А. Райро

Рокот

«Рокот» – полуфиналист всероссийского конкурса «Новая книга» в номинации «Мистика. Триллер. Хоррор».

Финалист конкурса «Детектив» портала Литмаркет

В оформлении обложки использована фотография: © Evgeniya Fedorova Dramas / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Райро А., 2023

©  ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Июль, 1989 год

Велосипеды они бросили на берегу, у самой воды.

– Пол, мы должны это сделать. Только не думай обо мне плохо.

Костя говорил медленно, растягивая губы и широко открывая рот, чтобы Полина наверняка его поняла.

С рождения ее окружала тишина, зато в свои четырнадцать Полина отлично умела читать по губам. Особенно по губам лучшего друга, Кости Демьянова.

Он не считал ее умственно отсталой, как многие. Намеренно не помогал себе жестами, да это было и не нужно. Полине казалось, что она с закрытыми глазами способна понять, что говорит и даже думает самый близкий ей человек.

Но сейчас, когда они, босоногие, стояли у озера, по щиколотку утопая в рыхлом песке берега, Полина уловила во взгляде друга вину.

Он поджимал губы и никак не мог расслабить плечи – покатые, слишком грузные для его небольшого роста.

– Пол, мы должны это сделать. Только не думай обо мне плохо, – зачем-то повторил Костя и взял Полину за руку.

Она чутко воспринимала прикосновения, распознавала малейшие перемены, и когда Костины пальцы обхватили ее ладонь, то поняла сразу: в нем что-то изменилось.

Его руки были влажными и холодными.

Сердце тут же кольнула тревога.

Что-то не так. Не так, как обычно.

Прежде чем пойти за другом, Полина бросила взгляд на озеро, на его пологие берега и заросли осины, на поле одуванчиков вдалеке и успокоилась. А вдруг Костя решил, что пришло время для поцелуя, вот и волнуется?..

Он крепко сжал ее руку и повел в рощу. Сделав несколько шагов, парень обернулся и что-то сказал, но впервые за всю их долгую дружбу Полина не поняла ни слова.

Она не поняла его, и от испуга ее бросило в жар.

Что еще хуже, в Костиных глазах она не смогла прочитать эмоции – лишь пустая, леденящая кровь бездна, – и это напугало Полину еще сильнее.

Повинуясь инстинкту, она притормозила, но Костя лишь настойчивее потянул ее за собой в темноту зарослей. Солнце осталось за кронами осин. Стволы деревьев скрыли озеро, запахло прелой, подгнившей листвой и сыростью.

Подошвами ног Полина ощутила колкие травинки пырея и сухие ветки, будто ступала по чьим-то могилам и иссушенным останкам.

Наконец Костя остановился и отпустил ее руку.

– Это здесь… подожди, – произнес он торопливо, после чего снова поджал губы.

И только сейчас Полина заметила, как сильно он вспотел: на его голубой застиранной рубашке в районе подмышек проступили пятна, волосы стали влажными и прилипли к вискам.

Полина огляделась.

На одной из осин она заметила три самодельные фигурки из веток, скрепленных бечевкой. Полина видела такие поделки – пирамидки и конусы – на рисунках в старом альбоме, который Костя в прошлом месяце стащил у бабушки и принес показать. Они назывались ловушками для сатаны.

Похожие фигурки болтались сейчас на нитках, привязанные к веткам, и покачивались на ветру, как жуткие елочные игрушки.

Костя проследил за ее взглядом.

– Они здесь уже были, когда я пришел. Их кто-то приносит сюда и развешивает. Иногда много, иногда всего одну… когда как… но они всегда тут есть, эти штуковины…

Полина нахмурилась. Тревога все нарастала.

Нет. Что-то не так.

Она вспомнила, как мать недавно рассказывала о том, что из морга Леногорской клинической больницы, в которой она работала старшей медсестрой, бесследно пропали тела двух женщин. И что на месте пропажи обнаружили две фигурки из веток.

Теперь Полина уже не сомневалась: это были точно такие же фигурки, как те, что висят сейчас на осине.

– Не бойся, – отмахнулся Костя. – Я такие побрякушки каждый день вижу у бабули в кладовке. Она не разрешает мне их трогать. Говорит, они очень ценные, но… э-э-э… но мы, вообще-то, не за ними сюда пришли. Лучше смотри сюда. Смотри, Пол.

Он наклонился и обхватил упавший осиновый ствол, оттолкнул его в сторону, убрал с земли наваленные ветки. Под ними скрывался настил, сколоченный из досок.

Грязной ладонью Костя стер пот со лба, оставив мазки на загорелой коже.

– Мы должны это сделать, – еще раз повторил он. – Только не думай обо мне плохо, ладно? Обещаешь?

И опять его губы напряглись и сжались.

Полина взглянула на эту тонкую полоску рта и не нашла в ней ничего знакомого. Будто Костя исчез и кто-то чужой появился в его теле.

– Пол, пообещай мне… пообещай не думать плохо, – продолжал напирать он. – Ты можешь отказаться прямо сейчас, пока еще не поздно, и мы все забудем. Просто сделаем вид, что сюда не ходили. Но если ты согласна, то пообещай, что не будешь думать обо мне плохо. Ты обещаешь?

Полина замерла.

Она посмотрела в лицо друга в новой попытке считать его эмоции и намерения, но увидела лишь прищуренные карие глаза, напряженные скулы и складку между бровями – он ждал ответа.

Полина сглотнула горькую слюну и кивнула.

Она пообещала бы ему все что угодно, потому что любила. Она никогда не думала о нем плохо. Нет, только не о нем.

Костя коротко улыбнулся.

Он взялся за край выступающей доски, приподнял тяжелый настил и оттащил его в сторону. Доски скрывали под собой яму глубиной не меньше трех метров. У самого края торчал конец пластмассовой сантехнической трубы, второй ее конец скрывался под листьями и ветками.

– Больше месяца копал, – признался Костя, – а землю уносил на берег.

Заметив ужас на лице подруги и немой вопрос «Зачем?», он снова заметно занервничал. Не зная, куда деть руки, он прижал их к животу, испачкав грязью рубашку.

– Пол, все будет хорошо… я просто хочу помочь тебе. Хочу помочь. Не думай обо мне плохо… пожалуйста… Пол. Не думай плохо…

Полина попятилась, предчувствуя дурное.

Костя в два шага оказался рядом и обхватил ее за плечи. Он что-то говорил, но она понимала лишь часть слов.

– Ты должна… туда, в яму… Пол… так нужно… ты должна…

Что?

Туда? В яму?..

От ужаса она хотела закричать – господи, как же хотела! – но лишь судорожно, до икоты, вдыхала воздух, наполняясь им и не в силах выдохнуть, рвалась из железной хватки Кости, упиралась босыми пятками в землю, отчаянно сопротивлялась, а он тащил ее к краю ямы.

Тащил и тащил.

«Не хочу! – беззвучно кричала Полина. Кричала где-то внутри себя. – Я не хочу! Оставь меня! Отпусти! Не хочу! Не хочу туда!»

Под ногами обвалилась земля, и Полина ухнула в яму.

Футболка задралась до самых лопаток, натянутая ткань больно врезалась в подмышки. Комья и торчащие корни оцарапали спину и бока. В штанины брюк, под футболку, в волосы – везде забилась земля.

Полина пришла в себя через несколько секунд, уже на дне ловушки. Вскочила и посмотрела наверх, выискивая лицо Кости. Ей нужно было увидеть его, убедиться, что ее падение – всего лишь недоразумение, глупая шутка.

– Пол, так нужно, – прочитала она по тонким, измазанным в грязи губам друга. – Я узнал, что в состоянии сильного страха люди способны на невозможное. Я мечтаю услышать твой голос, а здесь ты научишься кричать. Ты же будешь кричать, Пол? Будешь кричать?

Да, она хотела кричать.

Хотела кричать даже больше, чем дышать, но она не могла, ведь причина ее немоты – не только отсутствие слуха, но и травма голосовых связок. Глухие умеют говорить, смеяться в полный голос, шептать, они могут и кричать, а она безмолвна. Безмолвна навсегда. И даже если Костя вдруг стал бы сдирать с нее кожу, она бы и тогда не издала ни звука.

Полина потянула к нему руки. Горло сжал спазм.

Она открыла рот в попытке хоть что-то произнести. Неподвижные голосовые связки, точно запертые ворота, не поддавались. По глазам Кости она поняла, что из ее рта рвется только тишина.

Полина в панике попыталась вскарабкаться по стене.

Бесполезно. Не достать, не выбраться.

Костя предусмотрел все до мелочей. Друг всегда поражал ее скрупулезностью и рьяной, до жути, целеустремленностью. Он целый месяц рыл яму, чтобы сбросить ее туда.

Рыл яму для нее!

Конечно же, он все рассчитал.

Сверху посыпалась земля – Костя кинул в Полину горсть, потом еще одну.

– Кричи, Пол. Пока ты не закричишь, я тебя не вытащу. Ты обещала не думать обо мне плохо, помнишь? Ты обещала. А теперь кричи. Как только ты закричишь, я сразу тебя освобожу, но сначала тебе надо закричать. Пол, закричи. Пожалуйста.

Полина посмотрела на друга сквозь пелену слез.

Он шутит, он так по-дурацки шутит.

Костя на мгновение исчез из виду, но тут же вернулся и сбросил вниз пакет, тот плюхнулся на изрытое дно ямы.

– Там дождевик и резиновые сапоги. И еще термос с горячим клюквенным морсом, чтобы ты не простудилась.

Полина к пакету не притронулась, зато в полной мере осознала: своей жуткой заботой Костя разрушил ее надежды. Это была не шутка.

– Там еще твой магнитофон. Чтобы записать голос, когда ты закричишь. Хватит хранить чужие голоса, пришло время оставить свой, правда же? – добавил он.

Полина склонилась над пакетом.

Сверху, на свертке из синего прорезиненного дождевика, лежала ее компактная «Электроника», совсем еще новая.

Полина любила записывать на аудиокассету голоса людей в течение дня, родственников, соседей, прохожих. Она не слышала их, но старалась запечатлеть звуки: чужую речь, шум, смех, плач – все, что казалось ей важным.

Многие говорили, что это ненормально, но Полина все равно хранила голоса и шумы. Она лелеяла надежду, что когда-нибудь слух восстановится, и она вернется к своему архиву из десятков кассет, прослушает их.

Как раз сегодня ее очередная шестидесятиминутная кассета была почти заполнена. Оставалось несколько минут свободной пленки.

А может, это судьба и Костя прав: нужно испытать себя страхом настолько, чтобы закричать? Вдруг получится?

– Я оставлю тебя ненадолго. – Костя огляделся и нахмурился. – Ловушки затрещали… ловушки для сатаны. В них какие-то трещотки установлены… я не знал… в них шумит ветер. – Он снова посмотрел на Полину. – Пол, я вернусь минут через десять, ладно? Где-то на трассе веревку потерял. Наверное, она свалилась с багажника, когда мы ехали. Мне надо ее найти. Я быстро.

Полина замотала головой: «Нет, не оставляй меня тут одну!» – вот только во взгляде Кости больше не было вины или тревоги. Он почти не сомневался в том, что поступает правильно.

– Посмотри сюда. Ты знаешь, зачем это? – Парень указал на свисающую с края ямы трубу. – Чтобы ты испугалась сильнее. Здорово я придумал? Подвел воду из озера и перекрыл задвижкой. Если ты не закричишь, я уберу задвижку. Вода польется на тебя сверху и будет заполнять яму. Так ты испугаешься сильнее, а значит, закричишь. Точно закричишь.

«Не оставляй меня! Не оставляй! Если ты оставишь меня, я никогда тебя не прощу!» – жесты Полины, быстрые и эмоциональные, рассекли затхлый воздух ямы.

– Не оставлю. – На лице Кости читалась уверенность. – Я не оставлю тебя, Пол. Никогда не оставлю. Я скоро вернусь. Через десять минут буду уже тут, обещаю.

И впервые Костя показал этот жест: приложил раскрытые ладони к сердцу и направил их в сторону Полины – «Я люблю тебя».

А потом исчез.

Полина зажмурилась и осела на колени. Она не могла стоять. Тело содрогнулось от немого плача, ноги увязли в сырой комковатой земле. Через несколько минут, когда дрожь отпустила, Полина открыла глаза, и ужас обрушился на нее с новой силой, куда большей, чем прежде.

Вокруг стояла кромешная темнота.

Костя закрыл яму настилом, закидал ветками и приладил сверху то бревно. Да, он сделал это. Он хотел заставить ее закричать, даже если это будет стоить им дружбы.

Кричи, Пол. Ну давай же, кричи. Кричи.

Полина обхватила себя руками, впилась ногтями в бока и принялась раскачиваться вперед-назад. Все сильней и сильней, чтобы почувствовать свое тело, чтобы понимать, что оно еще не растворилось в этой вязкой темноте.

Рот приоткрылся сам собой. Полина вдохнула, зажмурилась и напрягла глотку.

Ей показалось, что она крикнула.

Да, крикнула.

Ей стало так больно. Там, внутри ее мертвого горла, в глубине легких, вспыхнул пожар. Он опалил язык и небо, докрасна раскалил губы. В темноте померещилось пламя, вырывающееся из ее огромного драконьего рта.

Костя должен был услышать – она закричала. Ну конечно. А как еще объяснить невыносимую боль в горле и во рту, треск по всей голове?

Она закричала, и сейчас ее освободят. Откатят то бревно, ветви отлетят в сторону, сдвинется настил, и с края ямы упадет веревка или опустится лестница.

Полина запрокинула голову, продолжая раскачиваться и ждать.

Вот-вот это случится. Еще минута – и она увидит узкую полоску света, с каждым мгновением полоска будет расширяться и расширяться, пока крышка на яме не сдвинется полностью. И сразу перестанет вонять землистой сыростью, ворвется солнечный свет, и Костя вытащит ее отсюда.

Ну конечно, вытащит…

Наверху что-то грохнуло, по земле пронеслись дробные толчки, похожие на топот маленьких ног.

Нечто бегало на поверхности и словно отплясывало… отплясывало…

Полина оцепенела, уловив вибрацию, издаваемую скрежетом: кто-то убрал задвижку из сантехнической трубы. Секунда-другая – и сверху обрушился поток холодной озерной воды.

Кричи, Пол. Кричи или умри. Кричи или умри, Пол. Кричи, кричи.

Раствор грязевой жижи начал наполнять яму.

Полина отпрянула к стене и закрыла глаза. Дрожащими грязными пальцами нашарила кнопку записи, задержала дыхание и включила диктофон.

Нужно просто подождать, решила она, чуть-чуть подождать, всего минуту. Можно даже посчитать секунды, чтобы не было так страшно. Сейчас вернется Костя. Он так пугает… он просто пугает…

«Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь. – Полина представила электронное табло с часами, яркие красные цифры. Они отсчитывали время ее кошмара. – Пятьдесят шесть, пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три, пятьдесят два…»

Внезапно она оборвала счет и распахнула глаза.

Сердце замерло.

Там. Там, напротив… в кромешной темноте ямы…

Там кто-то стоял.

Она почувствовала чье-то присутствие кожей, ощутила дыхание на лице, и если бы протянула руку, то наверняка дотронулась бы до неизвестного существа.

Полина плотнее прижалась к склизкой стене ямы, сжав диктофон, и тут же замерла снова: чьи-то ледяные пальцы коснулись мочки ее уха, провели по скуле вниз, к подбородку.

Она даже дышать перестала.

Сознание заполонила дрожь, а чужие пальцы тем временем продолжали исследовать ее окаменевшее от страха тело. Огладили шею, плечи, грудь, живот, скользнули вверх, пробежали по ключицам, коснулись лба, приподняли челку.

Полина опять зажмурилась.

К чужой руке присоединилась еще одна, следом еще… третья, четвертая, пятая. Через пару секунд яма кишела руками, множеством рук.

Они все жаднее ощупывали Полину, каждый сантиметр ее тела, забирались в волосы, оттягивали одежду, задирали футболку до самой шеи и опускали вниз. Подергивали, гладили, похлопывали, царапали.

Это все темнота, Пол. Это темнота. Протяни руку и пойми, что никого нет.

Она заставила себя поднять руку, и кто-то тут же прикоснулся к ней ладонью, сухой, покрытой жесткими волосами. Сильные пальцы переплелись с ее пальцами, раздвинув их до боли.

Полина вскрикнула.

Кричи, Пол. Пока ты не закричишь, я тебя не вытащу.

Конечно, нет – она лишь хотела вскрикнуть, но продолжала молчать. Голос будто копился в ней, раздувался и никак не мог найти дорогу наружу.

Яму заполнил запах гниющей плоти, густой и сладкий.

Полина запрокинула голову и открыла рот, приглашая голос вырваться в темноту и освободить ее. Слезы залили лицо и, кажется, потекли отовсюду: из глаз, носа, ушей, даже из пор кожи.

И пока это происходило, в голове стучала только одна мысль: «Как он мог поступить так с тобой, Пол? Как он мог бросить тебя здесь? Как он мог?.. Найди его. Отомсти ему. Отыщи и забери его сердце… забери его сердце, Пол… вырви его поганое сердце…»

Магнитофон в руке вибрировал ощутимее и сильнее.

На пленке записывалось все, что происходило вокруг, а в это время Полина думала о том, что даже если ей суждено умереть здесь, в этой адской яме, то когда-нибудь кто-то найдет ее записи и прослушает кассету. Она так надеялась на это, очень надеялась и…

…неожиданно настил хрустнул и сдвинулся.

Появилась та самая полоска света, о которой Полина мечтала целую вечность назад. Луч фонаря резанул пыльное пространство.

Полина оглядела яму и не увидела тех страшных рук, что ей померещились. Под ногами лежала пирамидка из веток – ловушка для сатаны.

Тебе все привиделось! Дура! Глупая трусиха. Вот и Костя. Он вернулся!

Она задрала голову и протянула руки навстречу свету. Наверху мелькнула тень, появилось лицо.

– Ты свободна, Пол, – услышала Полина далекий голос, будто к ней обращались из другого мира, и даже не удивилась тому, что услышала его по-настоящему.

Она его услышала, хотя была глухой.

Да, она услышала, но… это был не Костя.

Глава 1

Первая встреча

Сентябрь, 2019 год (тридцать лет спустя)

В тот вечер, седьмого сентября, где-то в четверть одиннадцатого, Стас Платов впервые подумал о смерти.

Нет, он думал о ней и раньше – естественно, что все люди время от времени размышляют о смерти, чужой или своей. Но тогда Стас ощутил ее присутствие так явно, будто та стояла за спиной. Он представил себя мертвым прямо на рабочем месте.

Смерть проорала ему:

– Эй! Але! Ты глухой?!

А он сделал вид, что не услышал (услышал, конечно, но был слишком увлечен). В этот момент он разглядывал правую ладонь, испачканную кровью. Откуда она взялась, Стас так и не понял.

– Я жду! Ну сколько можно! Ты действительно глухой, да?

Он заставил себя оторвать взгляд от ладони и посмотрел в лицо женщины напротив.

Возможно, чья-то смерть действительно могла бы выглядеть именно так.

Манерная стерва с идеально ровным каре, будто из-под лазерного резака, и с неприятным голосом, то натужно высоким, то понижающимся.

Она нервничала и жестикулировала с тем показным раздражением, какое свойственно любителям играть на публику.

Женщина протянула Стасу свой билет. Блестящие ногти, заостренные, как кинжалы, казалось, вот-вот воткнутся ему в глотку, если он задержит их хозяйку еще хоть на секунду.

– Добрый вечер. Ваш билет, пожалуйста.

Стас изобразил на лице рекламную улыбку, широкую и зубастую. Взял билет, оторвал контрольный талон и отдал билет обратно.

Он надеялся, что кровь с его ладони не попала на листок или, не дай бог, на кожу посетительницы, иначе та устроит такую истерику, что Стас вылетит с работы в первую же смену.

– «Кино-Остров» желает вам приятного просмотра, – добавил он с примирительной интонацией.

– Понаберут с улицы кого попало. – Женщина глянула на него так выразительно, будто занесла его промах в свой тайный список, чтобы потом отомстить.

Стас продолжал тянуть улыбку.

Ответной любезности не последовало, да он ее и не ждал.

Сейчас он хотел лишь одного: чтобы этот паршивый вечер быстрее закончился.

Его преданная любовь к кинотеатру «Кино-Остров», расположенному на первом этаже торгово-развлекательного комплекса «Рэд Молл», в самом центре Леногорска, продлилась ровно до того момента, пока он не начал там работать.

Теперь он числился билетным контролером, в нагрузку взял на себя еще и обязанности уволившегося на днях уборщика и, по правде, боялся даже представить картину, когда он, облаченный в дурацкий синий жилет, белую рубашку и с бабочкой на шее, столкнется с однокурсниками, бывшими одноклассниками или соседями.

Понятно, что он никому ничего не должен и волен работать где хочет, но его дурная репутация, от которой он методично избавлялся последние четыре года, могла вернуться по щелчку пальцев какого-нибудь вредного знакомого. Как возвращается камень, подброшенный над головой: не успел убежать – получи в темечко.

Если б не нужда в деньгах, он бы сейчас проходил маршрут на скалодроме в «Фантастик Рок» или изучал очередное дело из библиотечных архивов МВД, а не вынашивал планы задержаться в «Кино-Острове» на ближайшие месяцы, вплоть до зимней сессии.

Устроиться на другую работу, связанную с его специальностью, возможности тоже пока не представилось. Хотя ему, третьекурснику с высокой успеваемостью, без пяти минут юристу по уголовно-правовым отношениям, прочили блестящую карьеру в областной прокуратуре.

Но по факту его сегодняшняя трудовая роль выглядела немного иначе: билетным контролером в маленьком провинциальном кинотеатре.

Справившись наконец с очередью в зал «Д» и убедившись, что зрители покорно просмотрели рекламные ролики и увлеклись фильмом «Отомстить грешному городу», Стас снова занялся своей правой ладонью.

Ни порезов, ни ссадин на руке он не обнаружил. Кровь подсохла и затерлась. Странно, но в том, что ладонь измазана именно в крови, он даже не сомневался.

Слишком характерный бурый цвет.

Стас поднес ладонь к носу, принюхался, но уловил лишь запах типографской краски с билетов.

– Оль! – позвал он, обращаясь к рыженькой девушке за барной стойкой кафе, что располагалось в широком холле кинотеатра.

Ольга Щетинина работала не только барменом, но и официантом и как раз была свободна.

– Оль, подмени меня на пять минут. Мне отойти надо.

Девушка метнула в него быстрый взгляд и кивнула.

Она походила на неутомимого робота: ни одного лишнего телодвижения – только предельно выверенная мускульная активность.

В широком кармане ее фартука всегда имелись запасные карандаши и блокноты, упаковки бумажных салфеток «Снегурочка» и зубочисток «Грифонс», горсть фирменных шоколадок «Кино-Остров» в желтой обертке, резиновые перчатки и вафельное полотенце.

Когда она куда-то шла, то выполняла еще с десяток задач по дороге.

– Если бы я носилась за каждой вещью специально, у меня бы ноги отвалились, – говорила Ольга, и Стас не сомневался: в рабочем плане на нее можно было положиться.

Он быстрым шагом, почти бегом, отправился в мужскую уборную в самом конце коридора. Плотно закрыв за собой дверь и убедившись, что в туалете пусто, подошел к одной из раковин.

Теперь предстояло самое трудное.

Сначала он долго смотрел на кран, потом медленно и аккуратно, будто к тротиловой шашке, прикоснулся к холодной ручке смесителя, тут же ощутив волну дрожи: в кровь проникла первая порция адреналина.

Стас отлично знал, что последует дальше.

Если включить воду и постоять у крана несколько минут, то, кроме мурашек, на коже выступит пот, мышцы напрягутся, готовые к побегу, лицо побледнеет, кровь прильет к конечностям, и те затрясутся, а потом, минут через пятнадцать-двадцать, наступит апатия, захочется есть и спать.

Он отошел от раковины, так и не включив воду.

Вместо этого вынул из кармана упаковку влажных салфеток «Аурум», но пока тер руки, щурился и издалека разглядывал себя в зеркале, все равно никак не мог избавиться от навязчивого ощущения тревоги.

Вокруг было слишком много воды. Больше, чем он способен вытерпеть, не делая над собой усилий.

На необъяснимом уровне Стас ловил ее шум, слышал, как она булькает, журчит, несется по тоннелям труб, наполняет бачки унитазов, ощущал влажное марево, исходившее от еще не высохших раковин.

Он ненавидел воду. Он ее боялся. И не мог ответить наверняка, с чего все началось, – это просто было, с самого детства.

Кто бы знал, как тяжело ему давались простые вещи: мытье рук, поход в душ, прогулка по набережной. И если существовал ад, то для Стаса он имел конкретное воплощение – во всем, где царствовала вода.

Ведь вместе с ней приходили голоса.

Про себя Стас называл их слуховыми фантомами, намеренно избегая слова «галлюцинации» – было в нем что-то необратимое и медицинское, намекающее, что пора бы обратиться к психотерапевту.

Порой голоса смеялись, порой шептали, но никогда не пытались быть услышанными, они жили своей жизнью, как интершум в кино. А вода, будто проводник, позволяла им появляться.

Стас никому не рассказывал о проблеме: ни родственникам, ни друзьям, ни своей девушке. И если б ему дали возможность забрать часть информации из головы матери, он сделал бы и это, чтобы ни одна живая душа не знала о его ненормальности.

Он как мог справлялся с недугом сам, точнее, избегал его причины – воды, – этим и спасался.

Стас сделал короткий вдох и медленно выдохнул.

Сердце снова уместилось в груди, успокоилось, перестав колотиться, как взбесившийся барабан. Стас выкинул розовую от крови салфетку в мусорный бак, скользнул взглядом по зеркалу…

И пульс снова участился.

В зеркальном отражении Стас увидел, как из швов между голубыми плитками кафеля сочатся набухшие крупные капли, темные, почти черные, текут вниз, оставляя ровные следы до самого пола.

Пространство туалета загудело, по стенам пробежала длительная вибрация.

Звук оборвался резко.

Ударила тишина.

Стас прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Сегодняшний гул не походил на его обычные слуховые фантомы. Это был уже не интершум или помехи, а самое настоящее соло.

Он обернулся, мельком оглядел кафельные плиты – конечно же, чистые – и поспешил покинуть мужской туалет. Вылетел оттуда, будто получил пинка, и пока шел по коридору до рабочего места, давил в себе желание запереться в ближайшей подсобке и переждать приступ панического ужаса, вжавшись в угол.

Пугало его и то, что до сегодняшнего дня настолько живых и красочных фантомов, связанных с водой, у него не возникало. Ему частенько снились кошмары, это правда. В них он тонул, прыгал в воду, давился ею, захлебывался, барахтался в яме с грязной жижей, но чтобы так ярко проецировать боязнь воды в реальность – такое с ним случилось впервые.

– Ты лицо тоже мыл? – нахмурилась Ольга, дожидавшаяся Стаса у входа в кинозал.

Стас провел ладонью по лбу и понял, что вспотел, как бегун марафона. Он бы мог легко объяснить Ольге, что покрылся потом не просто так, что с детства боится воды и один ее вид вызывает в нем смертельный испуг, но вместо оправданий выдавил скупые слова благодарности:

– Спасибо, что подменила.

Лучше уж прослыть потным кретином, чем терпеть насмешки, обнародовав настолько нелепый диагноз. Бояться воды – как страдать аллергией на воздух, абсурднее болезни не придумаешь.

Он кашлянул в кулак и примостился у входа в зал «Д», подперев стену плечом. До конца сеанса оставалось сто девять минут, и можно было расслабиться.

Стас увлекся просмотром детских конструкторов в интернет-магазине «Умка» (в подарок младшему брату выбирал), но тут снова заметил на ладони кровь.

Кровь на той же самой ладони!..

– Вот дерьмо, – ругнулся он.

Уже собрался вынуть салфетки, как услышал, что его туфля тихо хлюпнула.

Он посмотрел вниз, на пол, и с хриплым выдохом прижался к стене, будто намеревался ее протаранить.

Телефон выскользнул из пальцев и плюхнулся экраном в воду, что заливала все вокруг.

Все вокруг.

Стас втянул носом воздух и прикрыл глаза, в мыслях сочиняя спасительную молитву: «Это не вода. Тебе показалось. Тебе сегодня вообще много чего кажется. Открой глаза и убедись, что ничего этого нет… или… трубу прорвало. Да, точно, могло прорвать трубу, и нужно просто вызвать техперсонал».

Все эти фразы пронеслись в голове за секунду.

И пока мозг искал хоть какое-то объяснение происходящему, туфли Стаса наполнялись водой, тяжелели, носки внутри их намокали, ступни охватывал холод.

«Это не вода, не вода. – Стас понимал, что занимается самообманом: конечно же, это вода, и она заливает пол, но продолжал уговаривать себя: – Тебе показалось, просто показалось, показалось, показалось…»

– О-оль, – негромко позвал он, так и не открыв глаз, а даже плотнее зажмурившись. – Оля, ты это видишь?

В ответ он услышал дробные удары капель о водную гладь, где-то совсем близко. От коленей к животу прокатилась волна оцепенения.

Стаса бросило в жар, и он крикнул уже громче:

– Нас топит, звони техслужбе!

Наконец до него дошло: ему никто не отвечает, а сам он не слышит ничего, кроме звука капающей с потолка воды. Ни гомона людей, ждущих у входа в другой кинозал на противоположной стороне холла, ни тихой музыки и постукивания посуды в баре, ни звуков фильма «Отомстить грешному городу», что смотрят зрители в зале «Д».

В кинотеатре царила мертвецкая тишина, и казалось, в мире остались только он и вода – он и вода – его персональный ад.

По щеке хлюпнула капля, и Стас мгновенно распахнул глаза. Дыхание, которое ему удавалось сохранять почти ровным благодаря мысленному вранью, освоенному еще в детстве, перехватило.

Стас почувствовал, как рубашка на спине намокает не то от пота, не то от проступившей вокруг влаги и прилипает к коже как холодный полиэтилен.

Увиденное не поддавалось объяснению.

Холл кинотеатра и кафе были пусты и залиты водой. Она сантиметров на двадцать покрывала пол. Куски картонных декораций, листовки, салфетки, пакеты плавали на поверхности, как миниатюрные льдины. При этом вода не врывалась через двери и окна – она сочилась из стен и потолка, ее словно генерировали мебель и сам воздух.

«Твоя гидрофобия принимает новые формы, только и всего», – последние крупицы здравого смысла утонули в смятении, охватившем сознание Стаса.

Его затрясло так, как не трясло никогда. Не от ужаса, нет, а от того, что он, вероятнее всего, сошел с ума, что его мозгам требуется лечение.

Да он же псих, раз такое видит!

Стас и правда мог бы свалить все на болезнь и галлюцинации, но факты говорили об обратном: он вымок, по-настоящему вымок до нитки, будто успел понырять.

Голову и плечи расстреливала ледяная капель, заливала лицо. По спине и рукам текли ручьи. Рубашка, жилет и брюки, не говоря уж о туфлях, отяжелели от пропитавшей их влаги.

Возникло желание раздеться догола, чтобы убрать с себя, как грязь, эту мокрую одежду и больше не соприкасаться с ней. Крошечной частью сознания Стас понимал, что это ничем ему не поможет и наверняка даже сделает хуже, но тяжесть набухшей от влаги материи, как чугунный панцирь, прижимала его к полу.

Он стянул с себя жилет, бросив его тут же, у ног. Сдернул с шеи сдавившую горло бабочку и расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Дышать стало легче.

Теперь оставалось самое сложное – оторвать себя от стены.

Вода прибывала быстро и доходила Стасу уже до середины голени, а он не мог сделать ни шага, даже пошевелить ногами – вода будто зацементировала его в себя. Всем естеством Стас ощущал, как она завоевывает пространство. Как течет по лестнице зала «Д», переливается по его мягким, обтянутым ковролином ступеням, как неумолимо и почти беззвучно заполняет холл, коридор, весь торговый центр.

И с каждой секундой бездействия к нему приходило осознание: если он простоит у стены еще полчаса, ничего не предпринимая и, как немой зритель, наблюдая за наводнением, то останется здесь навсегда.

Только это был еще не ад.

Ад наступил через несколько минут.

Здание погрузилось в темноту, подсветка и лампы на потолке первого этажа погасли. Электронное табло часов, что висели над баром, мигнуло, и на нем вспыхнули ярко-красные цифры: 23:04.

Кто-то дышал. Там, за баром, кто-то дышал. Тяжело и неровно.

Потом прозвучал резкий и смачный треск, будто сломался гигантский карандаш, а затем зазвучал оркестр, музыку подхватило эхо. Звук шел из зала «Д», но не имел ничего общего с «Отомстить грешному городу». Это была композиция совсем из другого фильма, или мюзикла, или чего-то еще. Тревожная, мрачная и в чем-то торжественная мелодия, похожая на траурный марш или…

…заупокойную мессу.

Внутри Стаса все оборвалось.

Он вспомнил, где слышал эту музыку, – она звучала на похоронах деда. Правда, это было давно, больше десяти лет назад, и Стас надеялся, что забыл ее, забыл все, что с ней связано, но нет, эта мрачная мелодия резанула его по нервам, как только он ее услышал.

Он даже вспомнил, как мать, посеревшая от горя, сказала ему, восьмилетнему:

– Мы проводим дедушку его любимой композицией. Это будет Моцарт, «Реквием». Восьмая часть, которую вы учили с ним наизусть. Помнишь ее?

Оказывается, он помнил ее и сейчас. Именно она оглушала зал «Д».

Стас всегда поражался тому, что его дед, глухой с детства, слушал музыку. Он ее обожал, постоянно тыкал мозолистыми пальцами в старую магнитолу, выбирая радиостанции, и улыбался, когда находил понравившуюся мелодию. Он стучал ладонью по истертой оплетке руля в такт музыке. В такт. Что он слышал тогда? Вибрации? Низкочастотные басы? Особые волны? Что?..

Деду нравились исполнители всех жанров и направлений. Салон его «Москвича» на своем долгом веку повидал и блюз, и рок-н-ролл, и оперу, и набившие оскомину хиты, и неизвестные бардовские песни. Дед «слушал» Бетховена, Чайковского, Грига.

Но над музыкой Моцарта он плакал.

Он делал это по вечерам. Уходил в гараж, открывал ворота, заводил двигатель, включал фары и Моцарта, а потом смотрел отрешенным взглядом в лобовое стекло, в сумерки, будто чего-то ждал. Его глаза краснели, на щеках, худых и дряблых, блестели дорожки от слез. В машине он сидел несколько минут, не больше, после чего выключал фары и магнитолу, глушил двигатель и шел спать.

Естественно, что соседи считали его сумасшедшим. Да и смерть его была странной. О ней при Стасе не говорили. Он даже не знал, где дед умер и что с ним случилось.

И вот теперь Моцарт и его «Реквием» всколыхнули память Стаса, уже совсем не ребенка. Только знакомая симфоническая музыка и слова, спетые множеством мужских и женских голосов, напугали его не меньше воды.

Голоса пели:

Lacrimosa dies illa

Qua resurget ex favilla

Judicandus homo reus.

«Омоет слезами тот день, – зашептало в ушах Стаса, – когда восстанет из праха грешный человек».

Часы над баром опять мигнули, словно напоминая о том, что надо бы прийти в себя и убраться отсюда. На табло высветилось: 23:18. В ядовито-красном свете цифр мелькнула тень, коснулась воды и расползлась по ее поверхности, как нефтяное пятно.

За баром кто-то продолжал дышать. Хрипло и прерывисто, словно мучился приступом астмы.

Стас подавил рвущийся наружу крик отчаяния. Если он позволит себе закричать, то уже не сможет заткнуться, да и, судя по тому, что перед глазами замелькали цветные мушки, скоро он просто-напросто свалится в обморок. И тогда наступит конец всей его бессмысленной борьбе с самим собой.

Вода тем временем достигла колен.

«Если ты не оторвешь зад от стены, то захлебнешься, – продолжал в мыслях уговаривать себя Стас. – Давай пошевели хотя бы рукой. Да, начни с правой, все верно, или с левой. Начни, с какой хочешь. Только шевелись, шевелись, иначе ты тут сдохнешь. Продвигайся к двери, в зал, там есть пожарный выход. Он ближе, чем парадный. Возможно, в зале остались зрители… возможно… возможно, они и не заметили наводнения… да, в зале точно нет воды, нет воды… дьявол…»

Он опять себе врал.

Он знал, интуитивно чувствовал, что в кинозале будет так же пусто, темно и залито водой, как в холле, как и во всем здании торгово-развлекательного центра. Зато там был пожарный выход.

– Давай же, давай, – прошептал Стас.

Правая ладонь, неестественно тяжелая, скользнула вверх и вбок по влажной стене, нащупала дверной проем и ручку – именно в этой двери Стас видел сейчас свое спасение (или гибель: кто знает, что там, за закрытой дверью?).

Не отрывая лопаток от скользкой поверхности стены, он двинулся к проему, сделал шаг, заставляя ноги преодолеть сопротивление воды, плотной и вязкой, как кисель. Толкнул пальцами дверь (музыка вырвалась наружу, став в разы громче) и протиснулся в зал «Д», но тут же замер на пороге.

Первое, что он увидел, – фотографию во весь экран.

Не узнать ее было невозможно. Среди многих других она хранилась в семейном альбоме в бархатистой алой обложке в доме Платовых. Старая, выцветшая фотография, затертая по краям.

С экрана на Стаса смотрел умерший дед.

Снимок был сделан в гараже, а дед, поджарый, совсем не похожий на тех, кому за семьдесят, держал в одной руке снаряженный для ловли щуки спиннинг, а другой опирался на капот своего «Москвича», такого же молодцеватого на вид.

Совсем некстати Стас вспомнил, что у машины вечно скрипела передняя подвеска, а с указателем поворота порой включались «дворники». И этот цвет… («Деда, неужели он так и называется?») Цвет «Валентина» – сочный, сине-фиолетовый – всплыл в памяти и словно окрасил, оживил мертвую фотографию и те полустертые воспоминания, запрятанные Стасом даже от самого себя.

Дед медленно наклонил голову и взглянул Стасу прямо в глаза.

– Ох, господи…

Стас отшатнулся и чуть не вывалился обратно в холл, но успел ухватиться за дверной проем.

Ноги ослабли, из них будто вынули кости.

Все это казалось дурным сном, слишком дурным, слишком ненастоящим. Стас внутренне ждал, что кто-то сейчас тряхнет его за плечо, опустит меж лопаток кулак, ударит по щекам и выбьет из него этот затянувшийся кошмар.

Экран погас, фотография исчезла, и включилась подсветка зала. Стас прищурился, вгляделся в очертания пустых красных кресел и заставил себя медленно двинуться вниз. Что бы ни происходило, ему важно спуститься. Жизненно важно.

Там, на противоположной стороне, находился пожарный выход, легко отпирающийся изнутри без ключа, стоило лишь сдвинуть щеколду. Правда, ту часть зала, где маячила спасительная дверь, не меньше чем на метр залила вода.

Тут краем глаза Стас заметил, что в одном из кресел кто-то сидит и смотрит на него.

Сидит и смотрит.

Музыка оборвалась, из колонок послышался глухой треск, и уровень воды каким-то непостижимым образом стал выше почти вдвое. Стас будто ухнул в яму, провалившись по грудь.

Последние крупицы воли испарились, его накрыл животный отупляющий ужас, в голове зашумело. Он вжал голову в плечи, будто ожидал удара по затылку, и, повинуясь странному инстинкту, ринулся со ступеней вниз, в самую глубину.

Он упорно греб ледяную воду и самому себе напоминал попавшего в водоворот осла, испуганного и глупого. Но ведь ему осталось совсем чуть-чуть. Еще чуть-чуть продержаться, еще чуть-чуть, чтобы добраться до заветной двери.

Не добрался.

Сначала свело одну икроножную мышцу, следом – вторую. Тело выгнулось в долгой конвульсии, потеряло всякую чувствительность и перестало слушать приказы мозга. Стас хотел задержать дыхание и рвануть к поверхности, но ничего не вышло – вода снова его победила.

Глава 2

Посмотри в свой карман, приятель

Кто-то хлестал его по щекам, а другой рукой, холодной и твердой, придерживал затылок, чтобы голова не запрокинулась.

Стас почувствовал на себе дыхание, чуть сладковатое и закисшее, отдающее алкоголем. И опять шлепок по щеке. В носу засвербело, в воспаленном горле забулькала мокрота.

Он тихо хрипнул и сглотнул, открыл глаза.

Над ним, в грубом синем дождевике, склонилась девочка-подросток лет тринадцати. Со светлых волос, облепивших лоб, виски и скулы, стекали капли.

Стас поморгал, освобождая ресницы и веки от воды, прищурился и прокашлял:

– Ты к-кто?

Девочка посмотрела на него блуждающим взглядом, с безразличием, как смотрят на мебель или асфальт под ногами, и снова дыхнула на него чем-то сладким (наверняка ягодная жвачка). Потом убрала руку из-под его затылка и выпрямилась.

Стас ударился головой о пол, холодные брызги окропили лоб и виски. Боль в затылке окончательно привела его в чувство, и он ощутил вокруг себя воду, услышал ее безмятежное тягучее журчание. Макушку, шею, плечи, руки, бедра – все тело огибал поток воды.

– По… помоги мне подняться, – икнув, попросил Стас и предпринял самостоятельную, но безуспешную попытку сесть.

Девочка даже не думала помогать. Глянула на него сверху вниз, молча коснулась своего виска и стукнула костяшками кулаков друг о друга.

Стас сразу понял, что это означает: «Тупица».

– Тупица. Согласен, – ответил он.

Сейчас Стас был на все согласен. Возможно, он бы даже позволил отрезать себе руку, лишь бы его вытащили из воды.

В темных глазах незнакомки мелькнули изумление и любопытство. Она явно не ожидала, что Стас понимает язык жестов. А он его понимал – выучил, когда еще дед был жив, да так и не смог забыть. В свою очередь, догадка Стаса подтвердилась: девочка, что вытащила его из воды, – глухая, зато читает по губам.

Незнакомка наклонилась и, ухватив его за ворот рубашки, помогла подняться.

Со Стаса ручьями потекла вода, он прислонился плечом к стене. Несмотря на внушительный размер дождевика, его спасительница выглядела хрупкой: тощая шея, худое остроскулое лицо, тонюсенькие детские пальцы. Как же она умудрилась дотащить его, двадцатилетнего парня, наверх, к самой двери кинозала?

Помещение продолжало наполняться водой, но уже не так стремительно, как раньше. Внизу, у экрана, образовался черный бассейн. Дверь пожарного выхода почти полностью скрыла водная гладь, как и кресла первых рядов. Красная матовая обивка зала вымокла и потемнела.

Девочка дотронулась до плеча Стаса и махнула ладонью: «Иди за мной».

– Куда? – Стас кашлянул. – Что, в‑в-вообще… – К своему ужасу, он начал заикаться.

Звук «в» застрял меж губ, смешавшись с выходящим изо рта воздухом. Казалось, вместе с губами заикается и все тело: содрогается, сжимается в спазмах, будто не может принять устойчивое положение.

Девочка нахмурилась и огляделась. Описала ладонью круг, ткнула в Стаса пальцем и сложила руки буквой «х», прижав запястья друг к другу. Возможно, он что-то понял не так, но она сказала: «Вокруг тебя смерть».

– А? – простонал Стас. И сполз по стене обратно в воду.

Рассерженная незнакомка схватила его за грудки, подняла и встряхнула. Ее глаза опасно блеснули.

– Я воды боюсь. Нормально даже думать не могу, – тихо пояснил Стас: кажется, впервые он вот так просто в этом признался. Да еще и незнакомому человеку. Да еще и ребенку.

Девочка внимательно всмотрелась в его лицо, словно пронзая череп взглядом-рентгеном и проверяя на лживость, и кивнула.

– Т-т… ты здесь одна? – Стас ненавидел себя за заикание, за одеревеневшие конечности, за то, что чувствовал себя беспомощным, и, по сути, им сейчас и являлся.

От уверенного в себе Стаса Платова не осталось и следа: вода изменила его поведение до неузнаваемости, превратила в напуганного до смерти идиота. Даже малолетняя девочка на его фоне выглядела смелой и брутальной.

Незнакомка кивнула и, хлюпая по воде резиновыми сапогами, первой вышла из кинозала. Стас последовал за ней, ощущая, как страх в нем начинает трансформироваться во что-то другое – в некое подобие отчаянной решимости.

– Эй, погоди.

Она не услышала.

Уже в холле он коснулся ее плеча, обтянутого мокрым дождевиком. Девочка обернулась, в ее взгляде появилось раздражение.

– Погоди. – Заикание Стаса исчезло так же внезапно, как и началось. – У тебя есть телефон? У меня брат маленький, мама… вдруг они не успели…

Девочка приблизилась к Стасу вплотную, дыхнув на него сладостью и выставив острый подбородок, и черкнула ладонью перед собой: «Нет».

В ее глазах заплясали ведьмовские огни. Незнакомка повторила: «Иди за мной».

– Что происходит? – спросил Стас, придерживаясь требовательного тона, но тут же одернул себя: каким бы тоном он ни разговаривал, девочка не уловит эмоционального подтекста его речи.

Лицо незнакомки скривилось от гнева, посерело, приобретя болезненный сизый оттенок. Ростом она была существенно ниже Стаса, но это никак не влияло на уровень ее враждебности.

Она обхватила его руку липкими ледяными пальцами и, как на аркане, потянула через холл к застывшему эскалатору. Вода доходила ей до пояса, и силуэт в объемном дождевике напоминал нос ледокола, разрезающего темную воду океана.

Хоть девчонка его и спасла, Стаса начинала злить и она сама, и вся эта неясность.

Гнев придал ему смелости, но тело все равно реагировало на воду: движения были механическими, скованными, даже суставы на коленях и локтях заныли от того, что им приходилось преодолевать собственное сопротивление.

Электронные часы над баром показывали уже 23:38 и подсвечивали блестящую поверхность воды алым, делая ее похожей на кровь. По фойе дрейфовали предметы.

На пути встретился перевернутый пластмассовый стул и пачка размокших салфеток. Мимо проплыли одноразовые стаканы, чайные пакетики и пара сотенных купюр. Наводнение выглядело совершенно безобидным, спокойным и казалось нормальным, почти уместным.

У неподвижного эскалатора девочка отпустила руку Стаса и быстро поднялась на второй этаж, Стас же кое-как заставил себя преодолеть ушедшие под воду ступени. В пот его больше не бросало – он был покрыт им полностью, но каждую секунду испарину смывало водой, капающей с потолка. Ноги оставались непослушными.

Девочка обернулась.

Ее гневные глаза требовали поторопиться (и, наверное, не быть кретином). Наконец Стас вышел из воды, с веселым журчанием с него потекли ручьи. Страх никуда не делся, зато мышечный паралич отпустил тело.

Второй этаж был так же пуст, как и первый, в коридорах горела тусклая потолочная подсветка. Белый пол покрывали блестящие лужи, стены и стеклянные витрины пестрели каплями.

Девочка махнула ладонью, маня Стаса за собой. В ее резиновых сапогах громко захлюпала вода, при каждом шаге они издавали неприятный звук. Чавк-чавк-чавк.

Незнакомка оглядела витрины и направилась к магазину с вывеской «Империя одежды».

– Зачем нам туда? – спросил Стас, догоняя ее.

Она не среагировала, даже не посмотрела на него. Уже внутри магазина Стас не выдержал и грубо схватил ее за предплечье, поворачивая лицом к себе.

– Объясни мне все. Я что, много прошу?

Рывком девочка высвободилась и шагнула назад.

«Туда. – Она указала рукой в сторону примерочной. – Иди туда».

– Эй! Объясни мне! – заорал Стас, не двигаясь с места. – Какого черта происходит?

Эхо пронеслось по пустому торговому залу.

Девочка тяжело задышала.

Ее дождевик, и без того огромный, будто надулся от напряжения. Она прижала палец к губам и черкнула по воздуху ладонями – «Соблюдай тишину!», – потом цепко ухватила Стаса за руку и повела в примерочную.

В горячей от гнева голове тут же возникло мысленное решение: надо уходить отсюда, а не бродить за девчонкой, у которой не все дома, как баран.

«Ха-ха, никуда ты не уйдешь – внизу вода, – отреагировал внутренний скептик. – А эта девочка – единственная, кто хоть что-то знает. К тому же она спасла твою мокрую задницу».

В примерочной стоял полумрак, длинная стальная штанга у стены была завалена платьями, джинсами, кофтами и прочей одеждой с болтающимися на них красными ценниками. Кабинки по обе стороны закрывали плотные занавески до пола, короткий коридор заканчивался зеркалом в полный рост. Над ним светился маленький плоский экран с цифрами 23:48.

– И зачем мы здесь? – спросил Стас.

Незнакомка не ответила. Подавив в себе вскипевшее самолюбие и ненависть к собственной беспомощности, Стас огляделся. Краем глаза он уловил движение одной из занавесок.

Дыхание участилось, на висках выступил пот. Стас подошел ближе к кабинке и резким движением сдвинул штору вбок.

Выдохнул.

Там стоял манекен, покрытый белой простыней. Злясь на себя за мнительность, Стас покачал головой, усмехнулся и обернулся к девочке.

– Ты зачем меня сюда привела? – спросил он уже более миролюбиво. – И вообще, как тебя зовут? Кто ты такая?

На вопрос девочка среагировала так, что стало страшно.

Она прильнула к стене у зеркала и принялась царапать по бежевым панелям ногтями, с леденящим кровь остервенением, с невыносимо противным скрипом. И быстро, неестественно быстро, двигая рукой.

Ее ногти ломались, кровоточили, но она продолжала писать.

Большими печатными буквами она нацарапала на стене свое имя:

ПОЛИНА.

Из царапин брызнула темно-красная жидкость, похожая на ягодный сироп, и потекла по стене.

Стас попятился в сторону выхода: интуиция подсказывала – нет, вопила, – что надо спасаться.

Он оглянулся на то место, где был проем, выход из примерочной в зал магазина (господи, никогда не буду заходить в примерочные… никогда…), взгляд в панике искал дверь, но не находил ее. Лишь бесконечный коридор с кабинками и занавесками.

На ослабевших ногах Стас продолжал пятиться, старался не делать резких движений.

Девочка не спускала с него темных ведьмовских глаз, ее правая рука с обломанными ногтями нырнула в оттопыренный карман дождевика и вынула то, что Стас видел лишь раз в своей жизни, на ретровечеринке у Жанны, своей девушки, любительницы тематических междусобойчиков.

Это был портативный кассетный магнитофон. Небольшой, чуть крупнее ладони, с мелкой белой надписью «Электроника-мини-стерео».

Полина протянула магнитофон Стасу. Но он уже успел отойти от нее метров на десять и продолжал отступать назад в надежде, что там, чуть дальше, найдется выход в торговый зал.

Стас перевел взгляд с раритетного магнитофона на лицо Полины.

