой рассказ. – Мы следим за часом смерти Ламарка, отслеживаем начало революции. Люди выйдут на улицы, будут возмущаться, драться, возводить баррикады. Гильдия Плоти будет настолько сбита с толку, что они точно не заметят, как я прокрадусь в дом.

– Даже если ты сможешь отвлечь их достаточно надолго, чтобы пробраться внутрь, ты всего лишь Вор, а тот дом битком набит Хищниками, – замечает Кордей. – Ты и трех минут не протянешь в их доме.

– Я пойду с ней, – подает голос Монпарнас.

Чувствую, как меня накрывает волной облегчения.

Кордей замирает. Сверлит его взглядом. Он никак не реагирует, его лицо бесстрастно. Он не просит разрешения даже у своей баронессы.

– А когда она потерпит неудачу и тебя найдут в доме их гильдии? Война начнется в ту же минуту, – возражает Кордей.

– Меня хоть раз кто-нибудь находил? – отвечает он.

Кордей поворачивается и снова смотрит на меня.

Но атмосфера уже изменилась. Если и есть человек, способный проникнуть в Дом гильдии, то это точно Монпарнас. Но пока что нас только двое, а между нами и Тигром – целая гильдия Плоти.

– Вероятно, у меня есть еще кое-что, что поможет вам пробраться в логово хищника, – говорит Рыболов. – Это задержит их, но не остановит.

Внутренне содрогаюсь. Подарки – это долги, а долги придется отдавать. Но разве у меня есть выбор?

– Сыновей Плоти в доме их гильдии – от тридцати до сорока, – говорит баронесса Комаид. – Все они исключительно сильны и жестоки. Тигр никогда не набирает их много, а слабейших регулярно отбраковывает.

– Ты рисуешь нам не самую приятную картину, Гайятри, дорогуша, – ласково говорит Рыболов.

– Все они хорошо вооружены, у них есть ружья, ножи и дубинки.

– С этим я разберусь, – тихо говорю я.

– Нина, ты одна, а гильдия Тигра вооружена до зубов, – замечает Феми.

– Сделаю что смогу, – говорю я.

Феми хмурится. Он знает, что я не слишком сильна в драках и разоружении полчища бандитов, и понимает, что я чего-то не договариваю.

– Давай на минуту забудем о том, что это совершенно безумная затея. Предположим, тебе повезет, как Ренару, и ты сумеешь убрать Тигра. Ты хочешь, чтобы мы после этого напали на его притоны, вывели из строя его людей и освободили Сестер? – спрашивает Рыболов.

Я моргаю.

– Да.

– Комаид! – зовет Рыболов, желая узнать, что думает об этом баронесса Пера, но Тамар шепчет ей, что баронесса Комаид уже наносит на карту отметки, чтобы показать, где по всему городу расположены притоны Тигра.

– Как мы узнаем, что Тигр пал? – спрашивает Комаид, поднимая на меня глаза.

– Конечно же, вы услышите голос Мора, – отвечает Рыболов со смешком, угадав мои мысли.

31. Слово Мертвого барона

Когда бароны расходятся, я иду вслед за Орсо. Он знает, что я пойду за ним, и, повернувшись, приветствует меня хмурым взглядом.

– Кошка, – говорит он.

– Я хочу знать, почему вы изменяете своему слову, – говорю я и понимаю, что это звучит чересчур обвинительно.

– Я не давал студентам своего слова. Клятва крови не была произнесена.

– Вы нашли Сен-Жюста, зажгли огонь в его глазах и в сердце, поставили на этот путь. И не говорите мне, что это не так.

– У него сердце его дяди. Он бы все равно…

– Он стоял на публике, произнося революционные речи под именем Сен-Жюста! Просто чудо, что он до сих пор еще жив! Его бы повесили в первый же месяц такой деятельности, если бы вы не взяли его себе под крыло. Как вы можете оставить его теперь?!

Орсо делает шаг назад как бы в попытке защититься.

– Я была среди них, Орсо. Я знаю, что вы сделали. Знаю, что вы показали ему, как набирать новых членов, как строить планы, на что обращать внимание. Теперь по всему городу разбросано двадцать ячеек общества, таких же, как у него. И без нашей помощи их всех просто перережут.

– А почему тебя волнует смерть Тех-кто-ходит-днем? – сурово спрашивает он, приподняв брови.

– Он нужен мне, – бормочу я и почему-то краснею. – Они нужны мне для того, чтобы справиться с гильдией Тигра. Я не могу взять с собой никого из чад Двора, чтобы проникнуть в дом Тигра, ведь одно их присутствие там может ввергнуть гильдии в войну. – Нервно сглатываю и продолжаю: – Но студенты придут мне на помощь, только если выживут после своего восстания – восстания, которое вы с Кордей обещали поддержать. Такую сделку мы с ними заключили. Без вашей помощи у них практически нет шансов, мы оба это знаем.

– Их дело провалится не из-за отсутствия моей помощи, – упрямо говорит Орсо. – В их Обществе есть предатель.

– Вы знаете, как зовут предателя?

– Нет. Я только слышал разговоры. И все-таки я не отправлю своих чад на дело, которое обречено, – говорит Орсо.

– Сен-Жюст не считает, что оно обречено.

– Значит, он просто глупец, каким был и его дядя.

Во мне вскипает гнев.

– Дядя Сен-Жюста был мучеником за свой город и вашим братом, а вы смеете называть его глупцом?! Ведь вы были одним из них, о Бесхвостый, рассказчик историй, шестая мышь!

Орсо замирает и выпрямляет спину. Я давно уже подозревала, что он – тот самый спасшийся революционер, и сейчас его молчание говорит мне, что я была права.

– Тебя там не было, девочка, – говорит он тихим, но грозным голосом. – Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, каково это – видеть, как всех твоих братьев закалывают, будто уличных псов.

– Тогда почему же сейчас вы отказываетесь их поддержать? Неужели вы не понимаете, что иначе все повторится?!

– Ты смеешь допрашивать меня, девочка? Меня, барона Двора чудес? А на себя посмотреть ты не хочешь? Ты поклялась служить Томасису и Ворам и при этом собираешься проникнуть в дом Каплана и напасть на него. Где же забота о собственной гильдии? Что, если твой план провалится? Что, если ты втянешь всех нас в войну?

Он замолкает, а я начинаю осознавать всю болезненную правду его слов.

– Твои порывы праведны, Кошка. Двор был сломлен, когда пришел Каплан, и я ненавижу его всем своим существом. Но я взвесил все риски. А ты?

А я нет. Я была слишком занята тем, что строила планы, стараясь убедить остальных, что это нечто большее, чем простое самоубийство, и здесь есть хотя бы искра надежды. Но слова Орсо оказались моей совестью, и теперь внутренний голос обвиняет меня, а собственные мысли осуждают.

– Каплан переломал руки Посланнику за то, что тот пытался украсть его собственность, и ни один из баронов не сказал ему ни слова, – продолжает Орсо. – Он бил тебя кнутом, как собаку, на глазах у всего Двора и с их одобрения. Что он может сделать с твоей гильдией, если твое нападение на него закончится провалом?

– Именно это и дает Тигру силу: мы только думаем и боимся того, что может случиться. Он – опухоль на нашем теле, и ее нужно вырезать, – настаиваю я.

Мертвый барон смеется, и я чувствую, как спадает напряжение, нараставшее между нами.

– Ох, Котенок, ты такая дикая. Ты напоминаешь мне моих павших братьев. Они тоже мечтали о справедливости, но за свои мечты отправились на гильотину, а все, кто их любил, были повешены на Монфоконе. – Он протягивает больную руку и ласково касается моей щеки. – Ты маленькая, но яркая и стремительная, и Двор любит тебя. Они видят в тебе огонь и чистоту. Ты могла бы стать баронессой Воров, если бы мудро выбирала свои битвы.

– Однажды вы сказали мне, что если я вытащу вас из Шатле, вы дадите мне все, о чем я попрошу.

– Это было давно, – мрачно говорит он.

Я улыбаюсь и придаю лицу выражение, какое бывает у Тенардье.

– Мертвый барон изменяет своему слову? Может наступить такое время, когда вам понадобятся рассерженные мужчины с ружьями в руках и огнем в сердце. Как стыдно вам будет, если этот день настанет, а вы обнаружите, что все эти люди уже совершенно бессмысленно умерли. Я прошу вас помочь мне сохранить жизнь вашим пехотинцам.

Не могу устоять на месте от волнения в ожидании того, что скажет Мертвый барон, и готовлюсь к волне разочарования, которая сейчас на меня обрушится. Орсо смотрит мне в глаза; кажется, я вижу, как вращаются шестеренки у него в голове.

– Если ты сможешь убедить членов Общества, что их дело проиграно, если сможешь привести их ко мне, тогда я помогу тебе спасти их, – говорит он, и я понимаю, что дальше спорить смысла нет.

Для барона гильдии готовность спасти огромное число Тех-кто-ходит-днем уже серьезное решение. Это плохая сделка, потому что у меня нет шансов убедить Сен-Жюста отказаться от борьбы, но другой сделки мне никто не предложит.

32. Та, что была потеряна

Следующим вечером я иду в гости. Дом на Рю Плюме слишком скромный для такого респектабельного района. В вечернем свете он кажется обманчиво веселым, с зеленым садиком вокруг и цветочными горшками в каждом окне.

Сердце бешено колотится в груди, когда я карабкаюсь вверх по стене. Дыхание сбивается, я даже сглатываю с трудом. Но продолжаю двигаться вперед, не думая о том, что вторгаюсь на церковную территорию, и о том, что ждет меня внутри. Влезаю через мансардное окно и бесшумно скольжу по пустому коридору.

По крайней мере, так мне показалось сначала. Но волосы на загривке встают дыбом, а все звериные инстинкты громко кричат. Здесь есть кто-то еще. Я замираю. Ничего не слышно, но кто-то здесь точно есть. Прищуриваюсь, чтобы глаза привыкли к темноте. Ощущаю дуновение от какого-то движения за спиной. Хочу повернуться, но в этот момент меня бьют чем-то тяжелым по затылку. Падаю на колени, из глаз сыплются искры, а темнота вокруг сгущается. Слышу щелчок – кто-то взвел курок.

Зажигается лампа, я жмурюсь в ее ярком после кромешной тьмы свете. Голова гудит от боли. Надо мной нависает массивная мужская фигура, великан с незапоминающимися чертами лица. Тот, кого я вызволила из Шатле. Мэр. Ведь в тот день я освободила именно Мэра, любимое чадо гильдии Пера, одного из Чудесных Двора чудес, который был потерян и снова найден. В ту ночь в тюрьме Орсо узнал его и позже прошептал мне на ухо этот секрет. Но ценность шпиона гильдии Хранителей знаний во многом определяется окружающей его тайной, а потому его возвращение до сих пор держится в секрете от большинства Отверженных.

В свете лампы он видит мое лицо, с шумом выдыхает и опускает пистолет.

– А, это ты, – говорит он.

– Изенгрим вас дери, обязательно было бить так сильно? – возмущаюсь я, пока он помогает мне подняться.

– У меня большие руки, – оправдывается он, убирает пистолет и смотрит на меня. – Ты говорила, что не собираешься сюда приходить.

В этот момент дверь за нашими спинами с грохотом распахивается. У меня срабатывают рефлексы, я падаю на пол и откатываюсь подальше, сжимая в руке кинжал, а Мэр направляет свой пистолет в дверной проем. Там стоит Этти в платье, из которого она давно выросла, с диким взглядом, пышными взлохмаченными кудрями и огромным топором в руках. Она сильно выросла с тех пор, как я в последний раз видела ее той далекой ночью, когда заплатила баронам хлебом. Но личико все такое же милое. А когда она видит меня, то вскидывает руки, размахивая топором и издает победный клич.

– Я знала! Я знала, что ты меня спасешь! – Она поворачивается к Мэру с победным выражением лица. – Я говорила вам, что она меня найдет, я говорила, что она придет за мной!

– Как ты добыла мой топор?

– Я умею вскрывать замки, – отвечает она и бросается ко мне, все еще сжимая в руках топор, но потом вдруг резко останавливается прямо напротив Мэра.

– Теперь вы обязаны меня отпустить, – говорит она ему.

Мэр вздыхает и тяжело садится на низкий бархатный стульчик, который скрипит под его весом.

– Иди с ней, если хочешь, – говорит он глухим, усталым голосом. – Если ей больше не нужно, чтобы я продолжал тебя прятать, тогда мой долг уплачен, а ты больше не под моей ответственностью.

Этти медленно поворачивается и смотрит на меня.

– Прятать? Нина!

– Этти, положи топор, пожалуйста.

– Я ничего не положу до тех пор, пока кто-нибудь не объяснит мне, что здесь происходит, – парирует она, и ее глаза горят безумным блеском. – Почему он говорит, что тебе нужно было меня прятать? – Теперь она косится на меня с подозрением, как будто никогда раньше не видела. – Ты же не делала этого, Нина? Ты же не…

– Этти, у меня не было выбора. Тигр продолжал бы свою охоту и рано или поздно добрался бы до тебя. Мне нужно было отослать тебя подальше. Куда-то, где ты была бы в безопасности.

Этти держит топор на вытянутых руках и указывает им в мою сторону.

– Объясни, – командует она.

– Он был передо мной в долгу за то, что я вызволила его из Шатле, – говорю, указывая на Мэра. – Он шпион, сын гильдии Хранителей знаний. Если кто и знает, как можно исчезнуть с лица земли, так это он. Я призвала его отдать мне этот долг. Он пошел к Тенардье и предложил ему такую цену, перед которой тот не смог устоять. Тиару с бриллиантами, которую мы забрали из Тюильри, помнишь? Она оказалась достаточно ценной, чтобы Тенардье решился пойти против самого Тигра и тайно продать тебя незнакомцу.

Этти по-прежнему смотрит на меня, но медленно опускает топор, так что я уверенно продолжаю:

– Это был единственный способ гарантировать твою безопасность – заставить Тигра поверить, что кто-то забрал тебя у нас обоих и я понятия не имею, где ты находишься. Я напала на него в присутствии всего Двора. Говорила ужасные вещи. И не осталось ни одного человека во всех девяти гильдиях, кто, видя мое наказание, мог бы подумать, что я нарочно навлекла на себя все эти беды.

Слепого легко ввести в заблуждение.

Топор падает на пол, а Этти начинает дрожать.

– Я мечтала об этом дне два года, Нина. Я надеялась, молилась, ждала и готовилась. Я думала, ты придешь и спасешь меня от него, – говорит она, глядя на Мэра. – Я ничего не подозревала. Не могу поверить, что ты сделала со мной такое…

Ее глаза наполняются слезами, она прячет лицо в ладонях. У меня сжимается сердце. Этти оставили все, кого она любила. Мне одной она доверяла, а я клялась заботиться о ней.

– Прости меня, Этти. Чем меньше ты знала, тем в большей безопасности была.

– Твоего «прости» даже приблизительно не хватит, чтобы извиниться передо мной. Ты оставила меня с ним! – Она поднимает голову и указывает на Мэра. – А ты знаешь, какой он ужасный? Какой скучный?

Всматриваюсь в ее лицо. Слезы в ее глазах – всего лишь слезы разочарования.

Мэр громко вздыхает.

– Он ничего не говорит, ничего мне не рассказывает, не выпускает за пределы трех комнат. Не разрешает задавать вопросы, петь, дышать и разговаривать с ним.

– И все-таки ты говоришь без умолку, – вставляет Мэр.

– Да. Но вы никогда мне не отвечаете, и никакого разговора не выходит! – У нее в глазах загорается дикий огонь. – Нина! Я два года разговаривала сама с собой! Два года! Я знаю, сколько времени прошло, потому что считала дни, оставляя зарубки на стенах… Иначе я бы вообще не понимала, как идет время, потому что он никогда не разрешал мне открывать ставни! Он говорит мне, что его зовут месье Мадлен, но это неправда. У него есть татуировка из тюрьмы, а уж метку гильдии Хранителей знаний мне совсем несложно распознать.

– Видишь, она говорит без умолку, – с тоской замечает Мэр.

– И он не знает ни одной истории!

– Зато ты нарассказывала их за нас обоих, – сухо комментирует он.

Я понимаю, что эти двое слишком долго пробыли взаперти вдвоем.

– А монашки считают его святым! Садовник думает, что он – сам воплотившийся Господь. Он их всех обвел вокруг пальца, и если я пыталась выведать новости внешнего мира или, Изенгрим упаси, искала общества помимо его персоны, все они шикали на меня: месье Мадлену это не понравится!

– Временами, – говорит мне Мэр, – я думаю, что было бы лучше, если бы ты все же оставила меня гнить в Шатле.

Этти бросает на него укоризненный взгляд, а потом возвращается к своей тираде:

– Сначала я думала, что он один из людей Тигра, но несколько недель спустя…

– И в течение этого времени она уже двадцать три раза пыталась сбежать от меня различными способами…

– …я поняла, что он не может работать на Тигра. Но он все еще отказывался признаться мне, кто он такой и чего от меня хочет. – Она передергивает плечами. – Сначала я думала, что у него злые намерения, но спустя время поняла: он просто хочет, чтобы я умерла от скуки. И все это время я не знала, что происходит с Гаврошем, Орсо, Волком, Монпарнасом и… с тобой. – Она смотрит на меня, и я чувствую, как закипает в ней злость. – Я не могла спать ночи напролет и все думала, думала, что могло случиться с тобой!

От ее мрачных речей в глазах начинает щипать. Как мне не хватало звука ее голоса, ее взбалмошного поведения. Я так скучала по ней, что мне было как будто физически больно.

– Я старалась всегда быть наготове, потому что знала: ты придешь за мной.

Из-за доверия, которым загораются ее глаза, мне становится стыдно.

– Но он забрал у меня все оружие, так что я совсем не могла тренироваться.

– Ты пыталась заколоть меня ножом, – напоминает ей Мэр.

– Он не разрешал мне есть ножом и вилкой – говорит она, – а это принято даже в Залах Мертвых. Но когда монашки смотрят, как ты ешь руками, и в их глазах читается, что сейчас ты напоминаешь животное…

– Да, вилкой ты тоже пыталась меня заколоть.

Этти по-прежнему не обращает на него внимания.

– Я старалась повторять все, чему ты меня учила. И не ела много, чтобы не тормозить тебя, если нам понадобится бежать отсюда со всех ног. Половину своей еды я скармливала птичкам, и всякий раз, делая это, думала о тебе: достаточно ли у тебя хлеба, не болеешь ли ты, поправился ли маленький Гаврош… рассказали ли вы с Сен-Жюстом друг другу о своих чувствах…

– Почему все считают, что я влюблена в Сен-Жюста? – сердито спрашиваю я.

– Я слышал, что он очень красив, – серьезно отвечает Мэр. – Что у него лицо ангела.

– Ах, Нина, – говорит Этти, всхлипнув, и бросается в мои объятия, чуть не сбив меня с ног. – Без тебя было так грустно!

Поверх ее головы Мэр многозначительно смотрит на меня, как бы говоря, что мы все заплатили за нее цену гораздо выше того, что она стоила.

Он взрослый мужчина, член гильдии Хранителей знаний, шпион, закаленный преступник, поэтому я изо всех сил стараюсь не показывать ему, как смешно мне оттого, что его совершенно замучила одна маленькая девчонка.

– Что ты здесь делаешь, Черная Кошка? – спрашивает он.

– Мэр, я бы не пришла, если бы не…

Этти отталкивается от меня руками.

– Мэр? – Она внимательно смотрит на человека, державшего ее в заключении. – Мэр?!

Он смотрит на меня с осуждением во взгляде.

– Мэр?! – снова повторяет Этти с полным недоверием. – Один из трех ныне живущих Чудесных Двора чудес? Человек, убедивший весь город, что он их мэр, и три года правивший Парижем? Мэр, который проник в Австрийский двор и сбежал из Бастилии?

Я перевожу взгляд с одного из них на другого.

– И вы говорили, что вам нечего мне рассказать?!

Быстро прерываю этот поток обвинений и обращаюсь к Мэру.

– Мне нужна экспертиза, а больше попросить некого. Больше никто не сможет сделать то, что мне нужно.

– Я отплатил долг, пряча ее здесь, – хмурится он и указывает на Этти, как будто она всего лишь конверт, который нужно было спрятать от посторонних глаз. – Мы ничего не говорили о дальнейшей помощи.

Я улыбаюсь ему.

– Мэр, если вы сделаете мне такое одолжение, то вам больше не придется скрывать ее от Тигра, и ваш долг будет полностью уплачен.

Ему хватает доли секунды, чтобы принять решение.

– Что я должен сделать?

– А как же я? – спрашивает Этти острым, как клинок, голосом. – Что мне прикажете делать, пока вы с Мэром отправитесь на поиски приключений? Ты не можешь оставить меня здесь или где-то перепрятать. Я этого не вынесу, Нина!

Смотрю на нее ледяным взглядом.

– Я собираюсь проникнуть в гильдию Плоти и убить Тигра, – говорю я.

Сложность моего дела должна успокоить ее и прекратить все рассуждения о приключениях.

Но, к моему удивлению, она улыбается, и я вижу блеск в ее глазах.

– Хорошо, – говорит она. – Нам давно пора было это сделать.

33. Изуродованная Плоть

Снаружи, на улице Плюме, уже опустилась ночь. Масляные лампы – бледные круги света, которые лишь слегка прорезают окружающую тьму. Это дает всем Отверженным прекрасную возможность ограбить случайного прохожего или что-то откуда-то украсть.

– Ты знаешь, что делать? – спрашиваю я Этти, когда Мэр наконец уходит.

– Да, – решительно отвечает она.

Я издаю тихий свист – сигнал Призраков.

За моей спиной из ночной тьмы появляется Гаврош. Он взял за правило везде следовать за мной, не знаю, почему: то ли по приказу Орсо, то ли потому, что он так любит Этти, что надеется встретиться с ней, если будет постоянно ходить за мной следом.

Сегодня ему повезло.

Этти тихо вскрикивает и заключает его в объятия. Он так широко улыбается, что, кажется, какая-нибудь половинка лица сейчас отвалится.

– Серый брат, ты отведешь Этти туда, куда она должна идти?

Он с любовью смотрит на Этти и кивает.

– Тебе страшно? – спрашиваю я Этти.

– Всем бывает страшно, – говорит она, повторяя старые слова Азельмы.

– Этти, ты же понимаешь, нам не выжить в этой схватке, – мягко говорю я.

– Тогда мы умрем вместе, – отвечает она и дерзко встряхивает кудряшками. – Лучше я проживу одну славную ночь, охотясь бок о бок с тобой, Нина Тенардье, чем сто жизней – без тебя.

Она поднимает ладонь, и я вижу шрам в том месте, где был порез, когда мы приносили друг другу клятву во дворце много ночей назад. Я тоже поднимаю руку, и мы сплетаем пальцы.

– Nous sommes d’un sang, – произносит она и вместе с маленьким Призраком исчезает во тьме.

* * *

Меня ждет следующее дело. Проскальзываю к неохраняемой части дворцовых стен, которую я обнаружила много лет назад во время ночных блужданий, и бесшумно крадусь ко входу, которым, как мне известно, обычно пользуются слуги. В чулане у входа достаю из сумки платье, первый из множества «инструментов», которые я позаимствовала у герцогини де Каллисеб однажды ночью, когда ее не было дома. Пудрю лицо, чтобы не казаться такой смуглой, щиплю щеки, чтобы добавить им цвета, и разбрызгиваю духи на краденый парик. Я также позаимствовала тяжелые бриллиантовые серьги, которые сейчас аккуратно цепляю на уши.

В такой амуниции я выскальзываю из чулана в один из коридоров, где сразу замечаю широкоплечих лакеев, снующих туда-сюда с подносами, полными еды. Наталкиваюсь на одного из них будто бы случайно и, покачнувшись, нарочито громко смеюсь.

– О боже, понятия не имею, где оказалась, – хихикаю я.

Кажется, лакею неприятно, что его отвлекли от работы, но он приклеивает на лицо улыбку и с невероятной галантностью отцепляется от меня.

– Позвольте проводить вас обратно наверх, мадам.

Он ведет меня через Павийон-де-Флор, а потом наверх, в основную часть дворца, по задней лестнице. Он открывает дверь… и в глазах у меня рябит от цвета и света.

Бал – это толпа разгоряченных тел в ярких нарядах, занимающая два этажа центрального павильона, Павийон-де-Л’Орлож. Замираю на минуту, чтобы полюбоваться на огромную люстру, бросающую на всех присутствующих яркий, искрящийся свет. Говорят, это самая большая люстра во всем Париже – да что уж там, во всем мире. Может быть, однажды я украду ее, и она будет висеть над головой у Томасиса в Сияющем зале гильдии Воров. Но сегодня у меня другое задание: нужно закончить мозаику, поставив на место последнюю деталь моего плана.

Сегодня здесь присутствуют все, кто занимает хоть какое-то положение при дворе: знать, королевская семья, послы иностранных государств.

Мимо меня проходит лакей с подносом. Протягиваю руку, беру бокал с игристой розовой жидкостью и делаю глоток. Напиток прекрасный: легкий, шипучий, от него чуть щиплет в носу. Рассматриваю бальную залу через стекло бокала, считаю количество слуг, кружащихся по ней с подносами с шампанским в руках, отмечаю, через какие входы и выходы они проходят. В комнате двадцать человек стражи в голубых ливреях, по двое у каждой двери. Я хмурюсь. Краем глаза замечаю голубой мундир с блестящими медными пуговицами: кто-то из Сюрте. Насчитываю четверых агентов. Их несложно заметить, хоть они и стараются вести себя непринужденно.

Выбираю самого молодого: темноволосого юношу, которому даже униформа велика. У него подходящее глуповатое лицо – он точно должен сказать все, что мне нужно знать. Решительно направляюсь в самую гущу гостей, позволяю им меня толкать, а затем обращаться с извинениями. Я двигаюсь быстро, с обворожительной улыбкой и безупречными манерами. Прокладываю себе путь к противоположной части зала, раскрываю веер, который раздобыла по дороге, и, обмахиваясь им, подхожу к молодому офицеру.

– Bonsoir, Officier[25]! – жеманно говорю я.

Мальчик сразу начинает волноваться оттого, что я с ним заговорила, и немного краснеет.

– Я ищу милую рыжеволосую даму инспектора. Мы договаривались встретиться десять минут назад, а я нигде не могу ее найти.

Хлопаю ресницами и смотрю на него выжидающе.

– Мадемуазель, инспектор Жавер, вероятно, будет занята еще некоторое время, – тихо отвечает он. – У нее сейчас прием в покоях королевы.

Делаю многозначительное лицо.

– Я подожду. Мне некуда торопиться, – вру я, хотя на самом деле крайне неудобно, что инспектор находится здесь, в Тюильри, когда мне нужно, чтобы она сыграла свою партию в моих сложных замыслах.

Вежливо благодарю офицера, отворачиваюсь от него и сталкиваюсь нос к носу с… Сен-Жюстом?!

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. На нем темно-красный, винный фрак и белый с золотом галстук. Рот приоткрывается от изумления, а глаза осматривают меня с головы до пят.

– М-м-м, ты выглядишь так… непривычно, – говорит он.

– Что ты тут делаешь, черт возьми?! – шиплю я и беру его под руку. Сен-Жюст ненавидит балы, богатых людей и веселье, так что его присутствие здесь совершенно для меня неожиданно и буквально кричит о том, что он что-то задумал. А еще он просто стоит передо мной в своем бархатном фраке, умопомрачительно красивый.

Сен-Жюст чуть не касается губами моего уха, и окружающим может показаться, будто он шепчет мне что-то соблазнительное, а он в это время говорит:

– Мы готовим государственный переворот, хотим свергнуть всех людей, находящихся в этой комнате, вот я и подумал: не будет более удобного случая осмотреться во дворце, чем воспользовавшись балом. А ты-то зачем здесь?

– Я Вор, Сен-Жюст. Это моя работа: пробираться в такие места, где люди пьянеют и бросают свои драгоценности где попало, – быстро отвечаю я.

Он смущенно смотрит на меня и слегка кривится.

– И как же ты сюда пробрался? – спрашиваю я.

– Мой дедушка по материнской линии был гувернером нескольких юных герцогов. Его часто приглашают на такого рода праздники, и он был очень рад сегодня отправить меня вместо себя. Считает, что я слишком увлечен своими «еретическими убеждениями».

Взяв Сен-Жюста под руку, я веду его через бальную залу к величественной лестнице, наводненной людьми, которые поднимаются на второй этаж. Он крепко держится за меня – надеюсь, потому, что нас окружает плотная толпа гостей.

– Почему ты спросила этого офицера из Сюрте, где сейчас находится инспектор? – шепчет он мне на ухо так тихо и доверительно, как шепчут только любовники.

– Здесь есть то, что мне нужно заполучить, – расплывчато отвечаю я и зловеще ему улыбаюсь. Не думаю, что Сен-Жюсту понравится мой настоящий план с инспектором Жавер.

– Да? И что же?

Я слегка ударяю его веером по руке.

– А вот ты разве рассказываешь мне все свои секреты, Сен-Жюст? – игриво спрашиваю я.

– Да, – отвечает он с суровой прямотой.

– И очень глупо, – замечаю я и прижимаюсь к нему, как будто мы двое влюбленных, отчаянно флиртующих друг с другом на балу. Но это, конечно, не так. Что бы ни говорили окружающие, я ни капельки не очарована Сен-Жюстом. По крайней мере, я постоянно себе об этом напоминаю.

Выжидаю удобный момент и двигаюсь вместе с ним по длинному утопающему в тени коридору. Мне хорошо знаком план дворца благодаря прошлому визиту сюда. Северным крылом пользуются очень редко, поэтому мы идем длинным обходным путем по пустынным коридорам мимо тихих комнат. В темноте Сен-Жюст держит меня за руку, скорее для того, чтобы не натыкаться на различные предметы в темноте, чем из романтических побуждений, но от ощущения, что его пальцы сплетены с моими, мне становится трудно дышать.

По лестнице для слуг проходим в коридор, ведущий к покоям королевы. Двое стражей в ливреях охраняют дверь, по другую сторону от которой расположены величественные часы из золота и слоновой кости. Хорошо, что, перед тем как войти в бальную залу, я припрятала несколько хлопушек, установив таймер как раз на…

Раздаются звуки взрывов. Стража спешит на шум. Пробираюсь мимо них и останавливаюсь перед большой дверью, отделанной позолотой.

Велю Сен-Жюсту стоять на страже в тени за часами, а сама проскальзываю на открытый балкон. Камин в комнате, куда я заглядываю, не разожжен, но помещение ярко освещено множеством свечей, так что мне трудно спрятаться. Осторожно присаживаюсь на корточки в углу и осматриваюсь. В центре – большой стол, на нем разложена огромная карта Парижа, при виде которой Сен-Жюст просто умер бы от зависти. Какие-то предметы расставлены ровными рядами. Сердце начинает бешено колотиться, когда я понимаю, что это.

Игрушечные солдатики.

В комнате четверо людей. Среди них – инспектор Жавер, ее легко узнать по длинным рыжим волосам, стянутым в тугой хвост на затылке, и ярко-голубой форме. Хорошо, я просто подожду, когда встреча закончится, а потом подойду к ней и сообщу информацию, которая, несомненно, отправит ее в нужное место в нужное время…

Темноволосый мужчина стоит ко мне спиной. Напротив него – женщина в сверкающем серебристом платье. Задерживаю дыхание. Ее Величество королева Франции.

Королева стягивает с руки длинную перчатку, и я хмурюсь: с ее рукой что-то не так. Вся кожа покрыта ужасными красными пятнами, местами она вообще не похожа на руку.

«С этого дня всякий, кто еще задумает отравить воду, сначала положит свою руку в огонь и будет держать там, пока она не обуглится».

Поежившись, вспоминаю слова Кордей.

Изенгрим тебя дери.

Не чувствуя моих безмолвных проклятий, королева берет со стола игрушечного солдатика.

Я снова смотрю на карту и замечаю на ней двадцать красных точек в местах расположения ячеек Общества. А вокруг каждой точки – стройные ряды солдатиков.

– Вы уверены, что готовы? – спрашивает королева темноволосого мужчину.

– Вы и сами видите, что все готово, – бодро отвечает он. – Нам известно точное расположение каждого убежища. Мы можем противостоять им в количестве десять на одного. Просто сотрем их с лица земли и из памяти города.

У меня сжимается сердце – они говорят о Сен-Жюсте и Обществе!

– Все, кто останется в живых, должны быть арестованы, – добавляет королева. – Мы устроим над ними публичный суд, и их признают виновными. Они сами, их семьи, их друзья и все, кто будет произносить их имена, отправятся на гильотину.

– У вас есть их имена? – спрашивает мужчина.

Королева, улыбнувшись, собирается ответить, но тут рядом со мной открывается дверь, ведущая на балкон, и вваливается Сен-Жюст, одними губами говоря: «Стража».

В отчаянии смотрю на дверь, которую он забывает придержать, но уже поздно – она захлопывается за ним с довольно громким щелчком.

Все головы в комнате поворачиваются в нашу сторону.

– Кто там? – спрашивает Жавер.

Шурша тяжелым шелком и атласом, королева направляется к двери и приказывает страже задержать нас.

У меня в голове прокручиваются все уроки, которые преподал мне Господин Жорж, пока я стараюсь придумать выход из положения.

«Если ты когда-нибудь попадешься в руки знати, просто сделай вид, что занимаешься чем-то непристойным».

У меня только один выход: набрасываюсь на Сен-Жюста, обнимаю его за шею. От неожиданности он делает шаг назад, и мы оба с шумом падаем на пол.

– Послушай меня, Сен-Жюст: нас предали, – успеваю прошептать я ему на ухо за те несколько секунд, что у нас есть.

От этих слов у него широко распахиваются глаза; я целую его и очень надеюсь, что он не оттолкнет меня и не станет спрашивать, что я делаю. Он обнимает меня, притягивает к себе и страстно целует в ответ. Его поцелуй пахнет кофе и красным вином. И я почти уверена, что слышу, как он шепчет мое имя, но тут открываются двери, нас оттаскивают друг от друга и ставят на ноги. Людям в комнате теперь хорошо нас видно, и потому я со всей силы отвешиваю Сен-Жюсту пощечину.

– Как вы смеете, месье?! – громко говорю я. – Уж не думаете ли вы, что я готова на такое после нескольких поцелуев?!

Сен-Жюст сбит с толку. Он смущенно кривится. Стражники вытаскивают нас в коридор, а я командую: «Отпустите меня!» и приказываю: «Отправьте этого господина обратно на бал, пусть пробует свое счастье с другими девушками!»