Она улыбнулась.

И впервые он заметил, что зубы у нее гнилые, а одного резца не хватает. В уголках ее рта собралась темная, как густое какао, слизь и двумя струйками потекла к подбородку. Такая же слизь полезла из глаз, запачкав щеки, будто она плакала чем-то черным и не могла себя остановить.

Белесые губы девочки сложились в дудочку. Вместо звука изо рта вырвался пар, примерочная наполнилась запахом тины, сладостью гниющей плоти.

Так вот чем она на него дышала. Мертвечиной, а не ягодной жвачкой…

Стас зажал нос и рот ладонью, но это не спасло его от приступа тошноты. Он несколько раз сглотнул и задержал дыхание, чтобы его не вырвало прямо под ноги.

Часы над зеркалом щелкнули и показали 23:57. Стас только на секунду отвлекся и глянул вверх, на экран, но когда опустил взгляд, сизое и распухшее лицо Полины находилось от его лица уже в нескольких сантиметрах.

В живот уперся магнитофон.

– Я должен взять его… да?.. – выдохнул Стас.

Он обхватил пальцами влажный пластмассовый корпус, прижал к себе. Полина кивнула и улыбнулась. Потом поднесла руку ко рту и показала жестом: «Поговорим».

Потолочная подсветка магазина затрещала, заискрилась, погасла и тут же вспыхнула вновь. Девочка исчезла, а Стас каким-то немыслимым образом оказался прямо перед зеркалом в конце коридора.

Несколько секунд он глубоко дышал и смотрел на свое ссутуленное тело, серое лицо, блестящие глаза и расширенные от ужаса зрачки. Он не сразу заметил, что позади кто-то появился.

Не Полина.

Это был тот самый манекен, скрытый под простыней.

Стас внезапно почувствовал себя беззащитным, совершенно беспомощным. Пусть он не верил во всякую чепуху вроде потусторонних сил, но к такому совершенно не был готов.

Борясь с желанием заорать во всю глотку, он обернулся, отпрянул к зеркалу и буквально прилип к нему спиной.

Манекен шевельнул головой. Мышцы на ногах Стаса тут же стали мягкими, колени ослабли. Ему, как никогда в жизни, захотелось зажмуриться, но он до боли вытаращился на манекен, ловя малейшие его движения.

– Поговорим, приятель? – донесся из-под простыни голос. Въедливый и хрипящий, словно там скрывался старик. Двухсотлетний старик.

Стас еще пытался отыскать в происходящем логику, здравый смысл, объяснение и убедить себя, что все увиденное и услышанное – чей-то жестокий розыгрыш. Да, возможно, когда он сдернет покров с неизвестного, им окажется знакомый придурок, возомнивший себя гением черного юмора.

– Ты вышел на новый уровень, приятель, – прохрипело снова. – Можно сказать, сегодня ты потерял эзотерическую девственность. Твои слуховые фантомы стали громче. Теперь ты не только слышишь, но и видишь нас. Хочешь узнать, как это называется? Это называется Гу- лом смерти. Те, кто обречен на вечное молчание, обретают го-о-олос и пло-оть.

Ткань на голове неизвестного колыхнулась.

Нет, так долго притворяться и не умереть со смеху не смог бы даже самый искусный актер.

Внутренне сжавшись в пружину, Стас ждал того, что этот кто-то наконец засмеется и скинет с себя простыню. Или сейчас, прямо сейчас, стоит лишь поднять руку, подойти, сдернуть покров – и Стас сам узнает, что за говнюк чуть не довел его до обморока.

– Ты устал от голосов, мы знаем, о-о, уж мы-то знаем, как ты устал, приятель, – продолжало нечто. – С самого детства, бедный мальчик, ты слышишь нас… слышишь, как нам хорошо здесь, в нашем аду, в нашей Башне. Я хочу поздравить тебя, приятель. Отныне ты имеешь в него доступ… доступ в наш ад… теперь наш ад проник в твою маленькую грязную жизнь… маленькую… маленькую… грязную жизнь… Как тебе это, приятель? Нравится? Добро пожаловать в наш ад! Теперь это наш общий а-ад! Наша общая Башня!

Простыня порвалась.

Высунулась желтовато-серая рука, покрытая голубыми матовыми жилами, и принялась слепо шарить по воздуху. Подгнившие тонкие пальцы в бурых пятнах механически задергались, будто играли на невидимом пианино.

Опять прозвучал скрежещущий голос:

– Отныне и навсегда мы все повязаны с тобой Гулом смерти. – Голос стал угрожающе громким. – Посмотри, как нам хорошо! Отныне мы будем приходить к тебе каждый вечер, приятель… каждый вечер. Жди нас в новом обличье, каждый вечер в новом обличье, ведь мертвые никогда не повторяются. Мы устроим тебе такой аттракцион, что ты не вытянешь и недели. Ну так что? Хочешь от нас избавиться?

Если бы Стасу было лет десять, увидев такое, он бы точно обмочил штаны, да и сейчас, в двадцать, он почувствовал, как низ живота охватило морозом, а в кишках сама собой образовалась неподъемная тяжесть. Он еще надеялся на что-то: проснуться, исчезнуть, вернуться в реальность. Все это должно было прекратиться… вот-вот… уже сейчас.

«Нет, настолько натурально сыграть невозможно, да и грим на коже руки выглядит как компьютерная графика. – Мозг Стаса искал крохи логики в том, что видел. И принимал решения во имя собственного спасения. – И даже если здесь установлена камера, а под простыней скрывается оскароносный актер, я все равно не дам этому говнюку до себя добраться».

Он молчал и почти не дышал, боясь, что если подаст голос, то мертвая рука дотянется до него.

Существо под простыней внезапно пришло в движение и дергающейся походкой, словно терзаемое судорогами, пошло в сторону Стаса. Голова под тканью резко поворачивалась то в одну, то в другую сторону, принюхиваясь и идя на запах чужого страха. Существо ступало неестественно, повинуясь каким-то своим рефлекторным импульсам, натыкалось на стены и выставленной вперед рукой обшаривало занавески кабинок.

Слепая тварь приближалась, а Стас все сильнее вжимался в зеркало.

В горле застрял крик. Тело, мысли, вещи, воздух – все исчезло, поглощенное воронкой страха. Он онемел от обрушившегося на него осознания неотвратимой встречи со смертью и таким ужасом, о существовании которого до сегодняшнего дня даже не догадывался.

– Где бы ты ни спрятался, мы найдем тебя, – шептал неизвестный, продолжая шарить рукой по воздуху. – Ты нам чужой, приятель… Нам не нужны такие, как ты. Ты только испортишь нам праздник, ты омрачишь наш прекрасный ад. Поэтому мы хотим сделать тебе предложение. Ты найдешь для нас кое-кого, а мы освободим тебя от Гула смерти, ведь сам ты от нас не избавишься. Как тебе, приятель? Мы знаем, о-о, уж мы-то знаем, как ты устал от наших голосов. А теперь… теперь… посмотри в свой карман, прия-а-а-атель… посмотри в свой карман.

Стас облизал сухие губы, сглотнул и… даже не успел отпрянуть. Существо молниеносно подскочило к нему, впилось пальцами в его правое плечо и уставилось сквозь простыню, склонив голову набок и часто, по-звериному, дыша.

Стас не заметил боли. В нем остался только ужас.

Из-под простыни раздалось рычание:

– Посмотри! Посмотри в свой карман, приятель! Посмотри в свой кар-р-ма-ан!

Желто-сизая рука взметнулась и сдернула простыню с головы.

Дрожащие колени Стаса подогнулись, но он устоял.

На него, улыбаясь, смотрела Ольга Щетинина, официантка из кафе «Кино-Острова». Не сводя со Стаса глаз, девушка деловитым и привычным движением опустила руку в фартук, вынула короткий нож и без каких-либо эмоций перерезала себе горло.

В лицо обезумевшего от ужаса Стаса брызнула горячая кровь, свет в примерочной моргнул, экран над зеркалом щелкнул.

Не понимая, что делает, Стас машинально повернул голову на звук.

Часы показывали 00:01.

Перед глазами поплыли розовые кляксы, превратились в адскую круговерть из мертвых лиц.

Что случилось после, Стас помнил плохо.

Из-за приступа боли, охватившей правое плечо, шею и голову, он зажмурился и, кажется, застонал, завыл. Завыл, как адский пес. Послышался треск стекла, звон упавших к ногам осколков, и Стаса выбросило из магазина гигантским невидимым взрывом.

…В следующее мгновение он уже упирался плечом в стену, смотрел на экран смартфона и выбирал детские конструкторы в интернет-магазине «Умка».

Он снова стоял у кинозала «Д», в сухой одежде, причесанный и аккуратный. Только сердце стучало у горла, стучало так, что, казалось, его грохот слышал весь торговый центр, наполненный шумом и людьми.

Стас поднял глаза, посмотрел на бар. На табло светилось: 23:01».

«Вот это я задремал… всего-то минута прошла… – Мозг нашел пережитому кошмару быстрое и легкое объяснение. – Больше никаких вечерних сеансов. Даже в субботу».

Стас нервно и с облегчением усмехнулся. Боль в предплечье еще не отпустила, и этот факт тоже можно было объяснить: плечо занемело, пока Стас стоял, опершись на стену. Да ведь все очевидно. Очевидно.

Но тут его нога уткнулась во что-то твердое.

Стас застыл – он не хотел смотреть туда. Не хотел. Нутром чуял: после этого все изменится, и его без того шаткий мир полетит к чертям.

Взгляд упал вниз.

У ног лежала миниатюрная «Электроника».

– Нет… – Стас сглотнул. Рука медленно полезла в карман брюк («Посмотри в свой карман, приятель»). – Нет, – прошептал он.

Пальцы нащупали скользкий край бумаги. Стас вынул ее. Это была рекламная листовка из магазина «Империя одежды», на ней алела надпись, сделанная красными чернилами:

«С моей стороны: Леногорск, ул. Пролетариата, д. 8, кв. 72.

С твоей стороны: Новосибирск, ул. Академическая, д. 12, кв. 98.

Ищи виновного, или мы сами тебя найдем.

Мы УЖЕ нашли тебя. Жди нас в 23:00 с Гулом смерти. Каждый день.

Все справедливо. Все должно быть справедливо.

Полина Михайлова».

Стас долго смотрел на адреса.

И вместо того чтобы скомкать и выкинуть записку, перекреститься и выдохнуть, он начал анализировать послание.

В Новосибирске, что находился за добрых три тысячи километров от Леногорска, у него не было ни родственников, ни друзей, ни знакомых, даже по Интернету, и что означало указанное место, он даже боялся предположить.

А вот с улицей Пролетариата его связывали самые неприятные воспоминания. Ну а увидев фамилию Полины, Стас уже не сомневался: беда не приходит одна.

Он сунул листовку обратно в карман, огляделся.

На противоположной стороне холла другой билетный контролер открыл дверь в зрительный зал «А», и очередь неспешно двинулась, люди подавали парню билеты.

В баре Ольга (живая Ольга!) все так же продолжала суетиться: наливала кофе женщине, сердито постукивающей о стойку ногтями-кинжалами. Стас узнал ее. Именно она выказывала ему свое недовольство примерно вечность назад. Почему она вообще тут торчит, а не смотрит кино, ведь сеанс еще идет?

Стас прикоснулся к ноющему предплечью, на несколько секунд замер, принимая решение. Потом забрал с собой «Электронику» и не слишком твердым шагом направился к бару.

– Оль, дай стакан воды, в глотке пересохло, – попросил он и невольно посмотрел не в лицо Ольге, а на ее шею, тонкую, красивую шею.

Он будто ждал, что вот-вот сама собой кожа на ней перережется и из красной пульсирующей полосы на барную стойку хлынет кровь.

– Видишь, я занята, – проворчала девушка.

Ольга глазами дала понять, что подобное поведение при клиенте неприемлемо и может стоить Стасу работы. Он навалился на стойку (дрожь в пальцах все никак не проходила).

– Тебе воды жалко, Оль? Воды из-под крана? – Потом повернулся к женщине, стоящей рядом, и усмехнулся: – Жаль, что вы сегодня не утонули.

Ольга чуть не выронила стакан из рук.

Женщина вытаращилась на Стаса и набрала воздуху в грудь с явным намерением начать скандал, но Стас не дал ей высказаться. Он отвернулся и бросил, уже не глядя на нее:

– Не утруждайтесь. Я здесь больше не работаю. И да, я не глухой.

Под гробовое молчание он осушил стакан с водой и отправился в гардероб.

Глава 3

Столкновение

На сиденье дворовой скамьи, где Стас прозябал вот уже два часа, вращалась монета.

В мельтешении латуни чеканка совсем не различалась, но если бы монета замерла, то предстала бы обычной десятирублевкой. Она сливалась в желто-розовый шар, мерцала, лоснилась в вечерних солнечных лучах, и, как только падала набок, Стас снова ее раскручивал.

«Уезжай отсюда. Уезжай, – думал он. – Ты ведь не слушал ту кассету, ты не знаешь, что на ней, а значит, все еще обратимо. Прошли почти сутки – и все в порядке, сам же убедился. Ну и что, что в бардачке твоей машины лежит тот паршивый магнитофон? Да плевать. Просто уезжай домой, не сиди вот так. Ты же не любишь ждать у моря погоды, ты всегда поступаешь так, как тебе нужно. Вали отсюда. Зачем ты к ней пришел? Беги, пока есть возможность. Ну».

Стас прихлопнул десятку ладонью и спрятал в карман пиджака.

Хотел бы он сейчас убежать, да только бегство его не спасет и не избавит от фантомов и галлюцинаций, а потому он не двигался с места – будто прилип к скамье у восьмого дома по улице Пролетариата. Зорко наблюдал за окнами семьдесят второй квартиры и изучал лица всех, кто выходил из подъезда или заходил в него.

Стас отлично знал, кто живет по адресу: Пролетариата, 8/72, и последние пять лет сознательно и бессознательно отказывался появляться даже в ближайших дворах. А вот теперь сидел и намеренно ждал встречи с хозяевами злополучной квартиры.

Дьявольская ирония.

Неожиданно он ощутил себя несчастным, хотя понимал: жалеть себя – как спасаться валидолом, когда патологоанатом уже вынул сердце, – бесполезное занятие.

Стас глянул на часы: без четверти шесть. До одиннадцати вечера оставалось чуть больше пяти часов.

С небывалой остротой он почувствовал, как двор охватила кладбищенская безмятежность и воздух отяжелел от жары, плавившей Леногорск первую декаду сентября, как люди словно замедлились, уставшие от непривычного для осени зноя.

«Эй, все не так уж плохо», – мысленно уговаривал себя Стас, но все, конечно, было плохо. В семьдесят второй квартире восьмого дома по улице Пролетариата проживала Марьяна Михайлова.

Одиннадцать школьных лет Стас просидел за партой позади нее, и все бы ничего, если бы из-за Марьяны он не убил человека. А может, не из-за нее, а из-за самого себя – сейчас и не разберешь.

Голову словно наполнил горючий газ. Стас ждал нового столкновения и невольно вспоминал о прошлом, которое так давно мечтал определить в отходы и не сожалеть о нем никогда. Никто ведь не плачет возле мусорного ведра – вот и он не будет. Но прошлое снова вернулось, восстало, чтобы отравлять ему жизнь. Оно пролезло в голову и вздулось, впитывая все его соки, как хлебный мякиш.

Стас вспоминал Марьяну Михайлову.

* * *

Поначалу их не связывало ничего, кроме того, что они родились в один год, были прописаны в одном районе города и ходили в один класс сорок второй общеобразовательной средней школы города Леногорска Тверской области.

Но потом, лет в четырнадцать, Стас впервые посмотрел на Марьяну как на желанную девушку. Он и сам не понял, как это случилось, словно кто-то щелкнул пальцами, вызвав в его организме вихрь чувств.

Затылок Марьяны, что маячил перед ним на каждом уроке, перестал быть просто затылком впереди сидящего человека. Теперь Стас любовался и плавной линией ее скул, и беспорядочной пышностью темно-русых кудрей, и белизной кожи, и тембром голоса.

Марьяна не обладала сногсшибательной внешностью и в школе ничем не выделялась, кроме как любовью к театральным постановкам и школьной газете, а от этого Стас был далек на сотню световых лет.

Она нравилась ему другим: твердостью характера, чувством справедливости, готовностью идти до конца. Она привлекала его и физически, все чаще он ловил себя на мысли, что ему хочется касаться ее. Это желание смущало, но от того не становилось менее острым.

Стас давил в себе влечение к Марьяне, компенсировал душевное нытье другими девушками, более доступными в его понимании, хотя не был тем, кто томится в очереди за желаемым (иди и возьми – его тогдашнее кредо). Только в случае с Марьяной его выдержка лишь крепла. Он не проявлял к девушке открытого интереса, да и в классе о нем ходила дурная слава.

Марьяна была о ней наслышана.

Учился Стас плохо, покуривал за школой, водил сомнительные знакомства, дрался, даже попадал в поле зрения полиции за умышленную порчу чужого имущества, и все об этом знали. Хорошим парнем его считали только приятели со двора, а их было не так уж и много.

Влюбиться во флегматичную интеллектуалку с совсем другими интересами, нежели у него, оказалось серьезным испытанием. Терзания Стаса длились больше года, пока он не сдался и не предложил Марьяне встречаться.

Им было тогда по пятнадцать.

Он ждал категоричного отказа и хихиканья ее подружек за спиной, но Марьяна взяла и согласилась, чем перевернула его сознание, понимание реалий и человеческих поступков.

И, если быть честным, получив согласие, Стас встревожился. Впервые в жизни он ощутил груз возможного разочарования: вот он сидел позади Марьяны и любовался ею, как недоступной феей, а вот фея позволяет обнимать себя за талию, и один черт знает, какой финт от нее ожидать.

Марьяна финтов не выкидывала, но все же промывала ему мозги рассказами о вреде курения, говорила о том, что хорошо бы поучаствовать в художественной самодеятельности, подготовиться к сочинению или прочесть наконец «Капитанскую дочку».

Она состояла в школьной редколлегии и лезла в каждую общественную дыру, зато даже целоваться не умела. При всей своей продвинутой жизненной позиции Марьяна ничего не знала о жизни настоящей. И ближе, чем позволено целомудрием, она Стаса Платова к себе не подпускала. В губы он поцеловал ее всего два раза, и второй поцелуй стал для них роковым.

Они встречались недолго, с марта по июнь, и все это время Стасу казалось, что Марьяна, памятуя о его социальной неправильности, ждет от него подвоха, какой-нибудь трагической ошибки.

Ошибка не заставила себя ждать. Трагическая и непоправимая.

У Марьяны был сосед по парте, Андрей Бежов. Невысокий сутулый парень, темноволосый и смуглый, похожий на турка. И, сидя позади них, Стас наблюдал за хитросплетениями их отношений.

Они пихались локтями, хихикали, касались друг друга плечами, обменивались тетрадями и домашними заданиями. Еще с младших классов они вместе ходили в бассейн два раза в неделю, по средам и воскресеньям, на переменах обсуждали одни и те же книги, фильмы и песни. Особенно Бежов любил порассуждать на тему театра.

И если Марьяна искренне считала, что нашла друга по духу, и доверяла ему как себе, то Бежов, по мнению Стаса, просто делал вид, что ему нравятся увлечения Марьяны. Он обхаживал ее уже давно, млел рядом с ней, но, как ни старался, не вызывал в подруге глубоких любовных переживаний.

А потом в жизни Марьяны появился нарушитель общественного порядка и троечник Стас Платов, и авторитет соседа по парте, ценителя чужих хобби, в глазах девушки пошатнулся.

К тому же Стас решил укрепить свои позиции и четко обозначить однокласснику: у девушки есть покровитель, неудачников просим удалиться. Он остановил Андрея за школой, но разговора не вышло. Бежов сначала шарахнулся от Стаса, а потом налетел на него с кулаками, молча и яростно. Тогда их разняли проходившие мимо одиннадцатиклассники.

После этого Андрей затаил обиду и ждал своего часа. Неудивительно, что тот настал.

Все знали, что Стас враждует – серьезно, люто и принципиально – со своим двоюродным братом Егором Сенчиным. Именно от него Бежов и узнал о большой тайне Стаса. О том, что он до безумия, до обморока боится воды. Созрел логичный план: окунуть врага в воду и напугать до смерти. Желательно в безлюдном месте.

Бежов терпеливо дождался летних каникул и, объединившись с Егором, подкараулил соперника на улице.

Возможно, уже через полчаса он пожалел, что связался с таким человеком, как Егор. Сенчин был на год старше и водил дружбу со взрослыми ребятами. А еще он слишком ненавидел Стаса, чтобы с ним церемониться: он просто напустил на врага своих дружков, а те скрутили ему руки и пихнули в чей-то старый «цивик».

В свои пятнадцать Стас не отличался крепким телосложением, поэтому не слишком-то и сопротивлялся. Его вдавили в сиденье, зажав с обеих сторон, как котлету в гамбургере.

Справа от него сидел сам Егор.

– Поехали на Рокот, – велел он водителю.

И Стас почувствовал, как в желудке леденеет глыба страха, тяжелая и шершавая. «Рокот» – слово, от которого немело все тело. Так называлось местное озеро за городом, в тридцати километрах. О нем ходили разные жуткие байки, но Стаса пугало не это. Озеро – значит вода, много воды.

Да, это был паршивый день.

Кроме Андрея Бежова, Егора сопровождали двое парней. Он пару раз озвучивал их прозвища: Скрипач и Ударник. Выбрав безлюдное место на берегу озера, парни вытащили Стаса из «цивика» и снова скрутили ему руки.

Егор внимательно наблюдал за реакцией брата, словно препарировал его эмоции.

– Ты совсем тронулся? – пропыхтел Стас. Он старался не смотреть на воду.

– Увидел родственника и решил пообщаться, что в этом плохого? – улыбнулся Егор. Улыбнулся настолько радушно, что не знающий его человек мог бы легко ему поверить. – Посмотри, какая жара. Может, искупаешься? Или ты воды боишься? Ой… кажется, твоя мама говорила моей маме о твоих проблемах… э… психического плана. Интересно, ты такой родился? Почему тебя до сих пор не поместили в лечебницу? Ты пьешь таблетки, чтобы не угрожать обществу? А, Стас? Или как там тебя зовут? Хотя… имена не влияют на синапсы и хорошие гены, уж тебе ли не знать. Буду звать тебя вы-кор-мыш. – Слово «выкормыш» Егор произнес с оскалом, еле сдерживая гнев.

– Захлопнись, урод! – Стас задергался, зажатый в тисках рук Скрипача и Ударника.

Его мозг сам собой рисовал картину, как нос ненавистного братца, тонкий орлиный хрящ, крошится под костяшками его кулака.

Каким-то невообразимым образом Стас вывернулся и оттолкнул полноватого неповоротливого Скрипача, но тут же почувствовал, что сзади его, как клещами, стиснул Ударник, высокий и сильный, и швырнул на землю. Перед лицом Стаса возник ствол травматического пистолета, и на таком расстоянии опасность он представлял серьезную.

Холодные глаза Егора не выражали эмоций, ладонь не дрожала, уверенно обхватывая рукоять пистолета. Щелчком он снял оружие с предохранителя, изящный палец пианиста лег на спусковой крючок.

Затем, весело усмехнувшись, Егор направил ствол Стасу между ног и сказал:

– Если ты еще хоть слово вякнешь своей мамаше, что я тайно трачу деньги моего отца, я прострелю тебе что-нибудь важное. Ты же понимаешь, о чем я? У меня действительно есть деньги, а этот пистолет вполне способен сделать тебе очень больно.

Почему-то вместо того, чтобы испугаться, Стас произнес, пародируя манеру тети Тамары, матери Егора:

– Пистолетик в твоем возрасте? Что за шалости, Егор?

Губы Егора нервно дернулись.

– Говнюк. – Он замолчал, справляясь с эмоциями, а в этом ему не было равных. Вспышка гнева оголилась на долю секунды, и улыбка озарила холеное лицо брата. Все еще держа Стаса под прицелом, Егор обратился к стоящему поодаль и бледному как мел Андрею Бежову: – Кажется, ты что-то хотел ему сказать?

В глазах Андрея читалась вина.

Только вместо того, чтобы отменить решение или попытаться спасти шкуру своему однокласснику, он тихо произнес:

– Не подходи к Марьяне, понял? Если я увижу тебя рядом с ней, то… то… – он облизал губы, рывком вдохнул и выдохнул, – то мы тебя утопим. А теперь кидайте его, пусть все знают, что Платов не такой крутой, как они думают! – Последнюю фразу Бежов сказал уверенно, с ненавистью.

Его распирало острое желание унизить Стаса, как человека, который унизил его, а не уберечь Марьяну от тлетворного влияния местного хулигана. Наверняка о девушке мечты он думал сейчас в последнюю очередь.

– Без проблем, – закивал Скрипач, вцепился в щиколотки Стаса и потянул на себя, Ударник тем временем схватил дергающуюся жертву за руки.

Они растянули Стаса, как гамак.

– Нет, погодите, – остановил их Бежов. – Дайте и я поучаствую.

Он подвинул Ударника плечом и присоединился, обхватив одну руку Стаса. Теперь они держали его втроем.

– Отвалите, уроды! – в панике заорал тот, задергал ногами, но парни, гогоча, быстро потащили его к воде.

Краем глаза он заметил, что на берегу появились три девчонки, совсем еще малолетние, им было лет по десять. Возможно, они пришли сюда пешком из Горелова, ближайшего села, что в трех километрах отсюда. Девчонки внимательно наблюдали за происходящим издалека. Наверняка подумали, что парни так шутят. А вот Стасу было не до шуток.

Внутри все заледенело от страха.

«Только не вода, только не озеро, только не это озеро. Господи!»

Дыхание Стаса остановилось, застряло где-то за солнечным сплетением, перед глазами завертелся калейдоскоп из рваных облаков и ярко-синего неба, закружилась голова.

Он знал, что последует дальше: его тело парализует в воде. Просто парализует.

– Оставьте меня! Оставьте, пожалуйста! Не надо, нет! – Он не просил, он молил о пощаде. Его гордыню смело страхом. Он зашептал: – Пожалуйста… пожалуйста, не надо, господи… делайте все что угодно, только не это… пожалуйста…

– Ха, Платов, ты б себя видел, – засмеялся Бежов. – Егор, сними его на видео, такое не каждый день случается.

– Да уже снимаю! – крикнул издалека Егор.

Стасу было плевать на камеру, он продолжал умолять:

– Не надо, не надо… пожалуйста, не надо… нет, нет… – А потом случилось самое страшное, самое ненавистное в его жизни: он заплакал.

Слезы полились из глаз, как у самого последнего труса.

Стас чувствовал, как озеро приближается к нему, как под футболку и в штанины джинсов проникает холодный влажный воздух, как гнилостное дыхание Рокота стягивает и выгибает мышцы.

Из последних сил он вывернул руку и схватился за футболку Бежова. В тот момент он хотел не просто ему отомстить, он хотел убить этого ублюдка, утопить вместе с собой.

– Кидайте! – скомандовал Егор.

Короткий полет – и одеревеневшее от страха тело Стаса рухнуло в воду. Всплеск заглушил его сдавленный вскрик.

Разум и мысли оцепенели, ноги свело мгновенно, грудь сдавило. Вода забурлила голосами, мужскими и женскими, звеняще-детскими и по-старчески скрипучими, смехом, воем, визгом, хрипом, стонами.

Голосами было наполнено все это дьявольское озеро. Чертов Рокот просто кипел.

Перед лицом Стаса в воде мелькнула синяя футболка Бежова, его серые спортивные штаны «Найк», стеклянные, широко распахнутые глаза и загорелые руки, а потом все вокруг стало алым, будто с берега выплеснули ведро красных чернил.

Стас дернулся, сделал панический импульсивный вдох – вместо воздуха в нос и рот хлынула жидкость. Горло охватило удушьем. Стас дернулся, как от удара, и замер, застыл в невесомости. Кислородное голодание ослабило, а потом и вовсе отключило сознание.

Очнулся он от того, что его голова тряслась, свесившись вниз, а кровь прилила к вискам с чудовищным давлением.

Он открыл глаза, закашлялся, захлебываясь водой, хлынувшей изо рта, носа и даже из ушей. Только через несколько секунд Стас осознал, что кто-то придерживает его за плечи и хлопает по спине, а макушкой он упирается во влажную травянистую землю при каждом приступе кашля.

Стас сжал пальцами склизкую траву, глубоко вдохнул и повалился на бок. Потом перевернулся на спину, вытянул ноги. Над ним, закрыв солнце, склонилась темноволосая девчонка в ярко-розовом купальнике.

– Где они? – Стас сглотнул, глухо кашлянул и прищурился от яркого света.

– Живой? – спросила девчонка. С ее лица еще не сошел испуг. – Мы уж думали, что все.

До Стаса дошло, что его спасительницами стали те три девчонки, неожиданно появившиеся на берегу.

– Мы видели, как они тебя в воду кинули. – К первой девочке присоединилась подруга, в зеленом купальнике. – Сначала подумали, вы прикалываетесь, потом Маринка заметила, что ты все никак не всплываешь. Мы побежали тебя вытаскивать, но те парни…

– …те парни нас не подпускали, – дополнила первая (видимо, Маринка). – Если б не Тая… Она с другой стороны к тебе подплыла и закричала. Парни сразу смылись, и мы тебя вытащили. Извини, мы думали, не очнешься… так перепугались… Тая до сих пор плачет. У тебя ведь даже губы посинели. Представляешь, как ей страшно было к трупу прикасаться? Ну ты понимаешь… она пыталась дыхание тебе делать… ну это… искусственное…

Стас перевел взгляд с одной спасительницы на другую.

– Мне показалось, – прохрипел он, – или вы извиняетесь за то, что мне жизнь спасли?

Первая девочка протянула ему руку.

– Да мы не спасали, мы же… ну… просто так…

Стас ухватился за ее ладонь, сначала сел, а потом медленно поднялся на ноги. Тут же закашлялся, согнулся, уперев грязные ладони в колени. Голова до сих пор кружилась. Яркие отблески солнца на поверхности озера ослепили его, заставляя зажмуриться.

– Зачем они тебя так? – спросила вторая девчонка.

– Пошутили. – Стас отдышался, сплюнул и добавил: – Но я тоже шутить умею.

И тут тишину озера прорезал отчаянный визг.

– Тая! Тая! – заверещала первая спасительница, кинулась к подруге. Через пару секунд они завизжали хором.

Стас рванул к ним и увидел причину их истошного крика. В воде у берега, укрытый склонившимися ивовыми ветками, лежал Андрей Бежов. Одного взгляда хватило, чтобы понять: он мертв.

Через полчаса врачи «Скорой», прибывшие на место, установили, что смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, парень ударился виском о камень, и рана оказалась смертельной. Еще позже следователь снял со Стаса какие-либо подозрения и объявил о несчастном случае. Три юные свидетельницы помогли восстановить картину происшествия.

Об участии Егора Сенчина и двух его дружков полиция так и не узнала. Стас попросил девочек не выдавать их, наплел что-то про «они потом вас найдут». Он сам хотел свести счеты с братом, без помощи официального правосудия.

Ну, а Андрей Бежов…

Стас винил себя в его гибели, ведь именно он при падении зацепил футболку Бежова, потянул в воду, где тот напоролся на камень. Стас хотел убить его от страха, ненависти и злости, хотел только в мыслях, без каких-либо намерений. А убил по-настоящему – и этого уже не исправить.

Узнав о несчастном случае, Марьяна долго не могла прийти в себя, а потом, через пару дней, вдруг обвинила Стаса:

– Ведь это ты, да? Возможно, случайно. Я никому не скажу, но признайся хотя бы мне. Я не верю, что Андрей решил на тебя напасть. Он всегда был спокойным и милым парнем, уж я-то его отлично знала. Андрей не мог причинить никому вреда, а вот ты… да еще эти три маленькие русалки… Они что, серьезно поверили, что тебя обидел Бежов, который даже ростом ниже чуть ли не вдвое? А может, ты их запугал?

Переубедить ее было невозможно.

Марьяна скорее наступила бы себе на горло, чем представила Стаса Платова в роли жертвы. После той трагедии она свела к нулю – нет, к минусу – их общение. Два последующих года учебы они делали вид, что не знакомы, а потом их дороги разошлись.

* * *

Стас посмотрел на часы. Почти шесть.

Если Марьяна не выйдет через двадцать минут, то он уйдет отсюда. И плевать, что из этого получится.

Будто услышав его обещание, тяжелая подъездная дверь распахнулась, и под нервный писк домофона появилась Марьяна. Свою бывшую одноклассницу Стас узнал сразу – почти не изменилась за те три года, что прошли с окончания школы.

Марьяна выскочила из подъезда и проскользнула мимо, даже не обратив внимания на парня, сидящего на скамье у дома. Что ж, вполне на нее похоже. Она ничего и никого не замечает, если не хочет, чтобы это существовало в ее жизни.

Замкнутость девушки чувствовалась на расстоянии: по торопливой походке, чуть сутулой спине и черному спортивному костюму без единой яркой вставки. Даже ее кудри, когда-то пышные и беспечные, теперь походили на приглаженные театральные волны.

Вот только, увидев их, Стас, и без того нервный, ощутил настоящую панику.

– Мари, – окликнул он девушку, вскакивая со скамьи. – Марьяна, – поправил он сам себя и поспешил вслед за ней.

Она услышала и, кажется, узнала его голос. Правда, не обернулась, а вздрогнула, съежилась и ускорила шаг, ускользая в арку между домами, – черт, она от него сбегала.

– Мари! – Эхо отскочило от стен бетонного свода и размножилось. Как же много вины и отчаяния Стас услышал в собственном голосе. – Мари, стой! Подожди!

Девушка остановилась.

Ее силуэт в тени арки превратился в литой черный столб, словно заострился и ощетинился. А потом Марьяна внезапно развернулась и пошла прямо на Стаса. Неотвратимо ступая, как в кино надвигается вражеский танк. Стас готов был поспорить: под ее массивными черными кроссовками заискрило статическое электричество, подпитываемое ненавистью.

– Мари, привет… – Он смолк и попятился, уверенный, что столкновение их тел неизбежно.

Девушка продолжала наступать, вытесняя Стаса во двор, который они только что покинули. В ее глазах тлела ненависть.

– Не смей называть меня Мари, скотина, – процедила она. – Не смей являться сюда и разговаривать со мной. Если не хочешь проблем, проваливай.

Чего уж, прямолинейность и умение переходить сразу к сути всегда были неотъемлемой частью характера Марьяны Михайловой.

Девушка прибавила шагу, пока не оттеснила его к низкому металлическому забору, отделявшему детскую площадку от проезжей части двора.

– Послушай, Мари… Марьяна. Я без причины бы не стал тебя беспокоить.

Стас сжал прутья забора за спиной. Сжал так, что на руках чуть не полопались жилы. Он снова почувствовал себя беспомощным, как будто смотрел не в глаза одноклассницы, а на то дьявольское озеро, в которое его когда-то кинули.

Марьяна остановилась за пару метров от Стаса. Ее грозные кроссовки, казалось, зарычали и оскалились, как два добермана, рвущиеся с цепей.

– А ты не боишься, что я вызову полицию и сдам тебя к чертям собачьим? Тебе не жаль своей мелкой жизни, Станислав Викторович?

«Станислав Викторович».

Неужели она еще помнит его отчество? Этот маленький нюанс породил надежду: возможно, есть шанс, что Марьяна не разобьет ему голову каким-нибудь тяжелым тупым предметом. Если она помнит его отчество, значит, не забыла и все остальное. По крайней мере, то, что Стас совершал не одни лишь плохие поступки.

– Только не надо мне угрожать. – На него нахлынула ярость. Он оттолкнулся от забора, сделал шаг навстречу разгневанной Марьяне и чуть спокойнее добавил: – У меня проблема.

– Проблема? У Стаса Платова бывают проблемы, которые он не может решить, не сломав кому-нибудь нос или еще похуже? – уточнила Марьяна звенящим ровным голосом.

Гнев и страх объединились на ее лице в одну определенную эмоцию – презрение.

– Мне помощь нужна… твоя, – выдавил Стас, силой заставляя себя говорить, а точнее, просить помощи. Он помолчал, ощущая, как неприятно трутся друг о друга зубы, и добавил: – Я ведь никогда не просил тебя о помощи, Мари. А теперь прошу.

– Не называй меня так! – Она тяжело задышала, оттянула воротник футболки, виднеющейся из-под спортивного костюма. – Как последняя мразь, ты приходишь ко мне и просишь помощи? Ты вообще слышишь, что несешь? А ничего, что из-за тебя погиб мой друг?

Стас подавил желание отвести взгляд от бледного, перекошенного злостью лица Марьяны.

– Бежов не был тебе настоящим другом.

– А кто был? Ты, что ли?

– Может, и я. – Стасу вдруг захотелось, чтобы его тут не было. Но он здесь был, и пришлось продолжать этот неприятный для всех разговор: – Бежов просто… погиб. Так вышло. Ты должна мне поверить.

В его словах лжи было не так уж и много.

– Я не должна тебе ничего. – Скулы Марьяны нервно дернулись, шея напряглась. – Проваливай, – бросила она и направилась в арку.

Ненавидя себя за то, что делает, Стас в два шага догнал девушку, схватил за запястье и развернул лицом к себе. Грубо, властно и отчаянно.

– Какое отношение к тебе имеет Полина Михайлова? – Стас посмотрел в стылые глаза Марьяны, пытаясь разглядеть в них хоть одну искру доверия. – Она дала твой адрес, написала его своей собственной рукой. Хочешь, покажу записку?

Девушка замерла. От охватившего ее ужаса она перестала даже дышать и только через несколько долгих секунд сумела произнести:

– Полина Михайлова – моя тетя. Она пропала тридцать лет назад и официально признана мертвой. Ни тебя, ни меня тогда даже на свете не было, и никаких записок она тебе написать не могла. Но если ты пришел поиздеваться и шокировать, то у тебя получилось. Доволен, скотина?..

Глава 4

Ее ненависть

Когда Марьяна услышала его голос – низкий, с еле слышной хрипотцой и перебором ломаных гласных «а» и «о», – первая мысль пронзила сознание, как нож для колки льда: «Он снова пришел все разрушить».

Он снова пришел забрать у нее что-то важное и дорогое, причинить боль, много боли, он пришел унизить ее.

Ну а потом Марьяну бросило в пот, колени вздрогнули, горло напряглось, готовое издать такой крик ненависти, что взорвались бы фонари на столбах. Она бы кричала: «Сгинь, сволочь!» – сотни раз, пока не убила бы его своим криком. А потом смотрела бы, как он корчится у ее ног, беззащитный, как кровь сочится у него из глаз и ушей.

Вот как она его ненавидела.

Но больше всего она его боялась. Боялась его сильной энергии, боялась попасть под его влияние, боялась, что он сделает с ней то же, что и с Бежовым, и не понесет наказания.

За выдержку и твердость характера подруги с факультета журналистики называли Марьяну железной – они просто не знали, что ее железо гнулось от страха при одном упоминании имени Стаса Платова. Никогда в жизни, даже под дулом пистолета, она не показала бы своей слабости, но, услышав его голос, она испугалась.

Господи, как же она испугалась!

Мало того что Платов всегда был склонен к насилию, так Марьяну еще и угораздило когда-то с этим чудовищем дружить.

Пять лет назад, когда она училась в девятом классе, Марьяна и подумать не могла, что парень с настолько сомнительным амплуа и волчьими повадками, как Стас Платов, предложит ей встречаться.

Она бы и сейчас не смогла ответить ясно, почему согласилась.

Подпустить его слишком близко означало окружить себя минным полем, и Марьяна знала это с самого начала. Но для нее тогдашней, интеллигентной театралки, девочки с глубокомысленным взглядом и зудящим страхом не быть по достоинству оцененной, Платов грезился билетом в неизведанный мир темных улиц и сигаретного дыма, в мир настоящих крутых парней.

Отношения с ним послужили бы доказательством для друзей и недругов: Марьяна Михайлова может все, даже привлечь и приструнить альфа-звереныша вроде Стаса Платова. И она сделала это.

Платов познакомил ее с ночным городом, будто открыл его заново. Он стал называть ее Мари, как француженку, делая акцент на втором слоге, растягивая дурацкое «и» так, что получалось не имя, а призыв. Она же звала его Станислав Викторович.

Все это попахивало авантюрой.

Решение Марьяны сблизиться с Платовым в глазах подруг выглядело безумием: кто добровольно рискнет встречаться с парнем, которого побаиваются даже взрослые? С жестоким засранцем, в качестве аргумента выбирающим провокацию, напор и нередко кулак. С человеком, балансирующим на той опасной грани, когда за собственные похождения светит наказание: административное, уголовное и даже божественное. По нему плакал ад, и представлять Платова своим кавалером могла только совершенно отчаянная девушка.

Марьяна такой не была.

Но тогда, когда он подошел к ней, смущенный, неловко переминаясь, ее сознание перевернулось. Куда в тот момент подевалось ее хваленое благоразумие?

Платов, бесспорно, умел играть на слабостях и тайных мечтах, умел притворяться. Он заставил Марьяну с собой встречаться, запудрил мозги (к определению того, что он сделал с ее мозгами, цензурных аналогов она не нашла).

Стас навязался ей, а Марьяна что?

Не смогла отвести от него глаз, хотя не считала Платова красавчиком.

Голова с копной волнистых светлых волос казалась слишком большой по отношению к тщедушному тонкокостному телу. Субтильный и нахальный, он был похож на злобного гнома, изгнанного из подземелий за дрянное поведение. Да еще и эта никудышная прическа, напоминающая стружки, сметенные в кучу пьяным дворником.

Сейчас, глядя на бывшего одноклассника, Марьяна видела в нем другого человека. Внешне другого.

Он вытянулся, стал шире в плечах, потерял угловатость, сменил ту жуткую прическу на короткую стрижку бокс. Его волосы выгорели, приобрели выраженный светло-русый, почти льняной цвет. Одежда, правда, была чуть мятой, будто он уснул в том, что на нем было – джинсах, рубашке и пиджаке, – а потом подскочил и пошел на улицу.

Несмотря на раскрасневшееся от жары лицо, он не выглядел напряженно-злым, как прежде, или жалким, как хотелось бы. Он выглядел спокойным и уверенным, будто знал свое будущее наперед.

Но это было неважно: и тогда, и сейчас Стас Платов оставался бездушной скотиной. Как серый кардинал, он пользовался человеческими ресурсами лишь в целях, понятных ему одному.

Когда-то он использовал и ее.

Это случилось в один из первых дней летних каникул, они только окончили девятый класс. У кинотеатра «Кино-Остров» Стас неожиданно притянул Марьяну к себе и прижался губами к ее губам.

Платов не говорил речей, не признавался в любви, не вздыхал и не краснел – ничего не предвещало внезапности его поведения. Наверное, поэтому Марьяна не успела среагировать и выбрать одну из двух крайностей: либо отпихнуть его от себя и уйти, либо обнять за шею, сладко ответив на поцелуй. Ей было пятнадцать, и она замерла, как испуганный зверек, натолкнувшийся на хищника, ну а он… он посмотрел на нее с жалостью.

Марьяна мечтала, что их первый поцелуй будет особенным, в тишине ночи при лунном свете, вокруг зацветут деревья, и зашелестит фонтан центрального парка. Но Платов все испортил.

Кто его просил вот так к ней присасываться – неожиданно и грубо? Он будто отхлебнул из бутылки с дешевым пивом, а не пригубил дорогого вина.

Да, вернувшись домой, Марьяна гладила губы пальцами и прикрывала глаза, вспоминая поцелуй этой сволочи. Ей понадобилось несколько дней, чтобы наконец принять правду: там, у кинотеатра «Кино-Остров», Платов просто использовал ее, чтобы выиграть спор у двоюродного брата Егора (Егор потом ей сам в этом признался).

Это был первый звоночек.

Уже тогда Марьяне стоило отправить Платова и его игры подальше. Но она надеялась, что поцелуй на спор был не просто так, что, как в кино, он перерастет во что-то большее, во второй, более нежный и прекрасный, поцелуй.

Так и вышло, но не совсем… так.

Через две недели Платов пригласил ее в гости. И Марьяна, и Стас прекрасно понимали, что «в гости» – новый уровень отношений, иное название сближения и флирта. Вот только Марьяне хватало флирта, а Стасу хотелось большего.

Стоило им остаться наедине, как Платов тут же сжал ее в объятиях.

– Ты такая красивая, Мари, – произнес он, впечатывая ее в запертую дверь. – И твои волосы…

Его дыхание стало не просто горячим, он выдохнул на Марьяну весь свой внутренний огонь.

– Стас, Стас, погоди, – только и успела сказать она, после чего он закрыл ей рот грубым, далеким от деликатности поцелуем.

Она безуспешно пыталась его оттолкнуть.

С виду тщедушный и хрупкий, Платов навалился на нее, будто разом вырос и окреп. Таким она его никогда не видела: настойчивым и несдержанным.

Тяжесть его тела, навязчивая теснота, напряжение мышц – все это вызвало лишь испуг. Точно такой же испуг, до онемения, до ступора, как тогда… давно, в далеком детстве, на свой шестой день рождения.

Это случилось на детском празднике, который родители устроили для Марьяны и ее друзей на даче.

Тогда она впервые увидела Оборотня. Человека со свиной головой и в коричневом плюшевом комбинезоне.

Она заметила его случайно, поднявшись на второй этаж, чтобы унести в свою комнату Абигейл, куклу, что ей подарили. Проходя мимо гостевой комнаты, она услышала, как кто-то пыхтит: «Маленькая дрянь, малолетняя грязная дрянь, паршивая шлюшка, дрянь, дрянь… я покажу тебе, кто тут главный… я никому не позволю над собой смеяться… никому, никому…»

Оборотень со свиной головой. Он прижимал кого-то к полу и все время повторял:

– Малолетняя дрянь, грязная, похотливая малолетняя дрянь.

Он издавал что-то вроде захлебывающегося рыка-визга, похрюкивал, его глаза блестели. Он нависал над своей жертвой, душил ее пальцами, а она хрипела, всхлипывая, глотая слезы: «Пожалуйста, не надо. Я не хочу… не надо… пожалуйста, не надо больше… пожалуйста, отпустите. Мне больно. Я никому не скажу, только отпустите…»

Тогда, будучи ребенком, Марьяна не поняла, что делал Оборотень со своей жертвой. Понимала только, что это что-то страшное, недопустимое, нечеловеческое.

Марьяна не разглядела ее лица и не узнала голоса, ведь жертва не говорила, а хрипела. А Оборотень все больше подминал ее под себя.

Марьяна до сих пор помнила его страшный взгляд, когда он заметил ее, в ужасе замершую в дверном проеме.

Свиная голова повернулась в ее сторону. Оборотень зарычал и кинулся на нее. Прижал к дверному косяку и зашептал в лицо, сдавив шею горячими влажными пальцами:

– Ну что, дрянь? Хочешь, чтобы я сделал это и с тобой? Я знаю… о-о, уж я-то знаю, что ты пришла не просто так… дай мне тебя потрогать, деточка… скорее…

Марьяна уже ничего не осознавала.

Перед глазами возникли желтоватые свиные глаза – и она начала задыхаться, заходясь икотой. И этот запах… запах Оборотня, этот мерзкий кисло-сладкий запах, она запомнила на всю жизнь. От него пахло кошачьей мочой и попкорном.

И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы из гостиной на первом этаже Марьяну не позвал отец. Оборотень мгновенно оставил ее, онемевшую от шока и страха, выбил окно ногой и исчез в темноте.

На полу осталось лежать бездыханное тело его жертвы в разодранном розовом платье принцессы. Через несколько долгих секунд Марьяна узнала в ней приглашенную на день рождения девочку из детского сада, Лиду Ларионову.

Она не успела помочь Лиде.

Прибежавший на шум отец сгреб Марьяну в охапку, прижал лицом к груди и быстро унес вниз.

Он все повторял:

– Не смотри, не смотри туда. Ты не должна туда смотреть.

Оставшийся вечер и последующие недели она и правда помнила плохо. Ее водили куда-то, расспрашивали о том, что она видела. И все это время отец то шептался с матерью, то кричал на нее, думая, что Марьяна не слышит: «Зачем ты его позвала? Какого хрена ты позвала этого аниматора?!»

Больше на той даче они не бывали. Лиду Ларионову Марьяна тоже никогда не видела. Да и отец строго запретил разговаривать о ней и том дне.

И тут вдруг Стас…

Стас собирался сделать то же самое. Сделать это с ней.

Его глаза блестели точно так же, как у Оборотня, его руки будто удлинились, а дыхание превратилось в пыхтение. От него даже запахло точно так же: кошачьей мочой и сладкой запеченной кукурузой.

Марьяна мысленно уговаривала себя, что это не Оборотень из ее кошмаров, что это Стас Платов. Всего лишь мальчик, который может остановить свое страшное перерождение, стоит только попросить его об этом.

Но… он не останавливался.

Стас покрывал лицо и шею Марьяны беспорядочными поцелуями, его ладони скользили под ее кофтой не с трепетом, а с жадностью, слишком опытные и уверенные для пятнадцатилетнего подростка.

И вот тогда-то до нее наконец дошло, что Платов далеко не безобиден – он опасен, он подтвердил свою дурную репутацию. Он точно такой же, как ее детский кошмар, ее личный монстр из гостевой комнаты, как Оборотень.

– Я не хочу, не хочу… Стас… не надо, пожалуйста… – прохныкала Марьяна. Но Платов не отставал, и тогда страх вырвался наружу отчаянным криком: – Не надо! Отпусти! Отвали от меня! Мне больно!

Она впилась ногтями в его локоть, расцарапав кожу до крови, и расплакалась.

Платов замер, отпрянул и побледнел, будто сам себя испугался.

Он не обратил внимания на царапины. В его глазах появились ужас и раскаяние, а потом, когда его дыхание восстановилось, он долго извинялся. Тер лоб и бормотал: «Какой же я придурок. Прости, Мари, это не повторится».

Это и правда не повторилось, потому что Марьяна оборвала их отношения.

Она испытала столь сильный страх, что даже через два часа после того, как, не оглядываясь, выбежала из квартиры Платова, не могла произнести ни слова. А Оборотень, пыхтящий, с блестящими желтыми глазами, стал сниться ей чаще, почти каждую ночь.

Он приходил к ней до сих пор, стоял у кровати, как только Марьяна закрывала глаза.

«Не смотри, не смотри туда, – мысленно умоляла она себя. – Ты не должна туда смотреть».

Но даже во сне она чувствовала на себе его тяжелый звериный взгляд, ловила запах попкорна. Справиться с паническими атаками и уснуть ей помогали четыре бокала вина – ее ежевечерняя доза снотворного.

Ровно четыре.

Каждый вечер.