Я говорю без умолку до тех пор, пока не оказываюсь перед королевой. От страха по коже бегут мурашки. А если она меня узнает? Поднимаю глаза на Ее Величество, изображаю ужас на лице и падаю на колени. За моей спиной Сен-Жюст быстро повторяет мои движения.

– Что происходит? – спрашивает она.

– Ваше Величество, простите меня! Я совершила ужасную ошибку, поверив этому господину, – произношу я с истерическими нотками в голосе. – Я не возражала против нескольких дружеских поцелуев, но потом он позволил себе схватить меня за…

Королева машет на меня рукой, и я замолкаю. Ее лицо не выражает никаких эмоций, она уже и не смотрит на меня. Она меня не узнала. Я накрашена и одета в изящный наряд, как и два года назад, но она и тогда на меня не смотрела. Она видела только Этти. Можно вообще считать, что я невидимка, вот только…

Из комнаты выходит принц. Прошедшие годы были к нему благосклонны: он все так же невероятно красив. Темные волосы уложены нарочито небрежно, мускулистое тело облачено в шикарный коричневый бархатный сюртук, отделанный золотой тесьмой. Он смотрит прямо на меня, пытается понять, что происходит, и поворачивается к матери.

– Гости скучают по вас, матушка, – говорит он.

Королева поднимает обтянутую перчаткой руку.

– Уверена, что ты со всем справишься сам.

Принц кивает.

– Oui[26], моя королева.

Королева поворачивается на каблуках и скользит по коридору обратно к бальной зале.

Я нервно сглатываю, в голове крутится целый рой беспокойных мыслей. Голову я по-прежнему не поднимаю. Конечно, принц не узнает меня просто потому, что не станет пристально рассматривать. Я лишь одна из сотен особ женского пола на балу…

Принц протягивает руку.

– Здравствуй, Нина, – говорит он.

34. Правда

Я бледнею даже под слоем белой пудры.

Принц смотрит на Сен-Жюста:

– А это кто?

– Никто, – отвечаю я.

Слышу, как Сен-Жюст что-то тихо ворчит у меня за спиной.

– Проводите его обратно на бал, – приказывает принц.

Сен-Жюста крепко берут под локоть и уводят. Он даже не пытается сопротивляться, а я не смотрю ему вслед. Если хочу защитить его, то должна сделать вид, что он мне никто. Вообще-то, у меня особо нет выбора: принц берет меня за руку и тянет в покои королевы так стремительно, что я не успеваю сказать больше ни слова.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Я пришла сюда, чтобы найти инспектора, – говорю я.

Улыбка сходит с лица принца, а Жавер пристально смотрит на меня, напряженно хмурясь.

– Кто ты такая? – спрашивает она.

– Мое имя – Нина Тенардье, инспектор.

– Ты пробираешься в Тюильри на самый большой бал сезона только для того, чтобы найти инспектора? – спрашивает принц с недоверием. – Я ждал и надеялся несколько лет, что услышу от тебя хоть словечко. – Он смотрит так напряженно, что это уже перестает мне нравиться. – Вы с Этти – мои единственные друзья в жизни. Только вы меня не боитесь. Я думал о тебе каждый день и каждую ночь.

Приподнимаю бровь.

– Каждую ночь?

Он слегка краснеет.

– Да, каждую ночь, – смело отвечает он. – Я даже хотел, чтобы ты исполнила свою угрозу и однажды ночью проникла во дворец, чтобы перерезать мне горло. Все что угодно, лишь бы снова увидеть тебя.

У меня нет времени на всю эту болтовню; чувствую, как во мне снова закипает раздражение, и от нетерпения встаю на цыпочки.

– В ту ночь, когда мы уехали отсюда, Этти похитили, и у меня ушло два года на то, чтобы найти, где ее прячут.

Принц смотрит на меня.

– Похитили? – Он широко раскрывает руки и делает несколько шагов ко мне. – Нина, мне так жаль. Ты знаешь, кто забрал ее?

Я скрещиваю руки на груди.

– Бывший заключенный по имени Жан Вальжан. Ходят слухи, что инспектор пытается выследить его уже несколько лет. А я нашла его убежище.

Вздрогнув, Жавер пристально смотрит на меня.

– Я подумала, что инспектор захочет узнать об этом, – заканчиваю я с невинным видом.

– Почему ты не пришла ко мне за помощью сразу, как это случилось? – спрашивает принц, и в его голосе снова слышится обида.

– И что бы ты мог сделать? Ты не большой специалист в поиске преступников и уж тем более ничего не смыслишь в исчезновениях бедняков.

Я ответила слишком быстро, и он, задетый, обиженно моргает.

– Я мог бы стать тебе хорошим другом.

Закатываю глаза.

– Мне не нужны друзья. Мне нужен тот, кто знает, как справиться с Вальжаном. Мне нужна она, – указываю на инспектора.

Принц вздыхает и трет лоб.

– Через два дня я отправлю солдат, чтобы спасти Этти от этого Валь… – начинает он.

– Нет, – прерываю я его. – Ты не понимаешь. Этти в опасности! Нужно действовать сейчас же.

– Скажи мне адрес, и я поставлю там стражу, чтобы она была в безопасности.

– Если Вальжан поймет, что его обнаружили, он снова исчезнет. – В отчаянии поворачиваюсь к Жавер. – Скажите ему!

Жавер смотрит на меня холодно. Она понятия не имеет, кто я такая и можно ли мне доверять, но по ее реакции на Мэра на Понт-Нёф и разговору с другим офицером Сюрте, который мне удалось подслушать, она очень хорошо знает Вальжана.

– Эта девушка права, – говорит она наконец. – Вальжан большой мастер в том, чтобы скрываться от полиции. Лучше вообще ничего не делать до тех пор, пока мы не будем готовы его арестовать.

– Хорошо, тогда вы поведете роту солдат, чтобы арестовать его, сразу, как мы разделаемся с бунтовщиками.

Не могу позволить им воплотить такие планы. Они уничтожат всех революционеров. Сен-Жюст, Грантер и все молодые люди погибнут, а вместе с ними рухнет и мой замысел.

– Но Этти в опасности сейчас! – восклицаю я с неподдельным отчаянием.

– И Франция тоже! – рявкает в ответ принц. – Если этот город окажется в руках у революционеров, за ним последует вся страна, и каждый человек из правящего класса будет отправлен на гильотину. Так что ты уж меня прости, но судьбу Франции и спокойствие своих людей я ставлю выше судьбы одной девушки.

– Одного друга, – тихо говорю я.

– Что?

– Ты сказал, что мы – твои единственные друзья.

Кажется, принц очень разозлился.

– Все висит на моих плечах, – рычит он. – Отец сейчас за границей с генералом Бонапартом и поручил мне поддерживать в стране мир в его отсутствие.

– Мир?! – Подхожу к карте и указываю на ряды солдатиков на улицах, тем временем стараясь запомнить их расположение, чтобы подробно передать все Сен-Жюсту. – С каких пор это называется миром?

– С тех пор, как сотни детей из знатных домов за месяц умерли от отравления.

Когда стали умирать знатные отпрыски, их было так много, что им устраивали массовые погребения. Я наблюдала за процессиями с городских крыш, спрятавшись в тени. Видела, как принц сидел рядом с матерью и отцом. И тогда мое сердце, которое сжималось от страха, что рано или поздно его постигнет та же участь, немного успокаивалось. Все люди вокруг него плакали и стонали. И когда он поднял голову и повернулся в мою сторону, я увидела, как блестят слезы у него в глазах. Их горе было и его горем. В конце концов, он же один из них. А вот плакал ли он, когда голод и отравленная вода отправили в могилы четверть городского населения? Для них не устраивали похоронных процессий.

После похорон пришли известия, что доктора обнаружили яд в желудках умерших детей. Знать не понимала, кто и как мог это сделать. Но слуги все знали: они видели, как их хозяева уговаривали своих детей выпить жидкость из хрустальных бутылочек. Поползли слухи, и хотя ни у кого из знати не осталось воспоминаний о содеянном, так или иначе все поняли, что именно они совершили эти непростительные поступки и убили собственных детей.

Голос принца – как лед.

– С тех пор, как многие люди из моего окружения и моей семьи начали испытывать непреодолимое желание жечь свои руки в огне.

Его глаза сверкают яростью. Голос срывается.

– С тех пор, как мы поняли, что на нас нападают. И никто не мог сказать, откуда все идет. А потому мы решили, что сможем уничтожить наших врагов, если создадим Общество.

У меня кровь стынет в жилах.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что мы создали Общество, подставную группу, которая якобы хотела свергнуть королевскую власть. И стали ждать, кто на это клюнет. Кто выдаст себя как предателей, врагов престола. – Он разводит руками. – И вот туда стали стекаться тысячи. Все это время мы ждали, наблюдали и были готовы одним ударом стереть их с лица земли.

Он замолкает. Мое лицо – непроницаемая маска, я не выдам ему своих эмоций.

– Ты ничего не помнишь, да? – спрашиваю я.

В ответ он только хмурится.

– Ты не помнишь, что они сделали? Те, кто проклят жечь свои руки в огне?

Смотрю на принца, в его темные сверкающие глаза, на его решительно сжатые челюсти. «Он один из них», – напоминаю я себе.

Он внимательно изучает мое лицо, но не может разобрать в нем эмоций.

– Я не верю в проклятья.

– Было мало хлеба, и бедняки начали голодать, – говорю я. – Из страха, что голод приведет к жестокому восстанию, знать отравила городские колодцы, чтобы все, кто пил из них, умирали.

– Не говори глупостей, – пытается возразить он, но я не обращаю на него внимания.

– И в отместку за эти действия яд был дан самым любимым детям всех знатных домов. Тебя тоже чуть им не напоили.

Принц бледнеет. Под действием гипноза он мог забыть почти обо всем, но точно помнит, как мы с Этти просили его не пить ничего из рук матери. Он начинает сомневаться.

– Ты лжешь.

– А ты ведешь себя глупо.

Принц поворачивается к Жавер и решительно заявляет:

– Она знает слишком много. Заприте ее до тех пор, пока все не закончится. После этого разрешаю вам взять сколько угодно людей и изловить наконец этого Вальжана.

Жавер хватает меня за руку грубее, чем это необходимо, и тянет вон из комнаты.

– Подождите! – Принц мнется, вдруг выглядит неуверенно, заливается краской. – И… привезите ее обратно, когда все будет сделано.

Мои глаза сверкают от злости.

– Спроси свою мать, правда ли то, что я сейчас сказала! – кричу я через плечо. Мне в голову закрадывается ужасная мысль, и я продолжаю: – Спроси ее, собиралась ли она снова так поступить.

35. Инспектор Жавер

Я знаю привычки Жавер благодаря многим месяцам наблюдения за ней через окна жандармерии. Я знаю, как методично она подходит к бумажной работе, как четко строит планы, как покровительственно обращается с офицерами и как беспощадна к преступникам, с которыми имеет дело.

Она не говорит ни слова, пока ведет меня на улицу, и так крепко прижимает к себе, что случайному прохожему может показаться, будто мы просто двое друзей, бодрым шагом отправившиеся на прогулку. Она проводит меня по черной лестнице, избегая особенно людных мест. Когда мы в чуть забрезжившем рассвете пересекаем задний двор Тюильри и направляемся к тому месту, где поджидают экипажи, краем глаза я вижу что-то красно-золотое: это Сен-Жюст на расстоянии наблюдает за нами.

Вдруг бледное утро прорезает звон колоколов. Но им еще не пора звонить. Узнаю голос Нотр-Дама, возвещающего траур. Умер кто-то важный. Другие колокола начинают звонить в северной части города. И еще одни – на востоке, поют траурную песню.

Жавер ненадолго замерла при звуке первого колокола. Гул толпы вдруг умолк. По всем императорским владениям прокатывается голос:

– Просим минуты молчания в память об ушедшем генерале Жане Максимилиане Ламарке.

Вспоминаю, что видела генерала на мосту Понт-Нёф, когда он кричал своим людям не открывать огонь по толпе. Он был народным любимцем. Торговцы смертью хорошо сделали свое дело. Смерть генерала – это сигнал, которого так ждали студенты (и я), сигнал к новому восстанию и началу моей собственной охоты.

Воцаряется долгое молчание. Холодный ветер щиплет мне щеки.

– Похороны генерала Ламарка состоятся сегодня же утром.

Объявление звучит у меня в ушах, и я начинаю взволнованно искать глазами Сен-Жюста. Я должна сообщить ему, что слышала сегодня в покоях королевы. Если похороны состоятся сегодня, а я не успею их предупредить, они всем строем отправятся в ловушку.

У грязного экипажа, который охраняют двое жандармов, Жавер наконец обращается ко мне.

– Ты уверена, что это он? – Она старается говорить деловым тоном, но я слышу надежду в ее голосе.

– У него татуировка с номером на правой руке: «24601», – говорю я, припомнив номер из развешанных по городу плакатов.

Она опускает голову, как будто не может вынести таких новостей.

Инспектор отчаянно хочет найти Вальжана, Мэра, который уже дважды сбегал у нее из-под ареста. Это страстное желание сжигает ее изнутри. Может быть, мне удастся этим воспользоваться, чтобы заставить ее изменить планы; мне нужно время, чтобы предупредить Сен-Жюста и остальных.

Она впивается в меня взглядом, и я вижу в ее глазах холодный расчет.

– Кто ты такая? – спрашивает она.

– Я просто девушка, у которой преступник Вальжан украл подругу, – отвечаю, вздохнув. – Я поклялась, что верну ее. Дала клятву.

Жавер хмурится.

– А какая она, твоя подруга?

– Невинная, наивная, доверяет окружающим, а еще – прекраснее рассвета, – говорю я.

И вдруг вижу – лицо Жавер искажает приступ неприкрытой боли. И ревности. Она ревнует к Этти? Но Этти же просто девочка.

Инспектор быстро справляется со своими эмоциями и смеривает меня взглядом с ног до головы.

– А как ты познакомилась с принцем?

Чувствую осуждение в ее голубых глазах, когда она видит наконец цвет моей кожи.

– Мы с Этти еще детьми однажды были во дворце, – говорю я, потому что Господин Жорж научил меня, что лучшая ложь – максимально приближенная к правде.

– Тогда я хочу предупредить тебя: что бы он ни говорил, нельзя доверять таким мужчинам, как принц. Мужчины любят очаровывать обещаниями, но когда приходит время выбирать, они всегда выбирают долг.

Взвешиваю ее слова и нутром понимаю, что она говорит о Вальжане, Мэре. Иначе и быть не может.

Смотрю на нее с бесстрастным выражением лица.

– Тебе кажется странным, что я говорю это именно тогда, когда принцу ты явно небезразлична, – продолжает она.

Я думаю, что принц – чувствительный, одинокий юноша, которому была бы небезразлична и шляпа, если бы она проявила к нему хоть капельку внимания. Но ей этого говорить не собираюсь.

– И все же такие мужчины, как он, не интересуются такими девушками, как ты. Ты должна оттолкнуть его, защитить себя, иначе он заберет у тебя все и оставит ни с чем.

Ее рот вытянулся в дрожащую ниточку, руки сжаты в кулаки, взгляд источает боль.

Мэр разбил ей сердце. Поэтому инспектор гоняется за ним.

– Кто-то обидел вас? – спрашиваю я осторожно, но с любопытством в голосе.

От этого вопроса ее глаза становятся холодными и непроницаемыми, и она почему-то сразу натягивает перчатки.

– Если кто-то и посмел это сделать, он сильно пожалеет об этом. – Она улыбается безрадостной улыбкой. – Потому что в отличие от других женщин, даже погубленная однажды я не буду увядать и чахнуть. Я стану преследовать своего врага до самого края света.

Она замолкает, а я думаю, что ее одержимость Вальжаном может сыграть мне на руку. Он будет червяком, которого я насажу ей на крючок.

– Взять ее, – командует она жандармам, которые крепко хватают меня с обеих сторон и плотно зажимают между собой.

Инспектор приказывает им бросить меня в камеру.

– И смотрите за ней хорошенько, – она косится на меня. – Я буду крайне недовольна, если девчонка сбежит.

* * *

Мы только что выехали за дворцовые ворота, и у меня голова идет кругом.

Смотрю из окна экипажа, пытаюсь понять, на какой мы улице. Но к своему ужасу вижу только плотные шеренги солдат, которые стоят вдоль улиц ровными рядами. И ждут.

Мне нужно предупредить Сен-Жюста и мальчиков. Орсо, конечно, не придет студентам на помощь, и теперь, когда я видела планы принца, я понимаю, что они идут на верную гибель. Мысли напряженно крутятся в голове.

Я должна попасть к ним. Должна.

Слезы наворачиваются на глаза, когда мы катим мимо солдат в другую часть города. Чувствую, что все выходит из-под контроля. Планы рушатся. Я теряю друзей.

Если все они умрут, то не помогут мне свергнуть Тигра.

Жандармы наблюдают за мной. Один пялится на грудь, другой рассматривает меня с интересом, вероятно, гадая, что же я натворила.

Ловлю взгляд того, который смотрит мне на грудь, и начинаю хлопать ресницами.

– Добрый господин, не могли бы вы хоть немножечко приоткрыть окно? – спрашиваю я сладким голосом.

Он улыбается отвратительной улыбкой и, наклонившись вперед, открывает окно кареты.

Мне достаточно секунды, чтобы сложить губы и издать один короткий резкий свист, а за ним – один низкий.

Жандарм, сидящий ближе, сразу бьет меня по лицу.

– Без шуточек, – приказывает он.

Удар несильный, но я чувствую во рту вкус крови. Думаю, он разбил мне губу. Он нависает надо мной, источая силу и власть.

– Вы об этом пожалеете, – говорю я ему.

Они с шумом закрывают окно.

Жандарм поднимает руку, чтобы снова ударить меня, но в этот момент пялившийся на мою грудь напарник тычет его в бок.

– Что это?

– Что? – переспрашивает тот, но потом тоже это слышит.

Я сижу с закрытым ртом и не издаю ни звука. Но удивительно: мой свист будто висит в воздухе. Как эхо, он повторяется снова и снова. Сначала тихие и отрывистые, звуки становятся все громче и перерастают в единый хор позади нас, и перед нами, и вокруг. Лошади шарахаются, экипаж дергается, я слышу, как ругается кучер. Свист будто запутывает нас в сети, приближаясь со всех сторон. Лошади начинают ржать, а свист становится все громче и яростнее.

Потом он прекращается, и наступившая тишина пугает гораздо больше, чем все остальное.

Один из жандармов стучит в крышу экипажа прикладом ружья.

Слышится голос (кажется, кучера), извергающий проклятья. Звук, как будто что-то тяжелое стаскивают с крыши. Потом испуганные слова мужчины, который просит сохранить ему жизнь. Молитва о прощении грехов.

Жандармы переглядываются, оба мертвенно бледные.

Взводят курки пистолетов.

– Мы вооружены! – кричат они в дверь кареты.

Дверь распахивается, и они стреляют, не заметив того, что и задняя дверь в это время тихо открывается под грохот их выстрелов. Почувствовав ворвавшийся внутрь холодный ветер, они поворачиваются, но поздно – одного из жандармов уже тянут из экипажа спиной вперед. Второй хватает меня и прижимает к щеке пистолет. Я чувствую холодный металл, впивающийся в кожу.

– Я убью ее! Я размозжу ей голову! – вопит он.

Я смеюсь в тисках его рук.

– На вашем месте я не стала бы этого делать.

Снаружи не доносится ни звука. Мертвая тишина. Жандарм в панике заставляет меня встать и, по-прежнему прижимая пистолет к щеке, выталкивает меня из кареты.

Сотня Призраков окружили нас как безмолвная стража. И ни следа кучера или второго жандарма.

Во главе Призраков стоит Гаврош. Он замечает пистолет, потом переводит взгляд на лицо жандарма. И угрожающе качает головой.

Жандарм вдруг удивленно моргает, его глаза расширяются от испуга, и я замечаю, что к его шее прижат кончик острого ножа.

С крыши экипажа свешивается Монпарнас.

Жандарм бросает пистолет и поднимает руки вверх. Один из Призраков забирает оружие, и оно исчезает в сером плаще. Пистолет продадут Контрабандистам, и еды в котле хватит на неделю. Я широко улыбаюсь.

Монпарнас соскальзывает с крыши, приземляясь на ноги изящнее любой Кошки, и встает перед жандармом. Он смотрит мне в лицо, на секунду задерживает взгляд на разбитой губе, а потом обращается взором к жандарму. Тот бледнеет.

А я говорила ему, что он об этом пожалеет.

* * *

– Я нашла Этти, – говорю Монпарнасу. Он смотрит на меня. Подозревал ли он, что я сама ее спрятала, – не могу сказать.

Слышу стук копыт по холодному камню, и, как взволнованный рыцарь, немного запоздавший с моим спасением, появляется Сен-Жюст верхом на коне.

– Нина!

– Сен-Жюст! – Я бросаюсь к нему. – Армия…

– Знаю, – коротко отвечает он. – Я проскакал через целый полк.

Он окидывает взглядом сцену: я, Призраки, Монпарнас и пустой экипаж.

– Ты в порядке? Я волновался за тебя, – говорит он и спешивается.

Волнение – непривычное чувство для Сен-Жюста. Он чаще одержимо вынашивает планы, чем волнуется.

Гаврош протягивает руку к поводьям лошади, и Сен-Жюст передает их ему. Глупец. Эта лошадь наполнит котел на целый месяц.

– Я должна сказать тебе…

Сен-Жюст замечает мою разбитую губу.

– Ты ранена.

Смутившись и чувствуя на себе взгляд Монпарнаса, отталкиваю его.

Сен-Жюст оглядывается и непонимающе хмурится.

– С тобой не было жандармов?

Стараюсь придать лицу спокойное выражение. Сен-Жюст снова переводит взгляд на меня, потом смотрит на Монпарнаса.

– Вы же не убили их, правда?

У меня нет на это времени.

– Сен-Жюст, я видела во дворце план действий армии, – стараюсь говорить быстро. – Ты должен предупредить остальных. Ты должен остановить начало протестов.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Все именно так, как предупреждал Орсо, – продолжаю я. – Революция обречена. Правительство знает о вашем местоположении, повсюду вас будет поджидать королевская армия.

– Ты уверена? – спрашивает Сен-Жюст; в нем не осталось и следа беспокойства обо мне.

– Я видела это во дворце. Там есть карта города, точно такая же, как у вас, на ней отмечено расположение всех ячеек Общества.

Сен-Жюст сплетает пальцы рук и напряженно думает.

– Ты пойдешь со мной? Чтобы рассказать это остальным.

Я киваю.

– У нас мало времени.

– А что же все-таки с жандармами? – спрашивает Сен-Жюст.

Подмигиваю Монпарнасу.

– Забудь о жандармах.

36. Небольшой дождь

Где-то по дороге Монпарнас оставляет нас, но Гаврош, моя безмолвная тень, остается. Он берет меня за руку и тянется прошептать что-то мне на ухо.

– Она у него, – вот все, что он говорит.

У меня сжимается сердце.

Нина, сосредоточься. Это все часть плана. Не думай сейчас об Этти.

Город знает: что-то должно случиться, – и замер в ожидании. Улицы пусты, как дорожки на кладбище, укутаны густым туманом. В воздухе чувствуется невероятное напряжение, какое наступает в толпе перед тем, как висельник сделает шаг вперед.

Те-кто-ходит-днем спрятались за закрытыми дверями.

У Города долгая память. Люди ничего не забывают. В последний раз, когда поднимались чада Города, когда их было много, а их сердца горели страстью к переменам, им не было пощады. Уничтожили всех – женщин, детей. Улицы были красными от крови.

Я содрогаюсь.

Мы идем обратной дорогой, осознавая, что армия, вероятно, уже выступила. Мы выбираем узкие улочки и переулки, по которым солдатам будет трудно идти по двое. Но не можем спрятаться от запаха селитры и жуткого молчания города, в котором обычно бурлит жизнь, даже в самый поздний и самый ранний час.

Сен-Жюст резко останавливается. Мне не нужно видеть название улицы, чтобы понять, где мы находимся. Я знаю каждую улицу на вкус, на ощупь. Я ношу этот город на подошвах своих сапог.

– Рю Вильмер, – говорит Сен-Жюст и прищуривается. – Мы рядом с первой ячейкой. Здесь должно быть гораздо более шумно…

Он прав. Судя по разговорам, я ожидала увидеть здесь баррикаду, заполненную пьющими и веселящимися студентами. Я ожидала чего угодно, кроме этой неестественной тишины. И все-таки я качаю головой.

– Может быть, они послушались предупреждения Орсо и все отменили, – предполагаю я, но сама не верю своим словам.

Сен-Жюст хмурится, потом берет себя в руки и направляется вниз по улице к авеню Фисель, где должна быть ячейка.

По крайней мере, флаг все еще развевается, красный, как кровь разъяренных мужчин (во всяком случае, так Грантер объяснил мне его цвет одной особенно пьяной ночью). Он реет на вершине какой-то невообразимой конструкции, сложенной из бочонков, столов и стульев и вообще всего, что несложно было вытащить из близлежащих домов.

– Нет! – говорит Сен-Жюст, и в его голосе я слышу неприкрытую ярость.

То, что мы видим, – не начало протестных действий, не толпа молодых людей, готовых к сражению. В воздухе висит запах бойни и смерти; пахнет человеческим горем и кровью. Подойдя ближе, мы видим их: мертвецы свисают с баррикады, как гирлянда, тела мужчин, женщин и даже детей застыли в странных, неестественных позах. Они лежат и у нас под ногами как ковер из загубленной человеческой плоти. Их изуродованные останки ничем не напоминают красивые трагические фигуры, изображаемые на картинах; это страшная масса из крови, кишок, вспоротых животов, экскрементов и прочей мерзости.

Нагибаюсь и заставляю себя ласково коснуться тела маленькой девочки. Она еще не окоченела. Они мертвы не больше часа.

– Чудовища, – выплевывает Сен-Жюст. – Они не заслуживают пощады.

С тяжелым сердцем смотрю по сторонам. Баррикада стоит, она не уничтожена, не сожжена, не разобрана; не видно ни одного тела солдата. Враги напали на совершенно неподготовленных людей, прижали их к ими же воздвигнутой стене и перебили прямо там, на месте, что могли сделать только в том случае, если хорошо знали, где была воздвигнута баррикада.

– Я говорила тебе, Сен-Жюст. И Орсо говорил. Вас предали. Мы должны вернуться к твоим товарищам и остановить восстание. Нет ни малейшего шанса на успех.

Взгляд Сен-Жюста блуждает по телам убитых, переходит на возвышающуюся за их спинами баррикаду.

– Нужно забрать флаг, – говорит он, и в его голос постепенно возвращается уверенность.

Гаврош подается вперед.

– Что?! – Это полное безумие, и в этом весь Сен-Жюст. – У нас нет времени, мы должны предупредить остальных!

– Флаг – символ того, за что умерли все эти мужчины и женщины, – говорит он, повышая голос от злости, и я ощущаю, как ему больно.

– Сен-Жюст, пожалуйста, – в отчаянии прошу я, чувствуя, как во мне растет страх, а глаза наполняются слезами. – Это же просто кусок ткани! Я украду для тебя сотню флагов!

Не понимаю, почему дрожу, почему так злюсь, почему мне так страшно. Он один из Тех-кто-ходит-днем, просто средство для достижения моей цели… Конечно, меня не должно волновать, что он хочет стаскивать флаги с баррикад и идти навстречу собственной смерти.

Но я не могу отвести взгляд от его лица, такого искреннего и красивого, даже несмотря на полосу грязи через все лицо и ярость, горящую в его глазах.

Кажется, время замедляется. Я вижу, как глаза Сен-Жюста распахиваются от ужаса. Потому что там, за нашими спинами, высоко на баррикаде Гаврош тянется к флагу. И уже почти достал его, осталось совсем чуть-чуть, но на том месте он прекрасно виден любому солдату, который может ждать в засаде…

Зову Гавроша и вспрыгиваю на стену, но Сен-Жюст оказывается ближе. Он стремительно лезет вверх. Гаврош уже снял флаг и сворачивает его, поворачивается к нам и победно улыбается.

Выстрелы прорезают воздух, Сен-Жюст падает вместе с Гаврошем, и время снова ускоряется, пока мы все летим вниз. Резкий удар о землю, хруст костей – предостережение об ожидающей боли. Бесформенная куча рядом со мной – маленький серый мальчик и молодой мужчина в красном фраке.

Приподнимаюсь и подползаю к ним. Гаврош лежит ничком, уткнувшись в плечо Сен-Жюста. Слышу, как кровь стучит в ушах; в воздухе пахнет селитрой, порохом, пылью и потом. Я переворачиваю мальчика. Он весь в крови.

Гаврош испуганно моргает. Он все еще прижимает к себе проклятый флаг. Я хватаю его, ищу рану, пытаюсь понять, что он повредил. С облегчением выдыхаю. Он цел и невредим, в него не попали! Но откуда же тогда вся эта кровь? И тогда я замечаю, что Гаврош смотрит на Сен-Жюста, и его большие глаза наполнены страхом.

Сен-Жюст бледен как полотно. Глаза болезненно сверкают, а элегантные черты лица будто окаменели.

В боку зияет дыра, черная и круглая, и вокруг нее растекается пятно темной крови. Я не слышу свой голос, когда выкрикиваю его имя, одновременно отрывая подол от его рубашки и зажимая рану. Кричу Гаврошу, чтобы привел подмогу. Мне удается туго затянуть повязку, обмотав ее вокруг пояса Сен-Жюста, и тогда мое зрение застилают слезы.

– Посмотри на меня, ты, глупый, бестолковый тупица… – Я не могу сказать ничего связного, но эмоции, которые вкладываю в свои слова, пробуждают его от забытья, и ему удается сфокусироваться на моем лице.

– Нина… – говорит он и касается дрожащей рукой моей щеки.

– Что «Нина», ну что «Нина»?! У тебя в боку дырка, а нам надо смываться отсюда, потому что здесь солдаты и они собираются убить нас!

Он улыбается, и мне кажется, что его улыбка похожа на восход солнца. Даже во всем этом хаосе становится трудно дышать.

– Давай, обопрись на меня, – говорю я ему. Встав на ноги, пытаюсь поднять его вслед за собой, но он опять оседает на землю. – Сен-Жюст, ради Ренара!

Но тот смотрит на меня, непонимающе моргая.

– Дождь пошел, – говорит он. От его голоса остался только горячечный шепот.

Капли падают осторожно, смывая с его лица грязь и кровь. Город оплакивает своих детей.

– От дождя распустятся цветы… – бормочет он нараспев.

– Ты что, поешь?! – в ужасе спрашиваю я.

Сильно бью его по лицу. От изумления он приходит в себя и смотрит на меня большими, ясными глазами.

– Ну давай же, Сен-Жюст, помоги мне. Если ты не ухватишься за меня и не встанешь, я сама тебя застрелю.

В ответ на мои слова он слабо смеется.

– Нет, не застрелишь, – говорит он уверенно.

– Не искушай меня. Знаешь, насколько проще мне было бы сейчас выбраться отсюда, если бы я не тащила за собой одного бесполезного француза?

– Нет, – упирается он. – Ты не застрелишь меня, потому что у тебя нет оружия.

– Конечно же, есть. Я украла твой пистолет десять минут назад.

37. Курьер

Мне удается протащить на себе Сен-Жюста по двум улицам, но тут возвращается Гаврош и ведет за собой Мэра. Этому великану достаточно одного взгляда на Сен-Жюста, а потом он осторожно закидывает юношу себе на плечо, не обращая внимания на его жалобные стоны. Мэр движется, как автомат, и нам с Гаврошем обоим приходится бежать, чтобы поспевать за его быстрым шагом, когда он решительно направляется к Рю Музен.

Неистово колочу в дверь; нам открывает Грантер. У него черные круги под глазами, пистолет криво заткнут за ремень брюк. Он смотрит на Сен-Жюста и сразу же зовет Фёйи. Студенты появляются отовсюду, они забирают Сен-Жюста у Мэра и уносят его внутрь дома.

– Грантер, ты должен все отменить!

Слова сами срываются у меня с языка, хоть я и понимаю, что из-за них могу лишиться помощи молодых людей.

– Во дворце известно обо всех ваших планах, к каждой ячейке Общества направлены войска.

Следую за ним как тень, постоянно натыкаясь на груды оружия, разложенные в коридоре.

– Мы сейчас пришли с авеню Фисель. Там уже уничтожены все до единого.

Фёйи устроил Сен-Жюста в кухне и выкрикивает команды: нужно вскипятить воду и нарезать простыни на повязки.

– Вас не нужно так много, чтобы нянчиться с ним! – рявкает Грантер. – Первый десяток: готовьтесь выступать.

Студенты оставляют Сен-Жюста в покое, а вместе с ним покидают меня, Грантера и Фёйи и спешат в гостиную. Фёйи уложил Сен-Жюста на четыре составленных стула; тот выглядит полумертвым, глаза закрыты.

– Грантер! Ты что, не слышал, что я сказала? Ты не должен никуда их посылать! Общество предали. Нужно отказаться от всех планов.

Грантер хмурится и говорит строго:

– Мы поделились с Обществом подозрениями Орсо, и агент буквально минуту назад принес нам сообщение, что нужно четко следовать плану. По всему городу возводятся баррикады. Наше время пришло.

Я в изумлении смотрю на него.

– Мы все планировали несколько лет. Мы знаем, что делаем, – заканчивает он, но сквозь его уверенные слова явно просвечивает беспокойство.

Они мне не верят.

«Они убили треть мышей умышленно, а еще треть – просто из азарта. Потом кошки повесили шестерых храбрых мышек на глазах у всех их братьев, чтобы остальные мыши научились бояться». Гильотина – для любимчиков Города, Монфокон – для всех остальных. Этих мальчиков точно повесят.

В отчаянии кружу около Сен-Жюста.

– Разбуди его! – прошу я Фёйи.

Тот качает головой, плотно обматывая вокруг талии Сен-Жюста самодельные повязки.

– У него шок. Ему нужен отдых.

Хватаю ковш с водой, который для Фёйи наполнили студенты, и бесцеремонно выливаю на голову Сен-Жюсту.

Он садится, отплевываясь, а Грантер хватает меня за руку.

– Сен-Жюст, скажи им, что Общество раскрыто, – требую я. – Расскажи им, что мы видели.