И как бы она себя ни уговаривала, что глупо бояться маньяка из прошлого, как бы ни пыталась забыть тот неприятный случай с Платовым, страх перед чужой силой и тем, что эта сила в любую секунду может сделать ее беззащитной, причинить физическую боль, унизить и даже убить, укоренился в душе Марьяны и не лучшим образом повлиял на более поздние ее отношения, уже с другими молодыми людьми.

Теперь она видела в них угрозу, особенно в тех, кто хоть мимолетно напоминал ей Стаса.

Ну а через несколько дней после того инцидента случилась трагедия с Андреем Бежовым, единственным благородным человеком в ее окружении.

Платов уверял, что гибель Андрея – случайность. Порой Марьяна и сама сомневалась в его вине, но не в его репутации: предыдущий опыт общения с ним показал, что доверять ему не стоит. И ненависть к нему раз за разом возвращалась, как волна цунами после земной встряски.

Сейчас Марьяна слушала хриплый голос Платова, смотрела в его растревоженные глаза, и воспоминания о пережитом страхе, об их гнилом школьном романе и о том, что эта сволочь сделала с Бежовым, пронеслись в одну секунду и вспыхнули новым пламенем неприязни.

А теперь Платов пришел, чтобы посмеяться над ней. Напомнить: он в любую минуту может ее растоптать, потому что сильнее, бессовестнее, наглее и злее. Потому что он – все тот же похотливый и жестокий ублюдок, даже хуже, чем раньше, что он переродился и окончательно потерял те крохи хорошего, которые в нем были.

Ни к одному человеку Марьяна не испытывала столь испепеляющей душу ненависти.

* * *

Она нашла силы ему ответить:

– Полина Михайлова – моя тетя. Она пропала тридцать лет назад и официально признана мертвой. Ни тебя, ни меня тогда даже на свете не было, и никаких записок она тебе написать не могла. Но если ты пришел поиздеваться и шокировать, то у тебя получилось. Доволен, скотина?

От неожиданности у нее отказала защитная реакция – немедленно убрать руку Платова. Он продолжал держать ее запястье горячими сухими пальцами.

– Тридцать лет?.. – Лицо Платова вытянулось. Он начал бормотать что-то нелепое и бессвязное: – Я сначала подумал, что это все же… были галлюцинации или сон… или эти… фантомы… но ее записка, она ведь настоящая. И магнитофон… черт… он лежит сейчас в моей машине. Я все ждал, что он исчезнет, что мне это показалось, но он до сих пор у меня. Давай покажу?

– Что? – Марьяна не могла поверить в то, что видит: Стас Платов, бледный и испуганный, лопотал чушь, как душевнобольной.

Она бы и не удивилась, узнав, что он отсидел в колонии за очередную пакость и там ему повредили мозги.

Платов замолчал, будто собирался с силами, а потом посмотрел на Марьяну так серьезно, что ее тело мгновенно покрылось мурашками. В его взгляде мелькнуло что-то жуткое, темное, что-то потустороннее.

– Ты видела ее фотографии?

– Чьи фотографии?

– Полины, тети своей.

Марьяна нахмурилась. Он опять за свое.

– Нет, а что?

– Я ее опишу, а ты потом посмотришь на ее фото и убедишься, что я не вру. Лет тринадцать-четырнадцать, светлые волосы, худая, низкого роста. Нос такой… длинноватый… глаза зеленые, родинка под правым нижним веком. Одета в синий дождевик и резиновые сапоги болотного цвета. Она разговаривала жестами, читала по губам. Я ее видел, как тебя сейчас. И прикасался к ней так же… она брала меня за руку. За руку… вот так, как я тебя. – Платов потянул Марьяну к себе и, понизив голос, спросил: – Откуда бы я знал столько про твою пропавшую тридцать лет назад тетю? Откуда? Я ее видел, ты должна мне поверить.

Ощутив, как сильно Платов сдавил ей запястье, Марьяна осознала, что подпустила врага слишком близко.

– Ты свихнулся. Я давно знала, что ты психопат. – Марьяна выдернула руку из хватки Стаса, отступила и ответила предельно сухо и выдержанно: – Если ты сейчас не уйдешь, я позову тех, кто уведет тебя отсюда. Хочешь убедиться?

– Я не уверен… не уверен, что это мне не приснилось, но, с другой стороны, ее вещи остались у меня. Я могу показать их, если не веришь. Записка и магнитофон.

Сейчас Платов напоминал Марьяне ребенка, который требовал, чтобы все слушали его россказни.

– В записке есть твой адрес, – продолжал он. – И еще Полина написала, что придет к нам сегодня в одиннадцать вечера… что будет приходить каждый день с Гулом смерти… я не знаю, что это такое, но у нас времени не так уж много…

– У нас? – Сердце Марьяны окатила злоба: она пропустила бред Стаса мимо ушей, но слово «нас» расцарапало ей нервы. – Никаких «нас» нет, Платов. Ты несешь чушь, ты снова с Егором что-то затеял, да? Вы на спор пытаетесь меня одурачить? Опять? Вы до сих пор не повзрослели? – Она оглянулась и крикнула на весь двор: – Егор! Пошел ты, козлина!

Платов выставил ладони.

– Никакого Егора тут нет. Он давно уехал из города и здесь теперь не живет, он в Москве.

Но Марьяне опять захотелось завопить: «Не верю! Сгинь, сволочь!» Этакое заклинание, создающее защиту от манипуляций. Нет, пусть Платов катится со своими байками и хитрыми комбинациями ко всем чертям.

Но тут он негромко сказал:

– Твоя тетя мертва, это так. Она просила найти виновного. Скорее всего, виновного в ее смерти. Она не просто пропала, ее убили. Убили, понимаешь?

Все естество Марьяны сопротивлялось, она не допускала даже мысли о том, чтобы «задумываться» о бредовых словах Стаса. Но как только она позволила себе «задуматься», всего-то на секунду, ее моральная броня под названием «Анти-Платов» покрылась трещинами.

– Я не знаю, как это объяснить. Я бы и сам хотел, чтобы это было сном, но записка, Мари, записка ведь есть. И не я ее написал, а твоя тетя, собственной рукой. Давай сравним почерк, сравним с другими ее записями, если они сохранились. Давай? Я могу раскрыть тайну ее исчезновения… точнее, хочу это сделать. Ты вообще слышишь, что я говорю?

Лживый засранец переменил тактику, нащупав слабое место в обороне Марьяны. Она продолжала молчать, а ее оболочка – трескаться, и так быстро, что уже полопалась в нескольких местах.

Даже оговорка Платова «могу-хочу» не была случайной. Хитрый, какой же он хитрый, дьявол. Абьюзер, паршивый манипулятор. Что ему надо? Чего он прицепился к ее пропавшей тете? Чего ему не живется спокойно?

– Ты слышишь, Мари? – давил он, будто в том самом месте у него горело и жглось.

– Слышу.

Ее броня разлетелась на куски.

Марьяна снова стояла перед Платовым беззащитной, как тогда, в пятнадцать, а он снова покушался на ее мозги. И, что самое ужасное, она позволила ему называть себя Мари, как раньше.

– И что ты решила? – Его нетерпение отразилось на лице, он прищурился, поиграл желваками.

Их моральные роли неожиданно переменились: теперь он наступал, а Марьяна отступала. Как такое произошло? Она ведь даже не заметила, когда началась ее капитуляция.

– Тебе-то какой с этого резон? Ты же просто так ничего не делаешь. Из доброты душевной хочешь отыскать мою тетю? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать и оправдать собственную неспособность оборвать разговор. Но тут неожиданно выпалила: – И вообще, сгинь, сволочь!

Оно вырвалось само.

– Сгинуть? – Стас вскинул брови. В его глазах мелькнула обида. – Я что, по-твоему, нечистая сила?

– Еще какая. – Марьяна могла бы сотни раз повторить свой отчаянный выкрик ненависти, но вместо этого тихо сказала (боже, как она смаковала эти слова): – Либо ты уходишь, либо через две минуты я вызываю полицию и говорю, что смерть Бежова – не несчастный случай.

Стас не сводил с нее глаз.

– Ты не веришь мне?

– Господи, Платов, – Марьяна покачала головой, – как ты живешь с такими моральными уродствами?

– Лично тебе я ничего плохого не делал.

– Ничего не делал? – Вот сейчас Марьяна была готова ему что-нибудь сломать.

Как он посмел такое забыть? Ей до сих пор снится Оборотень, и до сих пор она не находит сил избавиться от страха перед парнями, а ее обидчик даже не помнит, что ее обидел. Он не придал этому значения.

Марьяна сжала кулаки.

– Если для тебя смерть моего друга ничего не значит, то, может, ты вспомнишь, как… – она сглотнула, – навалился на меня, как чертов конь, и прижал к двери у себя в комнате?

Наконец она уловила в глазах Стаса смятение.

– Но это же… это же была легкомысленная выходка. Я же тогда извинился, я… я извинился же, извинился… черт… я ничего не сделал. – Платов выглядел растерянным, начал оправдываться, что совсем ему не свойственно. Он потер лоб и добавил: – Ты же никогда об этом не говорила.

– А что я должна была сказать? – поморщилась Марьяна. – Что-то вроде: «Стасик, ты до немоты напугал меня своим приступом половой озабоченности», – так я должна была сказать, чтобы ты все понял? Ты что, идиот совсем, чтобы этого без слов не понять?

Он побледнел, вся его напускная уверенность улетучилась.

– Но я же ничего не сделал, Мари… я же ничего не сделал… – Платов повторял это как заклинание.

Марьяна не собиралась больше выслушивать его лепет и тухлые оправдания прямиком из неуравновешенного пубертатного периода.

– Уходи, Стас, – отрезала она. – И больше не смей лезть ко мне со своим бредом. Уходи, я сказала.

Он помолчал, видимо свыкаясь с фактом поражения, и тихо спросил:

– Может, ты позволишь глянуть хотя бы на ее фотографии? Твоей тети. Или на ее вещи.

Марьяна покачала головой.

– Нет. Проваливай. И оставь меня и мою тетю в покое.

– Поверь, Марьяна, – тихо произнес Платов, – мне тоже не доставляет удовольствия тебя упрашивать и что-то тебе доказывать, но нас уже втянули во все… это.

Он снова сказал «нас», будто не мыслил себя без общества Марьяны Михайловой, будто они друзья и состоят в одной спортивной команде.

Стас постоял еще пару секунд, сверля Марьяну только ему свойственным взглядом – тяжелым, дробящим, настойчивым, – и пошел прочь.

Среди вереницы припаркованных у подъезда автомобилей мигнул фарами серебристый седан, Платов сел за руль и завел двигатель.

И пока машина медленно проезжала мимо Марьяны, а по асфальту шелестели шины, двор будто пробуждался от дурного сна: зашумели кусты, послышался детский смех, жара отступила, сменившись вечерней прохладой.

Марьяна посмотрела вслед уезжающему Стасу Платову.

Она надеялась, что больше никогда не увидит это ничтожество рядом с собой.

Глава 5

Обезвредить врага

Времени оставалось немного.

После встречи с Марьяной, встречи неприятной и опустошающей, Стас четыре часа просидел в машине у своего дома. Сначала искал на онлайн-карте указанный в записке новосибирский адрес, пытался понять, кто там может жить, перебирал даже самых дальних родственников, но так ни к чему и не пришел.

Несколько раз звонила Жанна, но он не ответил. Сейчас он бы даже не смог поддержать разговора банальными «да», «нет», «давай попробуем».

Он вынул из бардачка «Электронику».

Долго вертел в руках, ощупывал корпус, вытаскивал и вставлял обратно аудиокассету. Пару раз его пальцы касались кнопок и тут же собирались в кулак. Рука возвращалась на руль.

Нет, он не был готов слушать информацию из потустороннего мира. Да и сам порой сомневался в том, что вчерашним вечером видел что-то сверхъестественное. Сознание искало выход из тупика и спасалось сумбурным объяснением: магнитофон оказался в руках Стаса случайно, кто-то оставил его на полу кинотеатра – вот и все.

Выдумки, конечно.

Ясно как день, что магнитофон дала ему умершая тридцать лет назад девочка. И на кассете что-то важное, настолько важное, что мертвые попросили живого ее послушать. Когда он наконец решился это сделать, часы на приборной панели показывали уже 22:10.

Теплый воскресный день восьмого сентября подходил к концу, перетекал в прохладные сумерки и ночь. Мимо «Камри» Стаса сновали люди, поодаль парковали машины, подъездная дверь открывалась и закрывалась. Кто-то возвращался домой с прогулки или дачи, кто-то, наоборот, выходил прогуляться перед сном. Двор жил своей жизнью.

В такие тихие безветренные дни дед обычно любил говорить: «Штиль – предвестник бури, Еж. Но ни одна буря, какой бы свирепой она ни была, не должна менять курс корабля». Его глаза оставались серьезными, даже чуть трагичными, хотя он улыбался. А его жесты все повторяли: «Все мы – корабли, Еж. Все мы – корабли».

– Все мы – корабли, – прошептал Стас, непонятно к кому обращаясь, нажал на кнопку воспроизведения и выкрутил тумблер звука «Электроники» на максимум.

Магнитофон ожил.

Лента пришла в движение, заработала магнитная головка.

Сначала Стас не услышал ничего, кроме шуршания и щелчков, но потом из динамиков послышалось дыхание, неровное и мучительное. Было в нем что-то неестественное. Будто дышала не юная хозяйка магнитофона, а кто-то, страдающий лишним весом.

Прозвучал щелчок, а следом – приятный женский голос.

– Бутерброд с сыром или маслом? – уточнила женщина. Ее переполняли забота и нежность. – И с тем и с другим? Неплохой выбор. Так куда ты у нас собралась? В красивое место? И что это за красивое место? В парк Орешина? Нет? Обещай, что потом покажешь.

Голос сменился тем же тягучим дыханием. И снова заговорила женщина.

– Правда?.. Это замечательно, дорогая. Но я не могу, ты же знаешь. Каникулы сейчас у тебя, а не у меня. У меня работа. Меня ждут пациенты. Езжай с Костиком…

Резкий дробный звук оборвал разговор: звон разбитого стекла или шум от упавших на пол столовых приборов – не разобрать.

– Игорь! – возмутилась женщина. – Куда ты? Подними сейчас же. Нет, Полина, не надо, пусть он сам… да… сам разбил, сам за собой и убирает. Все справедливо. Все должно быть справедливо. Виновен – отвечай, разбил – собирай. Игорь! А ну, убери за собой! – Она устало добавила: – Ну почему же все так сложно?

Тишина. Продолжительный треск, следом – щелчок.

И натужный детский плач.

– Уйди от меня! Не трогай! Уйди! – потребовал кто-то через слезы. То ли мальчик, то ли девочка. Не разобрать: голос слишком тонкий, детский, пульсирующий эмоциональный маятник от тихой затаенной обиды до неприкрытой ненависти. – Уйди! Это несправедливо! Почему мне вечно достается, а тебе – нет? Если ты больная, это не значит, что ты лучше меня! Вечно из-за тебя страдаю… – Последовал обвиняющий всхлип и тут же новая вспышка: – Почему ты такая? У всех сестры как сестры, а ты – больная! Вечно из-за тебя дразнят! Уйди, не маячь тут руками! Уйди, уйди! Хочу, чтобы тебя не стало! Не стало!

Крик сменился щелчком и тишиной.

А потом динамики выдали новую порцию дыхания, поначалу мерного, ровного, но все больше становящегося прерывистым. Дыхание перешло в неприятный дробный звук, то ли хрип, то ли глухой кашель. Длилось это несколько бесконечных минут.

Хык-хык-хык. Хр-р-р-р. Хык-хык-хык. Хр-р-р-р.

Странный, вгрызающийся в сознание шум перекрыл отчетливый стук.

Стас вздрогнул, его бросило в нервный жар: стук прозвучал в реальности, а не из динамиков. От неожиданности звук показался столь громким и объемным, будто кто-то колотил молотком по крыше машины.

Стас не сразу и понял, что постучали в стекло с водительской стороны.

Он нажал на тугую кнопку «Стоп» и глянул в окно. На него с улыбкой-оскалом смотрел сосед по этажу дядя Женя, по прозвищу Шутник, любитель выносить мусор по вечерам и досаждать другим жильцам навязчивым любопытством.

Стас опустил стекло.

– Привет, молодежь. – Дядя Женя наклонился, обдавая лицо Стаса кисло-терпким ароматом сигарет. – Ты чего сидишь? Из дома, что ли, выгнали? Переселился в тачку? – Сосед загоготал, довольный собственной шуткой.

Стас, будто очнувшийся от жуткого галлюциногенного марева, коротко улыбнулся.

– Здрасте, дядь Жень. Да так… сижу, музыку слушаю.

– А-а, у вас теперь мода на старые магнитофоны? Возвращаетесь к истокам, молодежь? Или деградируете? Скоро будете каменные орудия труда создавать? – И опять хохоток.

Прослушивать глупые шуточки соседа Стас не собирался. Он выдернул ключи из замка зажигания, сжал «Электронику» в руке и вылез из машины.

– Ладно, дядь Жень, я пойду. Пока действительно не деградировал.

– О, это правильно, правильно, – закивал сосед. – А то, не ровен час, забудешь, что такое Интернет.

Под раскатистый смех шутника Стас поспешил домой.

* * *

У двери квартиры он замешкался.

Стоял и перебирал влажные от пота ключи в руке, те глухо бренчали. Минутная стрелка на наручных часах неумолимо приближала его к одиннадцати.

Приближала время Гула смерти.

Что это будет? Еще одно наводнение или хуже? И будет ли что-то?

На месте призрака пропавшей девочки Стас бы обратился к следователю из уголовного розыска, а не к студенту с сомнительным прошлым и боязнью воды. Да и сам Леногорск никогда не располагал к честным расследованиям и поиску справедливости.

Двести пятьдесят километров от столицы, не больше двухсот тысяч населения и такая атмосфера, что можно умереть c тоски, не прилагая усилий. Здесь каждая трещина в асфальте, каждая человеческая морщина забиты пылью калийной соли, а каждая семья связана с химическими заводами и производством минеральных удобрений.

Неказистый угрюмый город, грязный и равнодушный. Странно, что после окончания школы Стас не уехал отсюда в Москву.

Мать предлагала продать отцовскую машину, чтобы на первое время хватило на проживание в столице, но Стас наотрез отказался, остался в Леногорске и демонстративно готовился к поступлению в местный технологический университет на юридический факультет.

Читал книги по криминологии, судебной медицине, оперативно-разыскной работе и даже психиатрии. Успешно сдал экзамены и прошел отбор. В отличие от школы, в вузе он имел репутацию сильного в академическом плане студента.

Мать гордилась старшим сыном, внезапно взявшимся за голову, и с детским восторгом рассказывала коллегам, «какой у меня Стасик умный и целеустремленный, не сын, а золото», а на любые возражения отвечала: «У него был просто переходный возраст, понимаете?»

Она работала воспитателем в детском саду и сама походила на ребенка. Веселая, взбалмошная и легкомысленная. Ее хотелось прижимать к плечу и защищать, чтобы она не менялась под гнетом проблем, а оставалась такой же по-детски импульсивной и прекрасной, чтобы она не старела.

Но она постарела разом, как только узнала о диагнозе отца. После его смерти совсем осунулась, из глаз исчезли веселые искры, померк и румянец. Стасу было тогда четырнадцать, его брату Юрке – всего год.

Стас и без того не отличался покладистым характером, ну а после семейной трагедии и вовсе будто сошел с ума. Он пропадал по ночам, связался с хулиганами со двора, устраивал матери скандалы. С каждой выходкой он все больше отдалялся от нее, а она все больше старела.

Смерть отца стала вторым ударом в жизни Стаса.

Первая трагедия случилась шестью годами ранее, когда ему исполнилось восемь. С дедом Леней – Леонидом Васильевичем Платовым – Стас был дружен, как ни с кем другим. Его гибель оказалась для него не просто испытанием: в одно мгновение устойчивый и надежный мир Стаса накренился, словно из-под ног ушла земля.

И теперь у него остались только мать, окунувшаяся в работу и нашедшая отдушину в своих дошколятах, и Юрка, которому недавно исполнилось семь. Не проходило и дня, чтобы Стас не думал о том, что когда-нибудь потеряет и их.

Он стоял у квартиры уже минут десять и никак не мог заставить себя войти. Но тут щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Высунулся Юрка.

На его щеке зеленела клякса от акварели, светлые волосы лежали точно так же, как у Стаса в детстве: буйным беспорядком. В руках он держал трехгодовалого сиамского кота Абрама. Животное с безразличием взирало на окружающий мир.

– Не мучай кота, – поморщился Стас.

– Я твои шаги давно услышал, жду тебя, стою, – заявил Юрка, демонстративно недовольный. – А ты все не заходишь и не заходишь. Ты мне кое-что обещал, вообще-то.

Из квартиры пахнуло жареным – кажется, мать приготовила любимые диетические оладьи. Для Стаса понятия «жареное» и «диетическое» не сочетались, но мать это не волновало. Рецепт был рекомендован подругой, а значит, не подвергался критике.

Стас шагнул в прихожую.

– Ну что, Краб, – обратился он к брату, – как твое горло?

Юрка передернул костлявыми плечами.

– Мама говорит: «Полощи», вот я и полощу. Не сильно весело.

Каждый раз, когда Стас видел брата, ему казалось, что он выглядит все более исхудавшим. Юрка часто болел, а его припухшее личико имело не по-детски мрачный вид, как у сказочного гнома, страдающего похмельем.

– Я тебе леденцы купил, погоди. – Стас полез в карман пиджака. Вынул ярко-красную упаковку лекарства от боли в горле. – С малиновым вкусом. На.

Юрка радости не испытал. Покосился на коробку со вздохом уставшего от жизни человека.

– Мама говорит, что леденцы мне не помогают, – ровно, без эмоций сказал он.

Стас улыбнулся.

– Значит, будем мазать йодом.

– Что – йодом? Горло? – Огромные голубые глаза брата распахнулись от ужаса.

Стас положил «Электронику» на тумбочку в прихожей, стянул туфли и пиджак.

– А это что? – Юркины глаза вспыхнули интересом, даже пятно на щеке стало ярче.

Он бросил кота, руки потянулись к магнитофону.

– Электробритва, новая модель, – серьезно ответил Стас. – Тебе еще рано. Вот как вырастет борода, так и будешь пользоваться.

– Электробритва?

Стас поймал взгляд брата, и внутри будто что-то истончилось и оборвалось, что-то важное. В лучших традициях кино ему бы хотелось сейчас выдать монолог: «Слушай, Краб, я уже не жилец. Рано или поздно меня убьет эта мертвая девочка. Так что хочу дать напутствие старшего брата: помогай маме, не будь козлом, как я, не обижай слабых, не ври себе, не угождай другим, будь счастлив. Знай: ты мне очень дорог».

Но он сказал:

– Половина одиннадцатого. Тебе спать не пора? Завтра в школу.

– Какое «спать»? Зубы мне не заговаривай. – Юрка сложил руки на груди и преградил Стасу путь.

– Давай, ты не будешь меня доставать, – попросил тот. – И не трогай электробритву, пальцы отрежет.

Он отодвинул брата с дороги и направился в кухню, но настырный Юрка прицепился следом, захныкал.

– Ты мне обеща-ал. Я же жду-у.

Стас не ответил, точнее, его ответ вылетел из головы, потому что на кухне он обнаружил не только мать.

Пристроившись на угловом диванчике, там сидела еще и Марьяна Михайлова.

Бледная и напряженная, она держала кружку с чаем обеими руками, будто грелась. Мелькнула мысль, что ее голливудские локоны и кофточка с белыми пуговицами распространяют по всему дому невидимые нервно-паралитические вещества и вибрации тревоги.

Мать не забыла выставить на стол тарелку с оладьями, вазу конфет и пиалу с консервированными абрикосами.

Изучив обстановку, Стас замер на пороге кухни и прижался плечом к дверному косяку. По глазам матери он догадался, что она удивлена появлением поздней гостьи не меньше сына.

– Марьяна тебя уже полчаса ждет, – сказала она. – Мы тут чай пьем… болтаем.

Голос у нее был взволнованный, но при этом воодушевленный.

Наверняка она предположила, что Марьяна и Стас снова начали встречаться. Она даже принарядилась для такого случая – сменила привычный халат на брюки и просторную темную блузку, чтобы скрыть полноту, собрала белокурые волосы в шишку и даже подкрасила губы.

Стас еще в школе понял: Марьяна Михайлова нравилась его матери, хотя бы потому, что положительно влияла на ее безалаберного сына. Любая мать втайне мечтает сдать ребенка-раздолбая в хорошие руки, чтобы эти руки по мере сил исправляли огрехи предыдущего воспитателя.

Девушка отставила кружку, взяла сумочку с колен и поднялась.

– Диана Леонидовна, спасибо за чай, была очень рада вас увидеть, – мягким, совсем не свойственным ей голосом поблагодарила она. – Еще раз простите, что я так поздно, но… это важно. И срочно.

Мать одарила Марьяну теплой улыбкой, весь ее вид демонстрировал понимание и готовность проявить заботу.

Тут в бедро Стаса прилетел удар маленького кулака – Юрка не вынес ожидания.

– Ты мне покажешь, как пройти седьмой уровень или нет?

Все засмеялись (кроме Юрки, конечно, тот замер в выжидающей и грозной позе). Смех снял всеобщее напряжение.

– Покажу, – пообещал Стас с вымученной улыбкой. – Вот переживу сегодняшний вечер и покажу.

– Тоже мне, отмазка. – Юрка явно надулся.

Стас вышел из кухни. За ним неслышно проследовала Марьяна.

* * *

На пороге комнаты девушка приостановилась, но все же заставила себя войти. Прикрыла дверь, прижалась к ней спиной и щелкнула замком.

– Почти ничего не изменилось, – выдавила она.

Стас отошел к шкафу, что стоял в углу, – специально подальше, чтобы не провоцировать Марьяну на новый приступ тревоги, страха, гнева, или что там она может испытывать в его комнате.

Если она помнит тот неприятный инцидент, произошедший пять лет назад, то наверняка сейчас не на шутку волнуется.

А вот сам Стас не считал себя виноватым.

Да, он переборщил с нажимом, да, напугал ее, да, хо- тел близости. Но ведь он остановился, почувствовав, что переступает ту грань, когда заканчивается детская дружба и начинаются взрослые отношения.

По большому счету вся эта ситуация была спровоцирована Егором Сенчиным, который потребовал, чтобы Стас «сделал это» в первый раз именно с Марьяной.

Да, Егор так и сказал тогда:

– Сделай это, Стасик. Неужели ты не способен? Я ведь знаю, что ты еще девственник, братишка. А Михайлова – горячая штучка, все отличницы такие. Они в лепешку разобьются, чтобы всем понравиться, и этот их страх можно круто использовать. Михайлова даст, будь уверен. Я таких насквозь вижу.

Егор твердил еще много чего, приводил доводы, намекал на свой опыт, хотя никто его об этом не просил. Но он действительно видел людей насквозь – этого у него не отнять.

Слава богу, ничего не случилось.

Стас был благодарен себе пятнадцатилетнему за стойкость перед провокацией и искру благоразумия, хоть и не сразу, но все же блеснувшую в его хулиганском подростковом мозгу в тот день.

Тогда он еще не знал, что первый сексуальный опыт получит только через три года, на первом курсе института, со студенткой-заочницей из гуманитарного колледжа, и, конечно, не с Марьяной Михайловой. Забавно, зато в школе о нем ходили бог весть какие слухи.

Сейчас, глядя на Марьяну, Стас понимал, насколько ей неприятно находиться в его комнате, возле той самой двери.

Конечно, понимал.

Но все равно не испытывал чувства вины.

Девушка оглядела стул у кровати с наваленными на нем вещами из гардероба Стаса – джинсами, футболками, кофтами. Потом сгребла это все в охапку и перекинула на кровать, а сама уселась на стул.

– Все время забываю прибраться, – без особых угрызений совести бросил Стас.

На письменном столе тоже царил бардак: вокруг компьютерного монитора и клавиатуры грудой лежали тетради, учебники, альбомы с чертежами и схемами, ручки, карандаши и линейки, спутавшиеся с проводами наушников.

Марьяна бросила взгляд на стол, и в ее глазах мелькнуло удивление.

Стас мгновенно сообразил, что заметила девушка, и поспешил прикрыть блокнот с карандашными набросками. Возникло внезапное желание оправдать свою странность, но Стас заставил себя смолчать – он рисует что хочет, и Марьяна не может этому помешать.

– Мне показалось или ты снова рисуешь воду? – будто специально уточнила она. – Я думала, у тебя прошло это странное увлечение.

– Прошло, это старые рисунки, – быстро ответил Стас.

Слишком быстро.

Для правдоподобия надо было ответить медленнее и равнодушнее. К своему ужасу, он почувствовал, как прежнее смущение за свои художества вернулось.

В одном из учебников по психиатрии он читал, что когда рисуешь то, чего боишься, страхи проходят, но терапия Стасу никогда не помогала.

– Хочешь стать маринистом? – В тоне Марьяны прозвучала насмешка. – Почему тогда вода у тебя такая черная? А жуткие глаза и волосатые пальцы тоже входят в ее состав? Это, кажется, то озеро, что за городом, да? У тебя тут написано «Рокот».

– Будем рисунки мои обсуждать? – вопросом на вопрос ответил Стас и посмотрел на часы (до одиннадцати оставалось двадцать минут). – Итак, что ты хотела?

Девушка посерьезнела.

– Ты правда видел Полину?

– Вряд ли я смогу это доказать. В следующий раз я сниму ее на камеру и заверю сведения нотариально. – Он произнес это без тени улыбки.

– Я позвонила папе, спросила насчет Полины. Он удивился, но рассказал мне о ней немного. Полина пропала в восемьдесят девятом, летом, в июле. Ее искали долго, но не нашли ни тела, ни каких-то зацепок, где она может быть. Папа сказал, она смирная была, прилежная, из дома никогда не сбегала. Ей было тогда четырнадцать, а папе – десять. Он говорит, что она была странная, ну и к тому же не слышала и не говорила. Но хорошо читала по губам, правда, не все об этом знали, обзывали ее, а она все понимала, терпела. Папа сказал, что ему порой казалось, что она читает мысли… Сейчас бы Полине исполнилось сорок четыре.

Вероятно, Марьяна ждала, что Стас разразится речью, но он молчал.

– Ты упомянул подробности, о которых не мог знать. Скажи, ты где-то раскопал архивы о пропавших без вести? Зачем тебе это? Ты знаешь, кто к этому причастен? Ты что-то выяснил, да?

Стас наконец решил ответить:

– Тут только один вариант: дождаться одиннадцати и проверить. Есть магнитофонная запись с голосами. Хочешь – верь, хочешь – нет, но ее передала мне Полина. Я успел прослушать только первые минут десять. Есть еще записка.

Марьяна нахмурилась.

– Покажи мне записку.

Стас вынул из кармана джинсов рекламный листок, сложенный вчетверо, и подал Марьяне. Она развернула бумагу и побледнела, увидев красные потекшие строки. На коже ее рук проступили мурашки.

– О господи… Это то, о чем я думаю?

Стас кивнул.

– Можно показать это твоему отцу, – предложил он. – Мало ли, вдруг он вспомнит почерк своей сестры? Чтобы уж точно убедить тебя, что эту записку она сама написала.

Марьяна прочитала послание.

– Это мой адрес, Пролетариата, восемь. А что за новосибирский адрес?

– Сам не понимаю… Ну так что? Теперь ты мне веришь?

– Не знаю. – Марьяна отдала листок. – Я хочу кое-что проверить. И у меня есть один способ.

– Способ? – Кажется, улыбка непонимания возникла на лице Стаса сама собой.

Он сложил листок и сунул в карман.

Марьяна пронзительно посмотрела на Стаса, и что-то в ее взгляде его встревожило.

– Я подготовилась, если что. – Она скомкала на коленях сумочку. – Как могла, так и подготовилась.

С этими словами девушка расстегнула молнию на сумочке, вынула миниатюрное электрошоковое устройство и добавила с угрозой:

– Если это твоя очередная тупая выходка, Платов, я тебе устрою судный день, понял?

Несколько секунд Стас разглядывал устройство, потом – тонкие пальцы девушки, ее розовые ноготки и наконец перевел взгляд на лицо Марьяны.

– Это что, для меня? – Он не мог в это поверить. – Ты шутишь?

Марьяна не была настроена шутить.

– Я тебя поджарю, если ты хоть пальцем меня тронешь. – Она покрутила устройство в руке. – Я его теперь всегда с собой ношу. Купила сразу после дружбы с тобой.

– Мари, ты стукнулась обо что-то, да?

Ему вдруг захотелось сбежать отсюда, чтобы не участвовать в этой нелепой сцене. Через пять лет Марьяна Михайлова явилась, чтобы обезвредить Стаса Платова. У нее точно не все в порядке с головой.

Девушка поднялась и направилась к нему.

Стас замер.

«Да не может быть, чтобы она пустила в дело свое устройство, – подумал он. – Нет. Конечно же, нет. Она просто пугает».

Но внутри все напряглось.

Не дожидаясь от Марьяны действий, он обогнул ее и двинулся к двери. И тут до него дошло, что не стоило бы так опрометчиво подпускать затаившую ненависть девушку, да еще и с электрошоковым устройством, к себе со спины.

Только он об этом подумал, как почувствовал: два электрода легко проткнули ткань рубашки и впились ему меж лопаток, следом наступила трехсекундная прожарка его организма током. Ощущение такое, будто в тело одновременно вбили сотни ледяных сосулек.

Мышцы мгновенно парализовало, и Стас, дезориентированный, онемевший и ошарашенный, повалился на пол собственной комнаты, приложившись о паркет подбородком, грудью и коленями.

Сознание он не потерял, но двигаться был не в состоянии, зато Марьяна засуетилась вокруг него. Завела его безвольные руки за спину и со сноровкой оперативника обвязала запястья скотчем, который тоже принесла с собой (черт, что еще лежит в ее паршивой сумочке?). Затем несколько слоев липкой ленты легли на его щиколотки.

В итоге на обезвреживание врага у Марьяны ушло не больше пяти минут.

«Да она тренировалась, что ли?» – билась мысль в висках обездвиженного Стаса.

– Ну вот, – сказала девушка и ногой перевалила его с живота на спину. Оглядела результат работы. – Теперь я готова подождать одиннадцати. – В ее голосе Стас уловил нотки торжества и облегчения. – Платов, ты правда надеялся, что я тебе поверю? Ты за кого меня принимаешь? Ну, раздобыл ты где-то фотографию моей тети, накалякал красками записку, и что? Я должна тебе сразу поверить? Признайся, чья была идея: твоя или твоего двоюродного братца-садиста Егора? Или вы вместе решили надо мной поиздеваться?

Он кое-как ей ответил, заставляя горло, язык и губы себе подчиниться:

– Чокнутая… дура…

– Не мешало бы тебе еще и рот заклеить. – Она улыбнулась. Нервно, натянуто, но все же улыбнулась.

Вид поверженного врага очень ее порадовал.

Зато Стас со злостью уставился в потолок. Мышцы быстро отходили от шока, но место ожога еще сохраняло тепло.

– Думаешь, я наврал? – Он повернул голову до боли в шее, чтобы поймать Марьянин взгляд. – А? Ты же понимаешь, что мне незачем врать, понимаешь же, да? Зачем мне врать? Какой смысл?

Вежливый стук в дверь избавил Марьяну от необходимости отвечать на вопрос.

Послышался глухой голос матери:

– Вы там… э… вы там в порядке? Мне показалось, будто что-то упало.

Стас представил, как мать произносит эту фразу: с напряженным лицом и с надеждой на то, что не помешала воссоединению давно и навсегда распавшейся пары.

– Все в порядке! – громко ответил Стас, надеясь, что она не войдет и не увидит всю эту картину.

– Я заперла дверь, не беспокойся, – прошептала Марьяна. – Мама у тебя добрая и деликатная. Хорошо, что она не знает о том, что ее сын – с отклонениями.

Девушка уселась на пол рядом со Стасом, обхватила руками колени.

– Это ты с отклонениями, Мари, – пробурчал он. – И слишком преувеличиваешь угрозу, которую я представляю.

Марьяна посмотрела на него пристально, внимательно, с тревожным ожиданием чего-то из ряда вон выходящего – наверняка точно так же ученые изучают комету, угрожающую планете.

– Это ты преуменьшаешь.

– Ты током меня поджарила у меня же дома. – По телу Стаса прокатился жар досады. – Ты чем думала, когда это делала?

Ему, конечно, доводилось слышать в свой адрес много паршивых слов, терпеть удары кулаками, но электродами в него никогда не тыкали. И за что? За совершенную в юности ошибку, по его мнению, не слишком ужасную, чтобы породить столько страха и ненависти. По крайней мере, для человека в здравом уме.

Стас посмотрел на девушку с опаской. А она спросила:

– Платов, ты когда-нибудь слышал о таких понятиях, как «права человека», «неприкосновенность», «принуждение», «абьюз» и «преступление против личности»? Мне кажется, тебе совершенно не знакомы эти понятия.

– Тебе, видимо, тоже, – огрызнулся Стас. – Правозащитница хренова.

– Ладно, проверим, что будет. Если ровно в одиннадцать сюда зайдет Егор, то увидит картину твоего поражения. Стас Платов валяется на полу, связанный скотчем и униженный. Красота. А потом вы с Егором отстаете от меня, понял? И лучше вам меня больше не трогать.

Стас тяжело вздохнул и на всякий случай дернул руками, но Марьяна связала их крепко. На него накатили злость и паника: в таком виде встретить Гул смерти – это билет на тот свет.

– Нет, ну что за хрень ты вытворяешь? Развяжи меня!

– Тс-с, – шикнула Марьяна, вскочила с пола легко, пружинисто, как кошка. – Одиннадцать. Ждем Егора. Кажется, я уже слышу его мерзкие шаги.

Вместо шагов Стас услышал далекий рокот, а потом дом содрогнулся от серии подземных толчков.

Глава 6

Мы все в своих ловушках

Позвоночник пронзила острая боль.

Особенно сильно в пояснице. Пошатнувшись от головокружения, Марьяна ударилась о дверную ручку.

Она отчетливо помнила, где ее застало землетрясение, а еще громкий шум – жуткое нечеловеческое многоголосье, – в комнате Стаса Платова. При мысли о нем ее охватил испуг. Этот изматывающий страх, трепет перед темным нутром бывшего одноклассника, постоянное ожидание подвоха так густо пропитали ее сердце, что, казалось, утяжеляли его в сотни раз.

На полу валялись обрывки скотча: Платов освободился и исчез.

Сердце Марьяны сжалось от ужаса.

– Ста-а-ас? – просипела она. Его имя далось ей нелегко, будто во рту что-то лопнуло, растеклось и тут же ссохлось, сковав язык. Из горла вышел землистый скрежещущий призыв: – Ста-а-ас, где ты? Стас?

Она огляделась.

Вокруг царил мрак. В комнате было пусто и холодно, изо рта вырывался пар и растворялся в воздухе. Вещи лежали на своих местах: одежда Платова кучей возвышалась над кроватью, со стола черным квадратным глазом смотрел монитор компьютера.

Единственное, что поменяло положение, – стул.

Он был повернут к столу не сиденьем, а спинкой. Будто кто-то сидел на нем и наблюдал, как Марьяна приходит в себя, а потом встал и вышел из комнаты.

Город лишился электричества, и сейчас единственным источником света служила луна. Ее матовый свет размазался по оконному стеклу, за ним клубился пепел, темнела мертвая улица.

Неужели землетрясение разом повредило все системы жизнеобеспечения города?

Марьяна подошла ближе к окну и не моргая уставилась на очертания пятиэтажки напротив. Перевела взгляд на вывеску магазина «Канцтовары» внизу, оглядела столбы с фонарями, физически ощущая тотальную пустоту улиц.

В городе осталась она одна.

Нет… она и Стас Платов – ее самый страшный кошмар. Ее Оборотень.

Марьяна внимательнее всмотрелась в грязную улицу внизу. Казалось, на город вывалили гигантскую кастрюлю живых нечистот, и те расползлись по щелям и углам, подвалам и чердакам, растеклись по окнам и стенам. Кровавые разводы и пятна ржавчины проступили на асфальте, припаркованных автомобилях, деревьях и скамейках, мусорных урнах и бордюрах.

Марьяна почувствовала, как заныло внизу живота, а содержимое желудка – два шоколадных батончика, наспех съеденные вместо обеда, – внезапно попросилось наверх и застряло где-то на подступах к горлу.

«Разумное объяснение, – забегали мысли, – этому же есть разумное объяснение, правда?»

Она вздрогнула, когда на столе включился монитор. На нем вспыхнули ядовито-красные цифры: 23:08.

Держась за ушибленную поясницу, Марьяна отшагнула на середину комнаты, и только сейчас ощутила холод, сковавший ноги, – она была босиком. Еще в детстве отец внушал ей, что ходить без обуви опасно: можно получить травму, посадить занозу, порезаться стеклом, сломать палец. Он в красках описывал картины боли и ужаса, и маленькая Марьяна верила каждому его слову. Она выросла, но и сейчас редко ходила босиком.

В коридоре, за дверью комнаты, послышался тихий дробный топот. Цок, пауза, цок-цок, пауза. Цок-цок-цок-цок.

Марьяна прильнула к двери. Она не слушала – она впитывала малейшие звуки. Казалось, клекот ее испуганного сердца оглушал пространство за километры отсюда.

Сухими и негнущимися, словно старушечьими, пальцами Марьяна обхватила ручку и приоткрыла дверь. Вместе с запахом гари в комнату ворвался холодный воздух и клубы пепла. Марьяна высунула голову, всмотрелась в темноту: никого.

Но тогда кто же пробежал здесь минуту назад?

Кто-то маленький и проворный, как… как поросенок. При мысли о свиньях страх закопошился внутри с новой силой (откуда-то Марьяна знала, что свинья способна заживо сожрать человека, – наверное, тоже от отца).

«Какая может быть свинья, ну что ты? В этой квартире только одна свинья – Станислав Викторович. И он снова пытается тебя одурачить… или… в чае что-то было?»

Марьяна усмехнулась своей догадке и уверенно шагнула в коридор.

– Диана Леонидовна? Вы здесь? Диана Леонидовна?

Спиной и затылком она ощутила движение воздуха совсем рядом и обернулась на соседнюю комнату.

– Стас, это не смешно. – Марьяна прошла дальше, заглянула на кухню. – Диана Леонидовна? Юра? Вы тут?

Светлый линолеум кухни покрывал пепел. По углам у плинтусов чернела плесень. Стены сочились водой, крупные капли стекали вниз и собирались в лужи.

Господи, откуда это все? Марьяна, проснись… проснись, бога ради…

Босой ногой она наступила на что-то мягкое и рыхлое, похожее на холодец, и желеобразная субстанция выдавилась меж пальцев. От ужаса и отвращения Марьяна не могла даже двинуться, так и застыла с увязшей ступней.

Тесную кухню заполонил запах мокрой шерсти и горячего животного жира.

Под стулом у холодильника, в самом дальнем углу, Марьяна заметила движение. Светлое пятно промелькнуло на фоне гарнитура, устремившись в ее сторону. Она изловчилась и схватила извивающийся комок шерсти.

Это был кот, мокрый и до безумия испуганный.

Он шипел и вырывался, его черные, с ярко-желтым ободком, глаза маслянисто блестели. Марьяна крепко держала его за загривок и с ужасом понимала: кот, конечно, вонял жиром и мокрой шерстью, но его запах не мог затмить другой, более густой и неприятный. Чей-то еще.

– Ста-а-ас? – опять засипела Марьяна. – Хватит меня пугать, ладно? Я зря тебя током ударила. Извини.

Она отпустила кота, и тот мгновенно исчез, метнувшись в гостиную. Послышалось громкое «фш-ш-ш», мерзкие кошачьи завывания, глухой хруст, и все стихло.

Изо всех сил Марьяна держалась, чтобы не закричать, – Платов от нее этого не дождется. Она увидела на столе маленький нож для чистки овощей, схватила его и направилась в гостиную.

В полосе лунного света, пробивающегося сквозь оконный тюль, предстала просторная комната: красивый паркет со светлыми и темными ромбиками, диван, заваленный подушками, большой телевизор, книжный шкаф, лакированный журнальный столик.

Испачканные в слизи ступни липли к паркету. Марьяна пробиралась к дивану, машинально блуждая взглядом по полу в поисках кота, но внезапно почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Интуитивное ощущение возникло, как возникает прилив, неотвратимо поглощающий сушу.

Пространство гостиной уменьшилось, и теперь здесь находились двое – она и кто-то еще. Кто-то еще.

– Стас, перестань, – выдохнула Марьяна, чуть не плача. – Пожалуйста… У меня нож и я… я не хочу проблем. Стас. Давай я просто уйду?

Она медленно повернула голову и чуть не подпрыгнула на месте.

Там, у балконной двери, стояло нечто в одежде Платова: джинсы и рубашка на нем были изодраны и вымазаны в крови. Вместо человеческой головы на плечах твари возвышалась свиная.

Свиная.

Тварь посмотрела прямо на Марьяну, и та закричала. Так она не кричала никогда: надрывно, до адского жара в горле, словно в последний раз. Кажется, от нее завоняло потом в разы сильнее, чем минуту назад.

Оборотень… это был Оборотень из гостевой комнаты.

Она уже не осознавала, что делает. Выставила нож перед собой и попятилась к дивану.

– Ты все еще не веришь мне?.. – захихикала свиная голова. Тварь шагнула ближе, цокнули ноги-копыта. – А я заставлю тебя поверить, малолетняя дрянь. Ты же хочешь, чтобы тебя заставили? Ты же любишь грубую силу, не так ли? Уж я-то знаю, о-о, знаю… ты любишь. Я знаю, что именно ты хочешь… иди ко мне… мы наконец сделаем это. Ты ведь все время думаешь обо мне, не так ли, детка? Ты хочешь, чтобы я вернулся, я знаю. Дай мне тебя потрогать, Мари. Мари-и-и-и, иди ко мне… малолетняя дрянь… др-р-рянь… Дай руку, дай мне свою маленькую грязную руку, малышка.

От глухого хохота, донесшегося из свиной головы, внутри Марьяны похолодело.

Сама собой родилась молитва: «Господи, Боже милостивый, сделай так, чтобы это был сон. Прошу Тебя, Боже, сделай так, чтобы это был сон. Пусть я проснусь в своей постели, открою глаза – и ничего этого не будет, пожалуйста. Боже милостивый, сделай так, чтобы это был сон… Боже… Боже… сделай так…»

А тварь захохотала громче, опустилась на четвереньки и бросилась прямо к Марьяне, стуча по паркету задними копытами, шаркая коленями, шлепая по полу ладонями.

– Мари-и-и, – взвизгнула свиная голова.

Вместе с ней завизжала и Марьяна. Звонко и протяжно, до одури, до треска в черепе. Она зажмурилась, оцепенела не в силах двигаться. Правая рука с ножом, выставленная вперед, тряслась мелкой дрожью.

Не смотри, не смотри туда. Ты не должна туда смотреть.

Чудовищным усилием воли Марьяна заставила себя открыть глаза.

Не добежав до нее каких-то полметра, тварь остановилась и закашлялась, из головы послышался хрипяще-икающий звук. Существо обхватило горло, зашаталось, рухнуло на пол и задергалось в конвульсиях. Ноги-копыта застучали о паркет.

Свиная голова раскрыла пасть.

А Марьяна стояла и смотрела на эту голову у ее босых, испачканных в слизи ног, смотрела и смотрела, охваченная гипнотическим, хтоническим, отупляющим ужасом, словно запечатанная в кокон из тягучей латексной пленки.

Тварь задергалась сильнее, зашлась в судороге, свиная голова с неприятным хрустом отвалилась и, мертвая, покатилась к журнальному столику. И пока Марьяна следила за катящейся головой, то не сразу заметила, что рядом с ней на полу скрючился Стас Платов, настоящий Стас Платов, человек, а не полусвинья.

Он продолжал корчиться, переваливался с боку на бок и выл, кричал от боли. Кричал уже по-человечески, но не менее страшно.

– Уходи! – выкрикнул он. – Пока я не… не…

Он глубоко вдохнул, а потом начал заикаться. И так сильно, что дергался всем телом, лежа на спине и впившись взглядом в потолок. В него будто втыкали невидимые железные пики.

Нож выскользнул из одеревеневшей руки Марьяны.

Голос Платова, жуткий, но все же человеческий, выдернул ее из оцепенения. Она перескочила через Стаса и кинулась из гостиной в его спальню, захлопнула за собой дверь, нащупав, повернула замок.

Все это она делала машинально, словно во сне, а молитва не прекращалась в ее голове: «Боже… сделай так, чтобы это был сон… сон… Боже, сделай так… сделай так…»

Марьяна ухватилась за спинку кровати и подтащила ее к двери, перегораживая вход. Потом бросилась к своей сумочке, что валялась на полу. Трясущимися руками вынула телефон, но он не работал.

Батарея села.

Села чертова батарея! Этого не могло быть, ведь Марьяна заряжала телефон до отказа, прежде чем пойти к Платову. Она была во всеоружии.

– Включайся… давай… – Марьяна в панике тыкала в телефон. – Давай, давай.

Краем глаза она уловила движение за окном, замерла, вгляделась.

Снаружи маячил человеческий силуэт, освещенный лунным светом. Там, в воздухе, игнорируя законы физики, стояла девочка, невысокая, одетая во что-то объемное, вроде бесформенного грубого плаща.

Тут же вспомнились слова Платова: «Лет тринадцать-четырнадцать, светлые волосы, худая, низкого роста. Одета в синий дождевик и резиновые сапоги болотного цвета».

Раздался стук, звучный и требовательный, стекло задребезжало. Девочка просилась внутрь дома, не унималась, барабанила, царапала поверхность стекла. Стук нарастал, становясь громче и настойчивее.

Неизвестная открыла рот, слишком огромный, нечеловечий, и беззвучно закричала. От ее дыхания стекло запотело почти полностью.

Марьяна бросила телефон и попятилась к кровати, не сводя глаз с силуэта. Стук прекратился. Девочка опустила руку и уставилась на Марьяну желтоватыми блестящими глазами.

В наступившей тишине отчетливо послышалось шуршание динамиков. На светящемся экране компьютера поверх красных цифр 23:28 всплыло диалоговое окно:

ВОСПРОИЗВЕСТИ ДАЛЕЕ?

Воспроизвести / Отмена

Сама собой нажалась кнопка «Воспроизвести», и в полноэкранном режиме развернулся показ американского фильма, старого, черно-белого. Марьяна вспомнила, что смотрела это кино совсем недавно и долго не могла уснуть после просмотра.

Фильм включился не с начала, а где-то с середины, с момента беседы. В гостиной разговаривали двое: мужчина и женщина, их общение отдавало неловкостью. Женщина ела сэндвич, а мужчина сидел напротив и любовался ею.

– Мы все в своих ловушках. Застряли, – сказал он, и пока он это произносил, женщина менялась в лице, ее глаза наполнялись тоской. – И никто из нас не может выбраться. Мы карабкаемся, цепляемся… но только за воздух, только друг за друга. И в результате стоим на месте.

– Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки, – ответила женщина.

Экран монитора потемнел, на нем вспыхнули красные цифры 23:30. Динамики выдали щелчок, скрежет и вновь воспроизвели слова женщины:

«Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки».

И снова:

«Иногда мы охотно попадаем в эти ловушки».

И еще, вперемешку с помехами:

«Иногда… хш-ш-ш-ш… попадаем в с-с-с-с… ловушки… Мари-и-и-и-и-и-и».

К окну снаружи прильнул силуэт девочки, ударил кулаком в стекло, и оно треснуло.

Марьяна с криком принялась оттаскивать кровать, чтобы выбежать из комнаты, но мебель будто приросла к полу, не поддавалась. А девочка тем временем уже разбила окно и на четвереньках, как животное, перелезала через стол, свалив компьютерный монитор на пол. Под ее ладонями и громоздкими резиновыми сапогами хрустели стекла.

Запах гнили и тины ударил в нос.

Со всей силы навалившись на спинку кровати, Марьяна наконец сдвинула ее. И тут в левое бедро ей вонзились ногти – девочка потянула ее к себе.

– Ста-а-а-ас! – заорала Марьяна. – Ста-а-ас, помоги-и-и!

Девочка, невероятно сильная, отшвырнула ее к стене, и, пока Марьяна приходила в себя, присела рядом на корточки и принялась выцарапывать ногтями что-то на паркетных досках.

Скрип ее ногтей причинял Марьяне боль, будто царапали не паркет, а ее кожу. Потом девочка поднялась во весь рост, схватила стонущую Марьяну за волосы и ткнула в пол, как тычут щенка в свои же экскременты.

«Ищи виновного» – вот что было нацарапано на паркете.

Марьяна подняла взгляд на распухшее сизо-сиреневое лицо Полины.

– Это все ты… устроила? – прошептала она.

Полина улыбнулась, меж ее губ мелькнула беззубая мертвая чернота.

Марьяна не сразу заметила, что позади девочки стоит еще одна, намного младше, в разодранном розовом платье. Тоже мертвая.

С ее лица наполовину слезла гнилая кожа. Когда-то, еще при жизни, несчастная была блондинкой, это точно, но сейчас ее грязные патлы свисали на одно плечо, а шея была перевязана голубым бантом. Он был как новый, будто его сорвали с головы другого, еще живого ребенка совсем недавно…

Пока Полина держала Марьяну за волосы, вторая девочка наклонилась ближе и прохрипела, отвечая на вопрос вместо немой подруги:

– Конечно, это она устроила. А кто ж еще? Отныне такое будет происходить с тобой каждый вечер. Наслаждайся Гулом смерти, подруга. И если ты, мерзкая тварь, не начнешь искать того, кого нужно найти, мы сделаем так, чтобы Оборотень пришел к тебе снова. Я знаю, ты постоянно думаешь о нем, грязная шлюха. Уж я-то знаю, о-о, знаю, чего ты боишься… малолетняя дрянь…

Девочка засмеялась приятным мелодичным смехом, и Марьяну осенило.

– Лида?

Смех оборвался.

– Как я выгляжу? – улыбнулась девочка. – Это платье совсем новое, я надела его в первый раз на твой день рождения. Если бы не ты и не твой праздник, я была бы жива, грязная тварь. Я была бы жива! Это твои родители позвали того аниматора, но знаешь, я уже нашла его… Не носить парню больше свой плюшевый костюмчик и маску Пятачка, не развлекать детишек на праздниках и не насиловать их. А хочешь, я расскажу, что он сделал со мной в тот вечер? Рассказать тебе? А может, лучше показать? Хочешь, я покажу тебе, что он сделал со мной?

Мертвая полуистлевшая рука развязала голубой бант на шее, и тот скользнул к ногам девочки.

– Как тебе, подруга? Он задушил меня. – На шее мертвой Лиды багровели пятна. – Он задушил меня, ты видишь? Видишь? А ты стояла и смотрела, как он душит меня. Ты ничего не сделала, паршивая тварь! Ты не спасла меня!

Кто-то забарабанил в дверь. Из коридора послышался глухой голос Стаса:

– Мари! Открой!

Полина отпустила волосы Марьяны, обернулась, сделала быстрый жест рукой, словно отмахнулась от мухи, – и кровать, заскрежетав, сдвинулась в угол.

С громким стуком распахнулась дверь, Стас ворвался в комнату. Ни Полины, ни Лиды здесь уже не было.

Марьяна полусидела-полулежала, навалившись спиной на стену, ее трясло от ужаса и боли. Она искала глазами свиную голову, искала Оборотня, но это был всего лишь Платов.

Парень кинулся к ней.

– Мари, ты ранена?

– Я ее видела… видела… – прошептала она.

– Полину?

– Я думала, она убьет меня. И Лида…

Стас попытался приподнять Марьяну, но она застонала:

– Нет, убери… убери свои руки. Не трогай меня… не трогай… уйди от меня…

От его прикосновений, его близости, запаха его пота, крови и вида его испачканной изорванной рубашки подступила тошнота. Перед глазами заплясала, заулыбалась та самая свиная голова, уши сдавил тяжелый шепот: «Дай мне тебя потрогать, Мари… Мари… скорее…»

Она обхватила голову ладонями и зажмурилась – шепот исчез.

Платов бросил попытки помочь, но остался сидеть на полу рядом с Марьяной.

– А я проснулся в гостиной, – тихо сообщил он. Его спокойный голос заставил Марьяну открыть глаза и взглянуть на него. – Я плавал в каком-то бреду, – продолжал он, – и так было больно, будто меня резали на части. Потом очнулся… услышал твой крик и побежал сюда.

Наверняка Стас помнил больше подробностей, чем решил поведать, помнил тяжесть свиной головы на своих плечах, помнил долгие и болезненные конвульсии на полу гостиной. Возможно, он помнил и то, как произносил мерзкое: «Дай мне тебя потрогать, Мари». Просто не хотел ей об этом напоминать.

Он провел пальцем по надписи «Ищи виновного».

– Она злится. И в следующий раз сделает что-нибудь пострашнее. – Он сглотнул. – Хотя куда еще страшнее? И я не хочу пережить это еще раз.

Марьяна оглядела его ссутуленные плечи.

– Было больно? – спросила она у Стаса, поймав его взгляд.

От ее вопроса он поморщился и опять сглотнул.

– Ты о чем?

Он прекрасно понял, о чем она говорила.

– Когда ты превращался… в это, тебе было больно?

– По десятибалльной шкале? – уточнил он. В его воспаленных глазах отразилась пережитая мука. – На восьмерку.

Марьяна не ответила, но ощутила вину, ведь именно она превратила его в чудовище. Он стал Оборотнем прямо на ее глазах, она словно хотела его таким увидеть. И увидела. Он говорил эти мерзкие вещи только потому, что она ждала, что когда-нибудь кто-то скажет ей их в лицо, а потом навалится… навалится, прижмет к полу… как когда-то сделал Оборотень с Лидой Ларионовой… только хуже, во сто крат хуже.

– Дашь мне прослушать ту магнитофонную запись? – Марьяна резко сменила тему разговора.

– Конечно, – с готовностью кивнул Стас. – Завтра с утра загляну в деканат, а потом послушаем вместе.

– В деканат? Ты учишься?

Платов помрачнел, глянул на нее, наморщив лоб.

– А ты думала, чем я занимаюсь? Людей на улице граблю?

Марьяна покачала головой.

– Я о тебе не думала, Стас.

Это была ложь. Она думала о нем.

Не так, как думает влюбленная дурочка, нет. Ее мысли возвращались к Стасу Платову всякий раз, когда она готовилась к близости с кем-нибудь. И вспоминала она одноклассника лишь со страхом и ненавистью.

Парней в ее жизни за последние пять лет было не так уж и много – трое. С одним она познакомилась в вузе, в библиотеке, когда готовила доклад по истории отечественной журналистики. Он учился с Марьяной на одном факультете, только на курс старше. Они понравились друг другу с первого взгляда, но отношения их вышли на редкость нервными, быстрыми и болезненными. Через неделю они расстались.

Со вторым все оказалось сложнее, хоть и продлилось чуть дольше, но закончилось так же: она ушла, сказав, что полюбила другого. Третий повторил участь второго.

На самом деле настоящей причиной ее ухода всегда становилось неприятие физической близости. Как только дело доходило до постели, Марьяна сбегала. Она не переносила интимных прикосновений, не желала любовных игр, плотских удовольствий и оргазма. Она даже поцелуи еле терпела.

И в этой беспощадной неполноценности, в этой фригидности она винила ненавистного Стаса Платова. Что с ней случилось тогда, в его комнате? Почему, испугавшись, она перестала быть нормальной девушкой, как другие? Почему Оборотень стал видеться ей чаще?

– Стас, надо найти того, кто нужен Полине, – сказала Марьяна. – Нужно сделать все, что в наших силах, Стас. Ты слышишь?

Платов провел пятерней по коротким светлым волосам, опустил взгляд на надпись «Ищи виновного» и кивнул. Полина со всей серьезностью дала им понять: если они не начнут искать виновника ее смерти, им не поздоровится. И неважно, какие у них отношения.

В коридоре загремело – что-то упало и разбилось.

А потом грохот заполонил квартиру, будто кто-то принялся колотить о пол чашку за чашкой, блюдце за блюдцем, раскидывал столовые приборы, швыряя их в стены.

– Это на кухне… – Стас вскочил с пола, закрыл дверь и повернул ключ.

Шум стих, раздались негромкие, но отчетливые шаги. Кто-то встал перед дверью комнаты с той стороны и постучал. Размеренно, через равные паузы, три раза.

Тук-тук-тук.

Из-под двери шепнули:

– Раз, два, три-и. Угадай – или умри-и.

Марьяне показалось, что Стас, услышав пугающую фразу, что-то вспомнил.

Он мотнул головой, словно пытался вытряхнуть из нее дурные мысли. Судя по выражению ужаса на его лице, там, за дверью, ждало что-то опасное, что-то непобедимое и отвратительное.

От боли и страха Марьяна не могла оторвать себя от стены. Она так надеялась, что кошмар закончился, но нет – бесконечная ночь ада продолжалась.

* * *

Стас, казалось, пребывал в растерянности, в когнитивном анабиозе: тер лоб, уставившись на дверь, и хмурился, словно силился понять, какого черта он здесь делает. И прежде чем Марьяна успела его окликнуть, выдал замогильным голосом:

– Это игра. Это детская игра.

Стас оглянулся, и от его взгляда Марьяну бросило в холод. Он прижал палец к губам, прося девушку о молчании.

– Странная игра, но она нам нравилась, – сказал он, глядя куда-то мимо нее, сквозь нее, куда-то в прошлое. – Мы играли в эту игру в детстве. «Раз, два, три. Угадай – или умри» – так мы говорили.

Марьяна открыла рот, чтобы ответить, но Стас приложил палец к губам.

Она кивнула, оперлась на ладони в попытке подняться. Пальцы стали влажными и скользкими, левая нога онемела, но Стас не догадался помочь Марьяне подняться – ни одна эмоция не отразилась на его лице.

Он продолжал вспоминать:

– Да, мы так и говорили: «Угадай – или умри». Дети часто пускают смерть в свои игры, вот и мы пускали. Никто, конечно, не умирал, если не угадывал. Давалось два «стука» на ошибку. На третий «стук» ты должен был угадать.

Марьяна нахмурилась, давая понять, что не уловила смысла игры.

– Игрок становился с одной стороны двери, все остальные – с другой, – пояснил Стас. – Игрок кричал: «Раз, два, три. Угадай – или умри», и кто-то стучал в дверь. После первого «стука» игрок называл чье-нибудь имя. Если он ошибался, то стучали второй раз, и игрок снова пытался угадать стучавшего. Если не угадывал, то ждал третьего «стука». Если и после него игрок называл неверное имя, то проигрывал и якобы умирал. Ну а если угадывал, то умирал тот, кто стучал в дверь.

Марьяна поморщилась.

– Согласен. Совершенно глупая игра. Но, – Стас посмотрел на дверь, – мы были маленькими и глупыми. И мне кажется, сейчас там стоит игрок, он хочет угадать, кто находится в комнате. Если он угадает, то кто-то из нас умрет в игре, а именно тот, кто постучит в дверь. Умрет по-настоящему.

Она уловила в голосе Стаса страх, еле различимый, но сильный. Тревога передалась и ей.

– У нас есть шанс. Тот, кто за дверью, думает, что я один его слышу. – Стас наконец помог Марьяне подняться на ноги. – Есть идея, – зашептал он ей на ухо. – Если ты будешь молчать, он ни за что не угадает тебя. Сделаем так: я говорю, а ты молча стучишь в дверь. Только не издавай ни звука, будто немая. Согласна?

Марьяна округлила глаза, выражая свое возмущение: вместо того, чтобы самому разобраться со смертельной игрой, Платов заставляет ее сделать это.

– Доверься мне. Хоть раз в жизни доверься мне, – взмолился он.

Она отрицательно покачала головой.

– Ты должна, – потребовал Стас.

В его голосе появилась сталь, лицо словно потемнело, отразив решимость, угрозу и нетерпение – все эти эмоции Марьяна уже наблюдала, когда он навалился на нее в этой самой комнате пять лет назад.

Платов наклонился к уху Марьяны.

– Если в дверь постучу я, игрок угадает меня сразу. А потом войдет сюда. Ты хочешь, чтобы он вошел?

Стас опять подавлял ее.

– Раз, два, три, – донесся тягучий шепот из коридора. – Угадай – или умри-и-и.

Марьяна сжала кулаки.

И кивнула, соглашаясь подчиниться. В этот момент она ненавидела Платова еще сильнее. Он пугал ее уверенностью и внезапно вспыхнувшим волчьим азартом. Он просил ее пойти на смертельный риск, он снова заставлял ее делать то, чего она не хотела и даже не до конца понимала.

Стас встал перед дверью и громко произнес:

– Начали. Раз!

Марьяна сжала дрожащие пальцы в кулак и ударила костяшками по двери. Послышался скрип – кто-то принялся скрести ногтем с той стороны.

– Е-о-о-ож-ж-ж-ш-ш… – прошипело из коридора.

Услышав это слово, Стас разом побледнел.

– Еж, трусливый еж… – Шипенье нарастало. – Иди к нам, мы ждем тебя, все мы хотим, чтобы ты перестал бояться… ты ведь напуган? Напуган? Мы знаем, о-о, мы знаем, как ты боишься. Мерзкий трус и убийца… убийца и тру-у-ус… я чувствую, как трясутся твои поджилки… но мы прощаем тебя… выходи, Еж…

Стас заставил себя ответить:

– Не угадал. Два.

Марьяна ударила в дверь, после чего наступила тишина, скрежет стих.

Она посмотрела на Стаса. Его лицо покрывала испарина, шея напряглась, на висках бились голубые вены.

– Еж, мы знаем, что это ты! – крикнул кто-то. Крикнул истерично, надрывно, словно еле сдерживаясь, чтобы не выломать дверь. – Ты ведь один, мы знаем! Ты один, и тебе страшно… страшно… стра-а-ашно… – Оно завыло, и в узкую щель у пола полезли тонкие черные пальцы. – Стра-а-ашно, стра-а-ашно… маленький испуганный Еж… маленький… маленький… Еж-ж-ш-ш-ш… А мы здесь ничего не боимся, присоединяйся к нам, маленький Еж, мы примем тебя. – Оно закричало: – Примем тебя в свои объятия! Выходи к нам! Выходи, мелкий сукин сын! Ты все равно никого не спасешь, ничтожный трус!

Пальцы застучали, заскребли о пол. Дверь заскрипела. Это случилось так неожиданно, что Марьяна отскочила, но Стас остался на месте. Не отошел даже после того, как его ступню черкнул подгнивший ноготь.

– Не угадал, – произнес Платов. – Три.

Марьяна заставила себя приблизиться к двери и стукнула по ней еще раз.

Черные пальцы юркнули обратно, и кто-то начал до хруста долбить в дверь. Вот теперь Стас попятился, как и Марьяна. Они отошли к середине комнаты и, стоя плечом к плечу, смотрели на дребезжащую под ударами поверхность двери.

– Стас, открой! – потребовал басовитый мужской голос. На «й» он словно щелкнул и переключился, и следом послышался уже женский, мелодичный: – Стасик, милый. Мы знаем, это ты… ты должен нам открыть… мы поможем тебе найти то, что ты ищешь. Только открой нам. Открой! Я возмущена твоим поведением! Ты снова взялся за старое? Так нельзя! Ты огорчаешь меня! Зачем только я с тобой связалась? Надо было оставить тебя там! Там! Ты мне не нужен! Убирайся! Выкормыш!

Марьяна услышала, как хрустнули костяшки в кулаках Стаса.

– Ты проиграл и умер, – сказал он. – Проиграл и умер, – повторил еще раз, словно хотел убедить в этом в первую очередь себя, и добавил сквозь зубы: – Потому что я не один тебя слышу. Ты ошибся, ублюдок.

Из-под двери послышался короткий прерывистый смех, детский, тонкоголосый. Раздались шаги, сначала в коридоре, потом в прихожей. Звук удалялся: неизвестный покидал квартиру.

После того как хлопнула входная дверь, все стихло.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Марьяна дотронулась до лба, стирая жгучий пот пальцами.

– Кажется, ушел, – прошептал Стас.

Он успел лишь нервно ей улыбнуться, после чего захрипел и без чувств повалился на пол, с грохотом опрокинув за собой стул.

– Стас? – Марьяна перепугалась. – Стас!

Тут она сама ощутила сильный приступ удушья, обхватила горло руками, вдохнула горячий воздух комнаты и потеряла сознание.

* * *

В чувство ее привела боль, пронзившая левую ногу.

С резким вдохом Марьяна села на полу и несколько секунд моргала, уставившись перед собой и наблюдая, как крутится комната.

Связанный скотчем по рукам и ногам, в метре от Марьяны лежал Платов. Он не двигался, его голова была запрокинута, глаза оставались закрытыми.

Марьяна разжала липкие пальцы, осмотрела руки: ладони были красными, словно их опускали в ведро с густой гуашью. Рукава кофты и левая штанина джинсов пропитались кровью.

Она поднялась на ноги. Еще раз бросила взгляд на неподвижного Стаса и трясущимися пальцами сняла с себя кофту, затем – джинсы. Бросила одежду на пол. Оставшись в измазанном кровью нижнем белье, она прошла к шкафу-купе с зеркалом и повернулась к нему левым боком.

Собственное отражение заставило ее замереть от ужаса.

По ягодице и вниз, по задней части бедра до самого сгиба под коленом, тянулись четыре полосы, оставленные ногтями. Из ран все еще сочилась кровь, собиралась в кривые бордовые ручейки, и те текли вниз, по голени, заливая ступню.

Боже, теперь на ней останутся эти жуткие, как от шрапнели, рубцы.

Марьяна часто заморгала, сгоняя слезы, но они все равно застилали глаза. Она прижала трясущуюся ладонь ко рту и тут же ощутила на губах вкус собственной крови.

С пола послышался сдавленный кашель, Платов прохрипел:

– Марьяна…

Тон его голоса показался ей слишком тревожным.

Марьяна не ответила. Она как завороженная смотрела на свое изуродованное тело.

– Марьяна, – снова позвал Стас, задергавшись, связанный и беспомощный. – Черт, Мари, где ты?

Она взглянула на него через зеркало. Платов кое-как перекатился на бок.

– Господи, Мари… – выдохнул он, увидев девушку.

Марьяна молчала.

– Нужно что-то сделать. Развяжи меня, развяжи. Вон там… в верхнем ящике, есть ножницы.

Она неспешно, как сомнамбула, подошла к столу, выдвинула ящик, взяла ножницы. Потом долго на них смотрела, словно не могла понять, что конкретно держит в руках. В ушах в это время раздавались голоса, потусторонний шум обрушивался на ее разум волнами, отступал и наваливался на сознание.

– Марьяна? – забеспокоился Стас.

Она обернулась, медленно развела лезвия ножниц.

– В чем дело? Ты можешь быстрее? – Как ни странно, голос Платова стал холодным и отстраненным.

Каких невероятных усилий ему это стоило, Марьяна поняла по его глазам. И это ледяное безразличие выдернуло ее из странного состояния. С нее, словно по щелчку пальца, сняли заклятие безумия и ужаса.

Она глубоко вдохнула и на выдохе произнесла лишь:

– Сейчас.

Марьяна молча подошла к Стасу, разрезала скотч на его руках и ногах. Все сделала так, будто это не она, а ее флегматичная и выдержанная половина. В то время как вторая половина, истеричная и глупая, продолжала паниковать: она истекает кровью и вот-вот потеряет рассудок.

– Пошли в ванную, – пропыхтел Стас, поднимаясь, забирая у нее ножницы и швыряя их на кровать.

Он сделал вид, что не испугался, но Марьяна заметила, как дрожат его пальцы.

Чтобы скрыть панику и страх, она фыркнула:

– Засунь свою ванную знаешь куда?..

– А что ты собираешься делать? Так ходить? – Он произнес это резко, осуждающе, в своей любимой манере за вопросом скрывать напор и принуждение. Сдвинул дверцу шкафа-купе и сдернул с плечиков серый махровый халат. Сунул Марьяне в ослабевшие руки и велел: – Надень.

Она чуть помедлила, но все же взяла халат. Накинула его, ощущая на себе характерный запах мужского геля для душа. Стас взял ее за руку, высунулся в коридор и, убедившись, что матери нет ни на кухне, ни в коридоре (она смотрела телевизор в гостиной), быстро повел Марьяну в ванную.

Глава 7

Театр смерти

Это выглядело по крайней мере любопытным.

От пережитого ужаса Марьяна, казалось, не до конца осознавала, что сейчас происходит. А происходило что-то даже более нереальное, чем сегодняшний Гул смерти.

– Послушай, Мари… – не своим голосом начал Стас.

– Надо было сразу тебе поверить, и ничего бы этого не случилось, – перебила Марьяна. – Полина намеренно меня изуродовала, в назидание. А ведь она моя тетя, родная тетя. – Она сказала это, глядя на белую матовую дверь перед носом, будто обращалась именно к ней.

Девушка стояла к Стасу спиной, приподняв подол халата, а Стас сидел на краю ванны и обрабатывал перекисью водорода четыре глубокие полосы на ее бедре. Они тянулись от середины левой ягодицы до коленного сгиба.

Кровь в ранах свертывалась и текла уже не так обильно, как пару минут назад, но Марьяна вздрагивала всякий раз, когда Стас касался ее кожи ватными дисками. А он, чтобы не углубляться в свои ощущения от происходящего, пытался хоть как-то поддерживать разговор, правда, собственный голос не желал ему подчиняться.

Он даже не мог припомнить, когда в последний раз был так возбужден и подавлен одновременно. Настолько сильным был контраст в чувствах и ощущениях.

Марьяна Михайлова, ворвавшаяся в его жизнь, задравшая халат и оголившая ягодицы перед его носом, вызывала настоящую бурю смятения.

«Она заметит, как ты напрягаешься, – подумал он. – Она заметит и все поймет, как только ты скажешь хоть слово, а потом испугается тебя, потому что решит, что ты опять собираешься на нее напасть».

Он оглядел ее бежевые трусики в пятнах крови, очертил взглядом округлости ягодиц и прокашлялся.

– Они придут еще.

– Они?

– Ну да. – Стас замялся: говорить это слово или нет, но все же решил произнести: – Мертвецы.

– Господи, а может, мы просто сошли с ума? – тихо спросила Марьяна.

Стас не стал скрывать открывшейся ему правды.

– То, что случилось с нами сегодня, – не галлюцинация и не сон, а нечто реальное, только существующее где-то параллельно… мне так кажется. Мы просто получили туда доступ. Мы слышим и видим их, а они слышат и видят нас. В такие моменты между нами нет никакой границы. И время, кстати… время там длится дольше в шестьдесят раз. Здесь проходит минута, а там целый час. И за этот час мертвецы могут убить нас по-настоящему.

– Да, я это испытала на собственной… заднице, – без капли иронии заметила Марьяна. – Но мне нужно время, чтобы в это поверить. Знаешь, что еще странно? Почему Полина сразу не пришла ко мне, ведь я ее родственница, почему она обратилась к тебе?

– Не знаю. Мне показалось, что она не ожидала меня увидеть тогда, в первый раз. И ее требование найти виновного было спонтанным, если можно такое говорить о мертвецах.

Стас третий раз за минуту произнес слово «мертвецы». От него во рту становилось кисло и хотелось сплюнуть.

– И если мы сделаем то, что они хотят, то они оставят нас в покое, да? – Марьяна коротко вдохнула и выдохнула, справляясь с дрожью в голосе.

– Они обещали, – ответил Стас.

Девушка посмотрела на него через плечо.

– Обещали? Тебе?

Стас взглянул Марьяне в глаза. Ему пришлось признаться.

– Я давно их слышу. С детства. Но хозяев голосов увидел впервые. Я думал, что это пройдет, но… не прошло.

– Давно? Ты говорил кому-нибудь, что слышишь… их? – Девушка не смогла скрыть ужаса.

А Стасу вдруг захотелось рассмеяться.

– И как ты себе это представляешь? «Эй, ребят, я слышу голоса из сливного отверстия в ванной. Вы еще хотите со мной общаться?»

Марьяна отвернулась и снова уставилась на дверь. Послышался ее глухой голос:

– Когда мы с тобой дружили… ну… тогда… еще в школе… ты тоже их слышал?

– Слышал.

Его ответ, вполне очевидный и прямой, заставил Марьяну вздрогнуть. Но она ничего не сказала.

– Ты ведь всегда знала, что я психопат. Сама же утверждала, – нервно усмехнулся Стас, хотя ничего смешного в своих словах не находил.

Он обработал раны Марьяны и принялся обвязывать ее бедро бинтом, слой за слоем, осторожно и даже излишне медленно, словно наслаждаясь процессом и открывшимся видом.

Руки делали это сами собой, механически, а вот мысли крутились вокруг одного и того же: «Она заметит, как ты напрягаешься, заметит, заметит».

Когда он наконец закончил с перевязкой, девушка опустила халат и даже снизошла до слов благодарности. А потом, помедлив, сказала:

– Стас, мне нужно смыть с себя кровь. И если тебе не сложно, то… останься здесь… пожалуйста. Мне не по себе. – Лицо девушки было серьезным и мрачным. Она опустила глаза и добавила, явно делая над собой усилие: – Просто отвернись, это займет буквально пять минут.

Недюжинным усилием воли Стас сохранил на лице отстраненное выражение. Заметила ли Марьяна, что его напряжение достигло предела? Все это казалось нереальным, провокационно-нездоровым: пару часов назад Марьяна готова была посадить Стаса в тюрьму за домогательства и убийство, а сейчас вот так легко собралась обнажиться за его спиной. Что же страх делает с людьми и их принципами?..

– Хорошо, – ответил он севшим голосом, отворачиваясь лицом к двери.

Он старался не ловить звуки, но они сами собой достигали ушей.

Стас оглядел белую поверхность двери и неслышно выдохнул. Казалось, спиной, затылком и задней стороной шеи он ощущал невидимый пар, исходящий от влажной кожи стоящей в ванне девушки.

– Почти все, – услышал он голос Марьяны совсем близко. Так близко, что по телу пронеслась легкая дрожь. – Еще минуту.

– Может, рану врачу показать?

– Нет, не нужно. Я заклею пластырем, когда чуть подсохнет. – В голосе Марьяны чувствовалось напряжение и смущение. – Все… можно больше не отворачиваться.

Стас повернулся к девушке. Она натянуто улыбалась, утопая в его сером халате, а в руках комкала нижнее белье.

– Это надо выбросить.

Стас кивнул. Он надеялся, что его лицо все еще хранит маску отстраненности.

– Ладно, ты иди, я догоню через пару минут. Возьми пока что-нибудь из моей одежды в шкафу.

– Я вызову такси. – Девушка тоже кивнула и тихо, на цыпочках, вышла из ванной.

Как только дверь за ней закрылась, Стас щелкнул замком и склонился над раковиной.

Несколько минут он не мог заставить себя открыть кран, и впервые его останавливал не страх перед водой. Боязнь неожиданно отошла на второй план. Он даже поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы ненавистная жидкость, обжигающе стылая, пролилась на него и забрала ноющий жар тела, снова сделав его спокойным.

Он включил воду и быстро ополоснул лицо.

Постоял еще с минуту, разглядывая в зеркале серые круги под глазами, и покинул ванную с ощущением моральной тяжести, будто знал о конце света, но был не в силах оттянуть его приход.

* * *

В коридоре он столкнулся с матерью.

– Я так рада, что вы помирились, – с улыбкой прошептала она. – Марьяна останется у нас ночевать?

Стас на секунду замер. Ему пришла в голову идея, не слишком позитивная, но все же она могла хоть немного разрядить обстановку и помочь пережить следующий Гул смерти, если он настанет.

– Не знаю, может быть, – уклонился он от внятного ответа.

Мать расцвела.

– Я заварила свежий чай. В холодильнике есть оладьи, если захотите перекусить.

Стас ничего не сказал, но улыбнулся.

Почему-то к другим его девушкам мать не относилась так трепетно. Даже к Жанне, с которой Стас встречался уже больше полугода, что для него почти рекорд (странно, что мать вообще о Жанне не спросила, будто ее и не существовало).

Он прошел в комнату, внешне спокойный и сдержанный.

Марьяна стояла у кровати и разглядывала что-то в своем телефоне. Она надела черную футболку Стаса с надписью Terrarium и старые спортивные брюки с белыми лампасами. Хоть Марьяна и была заметно пышнее в бедрах и груди, чем Жанна (Стас успел разглядеть фигуру Михайловой, пока обрабатывал ей рану), его одежда висела на ней как балахон.

– Ты должна остаться у меня, – сказал он, с удивлением отмечая, как властно и безапелляционно прозвучали его слова. – Домой я отвезу тебя утром.

Реакция Марьяны не заставила себя ждать – она рассердилась.

– Платов, ты в своем уме? Ты же видишь, что я уже ухожу. Такси внизу ждет.

– Отпускай таксиста и оставайся. – Стас закрыл собой выход. – Нужно, чтобы ты перестала думать, что я для тебя опасен, что я убил Бежова, что я насильник и маньяк. Иначе следующий Гул мы не переживем. Нужно это исправить.

Своим сумбурным откровением он получил обратный эффект: в глазах Марьяны снова появились тревога и недоверие.

– Стас, ты ничего не исправишь. Нельзя исправить то, что уже произошло.

– Но Бежов…

– А что Бежов? Он умер, его нет. Смерть вообще исправить невозможно.

– Я понимаю, но… погоди. – Стас поспешил к столу и сел за компьютер. – Ты должна кое-что увидеть. Я надеялся, что не покажу это никому, но, видимо, придется.

В папку под названием «Лекция. Римское право» он не заглядывал больше четырех лет, но пароль от нее помнил наизусть: Mortis150614. Здесь лежал только один видеофайл.

Стас запустил его и тут же поставил на паузу.

– Это видео достать было не так уж и сложно. Всего-то месяц слежки за Егором, гематома коленного сустава и два сломанных в драке пальца. – Он встал из-за стола и повернулся к экрану спиной: когда-то он посмотрел это видео не меньше сотни раз, но теперь желания пересматривать его не возникло. – Что ж, Марьяна. Таким ты меня еще не видела, – добавил он сухо.

Не проронив ни слова, Марьяна села за стол.

Стас внутренне напрягся. Его мозг, услышав знакомые голоса из прошлого, каруселью начал выдавать забытые картины, словно показывал театральную постановку прямо в голове.

Акт первый

Запугивание

Бежов: «Не подходи больше к Марьяне, понял? Если я увижу тебя рядом с ней, то… то… то мы тебя утопим. А теперь кидайте его, пусть все знают, что Платов не такой крутой, как они думают».

Пауза. Неприятный птичий хохоток Егора за кадром.

И басовитый голос тяжеловеса Скрипача: «Без проблем».

Звуки возни. Тяжелое дыхание Стаса.

Бежов: «Нет, погодите. Дайте и я поучаствую».

Опять возня и надрывный выкрик Стаса, отчаянный, вперемешку со слезами: «Отвалите, уроды!»

Гогот, плеск воды и топот. Конвульсивные хрипы, а следом – тягучий стон.

И опять выкрики Стаса: «Оставьте меня! Оставьте, пожалуйста! Не надо, нет! – Резкий переход на шепот: – Пожалуйста… пожалуйста, не надо, господи… делайте все что угодно, только не это… пожалуйста…»

Смех. Чистый, серебристый смех еще не окрепших, почти детских голосов.

Акт второй

Наказание

Бежов: «Ха, Платов, ты б себя видел. – Опять смех. – Егор, сними его на видео, такое не каждый день случается».

Звонкий, надменный голос Егора за кадром: «Да уже снимаю!»

И опять прерывистое дыхание, хрипы и мольбы Стаса. В голосе слезы: «Не надо, не надо… пожалуйста, не надо… нет, нет…»

Звуки торопливых шагов.

Кульминация.

Команда Егора – судьи и палача: «Кидайте!»

Громкий всплеск, бульканье, хохот и вскрик – все перемешалось, словно в косичку переплелись чужеродные звуковые дорожки.

Тишина.

Акт третий

Смерть

Егор, тревожно: «Э, Андрюха… Ты чего? Вставай…»

Суета, звук быстрых шагов по песку. Снова всплеск воды.

Скрипач, кряхтит: «Сейчас подниму его. Андрюха, валить надо, слышишь? Пусть Платов барахтается, он, наверное, обделался со страха. Ты же этого хотел? Эй?.. Эй! Егор, он не дышит, Егор… черт, тут кровь… тут кровь… у него на башке…»

Снова всплеск.

Егор, твердо и холодно: «Оставьте его. Все подумают, что Платов и Бежов девку свою не поделили и разодрались».

Детский выкрик издалека: «Вы что, не видите? Он же не всплывает!»

Егор: «А ну, скрылись отсюда, дуры! Если кому пикнете, я вас найду и утоплю, поняли?»

И снова девчонка: «Ваш друг! Ваш друг захлебнулся! Вытаскивайте его!»

Егор, шепотом: «Уходим. Они сами «Скорую» вызовут, а нам лучше валить».

Долгий выдох.

Конец записи.

ЗАНАВЕС.

* * *

Стас ждал, пока Марьяна заговорит, но она молчала.

Он повернулся к экрану лицом, девушка не моргая смотрела в окно. Потом встала, прошла мимо Стаса к своей сумочке, что лежала на стуле, и вынула телефон.

– Отмените такси, пожалуйста, – сказала она в трубку. Положила телефон обратно в сумку и обернулась на Стаса. – Почему ты мне не показал это раньше?

Тот усмехнулся.

– Мари, мне было пятнадцать. В первую очередь я думал об имидже, а не о справедливости. Решил, что уж лучше ты будешь считать меня ублюдком, чем человеком, который плачет на глазах у своих врагов и настолько боится воды, что не может собой управлять.

– Значит, Андрей… – Она помедлила с выводом. – Значит, Андрей умер не так, как я думала, не от твоей руки? Он упал и ударился о камень? Несчастный случай?

Внутри Стаса взбеленилась совесть, заколотила молоточками, заверещала: «Да какой же это несчастный случай?»

– Несчастный случай, – тихо подтвердил Стас.

Марьяна подошла к столу, взяла блокнот с рисунками и перелистнула пару страниц.

– Вот почему вода. – Впервые в ее голосе не было ни страха, ни тревоги, ни усмешки, ни злости. – Как же это примитивно и объяснимо. Почему мы ищем зло там, где его нет, но, казалось бы, где оно должно быть… в то время как Стас Платов просто боится воды… – Марьяна отложила блокнот. – Значит, кроме Андрея Бежова, был замешан еще и твой брат? Почему ты никому не сказал о нем?

– У меня были с ним личные счеты.

Девушка посмотрела ему в глаза, прищурилась.

– И что? Расквитался?

– Расквитался. – Он отвел взгляд в сторону. – Ударил его по больному. После этого он от меня отстал.

– А где Егор сейчас?

– В Москве учится, в консерватории. – Стас вздохнул. – Я бы не показал тебе это видео, если бы не сегодняшний Гул и не твой электрошокер. В конце концов, я хочу, чтобы ты перестала думать, что я для тебя опасен. Я не так крут, как ты раньше считала. Но в любом случае вся эта история…

– Слушай, может, перекусим? – перебила Марьяна.

– Ну… – Стас даже растерялся. – Пиццу заказать? Или ты куда-то хочешь сходить?

Марьяна улыбнулась, но в ее улыбке было мало радости, лишь облегчение.

– Я хочу сходить к тебе на кухню. Есть хочется.

Они просидели на кухне два часа.

Враждебность Марьяны отступила. Растрепанная, в одежде на три размера больше, она уничтожала оладьи одну за другой, будто не ела неделю, и казалась такой уютной, безмятежной.

Стас с ноющим чувством тоски за ней наблюдал. Сегодня утром он даже не посмел бы предположить, что Марьяна Михайлова будет сидеть на его кухне, в его одежде, уплетать оладьи и делать вид, что не планировала придушить его подручными средствами.

– Стас, ты знаешь… – Марьяна покосилась на холодильник. – Я заметила у тебя вино в дверце холодильника. И… если можно…

Он кивнул, не дав ей договорить.

Выпить – вполне нормальная реакция человека, пережившего кошмар с мертвецами. Стас бы и сам не отказался расслабиться и забыться. Он достал из шкафа бокал, а из холодильника – уже открытую бутылку белого сухого рислинга, что остался от празднования дня рождения матери и стоял уже пару дней. Его принесла тетя Тамара, и несложно было догадаться, что напиток далеко не из простых и дешевых.

Стас налил в бокал вина приятного соломенного цвета и подал Марьяне.

Уже собрался убрать бутылку обратно в холодильник, но девушка попросила:

– Оставь. – Потом забрала бутылку из рук Стаса, долила вина в бокал, наполнив тот до краев, и поставила бутылку на стол рядом с собой. – За жизнь! – С этими словами Марьяна осушила бокал залпом, даже не поморщилась.

Видимо, сильно она напугалась.

Лицо Марьяны словно окаменело. Она налила еще один бокал вина и опять выпила до дна, буквально в несколько глотков.

– Может, закусишь? – Стас усмехнулся, усаживаясь за стол напротив Марьяны.

Наблюдать за тем, как она напивается на его кухне, было забавно и даже доставляло глупое неуместное удовольствие. Подобное поведение никак не вязалось с тем образом правильной девочки, что Стас хранил в памяти с момента окончания школы.

Марьяна покачала головой.

– Я уже перекусила, спасибо. – Она снова наполнила бокал вином и произнесла уже куда более расслабленным голосом: – Твоя мама, наверное, подумала, что я легкодоступна, раз вот так просто осталась у тебя ночевать. Надеюсь, у тебя нет девушки, а то будет конфуз.

Стас глотнул теплый чай из кружки. Соблазн солгать был слишком велик.

– Нет, девушки нет.

«А как же Жанна? – тут же подумал он. – Жанна ведь есть. Она есть у тебя уже восемь месяцев. Да, она та еще странная штучка, но тебе не приходится перед ней оправдываться за одно свое существование».

С Жанной Кравчук он учился в одном университете, но на разных факультетах. Он – на юридическом, она – на рекламном. Все у них началось просто, на студенческой вечеринке: познакомились, нашли общие темы для беседы, потанцевали, он проводил ее домой. И как-то закрутилось.

Правда, в последнее время их отношения разладились.

Жанна, чересчур прямолинейная, легкомысленная и нередко взрывоопасная, уже давно повторяла, что восхищена своим преподавателем и завкафедрой общественных связей, каким-то там Николаем Всеволодовичем. Возможно, тем самым она хотела задеть эго Стаса, толкнуть парня на подвиги, а может, все было намного банальней: ей правда нравился Николай Всеволодович?

Стасу это было уже не так важно, он и сам поглядывал в сторону. Казалось, они встречались по привычке, развлекались, порой оставались ночевать у общих знакомых, но между ними ощущалась тяжесть безразличия, вакуум, тотальное отсутствие искры. Даже их секс, когда-то разнообразный и необузданный, стал сухим и безжизненным.

И объявление о том, что он свободен, Стасу показалось само собой разумеющимся (да он почти и не соврал на самом деле).

– Странно, а я подумала, что есть, – ответила на это Марьяна и больше тему личных отношений не поднимала.

Словно спасая их от неловкой паузы, по коридору прошлепал Юрка, заглянул на кухню, сонно и тягуче посмотрел сначала на Марьяну, потом на Стаса.

– У вас есть железная десятка? – сощурив один глаз, спросил он. – Мне на велик не хватает.

Стас покачал головой.

– Вали спать, Краб.

– Уснешь тут с вами, – поморщился Юрка, многозначительно оглядев бутылку и наполненный бокал Марьяны.

– Эй, соблюдай приличия. Ходит, у гостей деньги сшибает.

– У меня есть десятка, Юр, – со смешком в голосе ответила Марьяна. – До завтра терпит?

– Ладно, договорились. – Юрка кивнул, а точнее, позволил голове упасть на грудь и скрылся в темноте коридора.

Хлопнула дверь туалета, через минуту послышался звук сливного бачка, и брат, так же звучно шлепая босыми ногами, удалился в свою комнату.

– Только не учи его плохому, Стас, – улыбнулась Марьяна. – Он такой безобидный.

– Я в его возрасте был намного безобиднее, поверь.

Он ей снова наврал: в свои семь Стас уже заработал устойчивое определение «хулиган» во всех соседних дворах. Юрке и не снились тогдашние похождения старшего брата.

Все изменилось после гибели Бежова. Смерть, такая близкая и осязаемая, разрушила бандитскую романтику и возымела эффект жесткого перевоспитания. Стас после того случая и правда унялся. Успел ухватиться за хвост ускользающей от него нормальной жизни. Школу окончил с высоким баллом, поступил в технологический вуз на бюджетное отделение да и учился без особых проблем.

– Ты был далеко не безобидным парнем, – словно подтверждая его внутренние сомнения, сказала Марьяна.

Ее лицо стало грустным. Она опрокинула в себя бокал с вином таким профессиональным жестом, что Стас не поверил глазам.

– Знаешь, Стас, – Марьяна пристально посмотрела на него, – я бы о тебе написала в своем блоге «Железные принцессы». Как о представителе тех, кто не признает телесной автономии и неприкосновенности женщин. О таких, как ты, надо говорить. Надо описывать ваши привычки, рассказывать о том, как вы притворяетесь и прячете извращенные мысли за проявлениями симпатии, дружбы, даже любви… Пусть девочки уже в школьном возрасте знают, что нельзя доверять всем и каждому, что у них есть право на защиту от таких самцов, как ты, Платов…

– Ты вдруг вспомнила, что целых полчаса меня не оскорбляла? – перебил ее Стас. В Марьяне явно заговорил алкоголь. – Мне казалось, мы с тобой пришли к выводу, что я не так ужасен.

– Но это не значит, что ты стал для меня прекрасным принцем.

Она поежилась.

– Неужели ты ведешь блог о плохих парнях? – не поверил Стас.

– Нет уж, не дождетесь. Я пишу о женщинах и их правах.

– Феминистка? – Он удивленно вскинул брови.

Марьяна прищурилась.

– Говоришь так, будто это что-то смешное и глупое.

– Я ничего такого не говорил, Мари. Если ты ведешь блог и он помогает людям, почему это может быть смешным? Разве я смеялся? – Он не заметил, как его приглушенный голос приобрел напористость и звучность. – Или говорил, что это глупо? Я говорил так?

– Ладно, согласна. – Марьяна сменила тон. – Ты не смеялся и не говорил, что это глупо, но… ты все равно чертов абьюзер. Даже сейчас я ощущаю, как ты подавляешь меня, ощущаю на себе твое умение манипулировать людьми.

Стас устало вздохнул и опустил плечи.

– Я никем не манипулирую. И вообще, уже отключаюсь. – Он зевнул для пущей убедительности и поднялся из-за стола. – Теперь мы можем идти?

Надо было уводить Марьяну подальше от бутылки, это точно.

Если она выхлебает все вино, то наговорит ему еще кучу оскорблений, пока не обвинит во всех мировых войнах, распространении свиного гриппа, лихорадки Эбола и возникновении черных дыр во Вселенной. К тому же завтра она не сможет встать с кровати. Будь они в другой ситуации, Стас бы не стал возражать, но в случае с Гулом смерти на счету была каждая минута.

Марьяна даже на него не посмотрела. Взяла бутылку и как ни в чем не бывало опять наполнила бокал до краев.

– Марьяна, – нахмурился Стас, – я все понимаю, но ты надеешься, что похмелье поможет тебе пережить завтрашний Гул смерти?

Наверное, впервые в жизни он ощутил себя занудой.

– Этого мало, Стас, – вздохнула девушка.

– Чего мало?

– Трех бокалов – мало. Нужно четыре. Это минимум для того, чтобы он не пришел. – Марьяна в несколько глотков выпила вино, поставила пустой бокал на стол и вытерла губы тыльной стороной ладони. – Теперь все. Можно идти спать.

Она торопливо сполоснула под краном бокал и сунула его в шкаф. Затем обернулась на опешившего Стаса.

– Я не понял, какой минимум? Для чего?

– Не твое дело, – поморщилась Марьяна и, обогнув его, первой вышла из кухни.

Шел второй час ночи.

Марьяна, не раздеваясь, устроилась на кровати, Стас – на полу, постелив себе покрывало и накрывшись пледом. Под голову он подложил свой скомканный халат.

– Стас, – услышал он голос Марьяны в темноте, – я предлагаю поехать к отцу. Родители давно в разводе, и папа сейчас живет в новом доме, в коттеджном поселке, но это недалеко, километров пятьдесят от города. Может, он что-то вспомнит про Полину.

– Давай, – согласился Стас.

– Тогда с утра заедешь в деканат, и отправимся. Я вообще хочу пары пропустить. Как ты после такого еще и об учебе умудряешься думать? Постепенно превращаешься в зануду?

По ее голосу Стас понял, что она улыбается. Это его раздосадовало. Опьяневшая Михайлова пытается его поддеть – прекрасно.

– Я перестал вызывать у тебя ненависть?

– Нет, не перестал, – как-то уж слишком правдиво ответила Марьяна. – Теперь вместе с ненавистью ты вызываешь у меня еще и жалость.

– Эй. – Стас резко сел, от возмущения его аж подбросило. – Давай только без жалости обойдемся.

– Ладно, не буду тебя жалеть. Зато я знаю, как тебя обезвредить. Плеснуть в лицо стакан воды. Ха-ха.

– Очень смешно. – Стас улегся на место. – Я все думаю… почему тебе явилась свиная голова? Это явно был твой кошмар, а не мой.

Марьяна помедлила с ответом. Да и ее слова показались Стасу похожими на отговорку.

– Все боятся свиней, вот и я боюсь.

– Ясно. Не хочешь говорить – не надо. – Стас не стал на нее давить. Прикрыл глаза.

Он опасался, что после перипетий сегодняшнего дня не сможет уснуть. Но вопреки всему, скользнул в сон буквально за минуту, даже подумать ни о чем не успел. Словно съехал с горки в огромный вязкий студень.

* * *

Его разбудил вкрадчивый стук в дверь.

Стас поморщился, перевернулся на бок. Твердый пол сразу же напомнил о себе. Стук повторился, и Стас разлепил глаза. Вокруг царила темень, в щель под дверью пробивался мутный свет. Стас сел на своей импровизированной кровати, посмотрел на Марьяну. Девушки на месте не оказалось.

Ручка с неприятным хрустом опустилась, и дверь начала открываться, впуская в темноту свет из коридора.

– Мари? – хрипловато спросил Стас. Прищурился, поморгал.

На пороге возник Юрка.

– Краб, ты ничего не перепутал? – рассердился Стас. – В мою комнату вот так просто входить нельзя. Мы же с тобой это обсуждали. Обсуждали же?

В руках у Юрки он заметил что-то большое и круглое, с алым керамическим блеском.

– Стасик, у тебя есть десятка? – спросил Юрка, и от его глубокого недетского голоса Стас окончательно проснулся. – Я войду?

И прежде чем он успел ответить, Юрка шагнул внутрь, двигаясь неестественно плавно. Показалось даже, что он не идет, а пол сам по себе его приближает. В руках он держал копилку-свинью, которую Стас подарил ему еще на Рождество, чтобы занять прилипчивого ребенка хоть чем-то.

– Краб? – Стас невольно сглотнул. – Что ты…

И тут он понял – узнавание обрушилось на него волной ужаса, – что в руках Юрки не копилка, а голова. Чья-то отрезанная голова.

Да это же сон, просто сон.

Юрка потряс чем-то, что было у него в руках. Послышался глухой звон монет, бьющихся друг о друга в тесной керамической утробе.

Стас моргнул.

Это была свинья. У брата в руках позвякивала свинья.

– Краб, сгинь отсюда. – Страх сменился досадой и раздражением. – Я же сказал: в мою комнату входить нельзя. Вали уже. – Он указал на дверь.

Внезапно Юрка бросил свинью на пол, и та, глухо чавкнув, покатилась к стене. С ужасом Стас смотрел, как мертвая голова (а это снова была она) оставляет на паркете кровавые сгустки.

Господи, это же голова Андрея Бежова!

Юрка схватил оцепеневшего Стаса за руку. Из кончиков пальцев брата выскочили серо-желтые длинные ногти. Стас даже руку отдернуть не успел, как в его ладонь вонзились острые костяные пластины.

– Кра-а-аб! – завопил Стас.

Юрка потянул его на себя с такой силой, что он подался вперед, проехав на покрывале по полу, и чуть не завалился на живот.

Вглядевшись в лицо брата, Стас понял: это не Юрка.

Перед ним стоял совсем другой мальчик, незнакомый. Его выбеленную, словно припудренную мукой, кожу покрывали яркие пятна, лиловые и сизые, неровные, рассыпанные по телу, как у далматинца.

– Тише, тише. – Меж растянутых губ ребенка показались грязные зубы. Из уголка рта потекла вода, закапала с подбородка на синюю, в крапинку, пижаму, покрывая ее темными кляксами. Глаза налились серостью, в них заплясали огни, и мальчик негромко сказал: – Ты медлишь, Стасик. Почему ты не ищешь? Если ты не найдешь, мы заберем у тебя что-то очень-очень важное. Она злится, а когда она злится, Гул смерти становится страшнее, он становится громче, он выходит из берегов, из рамок, из своих границ. Башня крепнет.

Мальчик отпустил руку Стаса и качнул головой из стороны в сторону. Его лицо покрылось буграми, задергалось и поплыло, будто под кожей забегали мыши.

Стас отполз назад, упираясь в пол босыми ногами.

Он все полз и полз, пока не ударился лопатками о ящик письменного стола. Стас вдруг отчетливо осознал: нужно сделать себе больно, и тогда он проснется. Обхватил пальцами локоть другой руки и воткнул в него ногти.