Глаза Сен-Жюста непонимающе блуждают по кухне. Фёйи поддерживает его, чтобы он не упал обратно, и с осуждением смотрит на меня.

– Скажи им, что мы видели на авеню Фисель, – повторяю я. – Все были мертвы, Грантер. Это ловушка. Вас предали!

– Предали? Да! – говорит Сен-Жюст, и его щеки розовеют. – Но вопрос в том, кто нас предал?

Я хмурюсь.

– Ты и твоя компания брали у нас деньги и снабжали оружием и информацией, но именно в тот момент, когда больше всего нам нужны, вы отступаете в тень.

– Что?!

Смотрю на Сен-Жюста и внезапно вспоминаю, как он явился во дворец под выдуманным предлогом, как спрашивал меня, почему я разговаривала с офицером из Сюрте.

– Шпион в Обществе – та причина, по которой гильдии отказываются прикрывать наши спины. Засада на улице. Это все твоих рук дело? – спрашивает Сен-Жюст.

– Так ты поэтому явился вслед за мной на бал? Ты думаешь, я предатель?!

– Ты не можешь отрицать, что знакома с офицерами из Сюрте, а также с королевской семьей. Удивительно, правда? Мы все знаем, что у тебя свои интересы. Может быть, мы слишком быстро забыли, что ты и тебе подобные, в конце концов, обыкновенные преступники, – заканчивает Грантер.

Ты и тебе подобные.

Мне даже приходила в голову мысль, что я могла бы стать одной из них. А они, очевидно, так не думали.

– Вы правда думаете, что я могла вас предать? – спрашиваю я.

– Я думаю, что ты пошла бы на все, лишь бы найти эту девочку. – Слова Грантера режут меня как острые ножи. – Кроме нее тебе ни до чего нет дела.

Он думает, что я ее потеряла; они все так думают. Я так хорошо сыграла свою роль, что никто из них не верит теперь ничему, кроме того, что я сама решила им показать.

И я срываюсь. Выхватываю из-за пазухи пистолет, который стащила у Сен-Жюста, и направляю ему прямо в грудь.

– На эти истерики у нас нет времени, – резко говорю я.

Ему требуется целая секунда, чтобы понять, что я делаю. Они все замирают, а я хмуро смотрю на них.

– Ты хочешь снова выстрелить в меня? – спрашивает он ледяным тоном.

– Снова?!

– Я не видел, кто стрелял в меня на баррикадах. Может быть, ты хотела удостовериться, что я не вернусь сюда и не предупрежу своих братьев, что нас предали?

– В тот день, когда я выстрелю в тебя, Сен-Жюст, ты не отделаешься легким ранением. Я и мне подобные, будучи преступниками, редко промахиваются мимо цели.

Подзываю одного из студентов.

– Жоли!

Тот входит в кухню но, увидев меня с оружием, замирает и внимательно смотрит на происходящее.

– Где этот агент? Найдите его, или я застрелю Сен-Жюста. Вы знаете, я на это способна. Ведь я – криминальный элемент.

Сильнее прижимаю пистолет к груди Сен-Жюста. Он лишь слегка вздрагивает, смеривает меня взглядом и кивает Жоли.

Парень с шумом выбегает из кухни, его тяжелые шаги эхом разносятся по всему дому.

Через минуту дверной проем заполняется взволнованными и удивленными юношами. У некоторых в руках оружие, но они держат его неуверенно, не зная, что делать. Вскоре возвращается Жоли; он проталкивается через юношей и тащит кого-то за собой.

Отвожу взгляд от Сен-Жюста и поворачиваюсь к двери, когда студенты расступаются, чтобы пропустит агента.

Я рассматриваю его не меньше минуты. А потом начинаю смеяться. Смех буквально сбивает меня с ног, от него даже начинает болеть живот. Я опускаю оружие.

Воспользовавшись моей слабостью, Сен-Жюст хватает меня, вырывает пистолет из расслабленной руки, и мы оба летим на пол. Все юноши кричат, но я не могу перестать смеяться.

Сен-Жюст пригвоздил меня к полу, прижал весом своего тела так, что я не могу пошевелиться. Он справился со мной потому, что от смеха у меня нет сил сопротивляться. Свободной рукой он передает пистолет Грантеру. Тот забирает его и наводит на меня. Разозлившись на слезы, выступившие на моем лице от смеха, он требует объяснений – что же такого смешного я здесь увидела.

– Вы что, не знаете, кто это? – выдавливаю я, изо всех сил стараясь успокоиться.

Они все смотрят на агента: женщину в несвежем, залатанном клеенчатом плаще с прядью грязных рыжих волос, выбившихся из-под шляпки.

– Ренар вас подери, Сен-Жюст, вы все идиоты! Это инспектор Жавер из Сюрте!

– Не говори глупостей, – огрызается Грантер. – Это наш агент. Она много месяцев приносила нам вести из Общества.

В том-то и дело.

Ее губы сжаты в плотную линию, на шее яростно бьется жила.

– Сегодня ночью она была на балу, в покоях королевы, вместе с самой королевой. Принц сказал мне, Общество было создано, чтобы истребить врагов Короны. Само это Общество – одна сплошная ложь.

Сен-Жюст смотрит на инспектора.

– Она лжет, – возмущается Жавер, но я вижу, что она стреляет глазами по сторонам, подсчитывая количество людей в комнате, прикидывая расстояние до двери.

– Вы не обязаны мне верить. Спросите Орсо. Спросите любого из моих людей. Все знают, кто она такая. – Я злорадно ей улыбаюсь. – Или спросите мужчину, который пришел вместе с нами.

Сен-Жюст велит им позвать моего спутника.

В доме слышны шаги и низкий голос. Входит Мэр, заполняя своей фигурой весь дверной проем. Он оглядывает всю сцену и замирает, увидев Жавер.

Она бледнеет. Глаза расширяются от изумления.

– Ты, – говорит она.

Мэр смотрит на нее. На его лице – сложная буря эмоций.

– Инспектор.

Она бросается к нему, но студенты хватают ее с двух сторон.

Жавер вызывающе вздергивает подбородок. Сен-Жюст забирает пистолет обратно у Грантера и наводит дуло на нее.

– Вы глупые дети. Вы никогда не добьетесь успеха. – Лицо Жавер насмешливо кривится. – Мы знаем ваши имена, ваших товарищей, всех членов ваших семей. Вам нигде от нас не спрятаться. Мы придем за вами.

Лицо Сен-Жюста искажается от ярости. Его руки дрожат, но он взводит курок.

В какой-то момент мне кажется, что он застрелит ее. Но потом он опускает оружие.

– Уведите ее, – командует Сен-Жюст.

Жавер выводят из комнаты; на ее лице по-прежнему отражается упрямство. Мэр медленно выходит следом.

Грантер вдруг понимает, что я все еще лежу на полу, и хочет помочь мне встать. Я отталкиваю его.

– Ты должен был ее застрелить, – говорю я Сен-Жюсту, садясь.

– Она женщина, – отвечает тот.

С отчаянием смотрю на них. Их безумное аристократическое воспитание постоянно побеждает соображения здравого смысла.

– Она собиралась отправить вас всех на смерть.

Сен-Жюст напряженно хмурится. Он пытается осознать произошедшее.

– Вся информация, – говорит он, – все наши распоряжения перехватывались. – Он смотрит на меня с видом потерянного мальчишки. – Она и другие агенты передавали сообщения нашим братьям по всему городу. Они все вышли на борьбу.

– Тогда их всех предали, – тихо говорю я.

– Мы не можем позволить им воевать в одиночку.

– Скорее всего, все они уже мертвы, – говорю я, повторяя его собственные слова. – Если пойдете туда им на помощь, вы тоже умрете.

– А что еще нам остается делать? – спрашивает он и смотрит на меня взглядом загнанного зверя. – Мы не можем допустить, чтобы наши братья лежали, павшие, на улицах города, пока мы тут сидим в безопасности.

Я вздыхаю. Эти юноши не откажутся от своей миссии, так же как и я от своей. И неважно, сколько препятствий их ждет.

– Отправь нескольких людей к оставшимся ячейкам, – говорю я. – Проверьте, вдруг вы еще можете их предупредить.

Сен-Жюст поворачивается к студентам. Пятеро из них кивают, не сказав ни слова, берут оружие и поворачиваются к выходу.

– Будьте осторожны, – говорит он им вслед, потом снова поворачивается ко мне.

– Я должен перед тобой извиниться… – начинает он.

– Мне не нужны извинения, – говорю я, мрачно глядя на него. – Мне нужно, чтобы вы помогли уничтожить еще одно чудовище.

Он слушает. Они все слушают. Впитывают каждое мое слово так, будто от этого зависят их жизни.

* * *

Выходя из дома, вижу Жавер. Во рту у нее кляп, она связана и привязана к перилам.

На ступеньке лестницы сидит Гаврош и удовлетворенно смотрит на нее. Мэр беспокойно ходит поблизости.

Улыбаюсь Жавер самой сладкой улыбкой.

– Инспектор, – говорю я, – у меня хорошие новости.

Она что-то рычит мне сквозь кляп. И это хорошо. Мне нужно, чтобы она разозлилась.

– Я нашла Вальжана, – указываю пальцем на Мэра.

Она бросает на него взгляд, полный такой ненависти, что я на минуту замираю и, наклонившись к нему, спрашиваю:

– Что именно произошло между вами?

Он отводит глаза и краснеет.

Пожимаю плечами и снова поворачиваюсь к Жавер. Нацепив на лицо улыбочку, продолжаю:

– Уверена, что принц со своей великой армией скоро будет здесь, готовый перерезать всех, кто попадется ему на пути. – Театрально развожу руками. – Но мы двигаемся дальше. На случай, если вы захотите нас найти, оставляю вам наш новый адрес вот здесь, на бумажке. – Булавкой прикрепляю клочок бумаги к ее сорочке. – Мы все будем там, правда, Вальжан?

Тыкаю его под ребра, и он сердито смотрит на меня.

Бросаю последний взгляд на Жавер, связанную, как курица на рынке, и посылаю ей воздушный поцелуй.

– Передайте мой пламенный привет Его Высочеству.

38. Логово Тигра

Логово Тигра – это заброшенный склад в доках на берегу реки. Почти все окна разбиты или заколочены досками. Ничего не подозревающему прохожему он точно покажется пустым.

Смотрим с противоположной стороны улицы, спрятавшись за полуобвалившейся стеной, как высокая, внушительная фигура подходит прямо к входной двери и громко стучит. Никто не открывает. Человек терпеливо ждет. Через некоторое время стучит снова. На этот раз дверь скрипит и приоткрывается с ужасающим лязгом. Из укрытия мы видим, что в лицо высокому мужчине утыкается дуло ружья.

Он не сдвигается ни на шаг, не поднимает руки вверх. Из глубины помещения доносится раздраженный голос, спрашивающий, что нужно посетителю.

Высокий мужчина отвечает тихо, но четко. Его ответ не предполагает ни вопросов, ни сомнений.

– Гильдия Хранителей знаний, – говорит он. – Я пришел с инспекцией.

* * *

Реку обволакивает густой туман. Несколько человек бродят около доков в поисках гвоздей и других металлических предметов, которые можно продать.

Две лодки привязаны к причалу рядом с домом гильдии Плоти. В тусклом свете я вижу, как Волк и другие Призраки появляются из канализационного люка. Волк перерезает один из толстых канатов, который удерживает первую лодку у пристани. Гаврош залезает в лодку и наливает что-то на палубу, а потом поджигает. Быстро спрыгивает на берег, и Призраки возвращаются обратно в свое убежище.

Языки пламени взмывают все выше, пока лодка медленно отплывает от причала. Несколько Хищников, стоящих на страже у доков, замечают это, начинают кричать и бегут к ней, а она дрейфует мимо них во всей своей сияющей славе. Они так увлечены попытками остановить лодку, что не замечают, как я пробираюсь в тени у них за спинами и перемахиваю через борт второй лодки. Там я устанавливаю бутылку, наполненную жидкостью, которую осторожно отлила для меня баронесса Рыболов.

Она строго-настрого предупредила, что ее нельзя ронять, а потому я даже вспотела, пока отпускала бутылку, подтолкнув ее так, чтобы она покатилась по палубе. Быстро оглядываюсь через плечо. Еще несколько Хищников выбегают из дома и направляются к горящей лодке. Путь свободен; я выпрыгиваю из лодки и быстро бегу по причалу до входа в подземелье. Иду по темному коридору до тех пор, пока над головой не оказывается решетка люка, ведущего наверх.

От стены отделяется тень. В руках у человека поблескивают ножи.

– Ты не обязан идти со мной, – говорю я.

– Я думал, мы друзья, – отвечает Монпарнас. – Было бы грубостью с моей стороны не присутствовать на похоронах друга.

Не перестаю улыбаться, пока мы карабкаемся по старинной лестнице, врезанная в стену подземного туннеля. Когда мы добираемся до крышки люка, Монпарнас беззвучно поднимает ее, а я взбираюсь наверх, опираясь на его руки, и высовываюсь наружу. Улица пуста. Все, кто был поблизости, сейчас у реки, смотрят, как Хищники вылавливают горящую лодку.

Мы вылезаем на поверхность как раз в тот момент, когда в ночи раздается громкий взрыв, и темное облако дыма грибом поднимается над рекой. Его будет слышно и видно на несколько миль вокруг.

Это на случай, если они не прочитали мою записку.

– Что Рыболов налила в эту бутылку? – спрашивает Монпарнас.

– Не думаю, что хочу это знать, – отвечаю я, и мы бежим вниз по улице по направлению к гильдии Плоти.

* * *

У задней стены дома выставлены новые стражники вместо тех, которые вылавливают горящее судно, и тех, кого разнесло на кусочки моим взрывом. Внутренне улыбаюсь.

Монпарнас окидывает стражу взглядом.

– Я уберу их.

– Подожди.

Он приподнимает бровь.

– Да, подожди, прежде чем убивать всех вокруг.

Достаю карманные часы, которые украла у Фёйи, и смотрю на стрелки. Сен-Жюст, где ты? Мы договорились про время, а ты опаздываешь.

С другой стороны от дома раздаются возгласы и веселые крики:

– Liberté, égalité, fraternité[27]!

Мы слышим, как множество голосов выкрикивают девиз Общества, а ветер далеко разносит их слова.

Монпарнас немного сбит с толку.

– Ты притащила сюда революционеров? – Он впечатлен и вместе с тем напуган.

– Предатель нарушил все их планы. А потому я убедила их присоединиться к битве, которую есть хоть минимальный шанс выиграть, – отвечаю я и подмигиваю ему.

* * *

Стражники, стоящие у задней стены здания, переминаются с ноги на ногу, не понимая, куда бросаться: выяснять, что это был за взрыв, или разбираться с криками у входной двери. Кто-то высовывается из двери и кричит им, чтобы сейчас же отправлялись к передней части дома. Они все убегают.

За несколько секунд мы взбираемся по стене и спрыгиваем в сад. Пробираемся к дому и садимся на корточки под разбитым окном, ненадежно забитым досками. Через щели в досках видим комнату с открытой дверью, она пуста. Я закрываю шарфом нос и рот, и Монпарнас делает то же самое. Достаю из своей сумки два кожаных мешочка. Монпарнас спичкой поджигает их, и мы забрасываем мешочки в окно. Они со шлепком падают на пол, катятся вперед и останавливаются в центре комнаты. Сначала из них вырываются маленькие язычки пламени, а потом они разгораются во всю силу.

Из горящих мешочков валит густой темный дым, и его запах я могу учуять даже с такого расстояния. Он тяжелый и сладкий: это запах опия. Два мешочка чистейшего опия, которыми меня снабдила гильдия Мечтателей, спасибо барону Йельсу. Они будут гореть несколько часов, источая все более сильный запах и притупляя реакции всех, кто находится в доме.

Монпарнас поднимает голову и смотрит наверх.

– Весь верхний этаж, – говорит он.

Я прослеживаю направление его взгляда.

Покои Тигра. Вот куда нам надо пробраться. Мы могли бы взобраться по стене, но так окажемся на виду у всех, а я не знаю, как долго будут действовать мои отвлекающие маневры.

– Проберемся в погреб и войдем изнутри, – решительно говорю я. – Тогда ты сможешь всех там убить.

Разделившись, мы быстро осматриваем здание с двух сторон. С западной стороны Монпарнас находит широкую деревянную дверь для погрузки товаров. На ней – старый замок, который я открываю за минуту. Он поднимает тяжелую дверь, мы прыгаем в темноту погреба и закрываем ее у себя над головой, чтобы не показывать противникам место своего входа.

Волосы на затылке встают дыбом, когда я ощущаю какое-то движение, – может быть, это крыса? Монпарнас уже достал нож. Потом нам в нос бьет запах: пот, кровь, гниение и человеческие экскременты. Дышу ртом, продвигаясь вперед. Слишком уж тут тихо.

Впереди Монпарнас замирает в сомнении. Он зажигает спичку; слабый огонек, зашипев, оживает и освещает нас. И тут мы их видим: много-много рядов женщин и детей, прижимающихся к стенам и лежащих друг на друге.

Я смотрю на них, а они таращатся на меня, но даже не шевелятся. Тут кто-то моргает.

Они живы.

Они не связаны, но это и не нужно: Тигр уже напичкал их опием, и они в полной его власти.

Спичка догорает, я тянусь за следующей, напряженно думая.

Если бы эти женщины были предназначены для городских Домов Плоти, они бы уже там были. Может быть только одна причина хранить их на складе как груз – их собираются куда-то транспортировать.

Всем известно, что Тигр заработал свое состояние работорговлей, прежде чем стать главой гильдии Плоти. И хотя ходили слухи, что он продает Сестер из своей гильдии партнерам в других странах, никому это не известно наверняка.

Работорговля запрещена Законом Двора чудес и является нарушением законов Тех-кто-ходит-днем. Именно поэтому я хотела, чтобы сюда явилась инспектор Жавер: потому что независимо от того, умру я сегодня ночью или останусь в живых, была вероятность, что она сможет добыть достаточно доказательств и прекратить эту торговлю.

Монпарнас на цыпочках подходит к двери в кладовую и прижимается к ней ухом. Он поднимает вверх десять пальцев, и у меня опускаются плечи. Десять стражников, гораздо больше, чем мы рассчитывали.

У нас нет времени задерживаться здесь и помогать женщинам, мы оба это знаем. И все-таки Монпарнас пытается помочь им встать на ноги.

– Ты вызвала к этим дверям целую армию, – шепчет Монпарнас. Он смотрит на меня, но я не могу прочитать в его глазах, что он сейчас чувствует. – А ты знаешь, что сделают с ними Хищники, когда сюда явятся солдаты? Они сбросят этих женщин в реку, чтобы их не поймали. – Его голос дрожит. – Утопят их, и не будет никаких доказательств того, что кого-то здесь держали в плену.

Конечно, он прав, и это я во всем виновата, потому что именно я позвала сюда солдат. Вместо того чтобы найти для них путь к спасению, я подписала им смертный приговор.

– Выводи их отсюда, – говорю я. – Мне нужно забрать Этти.

Он хватает меня за руку, когда я поворачиваюсь, чтобы выйти из погреба.

– Он ждет меня, а не тебя, – говорю я. – Это не твоя битва.

В дрожащем свете спички на лице Монпарнаса играют тени, но я ясно вижу в его глазах сомнение.

– Я и Этти – это всего двое, – настаиваю я и головой указываю в сторону женщин. – А их так много. Ты должен помочь им.

Снаружи перед домом пятеро стражников, и еще несколько скоро вернутся в сад. Я не смогу пробраться мимо них всех. Я боец, но не убийца. Убийца – Монпарнас. И он это понимает. Знает, что он единственный, кто сможет вывести отсюда этих женщин и защитить их, если что-то пойдет не так.

Но он крепко держит меня за руку.

– Я мастер гильдии Убийц и никогда не мог сражаться в твоих битвах. Не имел права даже просто поднять руку, чтобы защитить тебя. Я не могу рисковать, не могу ввергать свою гильдию в войну. – В его взгляде светится какое-то сильное чувство. – Но если он убьет тебя, я отрублю ему голову и насажу ее на шест посреди стола баронов во Дворе чудес, и никто никогда не посмеет ее снять. Она будет гнить, и черви сожрут ее до костей. А все, кто увидит ее, будут вспоминать о тебе. – Его голос срывается. – Даже если Кордей потребует взамен мою жизнь, я не отступлюсь. Клянусь.

Среди всей этой грязи, в полной темноте, зная, что, скорее всего, больше никогда его не увижу, я зарываюсь в объятия Монпарнаса и кладу голову на его вздымающуюся грудь. Он весь состоит из мышц, костей и стали. И если у него есть сердце, я знаю, что оно принадлежит мне. Я столько всего хочу ему сказать, но вдруг понимаю, что не могу выдавить ни слова. Поэтому просто отстраняюсь и, глядя на него глазами, полными слез, говорю:

– Он не убьет меня. Обещаю.

39. Отец Черной Кошки

На улице слышится стук копыт по булыжной мостовой, и я вылезаю из кладовой обратно в сад. Солдаты приближаются, как я и планировала. Скоро они окружат дом в поисках революционеров.

Смотрю на фасад здания. Комнаты Тигра – на верхнем этаже. Я не могу проникнуть туда через кладовую, как мы изначально планировали, потому что Монпарнас будет выводить женщин тем путем. И хотя меня будет видно с улицы, у меня нет другого выбора, кроме как карабкаться по стене. Обматываю ладони полосками ткани, закрепляю на них свои «когти» и взбираюсь по стене так быстро, как только могу.

Оставляю внизу одно окно, пустую комнату, и ненадолго замираю, прислушиваясь. Из дома до меня доносятся громкие голоса. Вероятно, Хищники окружили студентов; слышится голос Сен-Жюста. Он пытается убедить их присоединиться к победоносной революции. Мрачно улыбаюсь и лезу дальше.

Я почти добралась до верха, когда над моей головой раздается голос, громкий, как церковный колокол:

– Ну здравствуй!

Я успеваю только посмотреть вверх и увидеть, как из открытого окна высовывается голова с грязными, напудренными волосами.

Тенардье.

Он приветственно машет мне пистолетом, зажатым в здоровой руке, а затем стреляет.

Переношу весь вес на одну руку, повисаю в воздухе, и пуля свистит совсем рядом с моим ухом.

Голова Тенардье исчезает в доме, а я, выругавшись, слезаю к окну комнаты этажом ниже. Раскачиваюсь на руках, машу ногами вперед и назад и наконец пробиваю оконное стекло. Слышу треск со всех сторон и проваливаюсь в комнату.

Я лежу на грубом деревянном полу. Кожа поцарапана, из ран сочится кровь; осколки попали мне даже под ногти. Но, по крайней мере, комната пуста. Люди Тигра внизу, пытаются разобраться с революционерами и солдатами. Даже сквозь шарф слышу сладкий запах опия. Это хорошо, от этого они станут двигаться медленнее, им не захочется забить до смерти каждого встречного. Мы можем только надеяться. Хочу встать и морщусь: я подвернула ногу.

Какого Изенгрима…

Слышу тяжелые шаги по деревянным ступеням.

Сжав в руке кинжал, придвигаюсь к двери, стараясь не опираться на больную ногу.

Неужели так все и закончится? Кошку подведет вывихнутая в доме Тигра лодыжка? Как же глупо было думать, что я смогу добраться до него в его собственном логове.

Дверь со скрипом открывается. У меня перехватывает дыхание, но я готова к атаке. Если кто-то вздумает меня убить, я тоже хочу успеть нанести несколько ударов. Хочу погибнуть в сражении.

У меня уходит целая секунда на то, чтобы узнать мужчину, загородившего дверной проем, а когда я узнаю его, гора сваливается с плеч.

– Мэр! – Я приподнимаюсь, а он в три шага оказывается рядом, ставит меня на ноги, перекидывает мою руку себе через шею, и я даже не успеваю возразить.

– Твой мальчик там задает им жару, – говорит он.

– Это не мой мальчик, – возмущаюсь я и улыбаюсь, представив, как Сен-Жюст нападает на гильдию Тигра.

Мэр практически тащит меня на себе через пустой коридор к лестничному пролету. Комнаты Тигра – наверху, и Мэр не хочет оставлять меня одну.

– Оружие? – спрашиваю я.

Мэр широко улыбается.

– Я провел полную проверку – ружья, ножи и все остальное. Вытащил все патроны. Порох высыпал в уборную.

– И они просто отдали их вам?

– Никто не задает вопросов Людям Пера.

Он прав. Все уважают и боятся гильдию Хранителей знаний.

Может быть, мы справимся.

– Но у нас мало времени. Они уже сейчас могли обнаружить это предательство.

И если сегодня мы проиграем, его действия будут восприняты как объявление войны между гильдией Пера и гильдией Тигра. Мы оба это знаем.

Что я устроила?

Под нами раздаются звуки драки, крики разъяренных мужчин. Потом по лестнице, ведущей на первый этаж, начинают грохотать шаги. Одного взгляда достаточно, чтобы увидеть трех разъяренных Хищников, бегущих в нашу сторону. Мэр смотрит на меня.

– Ты не справишься с ними, – говорит он.

Он прав: они огромные и привыкли убивать, а я, даже со здоровой ногой, всего лишь Вор, а не Гиена.

А вот Мэр – огромный мужчина, по силе не уступающий четверым. Он может их одолеть.

– Уходи, – решительно говорит он и подталкивает меня к лестнице, ведущей наверх.

Чуть не упав, я хватаюсь за перила, когда Хищники оказываются уже на нижней площадке.

Увидев Мэра, они ненадолго останавливаются, потому что он, в конце концов, член гильдии Хранителей Знаний.

Я не оглядываюсь.

Ни тогда, когда они кричат на него. Ни тогда, когда он им отвечает. Ни тогда, когда слышу звук удара дубинки о кость. Волоча за собой больную ногу, я поднимаюсь на верхний этаж.

На этом этаже всего одна дверь, и я знаю, что за ней он меня ждет.

Я Черная Кошка, и это моя охота.

Я Черная Кошка, и это моя охота.

Ручка на двери – рычащий латунный тигр. Чувствую ее холод у себя под пальцами. Поворачиваю ее и толкаю дверь. Она со скрипом открывается.

Волосы встают дыбом. Шрамы на спине начинают ныть. Они всегда болят, если он поблизости.

Комната Тигра напоминает бордель, она богато украшена шелковыми подушками, экзотическими ковриками, низко свисающими лампами. По углам комнаты насчитываю восемь фигур: это Сестры с густо накрашенными лицами и глазами, мутными от опия, которым их в изобилии снабжает Тигр. В глубоком опьянении они, развалившись, лежат на стульях или свернулись калачиком на подушках на полу. Две девушки совершенно голые, остальные – полуобнаженные. Одна вводит себе в вену отвратительного вида иглу.

В дальнем конце комнаты сам Тигр сидит на низком ложе, сделанном из подушек. Рядом с ним – Этти, она старается отодвинуться от него как можно дальше.

Справа стоят Тенардье и Томасис.

У меня сжимается сердце, я усилием воли заставляю себя выпустить из легких воздух, потому что становится трудно дышать. Томасис здесь. Я знала, что они с Тигром достигли некоторого взаимопонимания, но не ожидала увидеть его здесь, в доме гильдии Плоти.

– Я же говорил вам, она непременно придет, – замечает Тенардье и машет в мою сторону обрубком руки. – Она не знает, как выбраться отсюда в одиночку.

– Привет, Котенок, – произносит Тигр душевным голосом, пока я напряженно приближаюсь.

У Этти связаны руки. Под глазом синяк, из носа по лицу течет струйка крови.

Едва-едва, не слишком уважительно, наклоняю голову перед Тигром и совершенно не обращаю внимания на Тенардье.

– Какое удивительное отсутствие родственной любви. Ты не собираешься поприветствовать отца? – спрашивает Тигр.

– Отец, – склоняю голову перед Томасисом. Он встречается со мной хмурым взглядом.

Тигр от души смеется.

– Дикий маленький зверек до самого конца, – говорит он. – Я имел в виду Тенардье.

Смотрю на Тенардье. Он прислонился к стене и, забавляясь, наблюдает за происходящим.

– Он пытался меня застрелить.

– Я всегда на стороне победителей, – говорит Тенардье.

– Ты всегда на стороне тех, кто больше заплатит.

Он беззлобно смеется. Его страсть к золоту всем широко известна.

Быстро осматриваю комнату. В ней не видно никакого оружия, кроме пистолета в руках у Тенардье. Только высокие лампы, канделябры и странный стул.

– Тебе не стоило находить ее, – говорит Томасис. – Я всегда знал, к чему это приведет.

– Томасис приставил людей следить за тобой, Котенок, – говорит Тигр. – Он заставил твою собственную гильдию смотреть за тобой и доносить ему.

Делаю вид, что от этих слов мне совсем не больно.

– Я пришел сюда, чтобы положить этому конец, – говорит Томасис, указывая на Этти. – Само ее существование постоянно угрожает гильдиям войной.

Он говорит осторожно и медленно, как будто ему больно произносить эти слова.

– Она Призрак. – Я с мольбой смотрю на Томасиса. – Вы дали клятву, когда я заплатила вам хлебом, что не причините ей вреда.

Тигр смеется.

Томасис не смотрит мне в глаза.

– Мы пришли к соглашению. Эта девушка – корень всех проблем. Если она умрет, борьба между Призраками, Ворами и гильдией Плоти закончится.

– Монсеньор, но Закон! – Я подхожу к нему. – Вы не можете этого сделать!

Томасис бьет меня по лицу, я отшатываюсь.

– Я твой барон. Ты не смеешь задавать мне вопросы, – говорит Томасис. Он повышает голос, но при этом дрожит. – Ты должна починяться своему барону и верить, что для него на первом месте всегда интересы его гильдии.

Пытаюсь выпрямиться, а он протягивает руку, чтобы поддержать меня. Одной рукой сжимает мою ладонь, а другой – берет за подбородок и поворачивает мое лицо к себе, так, чтобы я смотрела ему в глаза. А затем тихо произносит:

– Главный долг каждого барона – защитить своих чад. Ты это знаешь. Ты моя дочь, и я сделал все, что мог, чтобы защитить тебя от гнева Каплана. Но теперь вижу, что слишком потворствовал тебе, давал слишком много свободы.

– Она – всего лишь одна из Призраков, – продолжает он. – И я не позволю ей больше подвергать опасности ни тебя, ни других моих детей. – Его пальцы оставляют синяки у меня на коже, но в голосе слышится мольба. – Разве ты не видишь, малышка? Она ведет нас к войне, и я не могу этого позволить.

В моих глазах стоят слезы. Я слышу его слова. Он мой Отец, и я знаю: то, что он говорит, – правда. И все-таки не готова с этим смириться.

– Разве мы не Отверженные? – говорю я хриплым голосом. – Мы, чада Двора чудес. Разве мы не связаны Законом?

Он отворачивается от меня, как будто так может скрыться от моих вопросов.

– Ты не понимаешь. Ты слишком молода и не помнишь последнюю войну между гильдиями.

Тигр смотрит на нас, его глаза горят чистым восторгом; он запускает пальцы в кудри Этти и сжимает их в кулаке. Она кричит, а он притягивает ее к себе. Прижимает лицо к своему.

– Слышишь, маленький Призрак? Ты сегодня умрешь.

Я в отчаянии смотрю на Томасиса, но он по-прежнему избегает моего взгляда. Ему все это совершенно не нравится, но он не будет ничего предпринимать. В тот момент я понимаю, что уже потеряла его.

– Оставь ее в покое. – Я делаю шаг к Тигру, но Томасис оказывается быстрее. Он хватает меня, разворачивает и прижимает к себе. Я стараюсь высвободиться, но он лишь сильнее сжимает меня. Расслабляю руку, спускаю кинжал по рукаву, хватаю рукоятку, и одним резким движением вверх разрезаю кожу на руке Томасиса. Выругавшись, он крепко хватает меня за запястье и ударяет руку о свое колено. Я кричу и понимаю, что рука сломана, но все равно продолжаю сопротивляться.

– Довольно! – приказывает Томасис.

Не перестаю драться, чтобы высвободиться из его хватки, чтобы добраться до Этти, окаменевшей от страха. Пытаюсь лягать его ногами. Он может обездвижить мои руки, но с ногами ничего поделать не может.

Поняв это, Томасис поднимает глаза на Тенардье.

– Стреляй ей в ногу.

Пуля входит мне в ногу. Чувствую, как она разрывает мою плоть. Потом накатывает волна боли, и Томасис поддерживает меня, чтобы я не упала.

В отчаянии стараюсь не переставать дышать, не терять сознания; не выпускаю из виду Тенардье, который пытается одной рукой перезарядить пистолет.

– Вы мой Отец. Вы клялись защищать меня, – говорю я Томасису сквозь сжатые зубы. – Вы дали клятву.

– Я и сейчас защищаю тебя, – говорит он мне на ухо, и его голос звучит так же уверенно и успокаивающе, как бывало всегда. Его слова всегда были правильными и истинными. Только доверяя ему, я могу быть в безопасности.

Но Этти погибнет, Азельма будет спать вечно, а Тигр останется жив.

– Томасис, позвольте мне убить его, пожалуйста!

– Дитя, ты сошла с ума?! Только если будешь слушать меня и молчать, ты, может быть, выйдешь отсюда живой.

– Вы думаете, я хочу жить в мире, где есть он? Где все мы прячемся и скрываемся, опасаясь его гнева? Он берет у нас все, что хочет. Отрывает от нас сестер, жен и дочерей. Он занимается работорговлей. Он – пятно на чести Двора!

– Ты не понимаешь, что такое война между гильдиями, – повторяет Томасис.

– Я принесла вам клятву. Я так любила вас, монсеньор! – Мой голос дрожит от слез, потому что я правда очень любила его, ведь он мой Отец. Но кого я люблю больше, Томасиса или своих сестер? А как насчет остальных? Тех женщин, которыми набита кладовая? Как насчет Сестер, спящих на грязных кроватях по всему городу?

Внутри меня что-то ломается. Наверное, именно так болит разбитое сердце.

«Иногда приходится платить ужасную цену, чтобы защитить то, что любишь».

Сосредотачиваю все внимание на Тенардье, который по-прежнему держит в руках оружие и смотрит на меня с некоторым интересом. Делаю выбор. И смотрю ему прямо в глаза.

– Если ты убьешь его сейчас, – произношу я, и чувствую, как слова с трудом вырываются из горла, – то станешь бароном гильдии Воров.

Тигр смеется. Томасис поворачивается ко мне, я вижу ужас на его лице. Он отпускает меня, поднимает руку и зовет Тенардье по имени. Но тот уже поднял пистолет, и его здоровая рука не дрожит.