– Ты найдешь виновного, Стасик? Найдешь? – спросил мальчик. – Тебе бы стоило поторопиться. В следующий раз она отправит свою Аделаиду, а Аделаида умеет убивать глазами. Медленно и больно… Однажды ты обнаружишь, что Аделаида уже явилась и лежит у тебя на груди. Ты не в силах будешь убрать ее, потому что не сможешь шевелиться. И пока ты лежишь, она будет убивать тебя… медленно и больно…

Стас не мог говорить, он только тихо сопел и продолжал царапать себя ногтями.

– Все, что нужно, ты найдешь в своем аду, Стасик. В своем аду. – Мальчик развернулся и так же плавно вышел из комнаты.

Дверь за ним захлопнулась, и из щелей в паркете брызнула вода, словно снизу появилось море, а паркетные доски превратились в плот. Стаса и правда как на плоту качнуло. Вода устремилась в комнату, вспыхнули фонтаны, пол под Стасом затрещал, вздулся от напора снизу, доски заходили ходуном.

Под ладонью что-то хрустнуло, Стас убрал руку и увидел возле себя сломанную кость, иссохшую человеческую кость. С немым возгласом он отшатнулся и упал на чьи-то останки. Ими был усыпан весь пол: черепа, части расколотых челюстей, зубы, фаланги пальцев, берцовые, лучевые кости…

– Убери это! Убери! – заорал Стас, пытаясь докричаться до мальчика и вскочить на ноги, но сил хватило лишь приподняться на коленях. – Я найду виновного, найду, только убери это! Убери, убери! Убери!

Стас почувствовал на себе внезапную тяжесть, будто кто-то кинулся на него, повалил на спину и прижал к полу, впился в его плечи тонкими длинными пальцами, начал дергать, прижимать к себе и отталкивать, вдавливая обратно в пол.

Откуда-то издалека послышалось эхо, прилетело, оглушило его и заухало в потолке.

– Стас! Просни-и-ись!

Кто-то кричал? Нет, шептал, кто-то шептал ему в ухо, будто вколачивал туда кол.

– Стас, проснись, проснись… пожалуйста, проснись… все хорошо, все хорошо, ты в безопасности.

Он открыл глаза.

Вдохнул глубоко и шумно, долго-долго выдыхал, в то время как мозг анализировал окружающее пространство и источники опасности. Вода исчезла. Кости исчезли. Комнату заливал теплый желтый свет прикроватного бра.

Стас лежал на спине, укрытый пледом, под затылок был подоткнут скомканный халат – именно так он и уснул. Но кое-что изменилось: сверху на нем сидела Марьяна и трясла его за плечи.

Увидев, что он открыл глаза, девушка убрала руки и поднялась.

– Кошмар, да? Кошмар? – спросила она негромко. – Ты так стонал, что я проснулась. Ты в порядке?

– В порядке, – ответил Стас.

Но чувствовал он себя ужасно, страх еще вибрировал во всем теле.

Девушка села на край кровати.

– Что тебе снилось?

– Ад… кажется… – Он потер лоб. Сон никак не хотел вспоминаться, как бы Стас ни напрягал память.

– Что это у тебя? На руке. Кровь? – В голосе Марьяны Стас уловил тревогу.

Он осмотрел свою правую руку и заметил на тыльной стороне ладони кровь. На секунду дыхание замерло, и в сознание лавиной хлынули обрывочные картины из сна. Мальчик… его когти… катящаяся по паркету голова Бежова… вода, кости… много костей… целый склеп костей.

– Когда ты успел пораниться?

Стас сглотнул и ответил:

– Во сне, видимо.

В глазах Марьяны отразился ужас.

– Теперь они приходят в любое время?

– Полина очень зла. Она настолько сильная, что ее даже сами мертвые боятся. Они торопят нас. – Стас отбросил плед и встал. – Проверю Юрку.

– Погоди, – остановила его Марьяна, затем подошла ближе и взяла его исцарапанную руку, пригляделась. – Странно… как такое возможно? Царапины, полученные во сне, воплощаются в реальность…

Розовый ноготь девушки принялся исследовать тыльную сторону его ладони и запястья. Она будто раскраивала его многослойную защитную броню своим маленьким острым ноготком. Слишком уж интимным и затянувшимся был этот жест.

– Мне надо проверить Юрку, – пробормотал Стас, высвобождая руку.

И с зудящим ощущением дискомфорта поспешил покинуть комнату.

По пути в Юркину спальню он никак не мог избавиться от мысли, что боится смотреть на брата, – вдруг снова увидит ту мертвую выбеленную физиономию?

Он тихо приоткрыл дверь, заглянул в комнату. Юрка мирно сопел, обхватив руками подушку. Одеяло свисло до пола вместе с простыней.

Да, это был Юрка, обычный Юрка, которого Стас знал и очень любил.

Стас прикрыл дверь и на всякий случай прошел в гостиную, где спала мать. Она выглядела спокойной, ее лицо во сне разгладилось, потеряв обманчивую строгость и помолодев.

Все было в порядке, но Стас все равно уже не смог бы уснуть. И чтобы не бродить по квартире в состоянии зомби и не тратить попусту время, он решил дослушать магнитофонную запись.

Глава 8

Звуки из ада

Стас дождался, пока Марьяна уснет, тихо вышел из комнаты и устроился на кухонном диванчике, подложив под себя ногу, как ребенок перед телевизором, только вряд ли ему светили радость и удивительные приключения.

Пластмассовый корпус «Электроники» одновременно холодил и жег руки.

Стас будто держал в ладонях саму сущность звука, воплощенную в вещь. Ведь магнитная лента в аудиокассете – совсем не то же, что цифровой файл; звуковые дорожки, борозды, царапины – не нули и единицы; а помехи, создаваемые временем, – не чистый звук цифры, вечный, статичный и неменяющийся.

Он воткнул в гнездо провод наушников, надел их, провел пальцами по кнопкам. Задержался над самой большой и нажал.

В уши хлынул неприятный шум, тот самый, вызывающий дрожь и испарину по всему телу. Хык-хык-хык. Хр-р-р-р-р. Хык-хык-хык. Но теперь к нему прибавился и другой: п-ш-п, п-ш-п.

Звук был механическим, похожим на скрип и шуршание неисправных колес, его не смог бы издавать человек.

Все сомнения отпали, когда Стас услышал писклявый детский голос:

– Полли, тебе нравится мой грузовичок? Почти как твой велик, только он немножко скрипит. Он возит песок сюда, потом – сюда… и сюда. И вывозит, если песок лишний. Вж-ж-ж-ж. Видишь? Я строю песочный замок. – Ребенок засмеялся. – А хочешь, я тебе одуванчиков нарву? Смотри, сколько их вон там, у забора. А то они скоро будут лохматые, а сейчас еще желтенькие. Нет? Почему? – Последовала недолгая пауза, сопровождающаяся тяжелым дыханием, и снова ребенок заговорил, виновато оправдываясь: – Полли, я не понимаю. Что ты говоришь? Ты обиделась? Полли, ты плачешь? Полли! Куда ты побежала? Полли, я…

Взволнованный детский голос прервался щелчком.

Последовала тишина, монотонная, тяжелая и тревожная. Оказывается, тишина тоже имеет звук.

Магнитная лента наматывалась с одного колесика на другой, отсчитывая секунды, потом минуты, а тишина все продолжалась.

Стас поерзал на диванчике, спустил затекшие ноги на пол, хотел уже перемотать пленку вперед, но тут в наушниках так отчаянно заскрипело, что он поморщился. Стас не сразу узнал этот противный скрип, только секунд через десять.

Точно такой же звук сопровождал жизнь всех жильцов квартиры Платовых вот уже года два, потому что Юрка любил разукрашивать рисунки фломастерами, а те, будто издеваясь, скрежетали все громче, на последнем издыхании, пока не умирали под нажимом Юркиной руки.

Магнитная лента зафиксировала именно этот звук – скрип фломастера, которым водят по бумаге. Полина что-то рисовала и, судя по силе нажима, делала это рьяно, с ненавистью.

Послышался дробный шум упавших мелких предметов и глухой удар. Стас буквально видел, как Полина с красными от слез глазами смахивает фломастеры и карандаши на пол и в ярости обрушивает ладонь на крышку стола.

Щелчок.

Колесики остановились, первая сторона аудиокассеты была прослушана.

Стас сдернул наушники, выдохнул и провел ладонью по лбу, смахнув испарину.

Он остро почувствовал напряжение, которое когда-то давно сопровождало Полину. С помощью одних лишь звуков воссоздавал историю ее дня, ее отношений с окружающими. Будто его перенесли во времени, уменьшили до размеров комара и посадили на плечо Полины, чтобы он увидел и прочувствовал ее боль. И, наверное, захотел не меньше ее самой найти и наказать виновных.

Да, именно этого Полина и добивалась.

Вызвать в нем ненависть к ее обидчикам, чтобы он вместе с ней прошел путь ее последнего дня жизни и пришел к тем же желаниям, к каким пришла она.

Стас снова надел наушники, вынул аудиокассету, перевернул ее на другую сторону, вставил в магнитофон и нажал на кнопку воспроизведения.

Далекий городской шум перенес его в июль, на одну из улиц Леногорска тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Мимо проносились автомобили, отчетливо был слышен шум моторов и шелест шин по асфальту.

– Извини, эй! Э-эй! – прокричал какой-то мужчина. – Девочка! Ты не подскажешь, где тут…

– Да ты что? – перебил его властный женский голос. – Она же из нашего двора. Ну та, недоразвитая. Не слышит она ничего, хоть из пушки стреляй. Да и не разговаривает, даже не мычит. Улыбается только. Говорю же, отсталая девочка… – Женщина поцокала. – Бедняжечка, как уж Бог ее обидел. Вроде и на вид красавица, а мозгами-то не вышла.

Сами собой у Стаса сжались кулаки.

– Нет-нет, ничего, – пробормотал мужчина. В его тоне появились жалость, страх и брезгливость. – Ты иди, девочка. Иди. Вон там твой дом, если потерялась.

– Бедняжка, – еще раз посетовала женщина. – С магнитофоном ходит, смотри. Зачем он ей, она же не слышит? Наверное, и кнопки-то нажимать не умеет… – Внезапный вскрик перекрыл уличный шум: – Жора, убери ее от меня! Жора!

– Да не бойся ты, она что-то сказать хочет. Девочка, мы не понимаем тебя. Может, хоть на листочке напишешь?

– Она меня сейчас зашибет своими жестами. Жора! – не переставала верещать женщина. – Жора, она как будто кричит на меня! Ос-с-споди-сусе… надо сказать ее мамаше, чтоб не выпускала ее из дома…

Щелчок.

Шум проезжающих автомобилей сменился тишиной. И вновь появилось дыхание. Только другое: частое, то носом, то ртом, свистяще-хрипучее. Полина нервничала, волновалась.

Стас услышал, как воркуют голуби, уловил взмахи их крыльев, монотонный звук фонтана, далекий девичий смех, стук каблуков, тихую музыку, шаги, еще чье-то дыхание. Казалось, даже дома и цветы в клумбах издают только им характерные шумовые интонации, имеют свой голос.

Звуки росли, приобретали оттенки, розовый, синий, желтый, оранжевый. Будто сочными мазками на белом полотне сама собой рисовалась картина, и вот Стас уже представил Пушкинский сквер в центральной части Леногорска, у Коммунального проспекта. Он точно знал, что не ошибся, за эти полчаса он освоил важный навык: глухая девочка научила его по-настоящему слышать.

– Привет, Пол. Долго ждала? – сказали совсем близко, и дыхание Полины на миг остановилось, замерло.

Последовал долгий выдох.

– Прости, меня бабуля задержала, – продолжил парень. – Ты же знаешь, какое у нее увлечение, она вечно меня пытается в него затянуть. Сегодня рисовала новый знак, я тебе его еще не показывал. Примерно такой. – Его подошвы зашаркали по асфальту. – Похожий на звезду, что ли. Только шестиконечную. А внутри знака вообще не пойми что. А вчера она рисовала круг с точкой в центре. Называла его… погоди… сейчас вспомню… циркуль, кажется. Нет, не циркуль. Циркуляр. В общем, не помню. Что?.. О, точно. Циркумпункт. Пол, откуда ты все знаешь? Порой мне кажется, что ты могла бы уже сейчас преподавать в институте.

Он засмеялся, радостно и по-доброму. Опять заворковали голуби.

– Ну что? Ты готова? – Голос парня дрогнул, неожиданно став хриплым. – Тогда поехали? Да ну… не волнуйся… это не так уж далеко. На велосипедах быстро доедем.

Щелчок.

Еще щелчок.

Стас уловил еле слышный шорох, прижал наушники ладонями, нахмурился. Опять узнал то самое «п-ш-п, п-ш-п» – точно такой же звук сопровождал игрушечный грузовик в песочнице. Только сейчас ехал не грузовик, а велосипед. Очевидно, тоже по песку.

И снова появился голос того же самого парня:

– Смотри, Пол, сколько одуванчиков, там, дальше. Видишь? Красиво? Да-да, точно. Я их тебе уже дарил. Однажды даже в виде вина. – Парень засмеялся.

И смеялся, пока его не прервал очередной щелчок.

Стас посмотрел на магнитофон. Лента почти закончилась, оставалось всего минуты три-четыре, но то, что прозвучало дальше, заставило его вжаться в сиденье и сдернуть с себя наушники.

На него обрушились звуки воды.

Воды.

Оглушающе журча, она словно вылилась на него сверху из бездонного прогнившего ведра, холодная, затхлая, воняющая тиной.

Стас смотрел на магнитофон, и его кожа покрывалась мурашками, ладони леденели, внутри все сжималось, пока он наблюдал, как из наушников, брошенных на стол, сочится грязная жидкость, как темная лужица достигает пластмассового корпуса «Электроники» и тот начинает плавиться, словно от кислоты.

Тут он почувствовал, что сбоку по шее к вороту рубашки потекло что-то теплое. Он с опаской дотронулся до этого места и посмотрел на пальцы.

Они были в крови.

– Черт. – Стас вскочил и провел по шее ладонью, тут же ее испачкав.

Он не мог поверить, не мог…

Из его ушей текла кровь, обильно, будто там повредили что-то. Он схватил со стола салфетки, скомкал и прижал к ушам. Салфетки быстро пропитались кровью, он выбросил их в мусорное ведро и взял новую порцию.

Сердце замирало от ужаса, пока ведро наполнялось комками красной размокшей бумаги. Стас все пытался остановить алые потоки, сочащиеся из него, как из резаной свиньи.

Кровотечение прекратилось так же резко, как и началось. Словно там, в голове, вдруг иссох дьявольский источник. Стас опустился на диван, посидел немного, подождал, пока перестанут трястись руки, потом поднялся и, включив воду в кухонной раковине, вымыл липкие ладони, испачканные в крови шею и уши.

Оглянулся на магнитофон. Тот был цел, наушники лежали совершенно чистые.

Первая мысль возникла сама собой: не свела ли его с ума эта адская аудиокассета? Может, не было крови?

Взгляд упал на ведро – там, как подтверждение его здравого рассудка, горкой лежали пропитанные кровью салфетки. Да и ворот рубашки был испачкан.

Стас подошел к столу. Нужно было дослушать кассету.

Он сел на место, взял наушники и еще раз их осмотрел – ничего необычного. Аккуратно надел и, отмотав ленту чуть назад, включил магнитофон.

Услышав отчетливый звук льющейся с высоты воды, он отреагировал спокойнее: знал, чего ждать. На фоне шума отчетливо слышался еще какой-то звук. Сначала показалось, что зашуршали кусты, но позже не осталось сомнений: это шепот. Мерный, что-то повторяющий голос. Сначала одиночный, потом слившийся с множеством других шепчущих голосов.

– Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь. – Вздох. – Пятьдесят шесть, пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три, пятьдесят два…

Хор шепчущих голосов стих.

Дальше последовало что-то неразборчивое, скрипы, шорох и короткий нечеловечий смех, словно стрекотала сорока.

Стас нахмурился, прибавил звук, но все равно не смог разобрать слова.

Он слышал лишь:

– За… го… це… за… го… це… за… го… це…

Пришлось еще покрутить тумблер звука и отмотать ленту назад.

– За… ри… го… рце… за… ри… го… рце… за… ри… го… рце…

Стас выкрутил звук на максимум, воспроизвел это место снова. И только тогда понял, что шепчет ему кассета:

– Забери его сердце… забери его сердце… забери его сердце, По-о-ол…

Магнитофон завибрировал, когда раздался смех, частый, отрывистый, похожий на хохот гиены.

Лента остановилась.

Будто находясь под гипнозом, Стас снял наушники и на всякий случай провел по ушам пальцами – все было в порядке. По крайней мере, с ушами. С самим Стасом – не совсем. За последние полчаса он, казалось, разучился воспринимать реальность, мир теперь казался ему более объемным и выпуклым, более понятным и более страшным.

Он поднялся, забрал магнитофон с наушниками с собой и прошел в комнату. На кровати, мерно дыша, спала Марьяна. Ему внезапно захотелось разбудить ее, рассказать о том, что он услышал, объяснить, что мир не так прост, как кажется, поделиться с ней мыслями о сущности звуков и о том, что потустороннее находится не так уж далеко от нас, нужно лишь прислушаться.

Будто почувствовав, что он навис над ней скалой, девушка приоткрыла глаза, сонно прищурилась.

– Стас?.. – Она его не испугалась, повернулась на бок и провалилась в сон.

Он положил «Электронику» в ящик стола, улегся на покрывало и уставился в потолок.

Всю оставшуюся ночь его слух улавливал малейшие звуки, ловил и ловил, пока он не задремал.

Глава 9

Тридцать четыре – тридцать четыре

– Это твоя машина? – Марьяна с неприкрытым интересом оглядывала салон его «Камри».

И неясно, что девушку удивило больше: что у него есть машина или что у него есть машина бизнес-класса. «Камри» седьмого поколения хоть и устарела, но все равно стоила немало, а студенту из небогатой семьи и вовсе была не по карману.

– Отцовская, – ответил Стас. – После его смерти стояла в гараже, пока я не получил права.

– Понятно. – Марьяна кивнула и опустила взгляд. – Мне очень жаль, что он умер.

Она, как и многие другие, знала о трагедии семьи Платовых. Отец Стаса, Виктор Иванович Платов, умер от рака, когда ему было сорок два. «Известного химика убили собственные разработки», – писали тогда в местных СМИ.

– Ладно, поехали. – Стас не хотел говорить сейчас об отце.

После прослушивания кассеты, бессонной нервной ночи он ощущал усталость, хоть и успел перед выходом осушить две кружки крепкого кофе.

Марьяна, в отличие от него, спала как убитая. Она почти не шевелилась и дышала так бесшумно, что Стас постоянно проверял, жива ли она. Тихо подходил и наблюдал, как поднимается и опускается ее грудь под плотной тканью футболки, и, наверное, не меньше сотни раз перечитал надпись Terrarium.

В шесть утра они быстро перекусили, Марьяна оставила на тумбочке в прихожей несколько десятирублевок для Юрки, тепло попрощалась с матерью Стаса и покинула его квартиру с нескрываемым облегчением.

Магнитофон и записку они захватили с собой, но, как бы Марьяна ни упрашивала оставить ей «Электронику», Стас отказался.

– Потом послушаешь, когда я рядом буду, – отрезал он, аккуратно складывая все в бардачок. – Не стоит рисковать.

О бутылке вина из холодильника ни Марьяна, ни Стас даже словом не обмолвились. Стас отвез девушку домой, а сам отправился в главный корпус университета на Коммунальном проспекте.

На выходе из деканата он столкнулся с Жанной.

Девушка поджидала его. В ярко-красном кардигане и черном обтягивающем платье, воинственная и хрупкая, еле сдерживающая ураган эмоций, она, как всегда, была прекрасна.

Стас сразу отметил, что она обновила стрижку: ее каре стало еще короче, выше подбородка, подчеркивая красивую шею. Но по сжатым кулакам Жанны несложно было догадаться: она пришла не просто, чтобы повидаться и продемонстрировать перемены. Она явно собиралась устроить истерику прямо на глазах у десятка сокурсников Стаса – тех, кто толпился в коридоре у деканата.

И устроила.

Сначала толкнула его в плечи, затем съездила по лицу ладонью. Звук вышел сочным. Все, кто был поблизости, обернулись.

– Хо, вот это разбор полетов! – засмеялся Пашка Рыжов, парень, с которым Стас ходил на семинары по гражданскому праву.

Стас поморщился, рука машинально прикрыла пострадавшую щеку.

– Что случилось? – спросил он негромко, но интонацией дал понять, что повторного удара не допустит.

– Стас. – Озвучив его имя, Жанна, конечно же, имела в виду другое слово, что-то вроде «подонок» или «мразь». Тем самым она обозначила его статус-кво, по крайней мере у себя в голове.

Ее лицо пылало гневом, а в глазах читалось: «Это мерзость. Я от тебя такого не ожидала». И неважно, что мерзостей за последнее время Стас не делал, на лице Жанны он разглядел именно это.

Не желая продолжать шоу, он приобнял девушку за плечи и потянул по коридору к выходу, подальше от посторонних глаз. Хотя некоторые любопытствующие продолжали с ухмылками смотреть им вслед.

У лестничной площадки Жанна высвободилась из его объятий. Ее распирало негодование, она смотрела на Стаса так, будто ждала, когда его волосы воспламенятся от ее взгляда. В подобные моменты она обычно произносила фразу: «Стас, я крайне возмущена».

– Стас, я крайне возмущена, – выпалила Жанна, нервно перебирая пальцами ремень сумочки. – Я чувствовала, что… что… – она повела глазами, будто разглядывала потолок, – что между нами есть некоторые проблемы, но это не означает, что нужно делать вот так.

«Вот так» она почти выкрикнула, на надрыве, сквозь еле сдерживаемые слезы.

– В чем дело, Жанна?

Девушка часто заморгала.

– Ах, в чем дело? Ты не догадываешься? – Нахлынувшая злость помогла ей справиться с подступившими слезами. – В том, Стас, что ты… мы больше не вместе.

– Да что случилось-то?

Жанна молча подала ему свой телефон с открытой галереей снимков. Одного взгляда на фотографии хватило, чтобы в горле разом пересохло.

– Откуда это у тебя? – Стас принялся быстро листать фотографии одну за другой. – Ты сама снимала?

От возмущения Жанна была готова задохнуться.

– Тебя волнует, откуда я взяла снимки? И все? А тебя не волнует, что я тебя бросаю?

Стас задержал взгляд на одной из самых пикантных фотографий – где Марьяна сидит на нем сверху, склонившись к его лицу. В темноте сложно было что-то разглядеть, кроме главных действующих лиц, но основной посыл был понятен сразу: это измена. И, судя по кадру, снимали через окно фотоаппаратом с хорошим длиннофокусным объективом. Видимо, из дома напротив (надо когда-нибудь научиться задергивать шторы).

– Жанна… послушай… – Стас посмотрел в темные влажные глаза Жанны. Он не хотел объясняться перед ней именно сейчас, но что-то нужно было сказать. – Да, это правда. Она была у меня сегодня… эта девушка, на фото. Прости, я…

– Давно? – Жанна прищурилась, сложила руки на груди. Она демонстративно пыталась показать равнодушие.

– Что – давно?

– Давно она к тебе ходит?

Стас помедлил.

Его ответ уже ничего не решил бы, но он продолжал цепляться за Жанну, как утопающий за единственную соломинку. Жанна была для него простой и понятной и его делала таким же. Она и не догадывалась о его прошлом, с ней он чувствовал себя полноценным. Таким же незапятнанным, как чистый лист. Но все же он понимал, предчувствовал, что когда-то его привязанность, построенная на комфорте, закончится.

– Давно, – соврал Стас. – Пару недель уже.

Пухлые губы Жанны дрогнули.

– А, плевать, – с едким жаром выдохнула она. – Плевать, понял? Этот доброжелатель сделал мне одолжение, наконец-то я от тебя избавилась. – Жанна неожиданно преобразилась, будто стала выше ростом и расправила плечи, ее красный кардиган приобрел багряный оттенок. – Он попросил, чтобы я передала тебе привет, – бросила девушка напоследок и торопливо начала спускаться по лестнице.

Стас ринулся за ней, цепляясь за перила.

– Кто?

– Тот, кто прислал эти снимки, – ответила Жанна, сбегая все ниже по ступеням. – Он написал два числа: тридцать четыре, тридцать четыре. Сам понимай, что это значит. И счастливо оставаться, кобель.

Пока яркая и комфортная Жанна уходила из его жизни, Стас пребывал в смятении. В его голове смешались и загудели мысли, зарокотали темные воспоминания.

Тридцать четыре – тридцать четыре.

Точнее, так: 34:34.

Он представил, как крупные цифры загораются на табло при игре двух непримиримых баскетбольных команд. Только для него это был особенный матч, и тянулся он уже много лет. Четыре года назад Стас поднял счет и, казалось бы, завершил игру своей победой: 33:34.

И вот счет снова сравнялся.

* * *

Свой негласный поединок Стас Платов и Егор Сенчин – двоюродные братья по материнской линии – начали, когда еще были сопляками.

Стас тогда учился во втором классе, Егор – в третьем. И если в начальной школе их противостояние выглядело детскими шалостями, вроде порвать другому книгу или сделать так, чтобы учительница вызвала родителей противника в школу, то чем старше они становились, тем серьезнее и больнее жалили друг друга. И раз за разом повышали планку дозволенности.

Они разглядели друг в друге врагов, как только познакомились.

В воздухе словно заискрило, и, похожая на воронку зарождающегося смерча, возникла неприязнь. Их уже тогда раздутые эго столкнулись в безобидной детской игре, в которой они, как два звереныша, не поделили территорию. Братья ежедневно сталкивались и дома, и во дворе. Мать Егора, тетя Тамара, была частой гостьей в доме Платовых и почти всегда приводила с собой сына.

Тамара Леонидовна рано потеряла мужа, но Стас порой думал о том, что на месте ее мужа любой мужчина скончался бы от сердечного приступа. Она была холодной и властной, до смешного бережливой и скупой не только на денежные расходы, но и на эмоции.

Свою младшую сестру Диану, мать Стаса, она называла поэтично – «эта доверчивая слониха», одной фразой подчеркивая собственное превосходство и изобличая, по ее мнению, сразу несколько изъянов сестры: легковерность, доброту, неумение управляться с деньгами и физическую полноту.

Когда Стасу было лет десять, он пару раз предлагал матери поставить неуемную тетку на место, но получал в ответ мягкое: «Ты что, Стасик. Она же твоя тетя, одинокая несчастная женщина, ей сейчас так нелегко. Я и твоего папу прошу проявить терпение к бедной Тамаре».

Отец и правда проявлял терпение. Однако выбрал для этого самый малодушный способ. Всякий раз, когда тетя Тамара приходила в гости, он старался улизнуть из дома, чтобы избежать неприятного общения.

Тетя называла отца «тот несчастный» (конечно, не в его присутствии). Отец за глаза звал тетю Тамару «вампирша» и говорил, что родственница стаканами пьет свежую кровь своих подчиненных (Тамара Леонидовна владела крупным рекламным агентством «Оникс», которое основал и развил ее муж), поэтому она такая тощая и злая.

Она и сына своего, казалось, ненавидела. Не прощала Егору и малейших ошибок, не позволяла громко смеяться в присутствии посторонних, постоянно одергивала. Стас часто слышал от нее фразы «Егор, мы это обсуждали», «Егор, положи на место», «Егор, не будь глупым», «Егор, что за шалости?».

Как только его рука с тонкими изящными пальцами тянулась к куску торта, тетя вспыхивала тирадой:

– Егор, десерт под запретом. Твой диетолог сказала, что нужно исключить сладкое и мучное. Или ты хочешь покрыться прыщами? У тебя через две недели отчетный концерт.

И рука Егора возвращалась на колени. Он реагировал на все молча и с улыбкой. Уже тогда он натренировал железную выдержку.

Но, скупясь на любовь, денег на сына тетка не жалела.

Парень всегда одевался с иголочки, учился на «отлично» под неусыпным оком репетиторов, был ухоженным и чистеньким – идеальный мальчик с идеальной внешностью и манерами. Утонченный брюнет с лучистыми глазами и дьявольской ухмылкой на бледных губах.

Тетка словно полировала его перед выходом в свет и выставляла напоказ, как музейную редкость. И если б ей дали волю, она бы замуровала его в витрину и брала за просмотр деньги.

Когда Егору исполнилось девять, она отправила его в музыкальную школу, там он осваивал нотную грамоту, историю музыки, сольфеджио и игру на фортепиано. Учеба в музыкальной школе, как и в обычной, общеобразовательной, давалась ему легко.

Через пять лет обучения он уже солировал в Большом концертном зале Леногорской филармонии. Ценители называли его не иначе как «музыкальный гений». На его выступления приезжали из других городов, от блестящего исполнения всевозможных пассажей и сложнейших этюдов его поклонники млели. Тетя Тамара гордилась успехами сына и ждала, когда он окончит школу, чтобы отправить его в столичную консерваторию.

В это время в противостоянии братьев наступил перелом.

Обычно их личные стычки сопровождались легкими потасовками, но дальше взаимных оскорблений и толчков в грудь дело не заходило, пока Егор не переступил черту и не бросил Стаса в воду, объединившись с Андреем Бежовым.

В то же лето между пятнадцатилетним Стасом и шестнадцатилетним Егором война вспыхнула с новой силой – в ход пошла тяжелая артиллерия, которая не оставила места ни морали, ни жалости. Стас будто сошел с ума: он вел в счете, а Егор еле успевал отыгрываться.

Чтобы сделать жизнь друг друга невыносимой, они использовали всех: родителей, знакомых, учителей, одноклассников, друзей. Оба умели притворяться и изворачиваться, умели создавать многоходовые планы и блестяще их реализовывать.

Чего только не случилось за последующий год.

Из-за Стаса Егор получил сильнейшее пищевое отравление и несколько дней пролежал в реанимации. Он провалил концерт, к которому готовился полгода; сломал ногу, когда кто-то случайно толкнул его под автобус; заплатил крупный штраф (точнее, заплатила его мать) за нарушение общественного порядка.

Из-за Егора Стас угодил в полицию по серьезному обвинению в краже и кое-как доказал, что непричастен; был избит хулиганами и на месяц застрял в больнице, где медсестра сделала ему не ту инъекцию, после чего его истыкали капельницами с физраствором.

Однажды Стас чуть не угодил под самосвал, идя на зеленый сигнал светофора, чуть не вывалился из окна своей комнаты из-за надломившегося подоконника, чуть не попался с крупной порцией травки, которую, к счастью, обнаружил в рюкзаке раньше, чем на него навели сотрудников патрульно-постовой службы.

Все эти «чуть» играли на нервах, воспламеняли азарт. Ненависть росла, как опухоль, и заставляла выдумывать все более изощренные пытки. Возможно, братья могли бы встретиться в чистом поле один на один и доказать, кто из них сильнее. Но такое им казалось слишком легким: столкнуться лбами – много ума не надо.

Куда интереснее наблюдать, как твой враг страдает не только физически, но и морально. Унижен, испуган, растерян, подавлен. В общем, по-настоящему уничтожен. Такой эффект считался наивысшим мастерством. И, превратив свою жестокую, дурно пахнущую игру в наркотик, они уже не могли от нее отказаться.

Счет рос. Матч продолжался.

Последний удар был нанесен, когда Стас оканчивал десятый класс. Он поднял счет до тридцати четырех и резко вышел из игры.

Чтобы поставить максимально жирную точку, унизить Егора и сделать ему так больно, как не бывает даже после драки, он использовал его тайную и трепетную привязанность к Кристине Ломакиной из параллельного класса.

Стасу пришлось месяц ее обхаживать, зато результат – Егор выл от злости и бессилия – его вполне устроил. Он знал, что брат наблюдает за ним и Кристиной уже пару дней, буквально за каждым их шагом, и разыграл для него спектакль.

Из темноты школьного двора лучше всех просматривалось помещение кабинета физики, поэтому пришлось заманить Кристину именно туда. Они целовались. Жарко целовались – свалили стопку тетрадей с учительского стола и снесли таблицу с формулами со стены.

А потом, в самый горячий из моментов, Стас дотянулся до выключателя и погасил в кабинете свет. И представил, как Егор скрипит зубами, мечется по школьному двору, бьет кулаком в уличный столб. О том, что на самом деле происходило в кабинете физики, двоюродный брат мог лишь догадываться и оттого страдал еще сильнее.

В итоге: 33:34.

Назавтра Егор отыскал Стаса и сделал то, что обычно делал редко: подошел вплотную. Настолько близко, что было видно, как подергивается веко на его левом глазу.

– Ты обнаглел, гребаный клоун, – процедил он.

– Тебя что-то смущает?

– Кристина.

– Кристина? – Стас изобразил на лице ехидное удивление.

– Была договоренность этого не делать.

– Этого? – До чего же было приятно видеть, как веко Егора дергается все сильнее, а ноздри раздуваются, как у быка на корриде.

Стас при этом сыто улыбался и щурился.

– Ты нарушил правила, Платов.

– А ты не нарушил, когда меня в воду кинул?

– Тебе что, мало других девчонок? – сухо уточнил брат. – Лена Демина, Диана Корсакова, Ира Жураевская, Диана Никонова, Ксюша Войнич, Ира Сорокина… Дальше перечислять? Помнится мне, ты даже успел поиграться с Михайловой. Так вот, я о чем. Ты когда вчера к моей Кристине под юбку лез, ты не подозревал, что я могу отомстить примерно так же, а может, и похуже?

– А ты когда за людьми подглядываешь, получаешь удовольствие? Знаешь, у этой болезни есть клиническое название. К врачу бы тебе, – в той же манере триумфатора ответил Стас. По правде, ему стало жутко от того, что брат знал обо всех, даже самых мелких, его похождениях.

Егор поморщился.

– Нам двоим в этом городе слишком мало места. Ты взял мое. Ты мое взял, скотина.

Стас зло улыбнулся.

– Да, я в курсе.

– Выкормыш. – Егор сказал это слово медленно, угрожающе, с таким видом, будто сцеживал яд. – Жди, Платов, когда-нибудь я тоже заберу то, что тебе дорого.

– Приятно было повидаться, – ответил ему Стас. – Передавай привет тете Тамаре.

После того разговора он долго ждал ответного удара, но его не последовало. Ни через месяц, ни через два, ни через год. Когда школа осталась позади, Стас перестал ждать от Егора мести. Брат уехал в Москву, поступил в консерваторию, и вроде бы ничего не предвещало беды.

Но сегодня прошлое вернулось, счет обновился – 34:34, – и Егор пошел в наступление, вспомнив старую обиду. Стас был уверен, что ситуация с фотографиями – только разогрев, только начало. Егор всерьез вознамерился отомстить.

* * *

По пути к машине Стас набрал номер Жанны. Девушка не взяла трубку. Тогда он начал заваливать ее сообщениями с просьбами о встрече. Ответов не дождался.

Он не видел Егора три года и не мог сказать точно, как выглядит сейчас его брат. Он помнил его прошлого: высокий тощий брюнет с вытянутым лицом и орлиным носом. Одним словом, пианист. Но, возможно, он изменился: располнел, перекрасился – кто знает?

«Жанна, ни в коем случае не подпускай к себе…» – Стас не знал, что напечатать дальше: «Не подпускай к себе худых брюнетов»? Бред. Ему нужно лично рассказать ей об опасности, а не описывать это в сообщениях.

Уже в машине он на всякий случай позвонил матери. Гудок, второй, третий.

– Мам, ты в порядке? – спросил он, как только та ответила.

– Да… что-то случилось? Стас? – Кажется, он перепугал ее своим вопросом.

– Ты на работе?

– Милый, – вот теперь он услышал в ее голосе не только тревогу, но и удивление, – я в отпуске с прошлой среды. Собираюсь пройтись по «Детскому миру», у Юры кроссовки порвались.

– Нет, сегодня не ходи, – торопливо произнес Стас, чем вызвал у матери тревожный возглас.

– Стас? Ты в порядке?

– Егор не приходил?

– Кто? – Мать растерялась. – Егор?.. Ты про Сенчина Егора спрашиваешь? Нет, не приходил. А что, должен прийти?

– Если придет, не открывай ему дверь. Скажи, что заболела… не знаю, придумай что-нибудь, но не открывай, ладно? Мам, пообещай, что не откроешь. Я приеду и все объясню.

– Ладно. Но, Стас… я буду ждать от тебя пояснений. Надеюсь, они будут адекватными. И надеюсь, что ты не взялся за старое. – Мать ругаться не стала, хотя обозначила уровень своего возмущения. – И еще, Стас… тебе звонили из «Кино-Острова», – добавила она, заметно заволновавшись. – Сказали, что твоя коллега… Ольга Щетинина… вчера вечером покончила с собой. Это ужасно, Стас… она перерезала себе горло…

– Что?..

– Ольга Щетинина… твоя коллега…

– Я понял. – Стас положил трубку.

Ему потребовалось около десяти минут, чтобы прийти в себя.

Ольга Щетинина, единственная сотрудница «Кино-Острова», к кому он успел проникнуться, трудяга и девушка с далеко идущими планами, перерезала себе горло.

Да такое не укладывалось в голове. Только не она. Ольга слишком хотела добиться успеха, чтобы так глупо уйти из жизни.

Значит, тот кошмар, что он видел в примерочной магазина «Империя одежды», сбылся? Стас до конца не был уверен в том, что конкретно ему привиделось. От страха его мозги могли выдумать, что под простыней скрывается Оля, но на самом деле это была не она.

Глупая отговорка.

Он видел будущую смерть коллеги. Несчастная девушка перерезала себе горло на его глазах. И вчера вечером трагедия стала реальностью: ее убили те, кто приходит с Гулом. Они убили ее, убили… показали всю свою силу и серьезность намерений.

Стас кое-как взял себя в руки.

Сейчас ему необходимо было успокоиться и найти Жанну, ведь Егор представлял не меньшую опасность, чем Гул смерти.

Он выехал со стоянки и повернул на улицу Связистов, в сторону третьего учебного корпуса. Там находился факультет общественных связей и рекламы Леногорского технологического университета. На звонки Жанна не отвечала, поэтому Стас решил поговорить с ее лучшей подругой Аней. Ее номер Жанна сама сохранила в его телефоне на случай экстренной связи.

Аня ответила сразу. После короткого представления и такого же короткого узнавания Стас попросил позвать Жанну.

– Зачем она тебе? – Тон девушки был настороженным и неприветливым.

Стас сделал вывод, что Аня уже знает о фотографиях от доброжелателя.

– Мне срочно нужно ее увидеть.

– Она ушла.

Аня раскрывать секретов подруги явно не собиралась, поэтому Стас надавил:

– Если она ушла с незнакомым тебе парнем, скажи куда. Потому что этот парень может быть опасен.

– Да ну? – Аня рассмеялась.

– Я серьезно! – Стас повысил голос, почти зарычал. – Он опасен! Хочешь потом в полиции показания давать, когда Жанну мертвой найдут?

Смех оборвался, девушка засопела в трубку: в ее голове происходил процесс недюжинной борьбы. Через несколько секунд она ответила:

– Жанна в «Кристалле». Я не знаю, с кем она ушла, я не видела. У нас только первая лекция началась, и Жанне кто-то позвонил. Она тут же сбежала, шепнула только, что в «Кристалл» пошла. Только, Стас… не говори ей, что это я сказала.

– А где этот «Кристалл»?

– Напротив нашего корпуса, через дорогу, есть круглосуточное кафе.

– Понял. Спасибо. – Стас дал отбой и бросил телефон на соседнее сиденье.

Пока он ехал до указанного Аней места, успел изругать себя на чем стоит свет. Почему он дал Жанне уйти? Почему не остановил ее сразу же, как только понял, что Егор вернулся? Почему оцепенел, наблюдая, как она уходит?

Если Егор хоть волоса ее коснется…

Стас задыхался от тревоги и злости. На Егора, на самого себя, на свое паршивое прошлое, которое никак его не отпускало.

Через двадцать минут он был уже у «Кристалла». Выскочил из машины и понесся к высокому каменному крыльцу заведения, на ходу продолжая названивать Жанне.

Кафе встретило его тихой джазовой музыкой, запахами свежезаваренного кофе и сладких топингов. Небольшой зал вмещал около десяти столиков. Почти все они были пусты, кроме одного.

Жанна и какой-то парень устроились в дальнем углу. Незнакомец сидел спиной к выходу, темноволосый и статный, в строгом костюме. Внутри Стаса будто бомба взорвалась. Он устремился к столику.

Увидев его, Жанна побледнела и вскочила.

– Стас. Уходи немедленно.

Но он уже ничего не слышал. Подскочил к брату сзади и навалился ладонями на его плечи, не давая подняться.

– Ну, здравствуй, тварь. Думал, я тебя не найду?

Жанна наклонилась через стол и цепко ухватила его за руку.

– Уйди! Ты что?! – взвизгнула она. Потом обратилась к опешившему парню: – Николай Всеволодович, я прошу прощения. Это мой бывший… он ревнивый психопат.

Стас убрал руки с плеч преподавателя и замер.

Николай Всеволодович встал, обернулся. Смерил Стаса холодным взглядом сверху вниз и обратно.

– Вы что-то хотели, молодой человек? С какого вы курса?

– Из… вините. – Стас закашлялся и, кажется, густо покраснел: от шеи к щекам хлынула волна жара.

Николаю Всеволодовичу на вид было лет сорок, но со спины он казался моложе.

– Так с какого вы курса? С какого факультета? Кажется, речь пойдет о дисциплине. Я переговорю с вашим деканатом. Ваша фамилия?

На Стаса накатила досада.

– А то, что вы со своей студенткой в неформальной обстановке сидите, – это ничего?

Николай Всеволодович напрягся.

– Мы обсуждали курсовую.

– В кафе?

В глазах Жанны сверкнуло бешенство.

– Это не твое дело. Уходи сейчас же!

Николай Всеволодович не удостоил больше Стаса своим вниманием. Он бросил на столик купюру и обратился к Жанне:

– Мы еще вернемся к нашему обсуждению. Зайдите завтра на кафедру.

Под пристальными взглядами бармена, Жанны и Стаса мужчина направился к выходу. Как только дверь за ним закрылась, девушка рухнула в кресло.

– Какой же ты козлина, Стасик, – процедила она. – Сам облажался, а теперь пришел и мне жизнь испортить?

Стас сел напротив нее, навалился на стол локтями.

– Если бы ты ответила хоть на один мой звонок, я бы сюда не приехал.

– Когда ты изменяешь девушке, будь готов к тому, что однажды она не ответит на твой звонок.

– Жанна… – Стас вздохнул. – Тот человек, что прислал тебе фото, опасен. У него вообще нет никаких моральных рамок, понимаешь? У нас с ним старые счеты, и он может отомстить мне через тебя.

Жанна нахмурилась.

– А я тут при чем?

– Мы с тобой встречаемся.

– Встречались, Стасик. Встре-ча-лись.

– Постарайся не подпускать к себе незнакомых парней.

Жанна рассмеялась, звонко и весело.

– Ты себя слышал, вообще? Ты предлагаешь мне в монастыре поселиться?

– Я опишу его тебе на всякий случай. – Стас задумался, вспоминая внешность Егора и предполагая, каким он стал. – Ему сейчас двадцать один. Он высокий, выше меня на полголовы. У него прямые темные волосы, крючковатый нос, тонкий такой, голубые глаза. Худой, по комплекции похож на меня, даже еще сухощавее, чем я. Он пианист, у него тонкие длинные пальцы…

– Стас, – перебила Жанна, – я не желаю тебя слушать. Проваливай к своей грудастой кучерявой мерзавке, с которой ты развлекаешься, а меня оставь в покое. – Она улыбнулась. – Слушай, а может, ты не там ищешь? Может, твой мститель уже добрался до девочки со снимков? Может, он не тобой, а ею интересовался?..

Стас вскочил так резко, что уронил под собой стул.

Глава 10

В светлых тонах

Он долго звонил в квартиру Марьяны.

В ту самую квартиру по улице Пролетариата.

Зычный гудок раздавался внутри прихожей, но дверь никто не открывал. Марьяны не было дома, хотя она говорила, что не пойдет на пары. Может, все-таки пошла? Стас и понятия не имел, где она учится. Он ничего о ней не знал: ни места учебы, ни ее родителей, ни номера телефона. Только адрес проживания.

– Какой же ты придурок… придурок… – прошептал Стас, утыкаясь лбом в запертую дверь.

Оставался лишь один вариант: ждать здесь.

Несколько раз проходили мимо соседи. Стас спрашивал у них, не знают ли они номера телефона девушки из семьдесят второй квартиры, в ответ получал странные улыбки, настороженные взгляды и однозначное «нет». Возможно, он зря волновался и Егор не планировал причинить Марьяне вред, но душа все равно была не на месте.

Девушка появилась минут через десять. Она заметила Стаса, как только вышла из лифта, и застыла с удивлением и беспокойством на лице.

– Ты что тут делаешь? Мы же договаривались на десять. – Она состроила гримасу недовольства, но это ничуть не расстроило Стаса.

Она была целой и невредимой.

Ее сегодняшний вид разительно отличался от вчерашнего. Марьяна предстала в светлом костюме. Подкрасила ресницы и губы, кудри убрала в тяжелый хвост.

Сумочку, что Стас с прошлого вечера запомнил на всю оставшуюся жизнь, девушка держала в руках вместе с бумажным пакетом, из которого торчали багет и что-то зеленое, похожее на петрушку.

– Пораньше освободился, – ответил Стас. – А куда ты ходила?

– Ходила туда, куда нужно. Мне что, у тебя разрешения спрашивать? – Марьяна подошла к двери, но доставать ключи не торопилась. – Думаю, тебе лучше подождать в машине. Дай мне десять минут.

Она не хотела впускать его в свою квартиру, да он и не напрашивался. Его волновало другое.

– Тебе сегодня Егор на глаза не попадался?

– Какой Егор? – Марьяна нахмурилась и зачем-то посмотрела внутрь бумажного пакета.

– Мой двоюродный брат.

Девушка метнула в Стаса короткий тревожный взгляд.

– Нет, не видела. А что, он здесь, в городе?

– Возможно. Если увидишь его поблизости, сразу звони мне. И да, чуть не забыл. – Стас достал из кармана телефон. – Дай мне свой номер, чтобы в следующий раз я вот так не стоял у двери твоей квартиры, как дебил.

– Ты голоден? – неожиданно спросила Марьяна, опять посмотрев в пакет. – Я купила ветчину. Если хочешь, могу сделать омлет, перекусим и поедем к отцу.

От неожиданного предложения Стас опешил.

– Держи. – Марьяна не стала дожидаться ответа, сунула пакет ему в руки и достала из кармана жакета ключи.

Стас никогда не бывал в ее квартире, он и не рассчитывал там оказаться.

Когда они дружили, Марьяна не подпускала его к своей семье и быту, не рассказывала о жизни вне школы. Он знал лишь, что ее родители переехали в Леногорск из Карелии, сразу после свадьбы. Девушка не любила говорить о домашних. Создавалось впечатление, что она появилась из пробирки и всегда жила одна.

Как только он вошел в квартиру, то сразу почувствовал витавший в воздухе особый дух жилища. Эта была холостяцкая берлога, принадлежащая девушке. Мужчин сюда не пускали. Откуда взялась эта уверенность, Стас и сам не понял. Наверное, по вещам и запаху.

Он уловил ванильный аромат шампуня, а может, какого-то крема. В глаза бросился царивший в гостиной бардак: разбросанные по спинкам стульев платья, капроновые колготки, кофточки, заваленный журналами компьютерный стол, стеллаж с книгами во всю стену, пальмовидное дерево в кадке, ваза с зеленым виноградом прямо на полу, рядом с открытым ноутбуком и грязным бокалом из-под вина.

Марьяна прикрыла двустворчатую дверь в гостиную, чтобы скрыть беспорядок с глаз.

Почему-то Стас был уверен, что у Марьяны в квартире стерильная чистота, и увидеть подобное зрелище не ожидал. Он все больше убеждался, что совсем не знает эту девушку. Никогда не знал ее по-настоящему.

Они устроились на просторной кухне.

Пока Марьяна делала омлет (тот уже весело шипел на сковороде), Стас строгал свежие огурцы для салата и снова ловил себя на мысли, что их общение отдает неловкостью, неуклюжестью, оно словно требует выхода, эмоциональной разрядки, чтобы стать естественным и непринужденным.

У мусорного ведра он заметил две пустые бутылки из-под вина и одну из-под текилы. Марьяна проследила за его взглядом.

– Думаешь, я алкоголичка?

– Если ты выпила у меня дома, это не повод считать тебя алкоголичкой.

Он сказал ей правду, но в том, что Марьяна пьет алкоголь как чай, как воду, как божественный нектар, призванный ее спасти, – в этом он не сомневался. Вопрос только в том, зачем ей это нужно.

Стас оглядел большую светлую кухню.

– Ты одна тут живешь?

Марьяна повернулась к плите, голос девушки смягчился.

– С мамой жила, но она месяц назад вышла замуж и переехала к мужу. Так что да, сейчас я живу одна.

Стас нахмурился. Если Егор нацелен причинить Марьяне вред, то ее одиночество сыграет ему только на руку.

– А ты не хочешь пригласить подругу к себе пожить? Есть же у тебя лучшие подруги?

Девушка посмотрела на Стаса как на ненормального.

– Зачем мне звать подругу?

– Тебе же наверняка страшно одной.

Марьяна усмехнулась и занялась омлетом (распределяла его по тарелкам).

– Я как-нибудь без тебя разберусь. – Она не скрывала своего пренебрежения к его советам. Поставила перед Стасом тарелку, сама уселась напротив, вздохнула над своей порцией омлета. – Сегодня надо послушать ту кассету, и мне, признаться, страшновато.

В отличие от Марьяны, Стас над едой не медитировал, он просто ее ел.

– Я уже послушал сегодня ночью, – ответил он. – Вкратце могу рассказать, что там.

Марьяна вскинула брови, уже собралась что-то сказать, но в кармане Стаса зажужжал телефон, оповещая, что пришло сообщение. Он положил вилку и достал гаджет. В сообщении, отправленном с неизвестного номера, увидел не совсем четкий снимок, на котором они – Марьяна и Стас – сидят за столом. За тем же самым столом и на той же самой кухне, что сидели сейчас.

Под фотографией значилось: «Она мне нравится».

– Как-то слишком солнечно, не находишь? – Стас вскочил, физически ощущая, как внутри множится и крепнет злость, и задернул занавеску на окне.

Потом принялся звонить по номеру, с которого выслали фотографию. Мягкий женский голос оповестил, что «набранный вами номер не существует».

– В чем дело, Стас? – Марьяна перестала жевать огурец из салата.

– Да так… спам. – Он отключил телефон и сел обратно.

Есть уже не хотелось. Кусок в горло не лез.

Он отодвинул от себя тарелку с недоеденным омлетом. Марьяна собрала посуду со стола (к еде она почти не притронулась), поставила грязные тарелки в раковину.