В нос ударяет запах пороха. И когда Томасис падает, кто-то кричит как раненое животное, визжит и визжит, не переставая. Кажется, это я.

Падаю на колени рядом с Томасисом. Он бледен и изо всех сил пытается ухватить меня дрожащими пальцами. По моим щекам текут слезы, и я слышу собственные всхлипы, когда крепко обнимаю его.

– Простите меня, простите меня, – говорю я снова и снова, как будто эти слова помогут отменить то, что я натворила.

Он шарит пальцами у себя на шее, нащупывает талисман Карла Великого и протягивает мне. Я беру его, а Томасис тянется рукой к моему лицу и гладит по щеке; у него начинаются судороги. Его трясет, а изо рта идет кровь, когда он с трудом открывает его, чтобы произнести свои последние слова.

– Защити их, – шепчет он.

Прошу у Томасиса прощения. Говорю ему, что сделаю все, о чем он просит. Я крепко держу его, пока он дергается в конвульсиях. Не отвожу от него взгляда, когда он уходит, его тело слабеет, из глаз, в которых всегда дрожали огоньки смеха, уходит жизнь и он превращается в пустую оболочку.

Тигр встает, забыв про Этти. Он подходит ко мне, и сквозь свою ужасную боль я почти не слышу его слов.

– Вставай. – Он хватает меня за плечо и ставит на ноги, отрывая от Томасиса. – Его слова как ножи режут мой слух. – Я знаю, что ты любила его. Доверяла ему. Знаю, что твое сердце разбито. Но это он предал тебя. – Тигр трясет меня. – Не плачь о нем, Кошечка, – говорит он и берет мое лицо в свои руки. – Он должен был защищать тебя, но не сделал этого. Не трать на него свои слезы. Не будь такой слабой.

– В этом ее главная проблема, – говорит Тенардье за моей спиной. – Она слишком привязывается к людям.

И хотя мне кажется, что я тону в своем горе, все равно продолжаю думать как Кошка. Оглядываю комнату и прикидываю свои шансы.

Томасис мертв.

Их осталось только двое.

40. Песня смерти

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит Тигр, все еще сжимая мои плечи. – Знаю, как болит сейчас все твое существо. Боль гложет тебя изнутри, будто вырывая сердце.

Подходит Тенардье и пинает ногой Томасиса, убеждаясь, что он мертв.

– Ты думаешь, это конец, – говорит Тигр мне на ухо. – Но ты ошибаешься. Это только начало. Я думал о тебе, Кошечка. – Он хмурится. – Не смотри так взволнованно, тебе это не идет.

Он отпускает меня и поднимает руки, показывая, что не собирается нападать на меня.

– Я пытался припомнить все с самого начала, проигрывал все снова и снова у себя в голове, – говорит он. – И сказал себе, что эта девочка не так долго была рядом с тобой, когда я в первый раз предложил за нее свою цену. – Он оборачивается и через плечо смотрит на Этти. – Странно, что ты оказалась так к ней привязана. Так не хотела ее отдавать. Ты даже согласилась получить эти шрамы из-за нее. Но ты пыталась спасти не ее, правда?

Он улыбается мне.

– Тенардье сказал, что я забрал у тебя еще кое-что. Сестру. Как ее звали? – этот вопрос он бросает Тенардье, и тот открывает рот, чтобы ответить.

– Не смей произносить ее имя, – шиплю я.

Тенардье смотрит на меня и решает, что в его интересах – не спорить со мной сейчас.

– Они были очень близки, – вот все, что он говорит.

– Она заменила тебе мать, правда? Вырастила тебя, любила? Вот тогда все обретает смысл. Я забрал у тебя сестру, и ты ничего не могла с этим поделать. Из-за того, что я забрал ее, ты убежала к Томасису. Просила у него защиты. Все в твоей жизни – и твоя ярость, и твои шрамы, и кинжал в твоей руке – появилось из-за меня. Я создал тебя, так же как мой отец создал меня в тот момент, когда обрек на плети работорговцев.

Он протягивает руку и проводит пальцем по моему лицу, лбу и по щеке, рисуя воображаемую линию, повторяющую шрамы на его собственном лице.

– У тебя на спине уже есть мои шрамы. Я вырезал свое имя на твоей коже. Ты принадлежишь мне.

Я вздрагиваю.

– Я принадлежу гильдии Воров. А у вас нет чести, нет Закона…

Он издает короткий смешок.

– Закона? А где был Закон, когда собственный отец продал меня, сломил, чтобы сам он мог выжить? Он сделал меня таким, какой я есть. Я – надругательство над Законом. Я – кошмар, который он породил. Я – его возмездие.

Он берет меня за плечи и притягивает к себе.

– Двор чудес боится меня. Они кланяются, лебезят и прячутся. Они так боятся, что я могу учуять запах страха, исходящий от них. Все они – слабые.

Он наклоняет голову и смотрит на меня.

– Но ты… ты не такая, как они, правда? Ты котенок, который взял в лапы плеть. Кошка, напавшая на барона гильдии. Единственная, кто посмел пойти против Тигра, – говорит он.

Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. Изо всех сил стараюсь не дрожать.

– Знаешь, на кого ты похожа?

В его голосе слышится теплота.

– Ты похожа на меня.

Тигр отстраняется и смотрит мне в лицо, на котором отражается недоверие. Он улыбается.

– Кто еще, кроме нас с тобой, мог каждый день в течение прошедших двух лет думать об Этти? Кто еще провел столько часов, размышляя, как ее вернуть? Мы с тобой одинаковые. Я собираюсь уничтожить ее, – продолжает он, – не потому что этого хочу; сейчас уже нет. Она миленькая вещица, такая же, как все милые вещицы. Но я уничтожу ее ради тебя, потому что хочу увидеть, как ты станешь ужасным, беззаконным, бесчестным существом. Хочу увидеть, как ты сломаешься и изменишься. Станешь такой же, как я.

Он поднимает мое лицо, взяв за подбородок, чтобы я смотрела ему в глаза.

– Сегодня ты возродишься. Возродишься в крови, боли и ярости.

Чувствую его горячее дыхание у себя на щеке, когда он шепчет:

– В конце концов, ты убила Отца своей гильдии. Тебе уже недалеко. Ты просто маленькое чудовище, которое еще не отрастило все свои клыки.

Замечаю легкое движение за спиной у Тигра. Он забыл про Этти, потому что для него она всего-навсего слабая, милая вещица.

Глупец.

Несколько лет назад я научила ее освобождаться из пут, и вот она стоит на ногах позади Тигра и Тенардье и приближается уверенными, бесшумными шагами. В ее руке – кинжал, который я дала. Все это время она постоянно натачивала его.

Лицо Тигра озаряется улыбкой, когда он продолжает:

– Я говорил тебе, Котенок, мы одинаковые. Ты такая же, как я.

– Она совсем не такая, как вы! – В голосе Этти слышится неприкрытая ненависть.

Тигр оборачивается, но слишком поздно: собрав все свои скромные силы, Этти вонзает острие кинжала в его улыбающуюся щеку.

Он жутко кричит. С громким стуком падает навзничь, кровь брызжет во все стороны. Этти хочет подойти ко мне, но Тенардье, хоть и с расширившимися от изумления глазами, все-таки направляет на нее дуло пистолета. Я пытаюсь запрыгнуть ему на спину, но у меня повреждена нога, а у него прекрасно развиты все инстинкты. Он швыряет меня через всю комнату, и я падаю лицом вниз.

Оглушенная воплями Тигра, пытаюсь приподняться на здоровой руке, но от боли кружится голова, и я еле шевелюсь.

Забавно, какие странные детали мы начинаем подмечать, когда над нами нависает смертельная опасность. Ясно вижу структуру дерева на дощатом полу, проглядывающем между толстыми османскими коврами. Вижу шнурки ботинок одной из Сестер, сидящей в тени напротив меня; обращаю внимание на ее поношенное голубое шелковое платье, уже рассыпающееся на куски, подшитое по подолу неровными большими стежками. Я хмурюсь, пытаясь сосредоточиться на этой строчке.

«Я знаю эти стежки», – думаю потрясенно.

Смотрю на ее лицо, и сердце сжимается.

Азельма.

Моя сестра.

Конечно, она здесь. Конечно, Тигр привел ее, чтобы помучить меня.

Волосы прилипли у нее к лицу, в руках она сжимает шприц. Но ее глаза… Она смотрит на меня. Фокусирует взгляд на моем лице.

Она видит меня!

Она знает, кто я такая. Ее губы шевелятся, когда она беззвучно произносит мое имя. Она видит, что моя рука висит безжизненной плетью вдоль тела. Видит мою раненую ногу, покрытую темной кровью. Потом поднимает взгляд на вопящего Тигра. И я вижу в ее глазах странный блеск.

Она кладет шприц на пол и подталкивает ко мне. Хватаю его здоровой рукой, прижимаю к ноге и медленно поднимаюсь. Она смотрит на меня голодными глазами. Мне удается встать, и я снова смотрю на шприц. Он полон.

Тигр кричит Тенардье что-то нечленораздельное. Он зажал щеку руками, но трудно говорить четко, когда у тебя в щеке зияющая дыра. Он весь залит кровью, а его слова невозможно разобрать. Тенардье смотрит на него, сжимая в руке пистолет и наклонив голову набок, как собака, размышляющая над дальнейшими действиями.

– Пристрели ее! – выдавливает Тигр, а изо рта у него течет кровь. Этот приказ, по крайней мере, понятен.

Этти стоит в углу, как оружие сжимая в руке высокий деревянный канделябр. В ее руках он кажется особенно тяжелым, и она держит его совершенно неправильно.

– Я всегда на стороне победителей, – спокойно говорит Тенардье Тигру. – А сейчас, кажется, ты не побеждаешь.

И к величайшему ужасу Тигра, Тенардье затыкает пистолет обратно за пояс и смотрит на меня.

– Я не держу на тебя зла, – весело говорит он. – Если ты выживешь сегодня ночью, я сделаю тебя Мастером Воров.

И в последний раз улыбнувшись, он выходит из комнаты.

Этти приближается к Тигру, волоча за собой канделябр. Тот низко пригнулся, как борец перед боем. Глаза бешено вращаются, скорее от гнева, чем от боли. Даже раненый он страшен.

Этти смотрит настороженно, широко раскрытыми глазами. Он бросается на нее, она замахивается лампой. Но подсвечник слишком тяжел для нее. Тигр наваливается сверху, с громким стуком отшвыривает ее к стене и пытается вырвать оружие из рук. Она визжит и кричит, как мегера, а потому он не замечает, как я ползу к нему через комнату. Потом он чувствует укол иглы в шею; яд быстро попадает в кровь, и его собственное оружие теперь работает против него.

Поднявшись, он отталкивает меня. Один удар – и я уже на полу. Он хватается за шприц и выдергивает его из шеи. Но наркотик очень силен, и он уже начинает действовать. Тигр оступается, как раненое животное, ему тяжело стоять. Его движения замедляются, он выглядит довольно глупо и уже совсем не так страшно.

Этти стоит, крепко сжимая в руке канделябр. Она уже замахнулась, но Тигр даже не видит ее, он ослеплен болью, сбит с ног головокружением. Она наносит ему удар по голове, и на этот раз он обрушивается на Тигра со всей силы. Он падает на пол, руки и ноги дрожат; он пытается что-то сказать, но мы слышим только животный рык. Этти приближается к нему и снова заносит над головой свое оружие. Бьет по спине. Закричав от боли, он пытается отползти от нее. Но она следует за ним, как ангел мести, и еще раз поднимает светильник над головой; ее глаза полны слез и ненависти, когда она обрушивает на Тигра третий удар.

– Этти… – Она не слышит меня, полностью поглощенная своей ужасной миссией. – Я тянусь к ней. – Этти! – И хватаю ее за руку.

Она будто просыпается от забытья и смотрит на меня. Этти дрожит, она вся в крови.

– Хватит.

Ее лицо говорит, что она не согласна. Этти смотрит на него.

Тигр лежит на полу, его тело дергается в конвульсиях, из горла доносится бульканье, он истекает кровью.

Краем глаза замечаю движение. Сестры. Словно ужасные изломанные тени, они выступают из всех углов комнаты. С суровым выражением лиц, поднятыми руками они угрожающе приближаются к нам.

Этти крепче стискивает канделябр, но я поднимаю руку, чтобы остановить ее.

Их ведет Азельма.

– Подожди, – говорю я Этти тихим, жалким голосом. – Это моя сестра, Азельма.

Этти держит лампу на вытянутых руках перед нами, чтобы отпугнуть Сестер. Но они не обращают на нас внимания.

Я закрываю глаза, а когда открываю их снова, понимаю, что девушки прошли мимо и образовали плотный круг вокруг Тигра. Они стоят, глядя вниз, на него. Он ослаб от потери крови, от нанесенных Этти ударов, от яда, растекающегося по венам.

Он протягивает руку к одной из них, прося помощи.

И я с болезненной ясностью понимаю, что сейчас произойдет.

– Этти, пойдем.

Но она не двигается, завороженная зрелищем.

– Этти, пожалуйста.

Азельма разглядывает руку Тигра, потом встает перед ним на одно колено и осторожно погружает палец в рану у него на щеке.

Он начинает кричать.

– Этти! – зову я ее, но она не уходит и вообще не двигается.

Я отворачиваюсь: не хочу ни видеть, ни слышать всего этого.

До конца своей жизни не забуду его крики. Я бы с радостью отрезала себе уши, лишь бы избавить себя от них. Но я остаюсь ради Этти. Этти, которая стоит, дрожа, с широко распахнутыми глазами. Милая Этти, которая всегда всего боялась.

Теперь она не боится.

Где-то вдалеке слышится шепот Города. Он сжимает в своих когтистых пальцах мужчину, который был чудовищем, и забирает его. Это была хорошая печальная история: мальчик под ударами плетки. Но наша Мать, Столица, требовала жертвы, и эта оказалась самой темной, какую я могла ей принести.

41. Конец истории

С помощью Этти я осторожно иду к лестнице; спускаюсь очень медленно, останавливаясь на каждой ступеньке. Она перевязала мне ногу платком, чтобы остановить кровь. Изображенные на нем цветы стали темными от крови.

Зрелище, ожидающее нас внизу, показалось бы комичным, если бы не было настолько серьезным.

Дом гильдии битком набит людьми, в воздухе слышатся громкие голоса, брань и угрозы. Каждый из присутствующих размахивает оружием или в кого-то целится.

Пока мы с трудом спускаемся по лестнице, нам в головы успевают направить не меньше дюжины пистолетов. Я поднимаю здоровую руку, а Этти кричит:

– Мы не вооружены!

В центре комнаты жмутся друг к другу женщины из подземелья. Революционеры и Мэр сделали вокруг них плотное кольцо. У Сен-Жюста по лицу течет кровь, у Грантера под глазом синяк, Фёйи где-то потерял очки. Они вне себя от бешенства, потрясают оружием и направляют его на Хищников, которые в свою очередь образовали кольцо, на этот раз вокруг них самих. Источающие силу Хищники выглядят одновременно и воинственно, и смущенно, и я быстро понимаю, почему: в каждом окне, в каждом дверном проеме видны солдаты, и их мушкеты нацелены на всех, кого они видят в комнате. Замечаю среди них Жавер; ее рыжие волосы сверкают, как сигнальный огонь.

У двери происходит некоторый беспорядок, а потом солдаты расступаются, пропуская внутрь темноволосого мужчину. Он осматривает комнату, очевидно, потрясенный всем увиденным. Увидев на ступеньках нас с Этти, он удивленно моргает.

– Нина!

– Ваше Высочество, – говорю я принцу и кланяюсь, отчего мы с Этти чуть не кубарем летим вниз.

Принц подходит к нам и быстро понимает, насколько тяжелы мои раны.

– Ты ранена! Кто это с тобой сделал?

– Один мертвец, – отвечаю я, стараясь стряхнуть с себя усталость, которая грозит вот-вот полностью овладеть мной. Но эта ночь еще не окончена.

Мне удалось привести сюда солдат и инспектора Жавер, а значит, им пора сыграть свои роли.

– Ваше Высочество, – говорю я, – вы проскакали через весь город и уничтожили все революционные ячейки на своем пути, не так ли?

Лицо принца мрачнеет, и он чуть заметно кивает.

– Осталась только одна, и все эти люди здесь. Кажется, ваша мать, королева, велела арестовать всех выживших. Действуйте. Их гораздо меньше, чем вас, они не смогут оказать сопротивление.

Лицо Сен-Жюста искажается неприкрытым гневом.

– Нина!

Не обращаю на него внимания.

Солдаты принца окружают Сен-Жюста, который смотрит на меня вне себя от моего предательства. На секунду мне становится страшно, что он окажет сопротивление, такая ярость сверкает у него в глазах. Но он сдает оружие, и товарищи следуют его примеру.

А теперь танцуйте под мелодию, которую я буду вам насвистывать.

Указываю на женщин.

– Эти женщины были похищены с улиц нашего города, и против всякого закона этой страны их собирались продать в рабство. – Указываю на Хищников. – И виновники – эти мужчины.

Принц ужасается услышанному и с едва сдерживаемым гневом командует своим солдатам:

– Арестуйте их всех!

Я заговорщицки наклоняюсь к нему и тихо добавляю:

– Вон того я бы не стала арестовывать, – указываю в тень, откуда на нас смотрит Монпарнас. – Если не хочешь получить много мертвых солдат за несколько минут.