Потом взяла телефон с подоконника и набрала чей-то номер.

– Привет, – поздоровалась она извиняющимся тоном. – Да, все в порядке. Помнишь, я вчера звонила насчет твоей сестры? Да, хорошо… Значит, ты подъедешь туда сам? Да… Спасибо, пап. И еще, я буду с молодым человеком, он мне помогает… мой знакомый…

В ответ ей громко возразили.

– Я знаю, знаю, но это ненадолго… – Марьяна ладонью прикрыла трубку у рта и понизила голос. – Потом… я потом все объясню. Ничего не случится, пап. Он, – девушка бросила на Стаса холодный взгляд, – нормальный.

Она сказала «нормальный» будто ставила на нем знак качества или печать со словом «годен». Этого определения ее собеседнику хватило, чтобы перестать орать в трубку.

– И? – Стас ждал от Марьяны вердикта.

– Знаешь, где гаражный кооператив «Светлогорский»?

– Гаражный кооператив? – Стас удивился. – Зачем?

– Там отец хранит всякий хлам. Сказал, что у него в гараже лежит целая коробка с вещами Полины и на них можно взглянуть. Он будет ждать нас через двадцать минут. – Девушка замялась. – И не удивляйся. Папа излишне печется обо мне, он недоверчивый и строгий, поэтому может устроить тебе допрос.

Глава 11

Ты не сказал

Когда вчера вечером дочь начала расспрашивать о Полине, а сегодня утром вновь вернулась к теме ее исчезновения, Игорь Михайлов испытал приступ настоящей паники. Такого он не мог припомнить со дня заключения своего первого десятимиллионного контракта на монтаж системы видеонаблюдения в торговом центре «Капитолий».

Вчера в девять вечера, когда Игорь подъезжал к дому после тяжелых переговоров и разноса отдела продаж, позвонила дочь:

– Пап, ты помнишь Полину, свою сестру?

Она спросила это, и у Игоря похолодели ладони, все внутри оцепенело. На миг он потерял управление и чуть не протаранил припаркованный у подъезда «Лексус» соседа.

Он ждал… ждал столько лет, чтобы кто-нибудь полюбопытствовал: «Игорь, а ты помнишь свою сестру?», но он даже подумать не мог, что исчезновение тети заинтересует его собственную дочь, его любимую и единственную дочь.

Никто не должен был знать, особенно Марьяна, что сделал десятилетний Игорь в тот день, когда пропала его старшая сестра. Никто, ни одна живая душа. Он уже и сам забыл об этом, затер в памяти. В какой-то момент он поверил, что ничего не было, и тот Игорь, маленький озлобленный мальчик, – всего лишь плод воображения, выдуманный дефект, оставшийся после пережитой трагедии. Но совесть, глупая неуместная совесть, вернула все, что, казалось, давно ушло: панику, ужас, стыд.

И страх.

Игорь боялся возмездия.

Однажды в детстве, лет в одиннадцать, ему померещилось, что Полина восстала из мертвых и пришла к нему в комнату, когда он был в школе. Посидела на его кровати, перебрала учебники, поиграла его моделями из коллекции «Автопарк мира»: миниатюрными «Фордами», «Мерседесами», «Жигулями», «Тойотами», «Нивами».

Придя с учебы, Игорь обнаружил, что покрывало на краю кровати примято, а машинки аккуратно расставлены по полкам книжного шкафа, ровно-ровно, будто по линейке (а ведь так складывала игрушки только Полина, когда раз в неделю разбирала бардак в комнате брата). Еще Игорь нашел на столе листок, выдернутый из его же тетради по математике и сложенный в кораблик (только Полина умела так складывать кораблик, заворачивая концы вовнутрь, чтобы получилась буква «Г»).

На боку кораблика зеленым фломастером было написано: «Ты не сказал». И это был ее почерк. Игорь со слезами разорвал листок на мелкие кусочки и бросил в унитаз.

Потом был еще один случай, уже в юности, когда Игорю исполнилось шестнадцать.

Его мать, старшая медсестра хирургического отделения Леногорской клинической больницы, после исчезновения Полины совсем забросила себя. Поначалу ей прощали прогулы и частые истерики на работе, но через два года, когда ситуация стала невыносимой, ее попросили уволиться по собственному желанию.

Оставшись без работы, мать понемногу сходила с ума.

Каждое двенадцатое марта, в день рождения Полины, она накрывала праздничный стол. Доставала из серванта три хрустальные тарелки, три стакана, три новых набора столовых приборов, наливала лимонад в графин и раскладывала ажурные накрахмаленные салфетки. На середину стола ставила синюю вазу из тонкого стекла с искусственными белыми пионами и зажигала три свечи в серебристом подсвечнике.

Игорь ненавидел двенадцатое марта. Он знал, что ровно в семь часов вечера мать войдет в его комнату и мягким голосом, с улыбкой позовет его ужинать. Они сядут вдвоем за красиво сервированный стол: мать во главе, а сбоку, слева от нее, – Игорь. Напротив него, по правую руку матери, будет стоять тарелка для Полины.

Потом мать спросит у Игоря:

– Какой салат ты хочешь, милый?

А он ответит, делая вид, что ничего странного не происходит:

– Любой, мам. Положи мне любой.

На столе мать выставит пиалы с четырьмя разными салатами и два горячих блюда. Двенадцатого марта это будут неизменные курица, запеченная с медом, и бефстроганов, а на гарнир – тушеные овощи и картофельное пюре.

В гробовой тишине стукнут о тарелку столовые приборы, от колыхания огня свечей дернутся тени на стенах кухни и потолке.

– А Полина любит греческий салат, – скажет мать и положит в тарелку, приготовленную для пропавшей много лет назад дочери, порцию салата из пиалы.

Игорю тоже достанется греческий. Он терпеть не может брынзу, но будет есть. Двенадцатого марта он сделает все, что скажет мать, чтобы не огорчать ее и не провоцировать на слезы. Но в конце трапезы она все равно заплачет, закроет салфеткой глаза, а Игорь потихоньку поднимется из-за стола и уйдет в свою комнату.

Через полчаса, когда мать закроется в ванной, чтобы вдоволь нареветься, Игорь наведет порядок: уберет лимонад, салаты и горячее в холодильник, грязную посуду вымоет, тщательно вытрет полотенцем и составит в сервант, а нетронутый греческий салат из тарелки Полины вывалит в мусорное ведро. Погасит свечи и пойдет спать.

Так проходили все вечера двенадцатого марта. Все, кроме одного.

В то двенадцатое марта, когда прошло уже шесть лет после исчезновения Полины, она сама явилась на свой день рождения.

* * *

Игорь почувствовал ее присутствие, когда находился еще в своей комнате. Мать позвала его на ужин, и в тот момент ему стало так страшно, что он еле заставил себя войти в кухню.

Полина сидела за столом, перед пустой тарелкой, и смотрела на искусственные пионы в вазе, склонив голову набок. Сердце Игоря чуть не остановилось, когда он увидел ее, кровь отхлынула от лица, руки похолодели. Он медленно посмотрел на мать, но она вела себя как обычно: отодвинула стул и села во главе стола, нарядная, с пышной прической.

На Полину она даже не взглянула, она не заметила ее.

А Игорь заметил.

Сестра сидела, положив ладони около столовых приборов. На ней была та же светлая футболка с цветком на груди и те же брюки – одежда, которую Игорь запомнил, когда видел Полину в последний раз, в тот самый день, когда она уехала из дома на велосипеде и не вернулась. Она нисколько не изменилась, осталась в том же возрасте. Но теперь была младше шестнадцатилетнего Игоря на два года.

Игорь мог бы с возгласом ужаса выбежать и закрыться в своей комнате, закричать на мать, обвинив ее в сумасшествии и в том, что она заигралась со смертью, он бы мог сказать ей, кто сидит сейчас за столом.

Но он промолчал. Мать и без того находилась на грани безумия.

Игорь сел за стол. Полина не сводила с него глаз.

– Какой салат ты хочешь, милый? – Вопрос матери, к которому он привык за последние шесть лет, прозвучал для него совсем иначе.

Он сжал под столом кулаки и хрипло ответил:

– Любой, мам… любой.

– А Полина любит греческий салат, – сказала мать и положила несколько ложек салата в пустую тарелку Полины.

Сестра перевела взгляд на лицо матери и благодарно кивнула. В воцарившейся тишине Игорь услышал, как колотится его сердце. Он сглотнул и перевел дыхание. Пока мать накладывала салат и в его тарелку, он смотрел на Полину, а сестра – на него.

Они сидели друг напротив друга, Полина изучала брата, а он чувствовал, что от ужаса вот-вот лишится сознания. Все его тело покрыла испарина, дрожью охватило пальцы и ступни ног. И чтобы мать не заметила, насколько он испуган, Игорь взял вилку и начал есть ненавистный греческий салат.

Полина улыбнулась, из ее приоткрытого рта потекла вода, закапала с подбородка на тарелку. Через минуту глаза сестры побелели, улыбка исчезла. А Игорь продолжал толкать в себя салат, все быстрее и быстрее, пока не съел свою порцию.

– Хочешь лимонада, сынок? – спросила мать. – Я знаю, ты любишь.

Полина и Игорь вздрогнули и резко повернули головы в ее сторону. Эта фраза отсутствовала в сценарии праздничного ужина двенадцатого марта. По плану мать должна была заплакать, прикрыть салфеткой глаза, а потом удалиться в ванную.

– Что? – тихо, почти шепотом, переспросил Игорь. – Что ты сказала?

– Хочешь, я налью тебе лимонад? – вновь предложила мать, и в ее глазах появилось тепло, даже любовь. – Он свежий, я его сегодня приготовила. Хочешь?

Игорь не знал, что ответить. Двенадцатого марта вопроса о лимонаде мать ему никогда не задавала. Он помедлил с ответом.

– Конечно, мам, – наконец сказал он и протянул стакан.

Свой лимонад в тот день он так и не получил. Хрустальная тарелка Полины, что стояла с греческим салатом, упала со стола и разбилась. Самой сестры за столом уже не было.

Мать вскочила, вытаращилась на разбитую посуду.

– Господи… – выдохнула она. – Моя девочка… моя девочка…

После этого все пошло так, как и полагалось. Мать села и заплакала, прикрыв глаза салфеткой. Игорь поднялся и вышел из-за стола, оставив ее одну. Но когда он проходил мимо разбитой тарелки, то увидел, что осколки и кусочки брынзы лежат в определенной последовательности, образуя буквы: Т, Ы, Н, Е, С, К, А, З, А, Л.

После этого Игорь уже не мог себя сдерживать. Бросился бежать. Но не в свою комнату, а из дома. Из телефонной будки позвонил бабушке и напросился переночевать. Он не стал пояснять причин своего поступка, но бабушка поняла все без слов.

Придя наутро домой, Игорь, к своему облегчению, не увидел следов вчерашнего праздничного ужина. На кухне царили порядок и чистота. Мать, растрепанная, одетая в домашний халат и фартук, терла электроплиту тряпкой и что-то шептала себе под нос.

– Мама? – Игорь подошел к ней ближе. – Мам?

Она не услышала его.

– Мам? – Он дотронулся до ее плеча, но она только сильнее принялась чистить плиту, терла остервенело, в одном и том же месте. – Мама, ты в порядке?

Словно перебивая в голове звук его голоса, она зашептала громче, и теперь он смог разобрать ее слова. Она произносила:

– Ты не сказал. Ты не сказал. Ты не сказал.

Игорь в панике попятился. Мать обернулась и закричала на него:

– Ты не сказал, грязный ублюдок! Ты не сказал!

И сквозь кожу лица матери проступило лицо Полины, мертвой, озлобленной.

Не оглядываясь, Игорь выскочил из кухни и больше никогда туда не возвращался. Он переехал к бабушке в тот же день. Мать осталась одна. Игорь был уверен, что все эти годы, до самой смерти, она готовила праздничный ужин двенадцатого марта, сервировала стол, ставила вазу с белыми пионами и графин с лимонадом.

Она умерла от сердечного приступа пять лет назад, двенадцатого марта. Игорь догадывался, что ее убила Полина. Она забрала его больную мать. А значит, может прийти и за ним. Даже мертвая, сестра продолжала отравлять его жизнь постоянным ожиданием возмездия. Ее оливкового цвета глаза, осуждающие и злые, он видел в блеске лобовых стекол автомобилей, в витринах, в облицовке бизнес-центров, в объективах видеокамер «СкайВижн», которые его компания поставляла из Китая вот уже более десяти лет.

Глаза сестры мелькали даже в бликах света в коньяке, когда Игорь пропускал стаканчик-другой в ресторане «Вечерние огни» по пятницам. Она за ним следила, это точно. Не отпускала его. А теперь взялась за его дочь? Эта мертвая стерва взялась за его дочь?

От мыслей об этом его охватывала ярость.

Он отдал Полине мать, самоустранился, испугался, смалодушничал, это правда, но Марьяну она не получит. Игорь обожал свою дочь и никому бы не позволил обидеть ее. Она была единственным человеком, за которого он волновался больше, чем за самого себя.

Его беспокоило, что Марьяна уже месяц живет в квартире одна. Ее мать – да, он именовал свою бывшую жену Валентину только так: «ее мать» – поступила как беспечная потаскуха. Выскочила замуж и оставила дочь одну. Хотя была договоренность опекать Марьяну, пока она не окончит университет.

Его малышка осталась беззащитной. И пусть ему твердят, что она уже взрослая, что ей почти двадцать, его Марьяна осталась той маленькой девочкой, которую он вынес из гостевой комнаты на руках, когда ей было шесть. Мертвецки бледная, испуганная, она почти не дышала и все шептала ему в грудь, сминая рубашку слабыми пальчиками: «Оборотень, папа… я видела оборотня… папа, папочка… он там был, оборотень там был…»

И этот шепот: «Папа, папочка…» – до сих пор стоял у него в ушах.

Игорь чуть не потерял свою малышку, она попала в лапы к насильнику и убийце и чудом осталась жива. В тот день ни он сам, ни мать Марьяны не уследили за детьми и не уберегли дом от трагедии.

Но теперь он этого не допустит, он никому не позволит обидеть свою дочь. Ни одному подонку, ни одному извращенцу, ни даже мертвой сестре, если та восстанет из ада. Он будет оберегать свою малышку до последнего вздоха.

В кармане завибрировал телефон.

Игорь мгновенно вспотел. Вдруг Марьяна что-то узнала об исчезнувшей тете и звонит, чтобы обвинить его в ее смерти? Она скажет: «Ты убил свою сестру, папа, а потом бросил больную мать. Ты лжец и трус, и ты мне больше не отец» – и бросит трубку. И он больше никогда ее не увидит.

Он вынул телефон из кармана.

Звонила Вероника Скворцова, молодая, неприметная, мать-одиночка с восьмилетним сыном. Игорь помог ей купить однокомнатную квартиру на том же этаже, где находилась квартира Марьяны. Понятное дело, не за простое «спасибо». Вероника присматривала за его дочерью, примечала, кто к ней приходит и во сколько, не слышно ли подозрительных звуков за стенкой.

Женщина выполняла свои обязанности хорошо, звонила раз в неделю в полдень, каждую субботу, и докладывала обо всем, что видела и слышала. А видела и слышала она не так уж и много: за тот месяц, что Марьяна жила одна, никто к ней не приходил, сама она возвращалась домой рано, сразу же после учебы, по вечерам оставалась дома, в магазин выбегала изредка.

Все было спокойно.

И тут Вероника позвонила ему не в субботу в полдень, а в понедельник утром. Игорь снова запаниковал, по мышцам пронеслась холодящая дрожь.

Что-то случилось. С его малышкой что-то случилось.

– Да? Говорите, – ответил он торопливо.

– Игорь Павлович, здравствуйте… простите, вам, наверное, некогда… но я подумала… знаете, я подумала… – Соседка Марьяны не успевала озвучивать собственные мысли да и никак не могла оформить их в слова.

– Что-то с Марьяной? – перебил ее Игорь.

Внутри все замерло в ожидании ответа.

– Нет, что вы. Думаю, все в порядке, – успокоила его Вероника. – Но все же есть изменения. Игорь Павлович, сегодня Марьяна не ночевала дома. Она появилась только утром, в семь двадцать. Ее привез какой-то молодой человек, я мельком видела его из окна своей квартиры, но номер машины не приметила, простите. Зато модель и цвет могу сказать: «Тойота Камри» серебристого цвета.

Игорь не перебивал Скворцову, но ощутил невероятную тяжесть тревоги, и с каждым словом женщины тревога становилась объемнее, острее, болезненнее. «Марьяна не ночевала дома» – он боялся когда-нибудь это услышать… и вот услышал.

– И еще кое-что, – продолжала Вероника. – Сегодня утром, когда Марьяна ушла в магазин, примерно в девять, тот молодой человек появился снова. Он простоял у квартиры Марьяночки около получаса, донимал всех насчет номера ее телефона. Потом она вернулась, недолго с ним разговаривала. Возмущалась, что он пришел так рано, а он спросил ее о каком-то Егоре, а потом… Игорь Павлович… она впустила его в свою квартиру. Пробыли они там минут сорок. Потом вместе вышли, сели в его машину и куда-то поехали. Скажу вам, что мальчик выглядел вполне приличным. Одет небогато, но опрятно, да и разговаривал с Марьяной уважительно, не грубил. Симпатичный такой, не смазливый, но симпатичный… знаете, бывают до омерзения смазливые парни… а этот прямо создает приятное впечатление, светленький, худой, подтянутый. Простой парнишка.

Казалось, Вероника защищала этого малого. Судя по описанию и определению «простой», явно не принадлежащего окружению Марьяны. Скворцова будто пыталась продать его Игорю.

Тревога в душе начала быструю трансформацию.

Когда Скворцова закончила рассказ, Игорь почувствовал, что сквозь его кожу на груди, проломив кости и продрав жилы, готов вырваться чудовищный заряд злости и обиды. Его девочка, которую он опекал, как драгоценный алмаз, скрывает от него свою жизнь.

Как она посмела?

Неужели это и есть тот «знакомый», о котором она говорила ему по телефону столь невинным голосом? И ведь он ей поверил. Он подумал тогда: «Да, Игорь, это всего лишь ее знакомый, ведь может же быть знакомый у твоей дочери. Конечно, может. Какие вопросы?»

Но что делал этот «знакомый» в ее квартире? Она обещала Игорю не водить туда парней и до сегодняшнего дня не нарушала договоренности. Неужели его малышка… неужели его малышка… спит с этим подонком?

У Игоря затряслись руки.

Он попытался успокоить себя. Да, его Марьяне почти двадцать, да, она уже встречалась с молодыми людьми, с теми, которых одобрил ее папа. Она понимала, что он знает о них все: успеваемость и место жительства, связи, где работают родители и сколько зарабатывают, медицинские показатели, группу крови, наличие болезней, отношение к алкоголю и запрещенным веществам.

Он знал о них даже больше, чем они сами знали о себе. И был спокоен.

Даже если его девочка, в силу возраста и повинуясь гормонам, переспит с тем, кого он проверил и одобрил, она не заразится, не пострадает, ей не сделают больно, ее не унизят и не обманут. Игорь был даже готов выдать ее замуж, если она захочет. После окончания вуза, конечно. Но эту мысль он допускал.

Зато он не ожидал измены со стороны своей дочери. Не ожидал сокрытия информации и предательства, а то, что сегодня ночью и утром сделала Марьяна, называется именно так.

Игорь подавил вскипевшую в нем ярость. Нужно успокоиться и все решить. Можно заплатить парню, чтобы он отстал от Марьяны, а если не отстанет – пригрозить. Это срабатывало уже четыре раза с теми, кого Игорь не одобрил.

Значит, и с этим «знакомым», успевшим заманить его доверчивую девочку в постель, он легко разберется. Даже проверять его не будет. Удалит этого парня из жизни Марьяны, как ненужный нарост.

Игорь схватил ключи от машины с рабочего стола и тяжелым шагом вышел из кабинета.

Глава 12

Она мертвая

– И кто ты такой?

В одном из гаражей кооператива «Светлогорский» по проспекту Авиаторов Стаса разглядывал высокий статный мужчина лет сорока. Напряженный, злой и недовольный.

Стас сразу отметил маникюр и массивные часы «Морис Лакруа» (часы этой швейцарской марки тетка подарила Егору на семнадцатилетие), костюм, идеально подогнанный по фигуре, и очки в модной оправе.

Преуспевающий и дорого одетый мужчина никак не вязался с окружающей обстановкой и тесным, выстроенным из бетонных блоков гаражом, которым явно давно не пользовались.

На цементном полу пестрели грязные следы обуви и пятна от пролитых технических масел. Углы чернели копотью, словно там жгли костры; везде валялись мышиные экскременты, коробки из-под пиццы, грязные одноразовые стаканы, высохшие в кость ломти хлеба, обертки от конфет и размокшие салфетки, похожие на пятна белой плесени.

В бетонном полу зияла смотровая яма, издалека кажущаяся бездонной.

– Так кто ты такой? – не поленился повторить мужчина.

– Пап, это мой приятель, – поспешила пояснить Марьяна. – Он мне по…

– Приятель? – Мужчина не сводил со Стаса недоверчивого взгляда. – Ты мне о нем не рассказывала.

– Стас. – Стас подал руку, и отцу Марьяны пришлось ее пожать.

Сделал он это нехотя, брезгливо, беглым взглядом оценивая одежду Стаса, точнее, ее стоимость. Судя по выражению лица и раздутым ноздрям, насчитал он немного.

– Игорь Павлович, – представился мужчина. И холодно поинтересовался: – Кем работаешь? Где учишься?

– Стас мне помогает… и мы ненадолго. – Марьяна предприняла попытку оправдать свое вторжение в жизнь отца. Врала она паршиво, хотя, сама того не подозревая, оказалась максимально близка к правде. – Он учится на юриста, будущий следователь. Вот я и попросила его помочь разгадать тайну исчезновения тети… Мы ненадолго, – снова напомнила она отцу.

Тот наконец перестал сверлить взглядом Стаса и посмотрел на дочь. Все так же подозрительно, с плохо скрываемым раздражением.

– Помнишь, о чем мы договаривались?

Марьяна потупилась.

– Да, пап, я помню, но, – она подняла на него взгляд, полный обиды, – ты же понимаешь, что я не могу вечно сидеть одна и всего бояться, не могу…

– Поэтому ты решила не ночевать дома? – перебил он ее. – Где ты была? У него? Ты была у него?

Марьяна вспыхнула.

– Нет, папа. Ты все не так понимаешь.

Стаса начала напрягать вся эта ситуация. Он понимал, что вряд ли Марьяна одобрит скандал с ее отцом, но пришло время урезонить подозрительного тирана. Хотя бы на время.

– Мы с Марьяной были на свадьбе ее однокурсницы, – моментально соврал он. – Чтобы не ходить по темным закоулкам и не рисковать, Марьяна решила переночевать у подруги, а утром я отвез ее домой. Если вы предполагаете, что я и Марьяна встречаемся, то вы ошиблись. У нас приятельские отношения. У меня, к примеру, вообще есть девушка, ее зовут Жанна, и у нее нет ни единой причины подозревать меня в неверности. И не будет.

Игорь Павлович на миг опешил.

Казалось, он пришел сюда только ради того, чтобы устроить дочери разнос и уличить во лжи и разврате. Мужчина помолчал, оглядывая Стаса. В его глазах потускнела ярость и даже мелькнуло некое подобие облегчения.

– Ты свою тетю не видела никогда, зачем тебе это? – спросил он, посмотрев на Марьяну уже менее свирепым взглядом. – Ну, пропала и пропала, чего теперь.

– Извините, а какая у вас с Полиной была разница в возрасте? – поинтересовался Стас, чем вызвал у мужчины явное раздражение.

– Четыре года, – ответил он.

Стас не отставал.

– У Полины слух отсутствовал с детства?

– Слух – с детства, а голос… не помню уже, но она могла издавать звуки, даже разговаривать пыталась. Потом заболела, что-то с щитовидной железой, кажется. Сделали операцию, повредили горло или… что там… голосовые связки… так она и осталась без голоса. А потом началось: «Полиночка слабая, ей нужно больше ухода, она у нас такая несчастная, дадим ей больше любви и тепла». Мать так сильно вину перед ней чувствовала, что меня не замечала. И вырастила неблагодарную стерву себе на уме. Все равно бы от нее никакого толку не вышло.

– Значит, у вас с ней были не очень дружеские отношения?

Этот вопрос отцу Марьяны понравился еще меньше.

– Она была больной. Какие могут быть отношения? – Он явно не жаловал сестру. Ни при жизни, ни после смерти.

Стас тут же вспомнил те истеричные вопли: «У всех сестры как сестры, а ты – больная! Хочу, чтобы тебя не стало!», что слышал на магнитофонной ленте. И сразу догадался, что это был голос Игоря Павловича, младшего брата Полины.

– Вы ее ненавидели? – Стас понимал, что провокационным вопросом вызовет лишь злость, но ответ, совершенно очевидный, ему был и не нужен – нужна была реакция.

И реакция не заставила себя ждать. Игорь Павлович вспыхнул гневом и раскраснелся.

– Да что ты себе позволяешь?! – заорал он. Схватил Стаса за плечо, заскрипел зубами. – Через секунду чтобы тебя тут не было, нахальный сопляк! Кем бы ты ни был, пошел вон!

– Папа! – Марьяна втиснулась между ними и вытолкала Стаса на улицу. Захлопнула дверь гаража и зашипела: – Ты совсем, Платов? Ты думай, что говоришь. Ты с моим отцом разговариваешь. Ты его провоцируешь!

– А может, это он? – негромко предположил Стас.

– Он?

– Он убил Полину. Если бы ты слышала, какую истерику он устроил в день ее смерти. У него был мотив…

– Дурак! – Марьяна толкнула Стаса в грудь. Ее лицо покрылось бледными пятнами, в глазах с новой силой заискрила ненависть. – Стой тут и не лезь, – бросила она и поспешила в гараж.

Ее отец долго возмущался, но Марьяна каким-то непостижимым образом смогла его успокоить. Они тихо разговаривали о чем-то несколько минут, потом мужчина вышел из гаража, смерил Стаса презрительным взглядом, плюнул и направился к припаркованному поодаль «Рэндж Роверу» последней модели. Сел в машину и уехал.

Следом на улицу вышла Марьяна. Выражение ее лица не обещало ничего хорошего, точно так же не обещает ничего хорошего небо перед ураганом.

– Платов, если ты еще раз… – Она замолчала, сдерживая гнев. – Это мой отец, если ты вдруг забыл, и не смей… не смей…

– Мы ищем убийцу, – перебил ее Стас, подходя ближе. – Прости, но если им окажется твой отец, мне будет все равно, что вы родственники. Я отдам его Полине.

Он был уверен в том, что его версия имеет право на существование. Не такая уж она бредовая: десятилетний мальчик из ненависти и ревности убил свою четырнадцатилетнюю сестру – чем не мотив?

– Ты всегда такая скотина? – процедила Марьяна. – Иди и убедись, что ошибаешься. Папа показал, где хранятся вещи его сестры. Их бабушка собирала и перед смертью просила не выбрасывать. Правда, отец потребовал, чтобы я тебя ни к гаражу, ни к вещам, ни к себе не подпускала. Мне пришлось пообещать, что ты уйдешь и забудешь о Полине навсегда. Но папа все равно решил проверить тебя, а это уже плохо.

– Он не испытает восторга, – усмехнулся Стас, спрятав за усмешкой горечь. – Почему ты позволяешь ему так с собой обращаться?

Марьяна вскинула брови.

– Как обращаться? У нас все в порядке. Он любит меня.

– Его любовь похожа на пресс для металлолома.

– Не лезь не в свое дело, Платов! Я не спрашивала твоего мнения насчет своей жизни! – вспыхнула девушка.

Стас ничего не ответил и первым вошел в гараж.

* * *

На верстаке стояла картонная коробка, обвязанная бечевкой и обмотанная синей изолентой.

– Вот все, что осталось от тети, – сказала Марьяна и сдула с коробки пыль. – Как-то страшно открывать, – призналась она.

– Это просто вещи умершего человека. Что в них страшного? После нас тоже когда-то останутся только вещи. – Стас развязал некрепкий узел, убрал с коробки крышку и заглянул внутрь.

Сверху на грубой упаковочной бумаге лежали вязаные перчатки, розовые, с белыми полосками, совсем маленького размера.

– Можно? – спросил Стас у застывшей рядом Марьяны.

Та кивнула.

Хоть перчатки и пролежали больше тридцати лет, в них все равно ощущалась приятная мягкость шерсти. Стас отложил их на верстак. С громким хрустом развернул упаковочную бумагу, под которой обнаружил две книги.

Взял в руки первую, затертую, с отогнутыми краями. На мягкой потрескавшейся обложке был изображен мальчик в соломенной шляпе, а над ним крупными оранжевыми буквами значилось: Dandelion Wine by Ray Bradbury.

– Смотри-ка, «Вино из одуванчиков». Она читала Брэдбери в оригинале, – заметил Стас. – Затерла книгу до дыр.

Марьяна забрала у него книгу, провела ладонью по обложке, пролистала.

– Здесь вложен гербарий. – Девушка взяла пальцами за корешок красного осинового листа, покрутила и положила обратно, между страниц. – Как будто сердце, – задумчиво добавила она.

Вторая книга оказалась не столь зачитанной. Это был роман Достоевского «Преступление и наказание».

– Какие разные литературные интересы, – нахмурился Стас.

Он положил книгу рядом с перчатками и вернулся к содержимому коробки. Там лежала толстая тетрадь. На серой потускневшей обложке было написано от руки: «По русскому языку. Ученицы 5-го класса Леногорской специальной (коррекционной) общеобразовательной школы-интерната № 45 Михайловой Полины Павловны».

Стас переглянулся с Марьяной.

– А вот тут мы и сравним почерк.

Он достал записку Полины из кармана джинсов, развернул и положил ее на верстак. Потом раскрыл тетрадь наобум, где-то посередине, и бегло пробежал глазами начальные строки:

«Четвертое октября

Сочинение

Учитель – профессия вдохновения.

Каждый учитель достоин уважения, ведь его профессия – профессия вдохновения.

В нашем городе есть памятник учителю, в сквере на пересечении улиц Ломоносова и Пролетариата. Этот памятник впервые показал мне лучший друг, и теперь мы часто ходим туда.

Памятник построен в тысяча девятьсот восемьдесят первом году по проекту известного местного скульптора Вениамина Конореева. Когда я смотрю на этот памятник, то представляю свою любимую учительницу Альбину Викторовну Позднякову, она ведет у нас русский язык и литературу…»

Стас нахмурился, всмотрелся в записку, потом снова перевел взгляд на строки из тетради.

– Да, это ее почерк, – закивал он. – Смотри, Мари. Характерные завитушки на заглавных буквах. «П», «Л», «К»… а слово «Пролетариата» написано и в тетради, и в записке. Один в один практически. Видишь?

Марьяна вместо того, чтобы взглянуть в тетрадь, посмотрела Стасу в глаза.

– Я верю, что это она написала, Стас. У меня на заднице остались царапины от ее ногтей, ты их тоже видел.

Он нервно прокашлялся.

– Ладно, там еще кое-что осталось. – И вернулся к изучению содержимого коробки.

Вынул целлофановый пакетик с пуговицами разного цвета и разной формы: квадратной, круглой, в виде кристаллов и якорей. Там же лежали крючки, заклепки и набор для шитья: иглы в круглой пластмассовой упаковке, похожей на солнце, и нитки разных цветов.

Последней Стас достал резную лакированную шкатулку из темного дерева. Он уже представил, что там может быть: детские сокровища, вроде фантиков от конфет или камешков с реки. Но открыв крышку, он испытал шок и острое желание бросить шкатулку на пол.

Там, свернувшись клубком, лежала красно-оранжевая змея. Совсем небольшого размера. Кажется, полоз.

– Она мертвая? – выдохнула Марьяна.

– Конечно. – Стас осторожно поставил шкатулку на верстак. – Это что, была ее питомица?

Аделаида – это имя сразу всплыло в памяти.

Черт его дернул сунуть в шкатулку руку. Как только он коснулся кожи змеи, та издала шипящий звук, ее тело извернулось, голова приподнялась.

– Вот дьявол… – Стас отдернул руку и с испугу захлопнул крышку на шкатулке.

Марьяна вскрикнула и попятилась. Прямо в смотровую яму.

– Стой! – Стас подскочил к девушке, схватил за запястье и придержал. – Ты шею себе свернуть хочешь? Под ноги-то смотри.

Марьяна обернулась. И без того напуганная, она замерла в ужасе, оглядывая двухметровой глубины яму, похожую на специально вырытую аккуратную могилу.

– Пошли, все хорошо, – суховато успокоил девушку Стас и потянул к верстаку.

– Змея… живая, – замогильным голосом произнесла Марьяна. – Господи, она живая…

– Она пролежала в шкатулке тридцать лет, она не может быть живая. Скорее всего, сухая кожа среагировала на мое прикосновение, и ее вывернуло.

– Ты сам-то в это веришь? – Бледность с лица Марьяны никак не проходила.

Стас приоткрыл крышку, заглянул внутрь шкатулки. Змея лежала неподвижно, вместо глаз зияли ссохшиеся дыры.

– Она мертвая, Мари. – Стас закрыл шкатулку и сунул ее в коробку. Туда же отправились перчатки, книга Брэдбери, тетрадь, пуговицы.

Марьяна взяла роман Достоевского и взвесила в руках.

– Знаешь, я еще вначале заметила, что он слишком легкий для столь большого романа. – Девушка открыла книгу. – Точно. Тайник.

Внутри книги, в толще страниц, имелась прямоугольная ниша, а в ней хранились фотографии.

– Да уж, нашла место для хранения. – Стас не сдержал усмешки. – И кто там, на фотографиях?

– Тетя. – Марьяна вынула тонкую стопку фотокарточек. – Вот тут она совсем маленькая, лет пять.

Первая фотография легла на верстак. В хрупкой девочке с бантом на макушке и плюшевым зайцем на коленях сложно было узнать ту Полину, из кошмаров, озлобленную и жестокую.

– А это кто, такой забавный? – Марьяна перевернула фото и прочитала: – С Игорем. – Подняла на Стаса полный недоумения взгляд. – Здесь она с моим отцом, а я даже не узнала его… Странно, что он никогда не показывал мне этот снимок.

Фотограф запечатлел мальчика лет шести и девочку лет десяти. Оба ребенка стояли с грустными лицами, словно их под страхом наказания заставили находиться рядом друг с другом. Больше снимков с братом не обнаружилось.

Марьяна вглядывалась в фотографии и перекладывала их с короткими комментариями: «Это с классом», «Это с родителями», «Это у памятника», «Это у какого-то забора», «Это с другом», «Это с другом», «Это тоже», «Это с ним же», «И опять».

– Так много? Что это за друг такой? – Стас взял из рук Марьяны снимки.

Из глубин времен на него смотрел полноватый темноволосый подросток.

На одном из снимков, сделанном у здания школы, он и Полина стояли плечом к плечу и улыбались, на другом – сидели вместе на дворовой скамье, на третьем – мальчик держал подругу за руку, а позади них цвела вишня, на четвертом – он стоял один по колено в воде на реке или озере.

На всех фотографиях мальчик улыбался, искренне, по-ребячески. Он был явно счастлив. Как и Полина. На лице девочки, во всех ее позах и жестах, угадывалась сильная привязанность к этому упитанному парнишке.

На обороте снимка, где мальчик стоит один, когда-то давно Полина большими печатными буквами написала:

КОСТЯ.

А под буквой «С» пририсовала сердечко, старательно заштриховала и обвела его несколько раз.

Стас посмотрел на Марьяну.

– Кажется, голос этого Кости я и слышал на записи. Они в тот день куда-то с Полиной поехали на велосипедах. Что это за Костя? Ты знаешь?

Девушка пожала плечами.

– Могу у отца спросить. Наверняка он помнит. – Она достала телефон из болтающейся на бедре сумочки и набрала номер отца. Как только тот ответил, все тем же извиняющимся тоном принялась пояснять причину звонка: – Па-ап, тут такое дело… на фотографиях рядом с Полиной есть какой-то парень… Костя. Ты знаешь его фамилию? Кто это?.. Ага… Да, поняла… Хорошо. – Марьяна бросила короткий взгляд на Стаса и прогудела в трубку: – Да, он давно ушел. Ну конечно… и не говори… тот еще придурок.

Она убрала телефон обратно в сумку.

– Придурок? – поморщился Стас.

Девушка сделала виноватое лицо, но вслух извиняться не стала.

– Папа не знает его фамилии, – пояснила она. – Сказал, что сестра дружила с каким-то странным мальчиком, на год старше. Они часто время вместе проводили. Он дарил ей всякие безделушки.

Стас глянул на коробку.

– Если Полина так трепетно относилась к другу, то, возможно, хранила его подарки, а на подарках часто пишут дарственные надписи.

Марьяна кивнула.

– Давай еще раз проверим.

Они снова вынули из коробки вещи Полины. Стас прощупал перчатки, вывернул их наизнанку, выискивая бирку или нашивку – ничего не нашел. Принялся за пуговицы, изучил каждую. Потом осмотрел шкатулку с мертвой змеей (да, она действительно была мертва).

Ничего.

Но тут Марьяна выдохнула:

– Нашла. – И повернула к Стасу раскрытую на титульной странице книгу Брэдбери.

В левом верхнем углу форзаца красным карандашом была выведена аккуратная дарственная надпись:

«От моего сердца к твоему солнцу.

К. Демьянов. 1989».

– Значит, Константин Демьянов, – сделал вывод Стас. – Возможно, его удастся найти, и он нам что-нибудь расскажет. Сейчас ему должно быть сорок пять лет.

Он заметил на лице Марьяны грусть.

– Мне так жаль их, – тихо произнесла она, перечитывая надпись. – «От моего сердца к твоему солнцу». Кажется, они любили друг друга.

– Вот мы у этого Кости и спросим, что могло с Полиной случиться. Может, он даже кого-то подозревает.

– И где его искать?

Стас кивнул на тетрадь.

– Тут указана школа, в которой училась Полина. Школа для слабослышащих. Думаю, там вспомнят и Костю Демьянова. Может быть, он тоже там учился.

Марьяна внимательно посмотрела на Стаса.

– Думаешь, Костя причастен к исчезновению Полины?

– Нет, я так не думаю, – твердо сказал Стас. – Он ее любил, в этом я уверен. И по голосу, и по фотографиям, и по этой надписи. А когда любишь, не предаешь и не причиняешь боли.

– И в этом ты тоже уверен? – прищурилась Марьяна.

Стас опустил глаза.

– Ладно, давай поторопимся. До следующего Гула надо хоть что-то разузнать. Возьмем коробку с собой.

Они сложили вещи Полины в коробку, оставив себе две фотографии: первую, где девочка запечатлена вместе с Костей на скамье; вторую, где Костя один.

Пока Марьяна закрывала гараж на ключ, Стас пристраивал коробку в багажнике «Камри».

– У меня две рабочие версии, – объявил Стас, когда они сели в машину. – Первая: причастен твой отец. Тихо, тихо… – Он выставил ладонь, прося Марьяну не возражать. – И вторая: причастна сама Полина.

– Сама?

– Самоубийство.

– У тебя одна версия кощунственнее другой, Платов, – ответила Марьяна, поморщившись. – Версия с моим отцом вообще не выдерживает критики. Ну, а вторая… Полина совершила самоубийство, а потом попросила нас отыскать саму себя? Так?

– А что? Мало ли у мертвых какие заморочки. – Стас и сам понял, что несет бред.

Когда версия звучала в голове, она казалась логичной и стройной, как только он произнес ее вслух, она стала бессмысленной.

– Ладно, поехали в ту школу, – вздохнул он. И тут заметил, что его смартфон, оставленный между сиденьями, мигает, оповещая, что кто-то звонил. Стас взял гаджет. – Обычно мать не звонит в такое время, – удивился он. – По ее мнению, я на учебе. Странно.

Стас набрал номер матери. После первого же гудка она подняла трубку и затараторила:

– Стасик, к нам приходил какой-то парень со странной японской фамилией. Ой… как же она звучала… Судзуки… нет. Судзумуки. Заканчивается на «маки» или «муки»… не запомнила… но он сказал, что будет ждать тебя сегодня в десять утра у какого-то колеса. Что за колесо, я тоже не поняла.

У Стаса разом вспотели ладони.

– Удзумаки? – спросил он, ощущая радостный и тревожный трепет по всему телу. – Мам, вспомни. Он назвал себя Удзумаки?

– Да, кажется, так он и сказал. Поди ж эти японские фамилии различи. Одна на другую похожа. А разговаривал он на чистейшем русском, между прочим.

– Понял. Спасибо. – Стас положил трубку, уставился на Марьяну и произнес, еле сдерживая дрожь в голосе: – Нашелся третий человек, который слышит Гул смерти.

Глава 13

Самурай из детства

Стас гнал как сумасшедший.

Марьяна даже пару раз просила его сбавить скорость и не проскакивать перекрестки, игнорируя светофоры. Потом не выдержала.

– Если ты еще раз проедешь на красный, я выйду из машины на ходу, – сказала она. – Куда мы едем?

– В «Колесо».

– Колесо обозрения? В центральный парк? Куда?

Стас мотнул головой, включил поворотник, сбавил скорость и свернул налево, выезжая на Ботанический бульвар.

– Мы почти приехали. Уже десять минут одиннадцатого. Надеюсь, он дождется.

– Кто дождется? И что за колесо? – Марьяна повысила голос, и Стасу пришлось ответить.

– «Колесо» – это станция техобслуживания. А ждет нас один мой… знакомый.

Девушка нахмурилась: либо ей не пришлась по душе идея ехать в подобное место, либо она не горела желанием знакомиться с новым участником их маленькой группы. За вчерашний вечер и сегодняшнее утро Стас и Марьяна как-никак сблизились, а теперь в их тесный мирок вот-вот ворвется незнакомец, которого Марьяна никогда не видела и, что логично, совсем ему не доверяла.

Ее доверие вообще вещь сложная.

Станция техобслуживания «Колесо» занимала отдельное двухэтажное здание и выглядела не слишком-то презентабельно. Большие, некогда белые буквы на крыше теперь стояли грязно-желтыми, краска выгорела на солнце, а акриловые короба забились пылью, серая штукатурка на стенах потрескалась и давно не обновлялась. Да и автомобили не толпились в очереди к слесарям и на шиномонтажные станки, как раньше.

Казалось, «Колесо» вообще не работает.

На пустынном тротуаре рядом с воротами автомастерской стоял крупный темноволосый парень в очках и деловом костюме. Высокий, широкоплечий, сдержанный в движениях, в недорогой, но тщательно выглаженной одежде.

Когда Стас его увидел, то испытал настолько контрастные эмоции, что они бы взорвались при соединении, как опасные химические реагенты, – радость и испуг.

– Кажется, это он, Мари… черт. Сейчас я вас познакомлю. Я… я не видел его… сколько же я его не видел? Девять лет, выходит.

Марьяна пожала плечом.

– Ясно, – сухо отозвалась она.

Стас припарковался и заглушил двигатель. Молодой человек на тротуаре, увидев автомобиль, прищурился, пытаясь разглядеть водителя. Стас вылез из машины и направился к парню.

– Удзумаки?

– Стас… Платов? – На Стаса смотрел Роберт Ульянов, друг детства, и, судя по замешательству, застывшему на его лице, он тоже испытывал смешанные чувства, от смущения до радости, и не мог поверить глазам. Ну, а когда поверил, кинулся к Стасу, стискивая его в медвежьих объятиях. – Платов, да ты вырос! Где твоя большая башка? А кудри? Куда ты все это дел, старик?

Он хохотал и хлопал Стаса по спине огромной ручищей, потом приподнял, оторвав друга от асфальта.

Стас кое-как высвободился из объятий Роберта, по силе напоминающих болевой захват, и оглядел его. Последний раз они виделись, когда им было по одиннадцать.

Роберт изменился внешне, повзрослел, окреп, но так и остался тем самым парнем с прозвищем Удзумаки. Его улыбка, широченная, открытая, оголяющая не слишком ровные крупные зубы, никуда не делась. Как и ужимки, и скованные движения, и привычка тереть правую ладонь о ткань брюк на бедре.

Перед внутренним взором Стаса пронеслось детство и то легендарное событие, принесшее хилому очкарику Ульянову его боевое прозвище.

Когда Роберту было восемь, он свалился с крыши дядиного гаража прямо на спину. Как установили потом врачи, парень заработал трещину на правой лопатке и приличную гематому на затылке, но в тот момент Роберт с невозмутимым видом поднялся и пошел играть дальше.

«Ни фига себе. Да ты Удзумаки!» – восхитился тогда один из ребят.

Кто такой Удзумаки, поняли, конечно, не все, но это не помешало прозвищу прилипнуть.

Роберту и самому льстило слышать в свой адрес «Эй, Удзумаки, ты с нами?» или «Удзумаки сегодня не в духе». Было что-то в этом имени грандиозное, масштабное и неуязвимое. Оно придавало мальчику сил.

Стас порой думал, что именно прозвище помогло Роберту перенести все тяготы воспитательного процесса, что устроил ему дядя, заменив ему отца. Но сыном Роберт себя так и не почувствовал.

Его дядя, грубоватый, неулыбчивый и требовательный, воспитывал племянника в спартанских условиях и признавал только силу. Стас частенько замечал на предплечьях друга лиловые синяки, и тогда прозвище казалось насмешкой над слабостью его хозяина.

Но сегодня Роберт, как никто, походил на Удзумаки.

Из тощего застенчивого мальчика он превратился в широкоплечего атлета. Да, очки он все еще носил, но не те, грузные и круглые, как телескопы, а аккуратные, почти незаметные, в тонкой оправе.

Наверняка он все так же взъерошивал затылок пятерней, все так же любил широкие джинсы и все так же носил кожаную сумку-планшет через плечо… если полностью не изменился, конечно. Как-никак девять лет прошло, а за такое время жизнь любого человека может перевернуться с ног на голову.

Чувство щемящей радости не собиралось покидать Стаса, но тут он вспомнил про Гул смерти.

Марьяна все еще стояла у машины.

– Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю.

Роберт поиграл бровями.

– Девушка твоя?

– Нет. Знакомая.

Пока шли до машины, друг, понизив голос, сказал:

– Стас, со мной вчера такое случилось, не поверишь…

– Поверю, – кивнул Стас. – Со мной «такое» случилось уже два раза. И третьего раза очень не хочется.

Когда они подошли к Марьяне, он представил ей Роберта.

– Роберт, но можно просто Роб. – Друг широко улыбнулся и легонько пожал девушке руку.

В детстве он не пользовался успехом у противоположного пола, поэтому и не пытался засматриваться на девчонок, да и возрастом был еще слишком мал. Но сейчас, с такой внешностью, он легко мог обратить на себя внимание.

– А «Колесо» работает? Как поживает дядя Сережа? – Стас и сам удивился, насколько доброжелательным тоном он это произнес.

– Не знаю, мне все равно, – бросил Роб. – Я туда не заходил.

И больше о «Колесе» ничего не сказал. «Не знаю, мне все равно» – и это пояснение от человека, который все свое детство считал «Колесо» средоточием ада на Земле.

На лице друга появилась отчужденность, а вот ее Стас не ожидал совсем.

Ощутив неприятную душевную горечь, он опустил глаза, вспоминая, как познакомился с Робертом в семилетнем возрасте на детской площадке в теткином дворе.

Они были тогда маленькие и щуплые, такие смешные и любопытные, но при этом очень разные. Объединило их отчаяние.

Соседи называли Стаса «тот нехороший мальчик», «хулиган из тридцатой квартиры», «черт кудрявый» и постоянно угрожали ему лагерем для несовершеннолетних преступников. Он был своенравным и отличался живым умом, но обращал ум явно не в то русло. Стас и сам не понял, когда это переросло в проблему, породив одиночество и желание наломать дров еще больше, не со зла, а от отчаяния.

А вот Роберт был совсем другой.

Добродушный, открытый, интеллигентный. Откуда взялась в нем эта недетская интеллигентность, для Стаса оставалось загадкой. Зато он точно знал, почему Роберт настолько смирный.

Как оказалось, его смирение – выработанная годами защитная реакция. А вжимать голову в плечи его научил дядя Сережа. Точнее, Сергей Дмитриевич Ульянов, хозяин автомастерской «Колесо» на Ботаническом бульваре, взявший опеку над племянником после того, как его родители погибли под колесами «КамАЗа».

Это случилось на трассе, в восьмидесяти километрах от Леногорска, когда они ехали в соседний Торжок. В тот день их старый «Форд Фокус» превратился в смятую груду металлолома.

Выжил только Роберт, и для него все разом изменилось.

Из единственного и любимого сына он превратился в «Эй, племянник!». Он прятал синяки, оставленные дядей, под мешковатыми свитерами и водолазками. Стас никогда не видел, чтобы летом, даже в жару, Роберт носил футболки, и ему понадобилось несколько дней наблюдений за другом, чтобы понять, в чем причина.

– Ты зачем терпишь? – спросил тогда Стас.

Роберт опустил глаза, но ответил четко и быстро (видно, он об этом часто думал):

– Если узнают, что дядька меня бьет, его лишат опекунских прав, а меня сдадут в детдом. Родственников у меня больше нет. Только дядя. А в детдом я не хочу, я лучше потерплю. Девять лет осталось потерпеть.

Роберт словно отбывал срок наказания, как несправедливо осужденный. Девять лет. Стас тогда разозлился на друга за его осторожность, но вопросы задавать перестал. Через год дядя Сережа в порыве родственной любви и в пьяном угаре сломал племяннику запястье.

Вот тогда Стас не выдержал и предложил Роберту план обороны.

Тот согласился: ему было десять, он носил имя Удзумаки и считал себя способным противостоять злу. Никаких взрослых, никаких горячих линий для подростков, никаких призывов о помощи – друзья решили все сделать сами. К тому же Стас помнил о страхе Роберта попасть в детдом, и этот страх он понимал, как никакой другой.

Они продумали все до мелочей, а уже через месяц устроили расправу над дядей Сережей и его «Колесом». Физически-то дядя почти не пострадал (если не считать толчка в грудь от разъяренного клиента), а вот репутацию на рынке услуг автосервис потерял за неделю.

Стас и Роберт не ограничились проколом шин, порчей кузова каждой из машин, стоящих на ремонте, и кражей автозапчастей, они устроили дяде Сереже настоящий буллинг в Интернете, такую атаку, что, казалось, нет в Леногорске ужаснее обслуживания, чем в «Колесе».

А потом, когда Сергей Дмитриевич сидел пьяный на втором этаже своего автосервиса и мысленно хоронил бизнес, ему позвонили на сотовый.

– Это только предупреждение, – рыкнул мужской скрипучий голос в трубку (на это ушла тысяча рублей, а текст Стас придумал лично). – Если хоть пальцем тронешь племянника, то кусок автохлама весом в тонну случайно упадет тебе на голову. Вряд ли ты при этом выживешь. Ты меня услышал, козел?

– Че-о-о? – разозлился и встревожился пьяный дядя Сережа.

Стас даже улыбнулся тогда, представив, как опухшая рожа домашнего тирана пошла пятнами.

– У меня есть ключи от твоей квартиры, – продолжали угрожать ему. – Я знаю, что в семь утра ты выгуливаешь своего лабрадора Толика, потом выходишь курить на балкон восьмого этажа, а это очень высоко, заметь. Я знаю, на что у тебя аллергия, и могу устроить тебе знатный анафилактический шок. Я знаю все твои привычки, каждый метр твоего ежедневного маршрута, а летающие кирпичи с крыши никто не отменял. Теперь ты меня услышал, козел?

Дядя Сережа недолго помолчал, а потом разразился красочной руганью, но его тут же перебили:

– Значит, ты, козел, меня не услышал?

После этих слов на блестящий, только что отремонтированный «Лексус», припаркованный у «Колеса», с крыши свалилась бочка, набитая запчастями. Грохот был такой, что уши заложило.

– А теперь услышал? – спросили у дяди Сережи.

– Ус… услы… да, – икнул он.

Никто не ожидал, что пьяный Сергей Дмитриевич настолько испугается, что вызовет полицию.

Назавтра Стаса Платова нашли и сопроводили в районный отдел, обвинив в краже, умышленном уничтожении и повреждении чужого имущества, а было ему тогда всего десять лет. После разговора с инспектором по делам несовершеннолетних отец вышел таким злым, что, казалось, у него шевелятся волосы на затылке. Мать осталась плакать дома, семье предстояло выплатить немалый ущерб.

Ну, а в школе пошли новые слухи о похождениях Платова. Теперь с опаской на него косились не только ученики, но и учителя. Имя Роберта нигде не фигурировало. Стас заявил, что у него с Сергеем Ульяновым были личные счеты, а что это за счеты, он не пояснял.

Сам же дядя Сережа запил по-черному, «Колесо» через пень-колоду продолжало работать. Роберта тиран больше не трогал, смотрел на племянника искоса и почти с ним не разговаривал.

Но как-то в один из вечеров, напившись и уткнув локти в крышку кухонного стола, он высказал Роберту свои обиды, даже не заметив, что Стас находится за его спиной.

– Я о тебе заботился, каждую копейку на тебя, мелкого ублюдка, тратил, а что взамен получил? – Дядя старался говорить грозно, даже пару раз стукнул по столу ладонью, после чего о бутылку звякнула стопка, а вилка с маринованным корнишоном сползла с края блюдца. Но как бы ни звенели столовые приборы, у дяди выходило лишь жалкое бормотание: – Как ты мне отплатил, я тебя спрашиваю? Притащил отморозка. Он же оп… опте… отпетый… отпетый преступник, ты видал, как этот сукин сын глазенками своими бешеными вращает? Видал? Представляешь, какой кусок дерьма из него вырастет? Я таких мразей печенкой чую, уж поверь. Не водись с ним. Это тебе не фуфло какое, а родной дядька совет дает, а он жизнь-то повидал. Поверь, поверь.

Стасу было плевать на оскорбления алкаша-садиста, он наблюдал за реакцией друга, а тот почему-то отводил глаза и молчал.

От обиды у Стаса будто щелкнуло в мозгу. Он как сумасшедший набросился на дядьку Роберта, навалился ему на спину и принялся колотить в бока. Мужчина кое-как сбросил с себя Стаса, надавал ему таких пощечин, что после этого еще час горело лицо и трещал череп, и выставил вон.

Роберт при этом успел лишь побледнеть и покрыться потом – больше ничего. Он даже со стула не встал.

Их дружба дала трещину. Роберт и правда стал опасаться Стаса, постепенно от него отдаляясь, ну а через год они с дядей переехали в другой район города. Редкие звонки и поздравления с днем рождения дружбой уже не считались. Постепенно прекратилось и формальное общение.

Сейчас Стас смотрел на Роберта, осторожного, недоверчивого, немного нервного, и с горечью думал о том, что все проходит. И дружба, которую, казалось бы, не разлить водой, – тоже.

* * *

Марьяна натянуто улыбалась. Во время короткого и принудительного знакомства она не проронила ни слова. Лишь кивнула.

– Я остановился в гостинице неподалеку, – сообщил Роберт. – «Золотой колос» называется.

Стас все еще оглядывал его с ног до головы, будто не мог поверить в то, что Роберт Ульянов стоит посреди Ботанического бульвара.

– Только не говори, что ты приехал из Новосибирска, а живешь там по улице Академической, двенадцать.

Глаза Роберта округлились.

– А ты откуда знаешь?

– По дороге расскажу. Времени маловато.

– По дороге куда?

– Нам нужно в сорок пятую школу. – Марьяна наконец подала голос. – Мы ищем мою исчезнувшую тетю.

– Хорошо, расскажете, пока едем, – кивнул Роберт. – А то я вообще ничего не понимаю: что за тетя, что за школа… Я знаю только то, что случилось со мной вчера вечером, и это было так жутко, что я, пока сидел в самолете, даже глаза надолго закрывать боялся. А ведь летел четыре часа до Москвы, потом до Твери еще поездом ехал и до Леногорска – на такси. И если учитывать, что я прочитал по дороге…

– И что ты прочитал по дороге? – поинтересовался Стас с беспечной усмешкой.

– В Леногорске в прошлом месяце из морга местной больницы пропало тело мальчика. А в мае, кажется, труп мужчины, алкаша какого-то. А в январе исчезли тела сразу троих отравившихся дымом стариков из дома престарелых, где был пожар. А в прошлом сентябре…

– Так, Роб, хватит, – остановил его Стас. – Об этом я и без тебя слышал.

Они уселись в машину.

Марьяна рядом со Стасом, Роб – на заднем сиденье. Пока ехали до школы, Стас рассказал Роберту о Полине и Гуле смерти.

Друг мрачнел с каждой секундой.

Он откровенно недоумевал, почему его в это втянули. Сам он не горел желанием говорить о том, как вчера пережил свой первый Гул смерти. Стас догадался, что его смущает Марьяна – незнакомый ему человек. При напускной открытости Роберт оставался самым скрытным человеком из всех, кого Стас встречал.

Когда они подъехали к кованым воротам школы, первое, что бросилось в глаза, – суета у парадного крыльца. Учителя собрались у самой двери, ученики – чуть поодаль, на площадке у скамеек.

Втроем они отправились в самую гущу встревоженной толпы.

– Что случилось? – спросил Стас у одного из подростков.

Тот поднял на него ошарашенный взгляд и пробубнил:

– Там кро-о-овью написано.

– Кровью? – Марьяна переглянулась со Стасом.

Он направился к двери, протиснулся между учителями и, лишь подойдя ближе, понял причину всеобщей тревоги.

Красной густой жидкостью, и правда очень похожей на кровь, на стекле парадной двери было написано:

«Кричите – или умрите».

– Какая веселая школа, – поморщился Роберт, прочитав надпись.

Сверху послышался хруст, дробный и длительный, будто один за другим затрещали и полопались гигантские керамические стаканы. Звук ударил по ушам так, что все пригнулись, а ведь среди толпы были слабослышащие и глухие дети.

Они разом вскинули головы, устремляя взгляды на источник шума.

По блестевшим на сентябрьском солнце окнам трехэтажной старой школы пошли трещины. Они распускались на стеклянных полотнах, как бутоны из сверкающих нитей.

Ни одно из окон не осталось целым, сначала полопались стекла на третьем этаже, через несколько секунд – на втором. Когда трещины охватили первый этаж, в толпе началась паника.

Один из учителей, высокий пожилой мужчина, рявкнул:

– Эвакуация! Все из здания! Отходите от стен! Все за ворота, за ворота! – Он машинально вторил себе жестами. Его крупные руки рассекали воздух.

Все кинулись в стороны.

Сам же мужчина понесся внутрь школы, за ним устремились еще несколько учителей, другие взрослые в это время уводили детей с территории.

– Покиньте это место! – крикнула Стасу одна из женщин, подскочила к нему и толкнула к воротам. – Прямо сейчас! Видите, все рушится?

Здание школы оглушила сирена, над парадной дверью и по углам здания замигали яркие сигнальные лампы, среди учеников и взрослых продолжалась суета. Кто-то звонил по телефону, вызывая МЧС, полицию и «Скорую», кто-то пятился и умудрялся снимать происходящее на камеру, кто-то писал сообщения, кто-то завороженно смотрел, как жуткий стеклянный Армагеддон охватывает здание.

Стасу, Марьяне и Роберту вместе со всеми пришлось отойти за забор.

– Как вовремя, – нахмурился Стас, наблюдая, как из здания не слишком стройными, но все же организованными рядами выходят дети.

Класс за классом они появлялись на крыльце и плотным потоком, в сопровождении бдительных учителей, шли к воротам. Минут через десять у здания собралось не меньше двухсот человек.

Стас мрачно оглядел толпу и констатировал:

– Все, тупик. Ничего мы тут не найдем.

– Я могу выдать себя за журналиста и попытаться разузнать что-нибудь, – предложила Марьяна.

– Неплохая идея, – оценил Роберт.

Среди толпы раздался детский вопль, и кто-то, не слишком хорошо выговаривая слова, произнес:

– Альбына Выторовна где-е? – Это был мальчик лет десяти, в его глазах читалась нешуточная тревога. Он схватил рядом стоящего ученика за плечо и опять пробубнил, но уже громче: – Где-е Альбына Вы-ыторовна? Там? – Его трясущийся палец указал на испачканную красной краской парадную дверь.

Тревожный призыв услышала одна из учителей. Она оглянулась на здание и крикнула:

– Там осталась Позднякова! Альбина Викторовна осталась в здании!

Услышав ее фамилию, Стас замер: он ведь читал о ней в сочинении Полины. Учитель русского языка и литературы, кажется.

– Я попробую ее найти, – сказал Стас.

– Кого? – одновременно спросили Роберт и Марьяна.

– Учительницу.

– Тебя туда не пустят, Платов. Ты в своем уме? – возмутилась Марьяна. – Сейчас приедут специальные службы. Слышишь сирены?

– Надо успеть, пока они не приехали. Эта учительница знала Полину… она знала…

Больше он объяснять ничего не стал и, лавируя в толпе, подскочил к мальчику, который первым обнаружил пропажу учительницы. Не церемонясь, обхватил его за плечи и, стараясь как можно понятнее артикулировать губами, спросил:

– Где кабинет Альбины Викторовны?

Мальчишка среагировал быстро. Он понял, зачем Стасу эта информация, выставил перед собой ладонь и показал три пальца: указательный, средний и безымянный.

– На третьем? – уточнил Стас.

Мальчишка кивнул.

Стас понесся к школе. Проскочил ворота и выложенную бетонными плитами площадку. Он почти добежал до парадной двери, когда на его пути возник тот самый пожилой мужчина, первым объявивший об эвакуации.

– Куда? А ну, назад! – гаркнул он, ухватил Стаса за плечо и, поворачивая к себе спиной, попытался оттолкнуть к забору.

– Мне надо внутрь, – пропыхтел Стас. – Там… там осталась учительница… она моя… родственница.

– Какая родственница?

– Позднякова… Альбина… – Стас вывернулся из хватки мужчины и кинулся в опустевшую школу.

В спину ему закричали несколько человек:

– Не ходи туда! Стой! Назад! Назад!

Глава 14

Кричите – или умрите

Стас ворвался в пустую школу и остановился посреди холла, бегло изучая пространство.

Гардероб был пуст, с длинной платяной штанги на крючке свисал лишь один женский плащ. Большие прямоугольные зеркала, украшающие все колонны холла, пестрели мелкими трещинами.

– Альбина Викторовна! – крикнул Стас в отделанный лепниной потолок.

Опустевшее здание отозвалось эхом.

Справа темнел коридор, его стены были завешаны альбомными листами с яркими детскими рисунками («ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ» – гласила огромная надпись над ними). В конце коридора Стас увидел то, что бегло искал глазами: ступени лестницы, ведущие на верхние этажи.

Он кинулся туда. Так быстро он не бегал даже по дорожкам вузовского стадиона.

– Альбина Викторовна!

Перескакивая ступени через одну, Стас добрался до второго этажа, потом – до третьего. Выскочил в широкий коридор и огляделся.

На подоконниках стояли цветы, стены были увешаны плакатами с гимном страны и надписями, сделанными детской рукой, аккуратно и старательно:

Тишина – не значит отсутствие.

Молчать – не значит не иметь собственного голоса.

Солнечные лучи пробивались сквозь потрескавшиеся окна и узорами ложились на устеленный коричневым линолеумом пол.

– Альбина Викторовна! Идет эвакуация! – Стас продолжал кричать, а сам осматривал двери кабинетов. – Эй! Вы здесь?

Перед глазами проносились таблички «Кабинет химии», «Кабинет биологии», «Лаборантская», «Медицинский кабинет». Наконец Стас увидел то, что искал: «Русский язык и литература». На двери уже знакомой красной краской было написано:

Кричите – или умрите.

Из кабинета донесся слабый стон, и Стас распахнул дверь.

На полу у учительского стола лежала женщина лет шестидесяти, худая, маленькая. Ее голова покоилась под стулом, руки были раскинуты в стороны, ноги согнуты в коленях.

Учительница корчилась в сильном приступе удушья.

Пряди крашеных каштановых волос выбились из прически, закрыли часть лица. В правой руке женщина комкала розовый шелковый шарф. Тыльная сторона ее ладони пестрела круглыми ранами, похожими на многочисленные укусы, кое-где на коже кровь засохла черными бугорками, но из большинства ран она сочилась, как сок из лимона, стекая по пальцам. Пол вокруг стола был испачкан кровью.

Стас подскочил к несчастной женщине, приподнял за плечи, помогая ей сесть, но ее тело забилось в конвульсиях, выгнулось и соскользнуло с его рук на пол. Ноги учительницы вытянулись в судороге, каблуки черных туфель принялись молотить по полу быстро-быстро, настолько быстро, что это казалось невозможным.

– Ро-о-о-о-о… – Она пыталась что-то сказать. – Ро-о-о-о-о…

– Я вас унесу, – выдохнул Стас в панике.

Он хотел взять учительницу на руки, но она, почувствовав его ладонь под коленями, задергалась и попыталась отползти.

Опять выдала длинное и землистое:

– Ро-о-о-о-о-о-о-о… – И напряглась так сильно, что на ее тощей дряблой шее выступили синие жилы, а потом обмякла, потеряв сознание.

– Сейчас, сейчас… потерпите. – Стас снова просунул руку ей под колени, вторую подложил под лопатки и поднял с пола.

Женщина оказалась на удивление легкой, будто в ней не было костей и мышц, словно она состояла из кожи и воздуха.

Стас уже донес учительницу до двери, но та внезапно захлопнулась у него перед носом. Послышался щелчок замка.

– Вот черт. – Стас поморщился.

Вдруг он почувствовал, что женщина на его руках с каждой секундой становится все тяжелее, что ее мышцы напрягаются, наливаются силой. Понимая, что еле держит свою ношу, он поспешил к учительскому столу и аккуратно положил на него женщину.

Только сейчас он заметил, что на столе лежат три странного вида фигурки, сделанные из веток и обвязанные толстыми пеньковыми нитками. Да он бы не придал этому мусору значения, если бы фигурки вдруг не затрещали, противно и громко.

Стас смахнул безделушки со стола на пол. Треск прекратился.

– Альбина Викторовна, – пробормотал он, наклоняясь к лицу женщины. – Я позову на помощь… потерпите… потерпите еще немного, ладно?

Он рванул к выходу.

Если даже по какой-то немыслимой причине замок закрылся, Стас готов был выбить дверь. Он не раз это делал в своей не такой уж далекой бурной юности.

Худшие опасения оправдались: кабинет был заперт. Стас отошел на шаг, примеряясь, куда бить ногой, но тут…

…кто-то дотронулся до его плеча.

Дотронулся осторожно, словно извиняясь.

Стас оцепенел, перестав дышать. За спиной раздалось скрипучее:

– Ро-о-о-о-о-о…

Стаса бросило в холод. Он медленно обернулся.

Рядом стояла учительница, та самая, что только что лежала без сознания на столе. Ее прическа выглядела идеальной, розовый шарф был завязан на шее витиеватым узлом, исчезли сизые отметины под глазами, оставленные тушью для ресниц, на губах багровела помада.

– Кто вы? – спросила она совершенно спокойно. – Что вы здесь делаете? Что происходит?

– Вам… – Стас сглотнул, – вам было плохо.

Женщина кивнула.

– Эпилепсия. Я не всегда могу предугадать приступ, порой падаю и пугаю людей вокруг. Извините.

– Дверь захлопнулась, а я хотел выбить замок, – кое-как справляясь с дрожью в голосе, пояснил Стас. – Идет эвакуация. Не учения… настоящая эвакуация…

Альбина Викторовна выставила изящную маленькую ладонь.

– Не нужно ничего выбивать. Что за дурость? У меня есть ключ. – Она прошла к столу, выдвинула верхний ящик. Через мгновение в ее руке звякнула связка ключей. – Вот и все дела.

Стас ошарашенно наблюдал, как женщина шагает мимо него к двери, открывает замок и преспокойно выходит в коридор.

Он поспешил следом.

– Простите, Альбина Викторовна, вы не могли бы мне помочь, раз я тут… вот так… – Собственный голос показался ему слишком робким. Стас прокашлялся и добавил в слова больше уверенности. – Это важно и срочно.

Женщина не остановилась, но посмотрела на него через плечо.

– Важно и срочно? И что вам надо? – Она быстро начала спускаться вниз по лестнице.

– Это касается вашей бывшей ученицы.

– Молодой человек, – сказала женщина с капризными нотками в голосе, – я не могу помнить всех своих учеников. За сорок лет работы я обучала сотни детей.

– Но эту девочку вы должны помнить. – Стас догнал ее уже на пролете второго этажа и поравнялся. – Не каждый день ваши ученики пропадают без вести, верно?

Сработало. Альбина Викторовна остановилась.

– Без вести?

Стас кивнул и достал из заднего кармана уже успевшие измяться фотографии. Подал ту, где Полина и Костя сидят на скамейке во дворе.

– Вот эта девочка. Полина Михайлова. Она пропала тридцать лет назад.

Женщина взяла фотографию, всмотрелась в нее.

– Почему вы обратились именно ко мне? – спросила она, нахмурившись.

– Полина упоминала вас как любимую учительницу.

Альбина Викторовна подняла на Стаса глаза, полные искреннего удивления.

– Правда? – Она пожала худыми плечами. – Полину я помню. Девочка любила читать, грамотно писала, образно, литературно. Когда она пропала, ко мне приезжали и журналисты, и следователи. Но я ничего не знаю об этом деле, мне неизвестно, что с бедной девочкой могло случиться. И тут вы… столько лет прошло… Мне нечего вам сказать. – Она скользнула безразличным взглядом по фотографии, отдала ее Стасу и зашагала вниз, на первый этаж.

– А мальчик? – Стас снова с ней поравнялся. – Его вы не узнаете? Он учился в этой школе?

Вопрос учительницу рассердил.

– Я же вам говорю, я не могу помнить всех учеников! – Женщина вскинула голову, но не остановилась. Пока она шла по коридору к фойе, ее туфли издавали ровный глухой стук.

– Значит, не помните? – напирал Стас.

– Мальчика помню, – ответила Альбина Викторовна, снисходительно и с неуместным благородством. – Правда, не знаю, как его зовут, он у нас не учился, но постоянно… хм… бродил возле ворот. Внутрь-то просто так не зайдешь. Его бабушка здесь работала, вахтером. Видимо, тут он и познакомился с Полиной. Судя по фото, они дружили.

Стас ощутил нетерпение: кажется, он нашел ниточку, которая могла бы привести его к Косте.

– А эта бабушка… вы помните ее фамилию?

Уже в фойе Альбина Викторовна остановилась. Внимательно посмотрела на Стаса.

– Нет, не помню. Я не обязана помнить фамилии всех работников нашего интерната.

Она раздавила надежду, которую сама же и подарила. Стас вздохнул.

– Ясно, понял. Вы ничего помнить не обязаны.

Женщина усмехнулась.

– Не обязана. Вот вы помните, как зовут вашего первого учителя?

– Анна Федоровна, – без запинки выдал Стас, даже не задумываясь: имя первого учителя забыть невозможно.

Женщина вскинула тонкие аккуратные брови.

– Неужели? Ну надо же. Что ж… – Она ненадолго задумалась. – Я, конечно, не помню фамилии нашей вахтерши, но знаю, где она жила. Она умерла пару лет назад, а нас, как ее коллег, пригласили на поминальный обед ее родственники. Я помню адрес. Тут недалеко, через дорогу, на Маяковского. Желтый дом с колоннами, старый. Он на Маяковского один такой. И подъезд там один, не ошибетесь. Знаете этот дом? Он заметен издалека, его даже отсюда видно, с парадного крыльца.

Стас слышал об этом доме впервые, но кивнул.

– Квартира находилась на втором этаже… э-э… – неуверенно продолжила Альбина Викторовна. – Значит, подниметесь на этаж… да… повернете направо… Кажется, дверь в самом конце коридора. Да, в конце.

– Спасибо, вы мне очень помогли, – улыбнулся ей Стас.

Альбина Викторовна улыбнулась ему в ответ, широко и искренне, чего он совсем от нее не ожидал. Вот только… во рту у нее не было зубов. Совсем не было. Сплошная чернота. А потом из внутреннего уголка ее правого глаза потекла темная слеза. Все ниже и ниже, по щеке к подбородку.

– У вас… тут… – Стас не знал, как вежливо отреагировать, поэтому показал на собственный правый глаз и выдавил: – Лучше вам глянуть туда. – Он бросил взгляд на ближайшую колонну с потрескавшимся зеркалом.

И не сразу понял, что с зеркалом не так, но с ним явно было что-то не так.

Стас медленно моргнул и лишь через пару секунд осознал: в зеркале женщина не отображалась. Себя он видел, а Альбину Викторовну – нет. Пустое место.

У колонны он стоял один.

ОДИН.

Стас смотрел на паутину трещин, видел отражение своего бледного лица, круги под мертвецки уставшими глазами, дрожащие ладони и пытался сообразить: а не спит ли он, а не кошмар ли это, день сейчас или ночь, Гул или реальность – что происходит? Может быть, ничего этого нет и не было? Не было этого разговора с учительницей, не было «Колеса», Роберта, Марьяны, Полины…

Он просто сошел с ума. Еще там, в «Кино-Острове». Лежит в подсобке со швабрами или, наевшись таблеток, спит на койке в палате для душевнобольных, а все происходит в его воображении.

Из тяжелого ступора его выдернул женский крик, резкий, громкий, размноженный эхом пустой школы. Стас вздрогнул, оглянулся на коридор, ведущий к лестнице.

И вместо того, чтобы покинуть дурное место, снова понесся наверх.

Добрался до третьего этажа секунд за десять, проскочил коридор, на этот раз точно зная, куда бежит. Уже издалека заметил, что дверь в кабинет русского языка и литературы распахнута, а внутри раздается неистовый треск.

Стас залетел внутрь.

Альбина Викторовна по-прежнему лежала на учительском столе, хрипела и скребла по горлу ногтями, оставляя на коже полосы. Шею женщине сдавливал ее же собственный шарф, он словно пытался придушить свою хозяйку по прихоти сверхъестественной злой силы. Прочная розовая ткань врезалась в кожу. Женщина изо всех сил пыталась сдернуть с себя удавку, но лишь до крови скоблила шею.

Невыносимо громко трещали фигурки, валяющиеся под столом. Они перекатывались, как от порывов ветра, и шумели, словно созывали чертей со всего мира в эту паршивую школу.

Стас кинулся на помощь женщине, готовый, если понадобится, разрезать ткань подручными средствами, но как только коснулся шарфа, он соскользнул сам собой, упал на пол, а потом… зашипев, юркнул под батарею. Стас успел лишь разглядеть ярко-оранжевый окрас. Окрас змеи, что лежала мертвой в деревянной шкатулке Полины.

Альбина Викторовна, засипев, вдохнула.

Сначала коротко, потом все глубже и глубже. Не говоря ни слова, Стас подхватил ее на руки и понес вниз. Он не хотел думать о том, реальна вся эта ситуация или нет, он хотел спасти задыхающегося человека. Собственным техникам оказания первой медицинской помощи он не доверял, поэтому надеялся, что там, внизу, уже подъехали кареты «Cкорой».

Пока он, торопясь, спускался вниз, женщина шептала:

– Она… она хотела, чтобы я кричала, но не давала мне кричать, душила… душила… она говорила, что сама не способна кричать… так пусть за нее кричат другие… пусть они кричат от боли и утраты… от боли и утраты… пусть они кричат – или умрут… все умрут… как она…

Наверху до сих пор слышался треск фигурок.

– Потерпите, сейчас вам помогут, – попытался успокоить женщину Стас.

Альбина Викторовна дернула головой.

– Ее ненависть рушит границы. Скоро все разрушит… и тогда живые услышат мертвых, все живые услышат мертвых… бесконечный ад… бесконечный… если мертвые выйдут из Башни, город погибнет… – Слабой рукой она расстегнула верхнюю пуговицу на блузе, сдвинула воротник, оголяя бледную кожу на ключице. – Знак. Древний знак. Все мы… кора… кора… кора-а-а…

На коже женщины чуть правее яремной ямки Стас увидел татуировку величиной не больше пятирублевой монеты – круг, внутри которого, прямо по центру, чернела жирная точка.

– Не верь им, не верь мертвым… и не попади в их Башню… – Женщина захрипела, потянула Стаса за воротник, приближая лицо. – Если хочешь свободы, ищи того, кого ты обидел… ищи того… кого… ты обидел…

Она потеряла сознание.

Стас ногой толкнул парадную дверь и вышел из здания с женщиной на руках. На улице он заметил несколько машин «Cкорой помощи». Но первым к нему бросился тот самый мужчина, что пытался задержать его на входе.

– Давай скорее… иди, иди сюда. Что с ней случилось?

Мужчина подхватил Альбину Викторовну на руки, освобождая Стаса от ноши, и забормотал женщине в лицо:

– Альбина? Ты слышишь? Аля? Алечка?

Он понес ее к врачам.

Стас в это время выискивал в толпе Марьяну и Роберта. Заметил их за забором и поспешил туда.

– Ну и вид у тебя. – Роберт протянул Стасу бутылку воды, как только он подошел.

Марьяна с тревогой оглядывала его лицо и молчала, будто опасалась задавать вопросы.

– Как долго меня не было? – спросил Стас, оторвавшись от пластмассового горлышка бутылки и выдыхая, как после пробежки.

Девушка пожала плечами, переглянулась с Робертом.

– Да минуты три. Я даже удивилась, что ты настолько быстро ее нашел. Но ты знаешь, зато за это короткое время я кое-что успела понять: в твою голову загружена программа на самоуничтожение. А мы помогаем тебе самоуничтожиться.

– Понятно. – Стасу ничего не было понятно. Он направился к машине, выдавая на ходу: – Теперь у нас есть мертвая бабушка… какой-то знак… и еще всякая хрень… но это потом. Сначала я хочу послушать радио. Музыку какую-нибудь. Мне надо ощутить реальность, иначе я сойду с ума. Вот прямо сейчас возьму и слечу с катушек.

Стас рухнул в водительское кресло, включил магнитолу, выбрав первую попавшуюся радиостанцию, и под бодрый голос радиоведущего: «…конечно, уверен, что сегодня тот самый понедельник, чтобы привнести в жизнь новые краски…» – прикрыл глаза.

Глава 15

И он… и не он

Лучше всего Роберт Ульянов по прозвищу Удзумаки умел терпеть.

Не разбираться в стратиграфии или геральдике, не определять возраст найденных костей, не писать доклады, не вести архивы – лучше всего он умел терпеть в ожидании финала своих мучений, а те все никак не заканчивались.

Он терпел, когда лишился родителей, терпел, когда дядька оставлял на его теле синяки и унижал, терпел, когда лучший друг смотрел на него как на малодушного слизняка, не способного себя защитить. Терпел, переехав в чужой город, терпел близорукость и обсессивно-компульсивное расстройство личности. Терпел, когда качал косые мышцы живота в «Доминик Фитнес» или набивал рот яичницей вместо хорошего стейка.

Со вчерашнего вечера он терпел еще и чертовщину, связанную с пропавшей тридцать лет назад девочкой, терпел до тошноты, до рези в мозгу ненавистный Леногорск, терпел бывшего друга, который, казалось, повзрослел только внешне.

Платов оставался таким же неуязвимым и жестоким сукиным сыном. Наверняка он, как и раньше, не спешит заводить друзей, а в плане скотства настоящий гений: если ему в голову взбредет идея, неважно какая, то он никому покоя с ней не даст.

Такой он и был, чертов Стас Платов.

А его пассия (ах, нет – знакомая) напоминала Роберту горгону Медузу с картины Караваджо. Тяжелые темные кудри, массивный подбородок, спрятанный под умелым макияжем, и взгляд, от которого каменеет сердце, недоверчивый, пронзающий холодом.

Но, как бы там она ни выглядела, Платов, очевидно, был к ней неравнодушен.

С детства Роберт отличался наблюдательностью и ловил малейшие изменения в настроении собственного дядьки, а значит, и других людей. Поэтому сразу заметил: как только Стас приближался к своей Медузе, его дыхание учащалось, зрачки расширялись, голос становился ломким и нестабильным, появлялась хрипотца. Если бы Роберт мог убедиться на приборах, то с точностью сказал бы, что у Платова наблюдается еще и бурная гальваническая реакция кожи.

Для Роберта все было настолько очевидным, что вызывало зевоту.

Они подъехали к желтому дому с колоннами не проронив ни слова, зато Платов на всю катушку врубил радио. Марьяна требовала убавить звук, но он не реагировал, после чего девушка выключила музыку сама. В ту же секунду Платов включил радио снова, а Марьяна выключила. И так еще два раза.

Роберт сидел на заднем сиденье и терпел. Опять терпел.

Когда радио смолкло окончательно и в машине воцарилась тишина, Платов устало откинулся на спинку сиденья. Роберт заметил, что бледность Стаса не проходит, а становится лишь заметнее. Его лоб на глазах покрывался испариной.

– Приехали, – не сказал, а простонал Платов в потолок салона. – Пойдемте, что ли…

Роберт протиснул широкие плечи меж передних сидений и внимательнее осмотрел лицо друга.

– Дай руку.

– Чего?

Роберт взял Стаса за запястье, прощупывая пульс, и удостоверился: пульс нитевидный, еле различимый.

– Кажется, у тебя сосудистая недостаточность. Низкое артериальное давление, плохое кровоснабжение мозга. Недалеко до обморока.

Стас поморщился.

– Знаешь, Роб, меня всегда бесило, что ты такой дотошный.

– Лучше быть дотошным, чем социопатом, – неожиданно для себя огрызнулся Роберт.

– Социопатом? – В глазах Платова сверкнуло что-то опасное и угрожающее. – Ты про меня сейчас говоришь?

– Среди нас только один социопат. – Роберт уже не мог себя остановить. Внутри сжималась пружина.

– Эй! Может, хватит? – шикнула на них Марьяна, вынула из сумочки зеркало и сунула под нос Стасу. – Тут и без дотошности видно, что ты выглядишь не очень. Глянь.

Увидев перед собой зеркало, Стас отвернулся.

– Убери это адское изобретение.

Девушка покачала головой.

– Ты с нами не пойдешь. – Она перевела взгляд на Роберта. – Мы его с собой не берем, да же, Роб? Пусть он останется в машине.

– По-моему, Марьяна права, – кивнул Роберт с серьезной миной, чтобы дать понять Стасу, что выглядит он, без преувеличения, паршиво. – Посидишь тут, а мы сходим сами.

Возражений от Стаса не последовало. Он приподнялся на сиденье и вынул из заднего кармана уже изрядно мятые фотографии Полины и Кости.

– Тогда возьмите это на всякий случай. И еще кое-что. – Стас открыл бардачок, достал шариковую ручку, черкнул по ладони, проверяя, пишет ли она, а потом на обратной стороне фотографии нарисовал небольшой круг, внутри которого, ровно по центру, поставил жирную точку. – Наблюдайте. Возможно, увидите вот этот знак, – сказал он.

– Циркумпункт? – удивился Роберт.

Стас пожал плечом.

– Не знаю… наверное… Я видел его на учительнице из сорок пятой школы. Возможно, она была в бреду, но она твердила, что Гул смерти выходит из своих границ, что скоро все живые его услышат. Показала этот знак, он был у нее вот здесь. – Стас ткнул пальцем себе в ключицу. – Что за знак, не пояснила. Но, наверное, это что-то важное.

– Ладно, разберемся, – кивнул Роберт. – Вздремни, пока мы ходим. Выглядишь так, будто двое суток не спал и бегал от живых мертвецов.

– Роб, ты издеваешься? – зло бросил Стас.

Роберт хлопнул его по плечу и одновременно с Марьяной вылез из машины. Уже на улице девушка с опаской на него покосилась.

Между ними чувствовалась неловкость, порожденная недоверием, – вполне объяснимая отстраненность двух плохо знакомых людей. Они помедлили у машины.

– Пошли? – спросила Марьяна зачем-то. Наверное, чтобы хоть что-то сказать.

– Пойдем, – кивнул Роберт и направился к чернеющей двери подъезда. – Попробуем разобраться без виновника торжества.

– Виновника торжества? – переспросила Марьяна, догоняя его.

– Если бы не Платов, жили бы мы спокойно, не искали бы никакую Полину.

– Ты, вообще-то, про мою тетю говоришь, если что. – В голосе девушки Роберт уловил претензию.

– Я понимаю, но если бы она не обратилась к Платову, жили бы мы спокойно.

– Я смотрю, ты очень хочешь жить спокойно.

– Это нормальное желание. – Роберт повысил голос. Он вдруг осознал, что с этого момента ему придется терпеть еще и девушку с глазами-ледышками и королевскими замашками. – Разве ты сама не хочешь жить спокойно?

– Хочу.

– Ну тогда знай: с Платовым этого не получится. Можешь не надеяться.

– Я не собираюсь с ним жить. Ни спокойно, ни как-то еще, – разозлилась Марьяна, – я собираюсь покончить с Гулом и понять, что случилось с тетей. На этом все.

Из подъезда вышла пожилая пара. Роберт и Марьяна придержали дверь, пропуская жильцов, и вошли в дом. По тускло освещенной лестнице поднялись на второй этаж, свернули направо, в самый конец пролета, и остановились у металлической двери с табличкой «18».

– Надеюсь, мы не ошиблись квартирой, – прошептал Роберт.

Он уже поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но Марьяна опередила его, чуть толкнув плечом.

Внутри квартиры зачирикала трель. Через несколько секунд с той стороны двери донесся глухой женский голос:

– Кто?

– Мы к Константину Демьянову, – громко объявила Марьяна. – Мы по делу пропавшей школьницы Полины Михайловой.

– А что вам нужно от Константина? – спросили после длительной паузы.

– Он дома? Мы хотели поговорить. Возможно, он что-то…

Марьяна договорить не успела – ключ повернулся в замке, и дверь приоткрылась. Из квартиры показалась невысокая полная женщина. На вид ей было лет шестьдесят: седые, уложенные в аккуратное каре волосы, узкие очки, светлая блузка и черная юбка, как на праздник, и домашние тапочки на высокой толстой танкетке.

– Вы из какой организации? – спросила женщина, бегло изучая сначала Марьяну, затем – Роберта.

– Не из какой, – ответил Роберт. – Мы ищем пропавшую девочку. Она…

– …моя тетя, – закончила за него Марьяна.

Женщина нахмурилась.

– Нет, извините. Кости нет, а я не смогу вам помочь. Извините… нет, нет… – Она уже закрывала дверь, но Марьяна схватилась за ручку:

– У нас есть фотография Кости и Полины вместе. Подождите.

Дверь приоткрылась. Марьяна протянула фотоснимок женщине, та всмотрелась, поправила очки.

И неожиданно улыбнулась.

– Да, это Костик. Мой сыночек.

– А девочка рядом с ним… Полина Михайлова… вы ее не знаете? Она пропала. Может быть, ваш сын смог бы нам помочь?

Женщина бросила взгляд на Роберта, на его очки и костюм, потом еще раз оглядела Марьяну. Не заметив в гостях ничего подозрительного, она посторонилась, освобождая проход, и сказала:

– Не хотите зайти? У меня редко бывают гости, так что я с удовольствием угощу вас чаем.

– А Константин где? – уточнил Роберт, оглядывая тесную прихожую, пахнущую сыростью и яблочным освежителем воздуха.

Он вошел первым, за ним – Марьяна.

Хозяйка дома словно не обратила на вопрос внимания. Снова улыбнулась и почему-то внимательно посмотрела не на гостей, а на развешенные под потолком пыльные безделушки на нитках. Фигурки из старых высохших веток были сделаны вручную и далеки от искусства.

Женщина перевела взгляд с фигурок на Марьяну и Роберта.

– Проходите на кухню, проходите. – Она закрыла входную дверь на ключ и забормотала за их спинами: – Надеюсь, я смогу вам помочь. Или хоть чаем напою. Гости теперь – такая редкость.

Марьяна и Роберт гуськом прошли по темному коридору, оклеенному обоями в клетку, на кухню и устроились на скрипучих табуретках у пустого круглого стола.

– Меня зовут Ольга Стефановна, – представилась женщина.

Она щелкнула электрическим чайником, достала из серванта три кружки и желтую упаковку чая с надписью «Солнечный нектар». Выставила на стол тарелку с печеньем и кусочками рафинада, вынула из холодильника блюдце с тонкими ломтиками колбасы и сыра.

Пока Ольга Стефановна суетилась и выкладывала угощения, вода вскипела.

– Этот чай любила пить моя мама, – сообщила женщина, заливая кипяток в керамический чайник с заваркой. – Мне он тоже нравится. Смесь зеленого чая с цветками василька, кусочками бамбука и сушеного яблока. Там даже есть одуванчики, представляете? Очень приятный запах. Подождем несколько минут, пока аромат раскроется. – Она уселась на стул, оглядела гостей и вернулась к обсуждению причины их визита: – Ту девочку на фотографии я ни разу не видела. Костя не приводил ее домой и никогда не рассказывал о ней. Он был скрытным ребенком, увы… Не знаю уж, откуда это взялось. Он доверял только бабушке, моей маме, но мама не делилась тайнами Кости. Она дорожила его доверием, и он это ценил. Если бы она была жива, возможно, и помогла вам сейчас.

– А сам Костя где? – спросил Роберт, без давления, но с мягким, свойственным только ему вежливым напором.

Ольга Стефановна опустила глаза, передвинула блюдце с нарезкой.

– Кости нет больше.

– Как это… нет?.. – Роберт почувствовал, как напряглись ноги, он кое-как удержался, чтобы не вскочить.

– Он умер? Простите, мы не знали, – с тоской и разочарованием произнесла Марьяна. – Нам очень жаль. Мы думали…

Женщина прижала тыльную сторону ладони к губам.

– Костя жив. Но он больше не считает меня своей матерью. Он… он… – Грузные плечи Ольги Стефановны вздрогнули, она прикрыла глаза, но потом резко встала, схватилась за ручку керамического чайника и чуть не опрокинула его на стол. Кружки сдвинулись и брякнули друг о друга. – Да что же это… простите…

– Я помогу. Присаживайтесь. – Марьяна забрала чайник из дрожащих рук женщины, сама разлила светло-желтую жидкость по чашкам. – Если вам тяжело вспоминать, то мы не будем вас больше тревожить и, конечно…

– Нет, расскажите, – перебил ее Роберт: сейчас он не хотел ни ждать, ни терпеть, ни жалеть чьи-то чувства. – Это важно, расскажите.

– Столько лет прошло, – всхлипнула Ольга Стефановна.

Марьяна поставила перед ней и Робертом кружки с чаем.

Аромат и правда был потрясающим.

Чуть сладковатый, легкий, цветочно-фруктовый. Он никак не вязался с потертой старой мебелью, застиранными занавесками и унылой обстановкой квартиры.

– Это случилось в июле восемьдесят девятого, – начала свой рассказ женщина. Она смотрела на желтоватую гладь чая, но, казалось, видела там прошлое. – Костя в тот день не появился дома, он уехал кататься на велосипеде, но так и не вернулся. Мы с мужем обратились в милицию, начались поиски. На следующее утро нам сообщили, что в больницу «Cкорой медицинской помощи» привезли неизвестного мальчика того же возраста, да и по описанию очень похожего на нашего Костю. Мы срочно поехали в больницу, нашли его… Да, это был он… и не он…

Ольга Стефановна не сдержала слез. Она тихо заплакала, попыталась справиться с эмоциями и вытерла слезы, но те предательски катились и катились по щекам.

Женщина сделала большой глоток чая и вздохнула.

– Ольга Стефановна… – начала Марьяна, но Ольга Стефановна остановила ее жестом руки.

– Не волнуйся, девочка моя, я расскажу, раз это для вас важно. Хоть чем-то буду полезна, порой ведь кажется, что жизнь прожита зря, что старики уже никому не нужны, вокруг лишь энергия и молодость, а мы потрескавшиеся манекены с тремором рук. – Она обхватила ладонями кружку и после долгого выдоха продолжила: – Мы-то узнали нашего мальчика, а вот он нас – нет. Врачи сказали, что на загородной трассе, за тридцать километров от Леногорска, его сбил автомобиль. Водитель привез Костю в больницу, наш мальчик получил травму головы, был без сознания. А когда очнулся, не смог вспомнить ни собственного имени, ни фамилии. Он вообще ничего не помнил: что он делал на загородной трассе, как там оказался, куда направлялся и зачем – не помнил ни-че-го.

Роберт покосился на Марьяну, та сидела бледная, мешала чайной ложкой жидкость в чашке и не сводила глаз с Ольги Стефановны.

– Память так и не восстановилась. – В глазах женщины вновь блеснули слезы. – Костю выписали из больницы, мы забрали его домой, но он… не захотел жить с теми, кого считал чужими людьми. Три раза сбегал из дома, мы его находили, возвращали, холили его и лелеяли. Когда он попытался сбежать в четвертый раз, моя мама увезла его в Степную, к своей подруге. Та пристроила Костю в деревенскую школу. Ее он и окончил.

– Вы виделись с сыном после этого? – спросила Марьяна.

– Виделась. Я приезжала к нему не один раз на ферму, которой он владеет, но он так и не принял меня. Он общался только с моей мамой. Она ездила к нему на электричке, часто ездила, каждую неделю. Вплоть до самой смерти. Знаете, моя мама очень любила Костю, даже когда тяжело заболела, все равно ездила к нему. У нее был Паркинсон. Бедная моя мама… она страдала. Тремор конечностей, дрожание головы, мышечная слабость, кукольная походка, сильная сутулость… Паркинсон не щадит никого. – Взгляд Ольги Стефановны вдруг просветлел, и она добавила: – Тряска отпускала ее тело только в определенные моменты. Когда она рисовала. Она брала карандаш и вдруг преображалась, ее кожа молодела, появлялась улыбка, а это нещадное дрожание тела… оно исчезало, представляете? И в эти минуты она рисовала шедевры.

Роберт потупился. На него навалилась грусть, а еще жалость к несчастной Ольге Стефановне, но он решил, что пора бы повернуть рассказ женщины в нужное русло, ведь время, потраченное на пустые разговоры, им никто не вернет. И Гул смерти никто не перенесет на завтра.

– Так что насчет Кости?

– Костя? – Ольга Стефановна перевела взгляд с Марьяны на Роберта, и на секунду, всего лишь на долю мгновения, ему показалось, что он увидел в глазах женщины недоумение, будто она забыла, кто такой Костя и что за гости сидят за столом на ее кухне. – Ах, Костя… После смерти мамы я больше ничего не слышала о жизни Кости. Но могу вам сказать, что если он не помнит собственную семью, то вряд ли вспомнит девочку, которую вы ищете.

Женщина взяла со стола фотографию сына, машинально перевернула и на обратной стороне разглядела знак, нарисованный Стасом, – круг с точкой в центре.

– Этот знак… я уже видела его, – сказала она, вскидывая брови. – На кулоне своей матери. С молодости моя мать увлекалась всеми этими эзотерическими суевериями, изучала древние символы и их значение. И Костю пыталась заинтересовать своим увлечением, но, кажется, ему было все равно. Он не проявлял к этому интереса.

Марьяна прищурилась, в ее глазах вспыхнуло любопытство.

– А вы не покажете фотографии своей матери? Или ее дневники, или старые записи? Знаете, все может иметь значение.

Ольга Стефановна кивнула.

– Ее альбомы с рисунками. Они остались. – Женщина покосилась на коридор. – И еще ловушки. Она сама их делала.

– Ловушки?

– Сейчас… сейчас… – Ольга Стефановна поднялась и уже собралась покинуть кухню, но Роберт остановил ее.

– Значит, ваш сын ничего не помнит? – Внутри его снова сжалась невидимая пружина.

Он знал, что это за пружина.

Она появлялась от тревоги и гнева. Сначала это была реакция на серьезный стресс и неожиданные удары судьбы, потом пружину вызывали обычные бытовые проблемы, ну а после она возникала уже по любому поводу, все чаще и чаще. Толкнули в автобусе – пружина; споткнулся о камень – пружина; напечатал слово с ошибкой – пружина.

Сейчас пружина сжалась от осознания того, что они с Марьяной зря потратили время. Гул смерти приближался, а повторный кошмар… нет, Роберт не переживет его еще раз.

– Нет, не помнит, – ответила женщина.

Мышцы ног вновь напряглись, окаменели. Роберт не выдержал и поднялся из-за стола.

– Извините, я могу воспользоваться ванной? Мне нужно вымыть руки.

Марьяна и Ольга Стефановна одновременно устремили на него удивленные взгляды.

– Да, конечно. – Женщина махнула в сторону коридора. – Сами найдете? Первая дверь.

Роберт поспешил уединиться.

Содержимое внутреннего кармана пиджака жглось и просилось в руки. Роберт закрыл за собой дверь ванной. Нервные пальцы юркнули в карман и вынули баночку с лекарством, что прописал ему доктор Шилин еще полгода назад, – рецептурное седативное средство.

Два розовых драже перекатились по потной ладони, щелкнули друг о друга. Роберт сунул таблетки в рот, открыл кран и, прильнув к воде, запил лекарство. Сразу стало легче, в ту же секунду, хотя Роберт знал, что действие успокоительного начнется только минут через десять.

Теперь он снова готов был терпеть. И ничего, что Гул приближается, ничего, что кошмар повторится, это ничего, он потерпит.

Роберт набрал полные легкие воздуха и медленно выдохнул. Пригладил перед зеркалом волосы. Из коридора послышался неприятный треск.

– Хочешь, чтобы ничего этого не было? – Шепот возник из ниоткуда, коротким эхом прокатился по стенам ванной.

В зеркале русые волосы Роберта уже приглаживали четыре руки. Две собственные и две чужие, лилово-сизые, с подгнившими ногтями.

Роберт со сдавленным стоном ужаса отпрянул к стене, ударился затылком о стеклянную полку с шампунями. А руки – те, чужие руки, – обхватили его голову и заставили смотреть на себя в зеркало.

– Ты должен найти то, что я хочу. Иначе я повторю самый чудовищный твой кошмар. Я ведь знаю, чего ты боишься… уж я-то знаю, конечно, знаю… о-о, знаю…

Мертвые ладони скрылись за спиной Роберта, и оттуда показалось лицо дяди. Дяди Сережи. Темное, с полопавшейся кожей и слезящимися гнойными глазами.

– Мелкий растяпа, – оскалился дядька. – Я выбью из тебя весь дух, малыш. Как тебе мой ремень? А-а-а? А-а, я спрашиваю? А?

Роберт опустился на пол ванной, его трясло.

Рука скользнула во внутренний карман пиджака, вынула баночку. Большим пальцем он открыл крышку, но высыпать заветные драже на ладонь не успел: кто-то ударил в дверь. Вздрогнув, Роберт выронил упаковку, таблетки рассыпались по кафельному полу.

– Ну какого… а… ну какого, какого… – Рычание Роберта готовилось разрешиться крепким ругательством.

– Роб, ты в порядке? – Это была Марьяна.

И в этот момент он ненавидел ее даже сильнее, чем самого себя. А себя он ненавидел всегда и за все: за трусость, за слабость, за страх, за зависимость.

– Сейчас выйду! – крикнул Роберт, сгребая таблетки с пола.

Он собрал все попавшиеся на глаза розовые шарики, сунул их в карман прямо так, горстью. Пустую баночку выбросил в мусорное ведро под раковиной. Смотреть в зеркало желания больше не возникало, теперь он в полной мере осознал, почему Платов шарахается от зеркал.

Роберт вышел из ванной, стараясь сохранять спокойствие.

Марьяна уже стояла в прихожей и тепло прощалась с хозяйкой квартиры. Увидев Роберта, она махнула ему.

– А вот и Роб. Спасибо, Ольга Стефановна, что уделили нам время.

Женщина с тревогой глянула на фигурки, что свисали с потолка у двери.

– Сегодня впервые за долгое время они затрещали, – прошептала она Марьяне. – Это было утром.

Марьяна постаралась не показывать страха, улыбнулась.

– Спасибо вам. Всего доброго.

Роберт тоже попрощался, но не так тепло и вежливо, и они вместе покинули гостеприимную Ольгу Стефановну.

Как только дверь ее квартиры закрылась, Роберт прошептал:

– Ты узнала, что это за деревня? Куда увезли Костю? И она показала тебе альбомы своей матери?

Марьяна нахмурилась.

– Что с тобой? Хоть бы чуточку понимания проявил, видел же, какое у женщины горе. Она осталась одна.

– Ну, извините, ей не светит ежедневный кошмар, как нам.

– Одиночество старика – не меньший кошмар, Роб. – Девушка покачала головой и направилась по ступеням вниз, к выходу из подъезда.

– А адрес? Она дала адрес Кости? – напирал Роберт.

В это время рука сама собой поглаживала место внутреннего кармана пиджака.

– Я скажу только при Стасе, – заявила Марьяна.

Роберта кольнула обида. Пружина колыхнулась и пошла вниз, как поршень, снова начиная сжиматься.

– А что тебе Стас? Почему не сказать сейчас? Думаешь, Платов способен что-то изменить и спасти наши шкуры? Ты его совсем не знаешь.

Марьяна обернулась.

– Я знаю его достаточно. – Слово «достаточно» она произнесла твердо, ровно и медленно. С особой интонацией.

Потом развернулась, с силой толкнула тяжелую подъездную дверь и вышла на улицу. Роберт последовал за девушкой. И пока они шли до автомобиля, он смотрел на ее ровную спину и рассыпанные по плечам кудри Медузы, смотрел и сжимал кулаки.

Терпеть, опять терпеть.

* * *

Когда Марьяна подошла к машине, где ждал Платов, то почему-то помедлила, внимательно разглядывая что-то внутри салона.

– Что там? – с тревогой спросил Роберт.