Принц оглядывается по сторонам.

– Арестуйте всех остальных, – говорит он.

Солдаты приходят в движение, а Хищники, видя, что перевес не на их стороне, бросают оружие. Солдаты окружают их и требуют поднять руки над головой.

– Что-нибудь еще? – спрашивает у меня принц с легкой ноткой сарказма в голосе.

– Наверху есть еще женщины. – Хочу, чтобы мой голос звучал уверенно, но он не очень слушается меня. – Все они слишком долго были в рабстве у Тигра. Им нужна медицинская помощь.

– Отведите этих женщин в l’Hôpital de la Pitié[28]. И поласковее с ними! – кричит он громовым голосом. – Они больше не должны терпеть боль. И прикройте их. Они что, должны разгуливать полуголыми по улицам города?

Принц решительно раздает приказы своим людям, чтобы те не мешкали. Всех выводят наружу. Сначала студенты; Сен-Жюст идет молча. Он даже не смотрит на меня – не понимает, что этот арест спас ему жизнь. Армия вмешалась как раз вовремя, чтобы предотвратить серьезное кровопролитие. Хищникам не удалось убить студентов, а присутствие всех нас остановило солдат от того, чтобы перерезать их, как других революционеров на улицах.

– Иди вместе с Сен-Жюстом, – шепчу я Этти.

Она удивленно смотрит на меня.

– Просто поверь мне.

Она отпускает меня и отходит в сторону.

– Если их должны арестовать, я иду с ними, – громко заявляет она, как будто перед этим мы с ней спорили.

Я спотыкаюсь: не могу нормально стоять без ее поддержки. Хочу закричать ей, чтобы остановилась и подождала. Но все будет гораздо проще, если она пойдет с ними.

Она выходит за дверь вслед за арестованными. Я хватаюсь за перила и продвигаюсь вперед, морщась от боли. Монпарнас смотрит на меня издалека. Он не подходит помочь мне. Пока я в состоянии передвигаться, он позволит мне идти самой. Поднимаю голову, встречаюсь с ним глазами. И, клянусь, впервые в жизни вижу, как он улыбается.

Зато принц подскакивает ко мне в одно мгновение. Он стоит передо мной в своей лишь слегка запыленной офицерской форме, а я вся покрыта грязью и кровью, и хоть мне неприятно об этом думать, но от меня дурно пахнет.

– С этой ногой тебе нужен хирург. Давай я помогу тебе.

Качаю головой и отталкиваю его. У меня нет времени, еще многое предстоит сделать. Он идет за мной к двери и пытается убедить поехать с ним во дворец для лечения и восстановления сил. Лепечет что-то о лучших докторах. Я удивляюсь про себя, как одному человеку удается быть таким красивым и таким назойливым одновременно.

Хищников окружили и погрузили в тюремный экипаж. Революционеров, Сен-Жюста, Грантера, Мэра и Этти посадили в другой. Жавер подходит удостовериться, что они все там. Этти смотрит из-за прутьев решетки: она именно там, где нужна мне сейчас.

Справа от меня Сестер грузят в повозки, чтобы отвезти в больницу. Замечаю Азельму. Ее потрепанное платье заляпано кровью Тигра. Взгляд бессмысленный, потерянный. От нее остались только кожа да кости. У меня сжимается сердце. Хочу подойти к ней, хочу крепко обнять ее и забрать с собой. Но я знаю, что сейчас ей будет лучше там, куда ее отправляют.

Она в безопасности.

Она, наконец, в безопасности.

Удовлетворенная тем, что Мэр заперт в экипаже, Жавер карабкается на козлы, садится рядом с кучером и отрывисто командует ему направляться в Шатле. Кучер щелкает кнутом, экипаж катится прочь.

Издаю свист, резкий и короткий. Этти поворачивается и смотрит на меня, а я дотрагиваюсь до воротника сорочки. Она хмурится, потом поднимает руку к воротнику своего залитого кровью платья и нащупывает пальцами две медных шпильки для волос, которые я успела туда приколоть. Она смеется. Какой прекрасный звук.

* * *

Солдаты садятся на коней и отправляются. У меня начинает кружиться голова. Принц, воспользовавшись моей слабостью, крепко берет меня за руку и сажает в свою карету.

Через минуту карета уже тронулась, а я лежу у него на руках.

– Тебя осмотрит мой врач, – говорит принц, поглаживая мои волосы. – Все будет хорошо.

Голос у него дрожит, я поднимаю голову и смотрю на него. Он весь в пыли, одежда грязнее, чем мне показалось сначала, а глаза красные и опухшие.

– С тобой-то все хорошо? – спрашиваю я.

Он качает головой и крепче сжимает мою руку.

– Я… – голос у него срывается, и он отворачивается, – я спросил Матушку о колодцах, – говорит он странным, отсутствующим голосом. – Она сказала мне, что это правда. Они отравили воду. Она сказала, это было необходимо, это было актом милосердия, а иначе бедняков стало бы слишком много, и мы оказались бы в опасности. Она сказала, что они уже восставали раньше и восстанут снова, если мы не будем строго контролировать их численность.

Изенгрим их подери. Они все чудовища. Все до одного.

– Я спросил ее, думала ли она поступить так снова, – печально продолжает он, – и тогда она встала, подошла к камину и сунула руку прямо в огонь. – Он на секунду замолкает, ужаснувшись собственным словам. – Я даже не остановил ее. – Он смотрит на сиденье напротив, как человек, попавший в ловушку. – Как она кричала!

Он трет руки друг о друга, будто пытается стереть кровь.

– Когда я сказал ей, что не поведу солдат в бой, она ответила, что у меня нет выбора. Что если мы позволим повстанцам объединиться, они явятся во дворец и отправят всех нас на гильотину, как уже пытались сделать много лет назад. Всех до единого.

Он прав. Именно это и пытались сделать шесть мышей во время последней революции.

– Разве я мог это допустить? Она сказала, что если я не пойду, она отправит другого капитана и велит ему убивать всех жителей на улицах города.

Его трясет.

– И тогда ты пошел, – тихо говорю я.

– Королева сказала, что для других это должно послужить уроком. Я должен сесть на коня и повести их, а уж солдаты выполнят свою работу.

Принц передергивает плечами.

– Они разгромили и уничтожили все ячейки. Они не брали пленных, Нина. Ни одного. А когда заканчивали, выкладывали тела в ряд, одно за другим, чтобы повозкам проще было их увезти.

Он закрывает глаза, и я вижу, как по его щеке катится слеза.

– Нужно было вычеркивать имена из списка. – Он тяжело сглатывает. – Этот план был продуман советниками. Мать и отец дали на него добро, но я отдал приказ. Это сделал я, Нина. Я убил всех этих людей, все равно что сам стрелял из ружей и сам держал в руках обнаженную саблю.

Его глаза горят от ужаса. Беру его дрожащую руку в свою и поднимаю глаза.

Странно, почему мне так хочется его утешить, хотя он говорит мне о людях, которые умерли от его руки.

– Все кончено, – мягко говорю я. Потому что больше мне нечего ему сказать.

Он смотрит на меня, как безумец, как утопающий. И крепко прижимает свои губы к моим. Целует меня так яростно, что становится трудно дышать.

Так странно – от него и спустя столько лет пахнет шоколадом.

Когда он, наконец, отрывается от моих губ, чтобы набрать воздуха, и смотрит мутным, блуждающим взглядом, я грустно ему улыбаюсь.

– Прости, – шепчу я.

Он непонимающе хмурится. В мгновение ока я сажусь и завязываю ему рот своим окровавленным платком. От удивления глаза принца округляются, он пытается высвободиться, но я связала ему руки полоской ткани, когда он рассказывал мне свою историю.

Он выглядит таким обиженным, страдающим, одиноким. Прекрасный принц, у которого нет друзей.

Открываю дверцу экипажа; улица вихрем проносится у меня перед глазами.

Подмигнув ему, я выпрыгиваю из кареты.

* * *

В рассветных сумерках останавливаюсь и достаю из-под плаща последний подарок от Рыболова: язык Павлина Мора. Вставляю в него одну из моих шпилек и прижимаю к земле, а потом поджигаю фитиль. Он взметается в воздух с грохотом, его будет видно и слышно во всем городе. Мужчины и женщины останавливаются и поднимают головы, а он вздымается в небо и разрывается множеством ярких, разноцветных фейерверков, и гремит, как тигр, рычащий в небесах.

Теперь, увидев этот сигнал, Отверженные по всему городу нападут на остальные прибежища Тигра. Они ворвутся в каждое из них, убьют или выгонят Хищников и освободят Сестер.

Хромая, иду по темному переулку, где проезжает тюремный экипаж. Из темноты появляется маленький мальчик и встает перед ним. Лошади останавливаются, отказываясь двигаться дальше. Жавер, привстав, кричит мальчику, чтобы ушел с дороги. Но мальчик идет вперед. Позади него появляются другие Призраки – вырастают из тумана, образуют стену, с обеих сторон перекрывая улицу; во главе идет молодой мужчина без носа. Жавер пытается выхватить пистолет, но кучер вдруг достает оружие из-за пазухи и приставляет к ее виску.

Этти за несколько секунд открывает замок при помощи шпилек, которые я ей оставила, и быстро выскакивает из экипажа. Остальные пленники выходят вслед за ней, а Жавер кричит и сыплет угрозами. Орсо обнимает Этти и крепко прижимает к себе. Она прячет лицо в складках его плаща и обвивает руками шею. Гаврош хватается за ее юбку, и когда Орсо отпускает ее, она целует Волка в щеку в знак приветствия и берет Гавроша за руку.

Тем временем Мэр обращается к Жавер. Я не слышу, что он ей говорит, но тон у него извиняющийся. Она кричит на него, вопит, что ему от нее не скрыться, клянется, что найдет его, где бы он ни был. По ее щекам катятся слезы, и Мэр выглядит непривычно смущенным, когда отворачивается от нее и уходит.

Я наблюдаю за ними из тени.

Сен-Жюст беседует с Орсо.

– Многие пали? – спрашивает Сен-Жюст.

– Все, – отвечает Орсо. – Остались только вы.

Сен-Жюст трясет головой, в его глазах стоят слезы.

– Я был готов умереть этой ночью. Мне следовало быть вместе с ними. Я ошибся? Я предал их?

– Нет, – говорит Орсо. – Вечная Смерть приходит за всеми. Когда наступит твое время, мы проследим, чтобы ты умер не напрасно.

Грантер спрашивает, куда они идут.

– Мы должны пройти по сточным трубам, чтобы попасть в подземелье, – отвечает Волк.

Этти подходит ко мне и хватает за рукав. Я знаю, что плохо выгляжу, потому что на ее лице ясно читается озабоченность.

– Мы живы, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал весело, несмотря на самочувствие.

Она берет меня за руку, и в этом жесте все: сочувствие, прощение, любовь. Кажется, нас обвивают золотые и серебряные нити: сироту и вора. Этти обнимает меня, кладет голову мне на плечо. Передо мной проносится тысяча воспоминаний, когда я кладу свою голову на ее.

Моя сестра.

– Иди, – шепчу я слабым голосом. – Еще не все закончилось.

Она целует меня. Прижимается горячими губами к моей ледяной щеке.

Призраки поторапливают студентов: им нужно спуститься вниз через решетку в мостовой. Процессию ведет Гаврош, приплясывая от возбуждения, как джинн, вырвавшийся из кувшина.

Рядом со мной появляется Орсо.

– Итак, Котенок, что дальше? – спрашивает он.

– Жавер не успокоится, пока не поймает Мэра, – говорю я. – Мальчиков будут разыскивать как преступников, а Сен-Жюст не прекратит борьбу.

– Да, но в следующий раз он сможет лучше подготовиться, – улыбается Орсо своей страшной улыбкой. – Ты убила чудовище и спасла очень много жизней. Неплохо для одной ночи. – Потом он хмурится. – Только не вздумай умирать от потери крови.

Мне так холодно, я так ослабла.

Чувствую улицу под ногами. Через подошвы сапог до меня доносится песня Города – он поет мне колыбельную. Он достаточно напился крови сегодня. Пора спать.

Меня охватывает полное изнеможение, здоровая нога тоже подкашивается, и тут из тени появляется Монпарнас, крепко обхватывает меня за талию, и я падаю ему на руки.

Он крепко держит меня своими худыми руками. Кладу голову ему на грудь и слышу, как бьется сердце.

Слова Орсо крутятся у меня в голове.

– Пойдем, – говорит Монпарнас. – Мертвецы зовут.

Улыбаюсь, зарывшись лицом в складки его плаща, а потом нас поглощает тьма.

Миллион благодарностей в хронологическом порядке

Моему отцу, которому я обязана любыми своими талантами.

Маме и Бабуджи, благодаря которым я усвоила речь, языки, множество историй и всю классику.

Гоу, которая просила делать за нее домашние задания по истории и привила мне любовь на всю жизнь к историям о французских королях и жестоких революциях.

Виктору Гюго, создавшему такие удивительно яркие характеры Вальжана, Жавера, Эпонины, Гавроша, Анжольраса… Он поместил их в такую трагическую историю… а потом добавил туда Мариуса Понмерси, чем окончательно свел меня с ума. Мне приятно думать, что эта книга – месть за долгие годы желания придушить Мариуса (разве можно быть настолько никчемным?), и к тому же ЭПОНИНА ЗАСЛУЖИВАЛА БОЛЬШЕГО!

Господам Бублилю и Шёнбергу, подогревшим мое помешательство на «Отверженных» своим потрясающим мюзиклом.

Моему мужу, моей скале, без которого я никогда и ничего бы не сделала.

Джесс. Я написала это так, как будто рассказывала эти истории тебе в кровати перед сном.

Моей Мао, первой читательнице, лучшей подруге и самой преданной болельщице.

Моей сестре, убежденной, что она стала подсознательным вдохновением для этой книги.

Брендре Дрейк, неутомимо работавшей над созданием организации «Pitch Wars», благодаря которой я нашла своего агента.

Розалин Ивс и Эрин Саммерилл, моим постоянным наставницам, давшим возможность Нине и ее шайке разбойников завоевать мир.

Джошу, моему самому лучшему на свете агенту, за веру в мои истории, и всей команде «Адамс Литерари» – за поддержку.

Всем тем, кто постоянно заставлял меня смеяться, а не плакать. Всей команде «E.a.F.», Ребекке и Томи.

Эми Кауфман, тратившей свое время на то, чтобы давать мне полезные советы, тем самым избавляя от множества неприятностей.

Моим издателям – Мелани из «Кнопфа» за тяжелый труд, неоценимый вклад и чуткое руководство, и Наташе из «Харпера» за ее вовлеченность, а также множеству верных членов гильдии Хранителей знаний, трудящихся под их началом.

Истина в чернилах.

Nous sommes d’un sang.

Notes

1

Перевод Е. Чистяковой-Вэр.

2

Вставай, мой котеночек (фр.)

3

Слава богу (фр.)

4

Давным-давно (фр.)

5

Церковь епископа Мириэля (фр.)

6

Брат мой (фр.)

7

Перевод Е. Чистяковой-Вэр.

8

Мама (фр.)

9

Добрый день (фр.)

10

Паризии – небольшое кельтское племя, жившее на реке Сене с середины III века до н. э. (Прим. ред.)

11

Свобода (фр.)

12

Боже мой (фр.)

13

Для Черной Кошки (фр.)

14

Перевод с англ. Е. Чистяковой-Вэр.

15

На помощь! (фр.)

16

Кто-нибудь! Помогите! (фр.)

17

Общество прав человека (фр.)

18

Сюрте, особая бригада парижской полиции.

19

Ванная комната (фр.)

20

Приглашенные (фр.)

21

Воробей (фр.)

22

Перевод Е. Чистяковой-Вэр.

23

Шоколадная булочка (– фр.)

24

Хорошей охоты (фр.)

25

Добрый вечер, офицер! (фр.)

26

Да (фр.)

27

Свобода, равенство, братство! (фр.)

28

Госпиталь милосердия (фр.)

Content

Кестер Грант
Двор чудес

Часть 1 Как пришел страх 1823

1. Le Début de l’Histoire Начало истории

2. Хранители ворот

3. Барон Воров

4. Та, что спит

5. Когти Ястреба

Часть 2 Мертвый волк 1829

6. Тигр

7. Выбор Черной Кошки

8. Торговцы смертью

9. Мертвецы

10. La Vallée de Misère Долина скорби

11. Мертвый барон

12. Место забвения

13. Двор чудес

14. Рука мастера

Часть 3 Цена хлеба

15. Фонтан

16. Суд Мертвецов

17. Понт-Нёф

18. Чистота

19. Наследник престола

20. Рассказ Этти

21. Сестры

22. Гипнотизер

23. Сокровища короны

24. Цена хлеба

25. Полоски Кошки

Часть 4 Охота черной кошки 1832

26. La Société des Droits de l’Homme Общество прав человека

27. Серый брат

28. Мастер ножей

29. Перо и Крысы

30. Что сказали бароны

31. Слово Мертвого барона

32. Та, что была потеряна

33. Изуродованная Плоть

34. Правда

35. Инспектор Жавер

36. Небольшой дождь

37. Курьер

38. Логово Тигра

39. Отец Черной Кошки

40. Песня смерти

41. Конец истории

Миллион благодарностей в хронологическом порядке

Notes