Он готов был услышать все что угодно, но только не…

– Стас спит. Не будем его будить.

Роберт даже растерялся.

– И что нам теперь? Тут стоять и ждать, пока его величество продерет глаза?

Марьяна предложила сходить в ближайшую закусочную, купить еды навынос. Время приближалось к двум часам дня, и все изрядно проголодались. Кроме Платова, конечно, – тот спал, откинувшись на водительском сиденье и скрестив руки на груди. Его голова завалилась набок, встрепанная короткая челка напоминала гребень, а лицо – античную скульптуру, такое же умиротворенное и… белое…

– Стас! – Роберт кинулся к машине, распахнул водительскую дверь. Схватил Стаса за руку. – Стас! Проснись!

Тот не реагировал.

– Что с ним?.. Роб, что с ним? – заволновалась рядом Марьяна.

– Я же предупреждал его, что недостаточность… что будет обморок… предупреждал же… Марьяна, нужен свежий воздух.

Девушка бросилась открывать двери автомобиля, прохладный осенний воздух ворвался в машину. Роберт тем временем уложил голову Стаса ровно, оттянул верхнее веко сначала на одном, потом на другом глазу и ужаснулся: белки его глаз были темно-свинцового цвета.

– Стас? – Роберт приложил ладонь к чуть теплому лбу друга.

– Я вызываю «Cкорую», – прогудела Марьяна за спиной.

Роберт развернулся и выдернул из ее рук телефон.

– Нет! Нельзя. Его упекут в больницу, а у нас и так времени мало. Нам еще в деревню ехать.

– Роб, верни телефон! – возмутилась Марьяна. – Какая деревня? Надо в больницу!

– Как ты не понимаешь, скоро Платову не понадобится больница, ему понадобится морг. И если мы не успокоим ту мертвую девочку, болезнь его сожрет. Когда у него это началось?

– Что началось? – непонимающе заморгала Марьяна.

– Болезнь. Он будто гниет изнутри.

– Господи! Что?!

– Мари… можно чуть тише… визжать? – Платов повернул голову на сиденье, поморщил нос, приоткрыл глаза. Нормальные человеческие глаза с белыми, ровного цвета белками и серо-голубой радужной оболочкой.

Роберт с облегчением выдохнул. Он даже подумал, что черные гниющие глаза Платова ему померещились. Похоже, он за компанию со всеми жителями Леногорска сходит с ума.

– Узнали что-нибудь? – Стас размял шею и сел ровно, подняв за собой сиденье.

Марьяна забрала телефон из рук Роберта.

– Узнали. Сейчас Роб сходит за едой, и мы все тебе расскажем. Да же, Роб? – Она ткнула его в бок телефоном. – Я останусь тут, а ты иди. До деревни двести километров, мы умрем с голоду, пока доедем.

– Да схожу, схожу, – согласился Роберт и быстрым шагом направился в закусочную через дорогу.

Там маячила заманчивая вывеска «Паназиатская еда».

Отстояв очередь из четырех человек, он купил три порции гречневой лапши с морепродуктами и креветочным соусом и три бутылки воды. Вместе с одноразовыми вилками прихватил еще и китайские палочки.

Когда Роберт вернулся к машине, то застал забавное зрелище: Марьяна и Стас изучали в телефоне карту местности и шумно спорили, как быстрее доехать до деревни Степная Марь.

Платов уже не казался человеком в предсмертной агонии, а Марьяна – холодной девой с презрительным взглядом. Они оба ожили: тыкали пальцами в экран смартфона и с удовольствием перечили друг другу.

– Кто любит гречневую лапшу с морепродуктами? – поинтересовался Роберт.

Спор Марьяны и Стаса оборвался.

– Я бы съел любую лапшу с любыми продуктами, – широко улыбнулся Платов.

Они с аппетитом принялись поедать лапшу. Марьяна ловко управлялась палочками, Роберт тоже предпочитал их, а вот Платов взял пластмассовую вилку. Перекусил он быстрее всех и, не дожидаясь, пока остальные закончат трапезу, завел мотор.

– Степная Марь… ну и название, – хмыкнул он.

– Тут три варианта топонима, – пустился Роберт в пояснения, взмахнув палочками. – Марь. Либо имеется в виду марево, вроде тумана; либо заросли; либо болото. Все это может называться марью.

– Марь… Там, наверное, живут очень странные люди, – задумчиво предположил Стас, косясь на Марьяну и поворачивая руль, чтобы выехать на дорогу.

Роберт усмехнулся.

Перекусив, он почувствовал себя намного лучше и даже забыл о внутреннем кармане пиджака, о дядьке, медузах и зеркалах. Он уставился в окно, за которым мелькали многоэтажки, зеленые парки, люди и машины, поля, заборы и дачи.

Он покидал Леногорск, его гнетущее небо в пестрых облаках, промышленные запахи и зной. Покидал ненадолго, но все же надеялся, что свежий загородный воздух хоть немного расслабит его дребезжащую пружину внутри.

Глава 16

В дьявольской мари

По дороге Роберт рассказал, что произошло с ним за последние девять лет.

Еще в старших классах он заинтересовался археологической полевой школой и со студентами-археологами ездил на раскопки в Якутию. Там и познакомился со своим будущим научным руководителем, доктором исторических наук и академиком СО РАН. Тот пригласил Роберта учиться в новосибирский вуз, а Роберт только и ждал момента, чтобы сбежать из ненавистного Леногорска.

– Значит, ты археолог? – удивился Стас.

– Пытаюсь, – скромно подтвердил Роберт.

– Круто. Молодец.

– А ты на кого учишься?

Стас не любил отвечать на подобные вопросы. Не потому, что стеснялся своей специальности, а потому, что его специальность никак не вязалась с образом «плохого парня», что преследовал его с детства. Этот социальный диссонанс вызывал у старых знакомых Стаса недоумение, а порой и смех.

– На юриста, – ответил он.

– На юриста? – Ну вот, Роберт рассмеялся. – Прости, старик, – сразу добавил он, давя в себе хохот, – это так… забавно. Ты изучаешь законы, дабы нарушать их так, чтобы тебя не посадили?

– Спасибо, дружище, – помрачнел Стас. – Ты всегда ценил мой подход к жизни.

Следом за Робертом изумилась и Марьяна.

– Так ты юрист? Правда? А на чем специализируешься?

Этот вопрос был в разы хуже.

– На уголовном праве, – со вздохом ответил Стас, ожидая, что Марьяна тоже не сдержит хохота.

Потешаться над ним она не стала, но все же улыбнулась.

– Так вот откуда в тебе тяга к расследованию.

– Нет, тяга к расследованию появилась после того, как я чуть не сдох от страха, увидев мертвецов, – серьезно сказал Стас. И помедлил, прежде чем задать вопрос, мучивший его уже больше часа. – Роб, как ты услышал Гул? – Он посмотрел на друга через зеркало заднего вида. Роберт уставился в окно, не горя желанием отвечать. – Роб? Так что ты услышал?

– Что, что… – Он покосился на Марьяну. – Загудело, как из адского колодца, – вот что.

– Я вчера тоже первый раз услышала, – с понимающим видом сказала девушка, обернувшись на Роберта. – От страха чуть… – Она замялась.

– Вот-вот, и я чуть в штаны не наложил, – кивнул тот.

Их общее признание в страхе походило на раскуривание трубки мира. Они переглянулись и одинаково усмехнулись, почти как душевные близнецы.

– А что конкретно с тобой было, Роб? Что ты видел? – Стас надеялся, что друг наконец найдет в себе мужество поделиться.

И он поделился. Но перед этим опять отвернулся в окно и с минуту наблюдал, как мелькают деревья и дорожные знаки, проносятся мимо заправочные станции, дачные домики, огороды и поля, засеянные пшеницей и рожью.

– Я просыпаюсь в своей комнате, в Леногорске… вокруг темно, и пахнет перегаром… знаете, такой противный кислый запах… и я вижу, как в лицо мне летит белый дядькин кулак, – так начал Роберт свой рассказ. – Мне понадобилось сорок минут… сорок… чтобы осознать, что я взрослый и размером больше самого дядьки. Он колотил меня так, что я вжался в угол и считал минуту за минутой, как учил меня мой… доктор. Я считал: «Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь, пятьдесят шесть…» и так до нуля, а потом начинал сначала. Я зажмуривался и ждал, когда все закончится, а он все бил и бил меня: по лицу, в живот, по голове. И знаете, о чем я думал в тот момент?

Стас не ответил.

Зато поднял скорость до ста тридцати, оторвавшись от белого «Тахо», что как приклеенный ехал позади, нависая над задним бампером.

Стас не мог говорить, он мог только жать педаль газа: в нем вскипали злость и желание вновь отомстить за друга, даже если его обидчиком стала братия мертвых с дурным чувством юмора.

Роберт продолжил:

– Я думал о том, что заслужил наказания. Знаешь, Стас, я ведь тебе никогда не говорил, но… они из-за меня погибли. Мои родители. Отец отвлекся от дороги, потому что я капризничал, и случилась авария… А вчера, когда я сидел в углу и дядька бил меня, я думал, что заслужил… заслужил все это. Не знаю уж, как я догадался, что уже не ребенок. Но как только догадался, дал дядьке сдачи, и все закончилось. Но перед этим я увидел девочку, страшную, с распухшим лицом. Она чертила в воздухе круг и беззвучно произносила слово «колесо», и я понял, что ответ нужно искать в Леногорске. Купил билет на самолет – и сюда.

После откровений Роберта Стас минут пять молчал, потом ответил:

– Понятно.

И в этом «понятно» заключались все слова поддержки, которые он хотел бы произнести.

– Удзумаки не испугать, – улыбнулась Марьяна. – Он ведь самурай.

– Я никогда им не был, но мне приятно, что вы называете меня именем вымышленного мультяшного персонажа, – нервно загоготал Роберт.

Все с невероятным облегчением подхватили его смех.

Минут десять никто не проронил ни слова, все улыбались и делали вид, что едут в увеселительную поездку.

Вопрос Роберта вернул всем паршивое настроение и ощущение тревоги.

– Так что было в альбомах Костиной бабки, Марьяна? Ты посмотрела? – Он повернулся к Стасу и сообщил с напускной обидой: – Она тут заявила, что расскажет об этом только при тебе, представляешь? Мол, она тебя отлично знает и доверяет, как никому другому. Думаю, надо предупредить ее, что она возлагает на тебя чересчур большие надежды. Ты еще тот гений… по вопросам облажаться.

Стас засмеялся, удивленно посмотрел на Марьяну, и под его взглядом она чуть покраснела. Он прекрасно понимал, что Роберт переиначивает ее слова и изрядно преувеличивает, но все равно ощутил приятное тепло в душе.

А потом уточнил уже более серьезно:

– И что за альбомы?

– Альбомы с карандашными рисунками и набросками, – ответила Марьяна. – Бабушка Кости прекрасно рисовала, хоть и мучилась от болезни Паркинсона, никогда не училась в художественной школе и работала вахтершей последние десять лет перед смертью. Но она была художницей. Настоящей художницей, не хуже тех, кто выставляет свои работы в известных галереях.

– Так что она рисовала-то? Какие шедевры? – напирал Роберт, ерзая на заднем сиденье. – Это важно, надеюсь? Раз мы об этом говорим.

– Много чего рисовала, – пространно сообщила Марьяна. – Пейзажи, натюрморты… ну как… пейзажи и натюрморты видела Ольга Стефановна, а я видела… немного другое.

Роберт вздохнул.

– Ты можешь конкретнее?

– Она рисовала трупы, – выпалила Марьяна на одном дыхании. – Много трупов, сотни, десятки изуродованных трупов, обглоданных птицами, полуразложившихся, привязанных за руки и ноги к специальным бетонным ложам. И еще… кости. Много костей в каком-то колодце.

– На фиг я только спросил, – выдавил Роберт.

Стас сильнее сжал рулевое колесо и, не сводя с дороги глаз, уточнил:

– Она рисовала только трупы?

Вопрос прозвучал так обыденно, будто они всегда вели разговоры о трупах и художниках, их рисующих. Девушка посмотрела на Стаса.

– Ольга Стефановна показала мне несколько альбомов своей матери, но самый последний был посвящен символам и схемам, хотя… Ольга Стефановна видела в них репродукции к известным картинам. Моне, Дега, Ренуар, Малевич… Жутко было наблюдать, как она восхищается тем, что на самом деле нарисовано в альбомах. Таких символов я никогда не встречала. Среди них был и тот… круг с точкой в центре. И я думаю, это важно. Жаль, что Ольга Стефановна не позволила мне забрать альбом. Правда, пока Ольги Стефановны не было на кухне, а Роберт пропадал в ванной, я успела сфотографировать несколько страниц альбома на телефон. И еще… – Марьяна на мгновение замялась, – украла одну из вкладок.

Стас снова с изумлением посмотрел на Марьяну.

– Украла? Ты?

– А что? Не все же тебе законы нарушать.

– Ты на нее плохо влияешь, Платов, – хмыкнул Роберт. – Как давно вы общаетесь?

– Сутки, – ответила Марьяна.

– Сутки? – вытаращился на нее Роберт. – И ты уже воруешь? Помню, Платов в детстве приворовывал. Не для того, чтобы получить вещь, а для того, чтобы убедиться, что он сможет ее стащить, потом вернуть на место, и никто не заметит, как он это сделал. Тренировал криминальные навыки. Он бы мог работать щипачом-карманником.

– Так… ладно, Роб. – Стас вздохнул (Роберт мог бы и утаить некоторые подробности жизни Стаса в одиннадцатилетнем возрасте). – Давайте серьезно. Мари, покажи все, что ты сняла на телефон. Посмотрим, что это за символы.

Марьяна достала из сумочки телефон, открыла галерею снимков.

– Дай-ка сюда, – попросил Роберт. – Платов ведет машину. Если он увидит рисунки той бабки-сатанистки, то его хватит удар, и мы разобьемся.

Он забрал телефон из рук Марьяны и принялся комментировать каждый снимок.

– Ну… тут, например, вполне незлобная звезда Давида, а здесь – уже знакомый нам циркумпункт, тоже, кстати, знак безобидный. Солярный знак, символ тайного масонского общества, золота и еще много чего. А тут огонь в сосуде… не помню точно, из какой религии, но тоже символ защиты и силы. А вот тут… да… тут уже хуже. Бабулька явно была помешана на темной магии и демонологии. Похоже, это сигилы из Лемегетона.

– Чего? – не понял Стас и переглянулся с Марьяной.

Ее лицо стало бледнее, чем минуту назад.

– Эх, ребята… – В голосе Роберта засквозила неприкрытая тревога. – Порой я жалею, что стал археологом и изучал всю эту хрень вроде символики древних религий и верований. И этого неугомонного царя Соломона, мать его.

– Не ной, Роб. Лучше скажи, что за… сигилы… или как их?

– Лемегетон – это другое название «Малого ключа Соломона», гримуара о демонах. А сигилы – это печати демонов, знаки, которые рисовались для их вызова и управления ими.

– Но это же все неправда, Роб, – покачала головой Марьяна. – Эти символы… это просто нарисованные знаки, не имеющие в себе никакой силы. Мы живем в двадцать первом веке, в век цифровых технологий, и поэтому…

Роберт шумно вздохнул.

– Ты это той бабке с наклонностями сатанистки расскажи, которая всю эту хрень рисовала. У меня ощущение, что она собирала все символы, какие только могла найти. Без преувеличения, все. Ладно… дай мне тот вкладыш, что ты стащила, начинающая воровка.

Марьяна полезла в сумочку и подала Роберту сложенный вдвое желтоватый лист.

– И что это? – забормотал он. – Посмотрим… Ох, мать вашу…

– Что там, Роб? – забеспокоился Стас.

– Ну надо же… никогда бы не подумал, что увижу такое… но, кажется, это схема… древней могилы… дахмы, или «башни молчания». Черт… я видел такое на фотографиях Йезда и Мумбаи, когда мы изучали религиозные обряды зороастрийцев.

Услышав слово «башня», Стас замер.

«Не попади в их Башню», – предупреждала Позднякова, учительница из интерната для слабослышащих.

«Теперь это наш общий ад! Наша общая Башня!» – кричало существо из-под простыни еще тогда, пару дней назад, когда Стас впервые увидел Полину.

Он перестроился вправо и остановился на гравийной обочине трассы. Мимо на высокой скорости проносились легковушки, грузовики, фуры.

– Стас, почему ты остановился? – встревожилась Марьяна.

Он заглушил мотор и обернулся на Роберта.

– Что за башня такая?

Друг молча подал листок Стасу. На нем схематично изображалось сооружение, напоминающее большой кирпичный колодец с дверным проемом в основании. Сверху, почти на уровне высоты стен, располагалась площадка, а посередине – углубление-колодец. Вот и все, что было на листке.

Стас никогда не сталкивался с подобными сооружениями.

– И для чего она нужна? – нахмурился он.

Неожиданно Марьяна обхватила его запястье, с ужасом посмотрела в глаза. Ее пальцы показались Стасу чересчур влажными и горячими, будто у девушки поднялась температура.

– Стас… я ее уже видела… видела эту башню. На рисунках в альбоме Ольги Стефановны. Только наверху, на крыше башни, лежали…

– …трупы, – закончил за Марьяну Роберт. Кажется, ему стало доставлять удовольствие демонстрировать знания. За линзами очков сверкнули его полные гордости и триумфа глаза. – Это такой обряд погребения, его практиковали в Средней Азии с древних времен. Мертвые тела не сжигали и не хоронили в земле, чтобы не осквернять природу, а выставляли на крышах вот таких башен. Привязывали трупы к площадке и оставляли на съедение птицам-стервятникам. А потом обглоданные кости сметали в колодец. Это вроде как некрополь, башня-некрополь, если можно так выразиться.

Марьяна сжала запястье Стаса сильнее, сама этого не замечая, и побледнела.

– Мне не нравится вся эта история, – поник Роберт.

– Жутко, конечно, – хмыкнул Стас, посмотрев сначала на Марьяну, потом на Роберта. – Но это было в Средней Азии. Мы тут при чем? При чем тут бабка Кости Демьянова? При чем тут Леногорск? – Он пытался скрыть напряжение за беспечностью. Кивнул на свою руку. – Марьяна, ты мне запястье переломишь. Тебе необходимо успокоиться. Всем нам необходимо успокоиться. Давайте так: символы и башни – всего лишь рисунки старой женщины, которая страдала болезнью Паркинсона. Мы к этому не имеем отношения. Мало ли что она рисовала? Может, она изучала древний религиозный бред, как ты, Роб? А может, у нее была еще и деменция или старческий маразм? Итак, мы ищем того, кто виновен в смерти Полины. И это все. Все. О'кей?

Марьяна и Роберт промолчали.

Девушка разжала пальцы, но кожа Стаса еще пару минут хранила жар и красноватые следы от ее панической хватки.

Он смял листок с рисунком «башни молчания», сунул его в бардачок и завел мотор.

– Итак, все в порядке?

– В порядке, – выдавила Марьяна, устраиваясь удобнее в пассажирском кресле и отворачиваясь в окно.

– В порядке, Бэтмен, – буркнул Роберт с заднего сиденья. – Полетели дальше.

Все сделали вид, что им не страшно и трупы в альбомах, древние символы и погребальные башни никак не влияют на их настроение и боевой дух.

* * *

Полчаса спустя они остановились перед закрытым железнодорожным переездом. Рядом, в километре, виднелись одноэтажные дома и огороженные почерневшими заборами дворы, возвышался цементный завод, вдоль дороги тянулись трубы теплотрассы, серели шиферные крыши всевозможных складов, гаражей и котельных.

Роберт неожиданно объявил о том, что хочет проветриться.

Схватил бутылку с водой, выскочил из машины и понесся в ближайшие кусты, выискивая что-то во внутреннем кармане пиджака.

– Стас, как ты себя чувствуешь? – спросила Марьяна, провожая Роберта взглядом. – Твой обморок очень напугал… Роба.

Стас пожал плечами. Тело ломило, голова болела, но он ответил:

– Роб, как всегда, излишне паникует. Я в порядке.

Марьяна, конечно, ему не поверила.

В зеркале заднего вида снова мелькнул белый «Тахо». Джип медленно подкатил и остановился позади машины Стаса.

– По-моему, я его уже видел. – Он прищурился, но из-за бликов лобового стекла и опущенного солнцезащитного козырька так и не смог разглядеть водителя.

– Кого видел?

– Тот автомобиль, что сзади встал.

Марьяна оглянулась, пожала плечами.

– Возможно, нам по пути.

– Возможно. – Стас ощутил неприятную тяжесть под ложечкой. Не нравились ему подобные совпадения.

Роберт наконец вылез из кустов, спокойный и безмятежный. Его будто подменили.

– Жми, Платов, – сказал он бодро, усаживаясь на заднем сиденье и впуская за собой в салон прохладный вечерний воздух.

Минут через двадцать автомобиль съехал с асфальтированной трассы на грунтовую дорогу, усыпанную мелким гравием. Позади машины взметнулась пыль, а впереди, метрах в ста, блеснул знак с надписью «Степная Марь».

Стас въехал в деревню, сбавил скорость до сорока и повел машину по самой изъезженной из дорог. Встречные люди с интересом оглядывали пыльную «Камри», медленно проезжающую мимо.

– Симпатично тут, – оценила Марьяна.

– Да глухомань, – отозвался с заднего сиденья Роберт. – Только дурак мог построить тут ферму. Никаких нормальных коммуникаций, ни нормального сбыта, место непроходное. В пирамиде Хеопса и то оживленнее.

Стас оставил свое мнение при себе, оно еще не сложилось. Он притормозил у продуктового магазина с потертой вывеской «Ласточка».

– Тут точно знают, где ферма, – сказал он.

И даже мотор глушить не стал. Вышел из машины и направился в магазин.

Внутри тесного помещения пахло бакалеей, мукой и печеньем. Стас ощутил на себе любопытные взгляды двух девушек-продавщиц. Одна, что постарше, сидела на кассе, вторая раскладывала банки сгущенного молока на полке.

– Добрый день, – улыбнулся им Стас. Обратился к кассиру: – Вы не могли бы помочь?

– Помочь? – вскинула брови девушка.

– Я ищу одну ферму… даже не знаю, как она называется, но мне нужно…

– Ферм здесь нет, – быстро ответила кассир. Переглянулась с коллегой. – Нет же у нас ферм, Даш?

Та оставила банки с молоком и изучающим взглядом посмотрела на Стаса.

– Здесь нет обычных ферм, – ответила она. – Но там, дальше, – продавщица махнула рукой, – за деревней, если ехать вдоль Центральной улицы в сторону леса, есть рыборазводное хозяйство. Вам туда нужно? Константин Михайлович будет рад новым клиентам.

– Константин? – Сердце Стаса забилось быстрее.

Обе девушки кивнули.

– А вы что-нибудь купите? – с надеждой уточнила та, что сидела за кассой. – У нас частенько берут разные безделушки или сладости для рыбацких детей. Возьмите коробку конфет с молочным шоколадом.

Стас пожал плечами.

– Ну давайте.

Кассир быстро его рассчитала, а вторая девушка подала ярко-желтую упаковку конфет с крупным названием «Забияки».

– Все любят Константина Михайловича, – улыбнулась кассир. – У него пятеро детей, представляете? И все приемные. Он их обучает, нанимает репетиторов, возится с ними. Двое старших в престижные вузы поступили.

От слова «приемные» Стаса бросило в дрожь.

Он сгреб конфеты и, попрощавшись, вышел из магазина. Девушки проводили его теми же заинтересованно-напряженными взглядами.

– Конфеты? – удивился Роберт, когда Стас бросил на заднее сиденье яркую упаковку и устроился за рулем. – Теперь информацию дают только за покупку конфет?

– Здесь нет фермы, только рыборазводное хозяйство, – сообщил Стас, все больше мрачнея. – Наверное, его и имела в виду мать Кости.

Все решили, что нужно взглянуть на загадочное рыборазводное хозяйство, но Стас никак не мог заставить себя ехать дальше. Смотрел на уходящую за дома ухабистую дорогу, собак у деревянных ворот, на разномастные палисады, кусты черемухи и потрескавшиеся стволы тополей, на сумерки, сгущающиеся вокруг и облепившие машину сизой теменью.

– До Гула два часа, – напомнил Роберт. – Может, поторопимся?

– Поторопимся, согласен, – кивнул Стас, но продолжал сидеть неподвижно.

Затем посмотрел на Марьяну.

По ее глазам он понял, что она догадалась о причине его медлительности. Да и что тут гадать: где рыба, там и вода, – все логично и не требует большого ума.

– Все хорошо, Стас, – ободряюще произнесла девушка. – Мы ведь ненадолго.

Машина наконец отъехала от «Ласточки».

Чтобы добраться до конца деревни, у них ушло всего минут пять. Миновали свалку и выехали на лесную дорогу. Свет фар устремился через мрак, выхватывая из темноты ели, березы и высокую, уже начинающую желтеть траву обочин.

– Жутковато, – заметил Роберт.

Повисла тишина.

Стасу показалось, что его напряжение, как в сообщающихся сосудах, передалось всем остальным. Он представил, а может, почувствовал, как ветер несет с реки влажный туман и проникает в голову, оседая конденсатом на внутренних стенках черепа. Стас до скрипа впился пальцами в руль и сжал челюсти.

Теплая ладонь Марьяны легла на его колено так неожиданно, что он вздрогнул. Девушка не сказала ни слова, но Стас ощутил ее поддержку.

Дорога постепенно уходила вниз, к засыпанной гравием площадке. Уже издалека Стас заметил огни длинного деревянного причала, высокие столбы с прожекторами, освещающими понтонные садки для рыбы и часть берега вокруг.

Внизу, прямо на воде, на расстоянии пятидесяти метров друг от друга, возвышались два деревянных домика на сваях, а на суше, на каменистой возвышенности, стоял огороженный низким заборчиком коттедж, современный, построенный в финском стиле. На первом этаже дома горел свет, и из темноты улицы отчетливо просматривалось скромное убранство комнат.

Разглядывая коттедж и выискивая глазами хозяина дома, Стас отвлекся от мыслей о воде, но сверкающая рябь все равно перетянула его внимание на себя. Река блестела, поглощая свет прожекторов.

Стас не смог больше терпеть – ударил по тормозам.

Шумно втянул носом воздух, чувствуя, как напрягается шея, позвоночник, все тело и мышцы наливаются силой так, что готовы полопаться от желания вскочить и убежать отсюда прямо сейчас.

– Стас? – встревожился Роберт. – Ты чего? Тебе опять плохо?

– Паркуйся тут, перед спуском, – сказала Марьяна твердо. – Дальше пешком.

Стас будто ждал ее команды: свернул на обочину, заехав в густую траву возле зарослей боярышника, и заглушил мотор.

Роберт первым вышел из машины и огляделся.

– Да тут не так уж плохо, как показалось вначале, – донесся его голос с улицы.

Сквозь распахнутую дверь проникли запахи тухлой воды и тины. Стас смотрел через лобовое стекло на кусты в россыпи блестящих бисерин росы и не был уверен даже в том, что способен заставить себя покинуть салон.

Марьяна наклонилась к нему и тихо сказала:

– Если хочешь, можешь взять меня за руку, когда будем подходить к воде. Нам всего-то надо будет пройти к магазину. Вон туда. – Она показала в сторону второго деревянного домика, на нем светилась скромная вывеска «Живая рыба». – А там широкий настил из досок. Видишь мостик к магазину?

– Спасибо, что Робу не сказала, – выдавил Стас. – Он не знает, что я… что воду… ну… ты поняла.

Он был ей и правда благодарен. Не только за молчание и незамысловатую поддержку, но и за то, что в ее глазах не увидел жалости. Лишь понимание и желание помочь.

Марьяна кивнула, и они вышли из машины. За руку девушку Стас брать не стал, но пошел рядом по тропинке из мелкого речного гравия.

Роберт ждал их уже у самого берега.

– Пошевеливайтесь! – крикнул он. – Вы на время смотрите вообще?

Стас напряженно вгляделся в черную зыбь у причала. И внезапно встал как вкопанный.

– Не могу.

– Можешь. – Девушка крепко обхватила его ладонь и потянула за собой. – Не смотри на реку. Представь, что там не вода.

– А что там может быть?

– Не знаю… представь, что там песок.

– Песок? – Стас даже удивился столь простому решению.

Представить песок – почему нет? Он прикрыл глаза, заставляя воображение нарисовать поток песка, скованный каменистыми берегами, хрусткие рассыпчатые буруны и волны, жаркое дыхание пустыни, а вместо поднимающегося над рекой тумана – пыль.

Мозг, поймав его на грубом обмане, не принял вымышленную реальность и в отместку еще сильнее пустил озноб по коже.

Стас высвободил ладонь из пальцев Марьяны, открыл глаза.

– Не выходит, но все равно пошли. Роб прав, у нас времени мало.

Он двинулся в сторону деревянного мостика: шаг – скрип зубов; еще шаг – нервный выдох; еще один – и Стас прикусил нижнюю губу. В нос и глотку вместе с туманом проникли частицы влаги, в ушах зашумело.

Вода все приближалась.

Вода дышала на него, дышала им.

У самого мостика ноги Стаса отказались слушаться – онемели, отяжелели. Он громко засопел, не в силах ступить на эти чертовы доски, поднял голову и уставился в черное беззвездное небо, словно придавившее его неподъемным прессом.

– Марьяна, вы там застряли? – Роберт возмущался, уже стоя у двери магазина. – Я бы за это время три раза поднялся и спустился. В чем дело?

– Я поведу тебя, – услышал Стас у самого уха.

И прежде чем он успел ответить, Марьяна снова взяла его за руку. Зашла на мостик, а потом с максимальной силой дернула Стаса на себя и, как локомотив, потянула к середине настила.

Стас зажмурился, услышав, как под подошвами туфель глухо гремят неприколоченные доски, трутся друг о друга. На мгновение он представил, что идет над ущельем по висячему мосту… идет и идет… а мост шатается под ним от порывов ветра…

– Ну наконец-то, – совсем рядом выдохнул раздраженный Роберт. – И что это было?

Стас открыл глаза. Над ним тускло мерцала вывеска «Живая рыба».

Марьяна поспешила отпустить его руку.

– Ничего. – Не объясняя Роберту причин заминки, Стас открыл тяжелую деревянную дверь и скрылся в тесном магазине, больше похожем на киоск.

За Стасом вошли Роберт и Марьяна.

Прилавок, два грубо сколоченных стола, кассовый аппарат и электронные весы – вот и все, что было внутри. За прилавком стоял невысокий грузный мужчина. Его волосы подернуло сединой, а из-за уставшего вида почти не угадывались черты пятнадцатилетнего мальчика с фотографии.

– Добрый вечер, – поздоровался мужчина, коротко улыбнулся. – Мы работаем до девяти, но раз уж вы приехали в такую даль, то проходите.

– Здравствуйте, – ответил Роберт на его приветствие.

– Извините, что мы так поздно, – добавила Марьяна, приближаясь к прилавку.

Стас промолчал, внимательно разглядывая продавца.

– Какую рыбу? На сколько килограммов? – спросил тот. Привычным движением приготовил целлофановый пакет и взял в руки молоток с прорезиненной битой. – Есть радужная форель. Есть стерлядь, если хотите, но она подороже.

– Мы не за рыбой. – Стас наконец подал голос. – Мы ищем одного человека. Надеялись, вы сможете нам помочь. Вас зовут Константин Демьянов?

Мужчина удивился, но Стас не заметил на его лице и тени тревоги. В отличие от него самого: все внутри напряглось в ожидании ответа.

– Да, все верно, – кивнул продавец. – Попробую вам помочь, чем смогу.

Стас обернулся на остальных, в глазах Марьяны и Роберта вспыхнула надежда.

– Па-ап, – послышался мальчишеский голос из подсобки за прилавком. – Па-ап, проверь изложение. Готово.

– И Чуковского, – добавил еще один голос, писклявый и требовательный. – «Я – великий умывальник, знаменитый Мойдодыр, умывальников начальник и…»

– Да ну их, пап, – перебил третий голос. – Лучше глянь, как я рассчитал удельный вес нашей речной воды с учетом примесей и среднесуточной температуры.

Мужчина прокашлялся, покосился на Стаса, почему-то решив, что он главный в троице незнакомцев.

– Извините… это дети. – Он еще раз прокашлялся и громко сказал, обернувшись к подсобке: – У меня клиенты! Подождите, папа скоро. – Потом снова уставился на Стаса. – Так что вы хотели? Кто там у вас пропал?

– Полина.

В глазах мужчины не появилось ничего: ни узнавания, ни боли утраты, ни вины. Не дрогнул ни один нерв.

– Кто, простите? Какая Полина? У Полины есть фамилия?

– Полина Михайлова, – добавила Марьяна. – Моя тетя. Она пропала, когда ей было четырнадцать. Прошло уже тридцать лет. Мы узнали, что вы и она дружили когда-то.

Мужчина махнул рукой, чуть покраснел.

– Если это было до восемьдесят девятого года, то, увы, ничем не смогу помочь. Я не помню, что было и с кем я дружил. Есть даже справки от врачей, если не верите. Каждый год проверяюсь у невропатолога и психотерапевта, но вспомнить ничего не могу. Это после травмы. Говорят, меня сбила машина, когда я ехал на велосипеде по трассе. Но этого я тоже не помню.

– Неужели ничего? – прищурился Стас.

– Ребят, я же вам говорю, что не помню. Я родителей своих не помню, не то что друзей.

– Посмотрите. Может, узнаете ее? – Марьяна положила фотографию на прилавок у весов.

Мужчина взглянул на снимок, пожал плечами.

– Да, вероятно, это я. Не спорю, – сказал он. – А это кто? Та девочка, что пропала?

– Да, это Полина. Полина Михайлова.

Марьяна старательно выговаривала имя тети, повторяла его вновь и вновь в попытке всколыхнуть воспоминания Константина Михайловича.

– Жаль ее, конечно. – Мужчина покачал головой. – Но ничего не помню, уж простите.

– Папа! – снова послышалось из подсобки. Теперь уже хором.

Из проема высунулась рыжая голова мальчика лет двенадцати.

– Пап, ты скоро? – прошептал он. И заговорщически добавил: – Я там новую звезду обнаружил, представляешь? Помоги название придумать.

Мужчина обернулся.

– Кеша… ну сколько можно? Я же дарил тебе книгу «Генератор названий», специально ведь дарил, чтобы ты пользовался. – Он произнес это намеренно строго.

Мальчик улыбнулся и скрылся в подсобке.

А Стаса вдруг осенило.

– У нас есть подписанная вами книга. Вы подарили ее Полине.

– Подарил? Не знаю… возможно… – Мужчина застыл в замешательстве.

– И еще есть записанный голос на магнитофоне. Ваш голос.

– Мой?

– Сейчас принесу, все в машине. – Стас поспешил к выходу.

– И конфеты захвати, – вдогонку попросила Марьяна.

В нем вспыхнул настолько сильный азарт, что Стас забыл, что магазин находится на воде. Он вспомнил об этом, когда преодолел мостик и услышал под ногами шорох гравия. По телу тут же пронесся мороз.

«Замечательно, Платов, – подумал Стас. – И как ты собираешься возвращаться обратно?»

По пути к машине он рисовал в голове варианты преодоления деревянного настила. Ходить за ручку с Марьяной он больше не собирался, поэтому надежды возлагал на самообман с песком.

Он поднялся на пригорок, вынул из кармана пиджака ключи и только потом заметил белый «Тахо», стоящий вдалеке, у обочины. Тот самый «Тахо», что появлялся и исчезал в зеркале заднего вида по дороге сюда.

Сбоку мелькнула тень, и кто-то ударил Стаса под колено.

Глава 17

Хозяин белого «Тахо»

Он успел осознать лишь боль.

Следом еще один удар, прицельный и быстрый, обрушился на него сверху, по задней стороне шеи.

Стаса словно подкосило, он повалился на бок, на несколько секунд оглох и потерял ориентир. Сквозь розовую муть увидел только, как вокруг топчется множество ног (а может, ноги просто двоились в глазах).

После неуклюжей попытки подняться его ударили в живот, насадив на носок массивного берца. Бегло обшарили карманы, вынули телефон и отшвырнули подальше. Ключи от «Камри» постигла та же участь – их пнули в траву. Потом заломили Стасу руки, подняли и, пригибая к земле, как особо опасного заключенного, поволокли к джипу.

Кто это сделал, Стас не понял: слишком быстро все произошло.

Уже рядом с чужим автомобилем он наконец увидел, кто его держит: здоровяк в черной униформе. Парень втолкнул Стаса на заднее сиденье «Тахо», устроился рядом и захлопнул дверь.

На месте водителя сидел еще один охранник. На его спине желтела нашивка «Частное охранное агентство «Центурион».

– Что вам… – начал Стас, но его тут же заткнули кулаком в живот.

Дверь распахнулась, впуская влажную прохладу берега, и на переднее пассажирское сиденье уселся парень, разительно отличающийся от охранников.

Поджарый, высокий, в деловом костюме, белоснежной рубашке и при галстуке, будто собирался на какой-нибудь экономический форум или только что его покинул.

Стас узнал парня по профилю. Этот тонкий орлиный нос мог принадлежать лишь одному человеку.

– Ну, привет, выкормыш. Надеялся проигнорировать меня? – улыбнулся Егор. Обратился к водителю: – Давай-ка быстрее, нам еще обратно в город ехать.

Водитель кивнул. Фары «Тахо» вспыхнули, осветив перед собой обочину и высокую траву.

– Что тебе нужно? – прохрипел Стас, прекрасно понимая, что простым разговором не отделается.

– Я передаю тебе приветы, шлю фотоотчеты, прошу встречи, сравниваю счет, а ты не реагируешь, – монотонно произнес Егор. – Могли бы ведь встретиться, где-нибудь посидеть, как нормальные… э… очень-очень-очень далекие родственники, а приходится вот так. Глянь, – он махнул рукой в неопределенном направлении, – глянь, куда нас занесло, в какую-то Степную Марь. Ни за что не поверю, что ты приехал сюда, за двести верст, чтобы купить свежей рыбы. Так чего тебе тут надо?

– Это мое дело. – Пока Стас говорил эту фразу, безжалостные пальцы здоровяка все сильнее сжимали его предплечье.

– Только грубить мне не надо. – В голосе Егора послышалась угроза. – Раз ты меня игнорируешь, то пришлось импровизировать, чтобы с тобой поговорить. И вот еще что. Я как-никак тебе почти что брат, поэтому дам тебе шанс отыграться и поднять счет. Ты же это так любишь. Поднимать счет, чего бы тебе и другим это ни стоило. Ведь так?

Стас промолчал.

Машина тем временем неслась по Центральной улице деревни. Кассир «Ласточки» как раз закрывала магазин и с любопытством провожала взглядом незнакомый джип.

– И куда мы едем? – Стас посмотрел на девушку через тонированное стекло. – Предлагаю здесь разобраться.

– Разберемся, не волнуйся, – коротко и зловеще пообещал Егор.

– Тогда скажи своему бугаю, чтоб он мне руку не ломал.

– Колян, у тебя еще будет шанс сломать ему руку. Но чуть позже.

Машина выехала за деревню и повернула направо по полевой дороге. Егор улыбался. На его вечно бледном лице застыло ожидание.

Впереди показался обрывистый берег реки, дорога резко сворачивала влево, но на месте поворота трава была вытоптана – здесь часто останавливались автомобили. К обрыву сквозь высокие заросли травы вела тропинка.

По спине Стаса пробежал холодок.

Егор, конечно же, привез его к воде – чего еще можно было ожидать? Вспомнился последний и единственный случай, когда они вместе находились у воды. Именно тогда и погиб Бежов.

– Я не пойду, – отрезал Стас.

– Пойдешь. На выход. – Здоровяк снова схватил его за предплечье и вытянул за собой из машины.

Уже на улице Стас процедил, обращаясь к Егору:

– Скажи мне прямо, что тебе нужно? Какого черта тебе спокойно не живется в своей Москве?

Река, спрятанная за обрывом, шумела, заглушая звук его голоса.

Егор подошел ближе.

– Мне скучно, Стасик. А с тобой весело. Представляешь, в Москве не нашлось, с кем бы так повеселиться. А помнишь, как раньше? Ты поднимаешь счет, я отыгрываюсь. А? Как было интригующе, согласись. Ты обманул, и я обманул. Ты украл, и я украл. Ты разбил кому-нибудь нос, и я разбил кому-нибудь нос. Ты унизил, и я унизил. Бесконечное соревнование.

– Ты нарушил правила!

– И ты нарушил, – сыто улыбнулся Егор. – А теперь я отыгрался. Тридцать четыре, тридцать четыре. Больше тебе не встречаться со своей Жанной. Как я тебя, а? Ты оценил? Твой ход. Даю тебе шанс. Если не поднимешь счет сейчас, тогда это сделаю я. Позволю себе вольности, и твоя новая герлфренд узнает меня не только через объектив камеры. – Он внимательно оглядел лицо Стаса, считывая его реакцию. – Оу, неужели ты не сказал Марьяне Михайловой, что она участвует в нашем маленьком реалити-шоу? Ты не сказал, что я наблюдаю за ней?

– И как я подниму счет? Нос тебе сломать? – Не дожидаясь ответа, Стас рванул из объятий здоровяка, но тот сдавил его до хруста в плечевых суставах и позвоночнике.

Стас еле сдержал стон и замер.

– Итак, – начал Егор, – ты сейчас пойдешь вниз, к реке, и искупаешься у меня на глазах. Если ты это сделаешь, я от тебя отстану, вот честное пионерское, отстану. Даже увезу обратно, к этому рыбаку. А? Давай?

– Нет, – отрезал Стас.

Егор перевел холодный взгляд на здоровяка.

– Я же говорил, что он не захочет. Начинаем.

Охранник сжал запястье Стаса и вытянул его левую руку вперед, приближая к Егору.

– Начнем с пальцев. Когда-то я сломал тебе два, помнишь? – Егор наморщил лоб. – Э… какие это были пальцы? Кажется, средний и безымянный? И как они? Гнутся? – Он обхватил указательный палец Стаса и резко вывернул вбок. – А этот был в порядке? Хоть убей, не помню.

Стас взвыл. От боли, пронзившей руку от ладони до самого плеча, даже ноги ослабли. Он попытался вырваться.

– Искупаешься? – напирал Егор. – А, выкормыш? Еще раз даю тебе шанс: искупаешься? – И схватился за мизинец. Не дожидаясь ответа, заломил его вверх. – А теперь?

Боль снова пронеслась по всей руке, к шее, достала до самого темечка. Стас подавил вскрик, но тягучий сип все равно вырвался наружу.

– А один… один ты ко мне подойти боишься? – простонал он. – Ничего в тебе… не изменилось… гнида.

Егор наклонился к лицу Стаса.

– В тебе тоже ничего не изменилось. – И добавил громче: – Большой палец будем ломать?

Егор и его подручный загоготали, и в этот момент Стас почувствовал, как ослабла хватка.

Он резко присел, высвобождаясь из объятий здоровяка, и немедля бросился на брата. Коротким ударом в нос заставил его замолкнуть. От неожиданности и боли Егор не удержался, осел в траву и зажал ладонями лицо. Стас навалился на него сверху, не обращая внимания на покалеченные пальцы, и принялся бить врага здоровой рукой, целясь точно в солнечное сплетение.

Он все больше подминал брата под себя, а тот совсем обмяк.

Стас понимал: вот-вот его оттащат от Егора, а потом сломают не только пальцы. И принял единственное решение, показавшееся ему верным, – схватил Егора за грудки и перекинул через себя, кубарем покатившись вместе с ним с обрыва. Прямо к бурлящей реке.

* * *

Стас все так же смертельно боялся воды, это правда, но кое-что в нем все же изменилось.

Больше двух лет он занимался скалолазанием, был отлично натренирован и физически вынослив. Егор об этом не знал. Сам он остался на прежнем уровне: изящный, высокий и далекий от спорта парень.

Измазанные в глине и зеленом соке травы, они рухнули к основанию обрыва. До воды оставалось метров пять-семь.

Стас легко скинул с себя Егора и навалился на него. Он хладнокровно выбирал, куда бить. Пару раз ударил брата в лицо, в кровь разбив ему губы и, судя по хрусту, сломав нос (аллилуйя, неужели он сделал это?), потом трижды – в солнечное сплетение и печень, сильно и точно.

Егор скорчился, уткнув грязное окровавленное лицо в траву, из его легких с хрипом вырвался воздух. Стас навис над братом, отдышался и только сейчас посмотрел на негнущиеся онемевшие пальцы левой руки. Указательный в районе сустава был сдвинут вправо, а мизинец торчал вверх.

– А ну-ка, иди сюда, – прорычал Стас, кидаясь на Егора. – Давай так: ты сломал пальцы мне, а я сломаю пальцы тебе…

Тут он почувствовал, что на его плечи легли тяжелые ладони и дернули назад, опрокидывая как игрушечного солдатика. Стас упал на спину, его схватили за раненую ладонь, до хруста стиснув сломанные пальцы, и потащили по берегу.

Боль пронзила тело от руки до пяток. Здоровяк в черной униформе поволок Стаса к реке, и он мгновенно вспомнил, что рядом вода.

Вода.

– Нет… нет-нет-нет, – заскулил он. – Пожалуйста… не надо… не надо…

Он молил о пощаде, пока его спину скребли обкатанные речные камни.

Охранник зашел в бурлящую реку, при этом Стасу подняться на ноги он не дал, и тот утопал в воде по горло.

– Ну что? Окунемся? – Одной рукой здоровяк сильнее сжал Стасу сломанные пальцы, а второй обхватил его затылок и погрузил в толщу воды.

Стас барахтался и бил ногами по склизким камням, поднимая волны и брызги и потеряв всякую способность думать. Он успевал лишь вдохнуть и снова оказывался в воде.

Раздался хлопок.

Звук ударил о речную рябь и дробью прогрохотал по берегам. Из кустов вспорхнули ночные птицы.

Здоровяк отпустил Стаса и ринулся из воды. Стас ухватился за камень, но течение, подхватив его онемевшее от страха тело, понесло в глубь реки.

– Стас! – услышал он сквозь клокочущий шум. – Сейчас, сейчас! – прокричали уже над его головой.

В подмышки ему вцепились сильные руки и потянули из воды. И пока его волокли на берег, Стас кашлял и отплевывался. Он ощущал себя куклой, которую то толкают в воду, то вытаскивают из нее, а он никак не может повлиять на эти процессы.

Уже на берегу, лежа на спине и продолжая надрывно кашлять, он увидел перед собой лицо Роберта.

– Ну? – спросил друг, тяжело дыша.

Стас попытался ему хоть что-то сказать, но только захрипел и закашлялся.

Наверху взревел мотор «Тахо», вспыхнули фары, шаркнули шины.

– Кто это был? Местные, что ли? – нахмурился Роберт.

Стас покачал головой и снова закашлял.

– Роб, посмотри… его рука… – Это был голос Марьяны. Она крикнула: – Константин Михайлович, у него что-то с руко-ой!

Через пару мгновений над Стасом склонился рыболов. За его плечом висело ружье. Мужчина положил оружие на камень и внимательно оглядел лежащего на берегу Стаса.

– Покажи руку, – велел он. – У меня пятеро детей, из них трое мальчишек. Поверь, я знаю, что такое сломанные пальцы.

Стас подал ему левую руку. Константин Михайлович обхватил его за локоть и потянул вверх, заставляя встать на ноги, а потом, не говоря ни слова, дернул за указательный палец.

Послышался тихий хруст, Стас поморщился, чуть не прикусив язык. Мужчина тем временем приступил к мизинцу.

– Пальцы не сломаны, просто вывих, – сообщил он. – Марьяна, перевяжите крепко. Пара дней – и все будет в порядке.

Девушка кивнула.

– Пошли. Мы приехали сюда на твоей машине, там же есть аптечка?

– Есть. – Стас пошел вслед за Марьяной, держа у живота, как ребенка, собственную руку. – Как вы меня нашли?

– Это деревня. Джип приметный. Константина Михайловича здесь все знают и уважают, поэтому и помогли.

Они забрались по тропинке наверх и направились к машине. Здоровой рукой Стас открыл багажник и из-под груды альпинистского скарба вынул автомобильную аптечку.

– А это что у тебя? – Марьяна указала на снаряжение.

– Скалолазанием занимаюсь.

– Надо же, – искренне удивилась девушка.

– Знаешь, лучше б я занимался плаванием, – ответил Стас мрачно.

Девушка тихо рассмеялась.

– Скалы – это тайное желание быть подальше от воды, максимально высоко над уровнем моря. Было б забавно, если бы ты еще и парашютным спортом заинтересовался. – Она приладила аптечку на крыше машины и распаковала бинт. – Давай руку.

Пока она перевязывала ладонь Стаса, он раздумывал, сказать ли ей о Егоре. Если он признается в их аморальном соревновании, Марьяна снова его возненавидит, если не признается, то однажды она окажется с Егором один на один.

– Мари, те парни, что были на джипе… – он замолчал, подыскивая не слишком угнетающие слова, – это были приятели Егора. Ну… и сам Егор тоже там был.

– Егор? Ты же говорил, что его нет в Леногорске.

– Он вернулся.

Марьяна нахмурилась, от ее веселости не осталось и следа.

– Неужели вы до сих пор враждуете и ненавидите друг друга?

– По-моему, ненависть нельзя вылечить временем. Она лечится чем-то другим.

– Интересно, чем же? Дракой и вывихом пальцев?

Марьяна плотно обвязала верхнюю часть ладони Стаса и закрепила бинт узлом. Стас опустил руку, вместе с ней опустились и его плечи, да и сам он весь словно стал меньше и ниже. Мокрый, избитый и в очередной раз униженный Егором.

– Мари, пока я не разберусь с ним, постарайся не отходить от меня. Так будет безопаснее.

– Не поняла… – Девушка уставилась на Стаса. – Это ваши с Егором дела, меня в них не впутывай.

– Ты уже впутана. – Стас машинально сунул руку в задний карман, выискивая телефон. Конечно же, в мокрых джинсах его не оказалось. – Телефона нет… черт, он же там остался, где-то в траве.

– Он в машине, – сказала Марьяна. – Мы его нашли вместе с ключами.

К своему ужасу, в ее голосе Стас уловил прежнюю настороженность.

Он открыл дверь, заглянул в бардачок и нашел гаджет. Он хотел показать Марьяне сообщения от Егора, но в его планы вмешалось время.

Часы на экране телефона показывали 22:58.

Просто и ненавязчиво: 22:58.

Стас бросил телефон обратно в бардачок. Хлопнул дверью, схватил девушку за руку и поспешил вниз, туда, где остались Роберт и рыболов.

– Через две минуты начнется Гул, – сообщил он Марьяне. – Не отходи от меня, потому что… – Он смолк, не зная, как продолжить фразу. – Роб! – окликнул он друга. – Роб, быстрее сюда! Время!

Роберт понял, что к чему, и сорвался на бег. Через пару секунд уже подскочил к Стасу и Марьяне.

– Что будем делать?

– Для начала постарайтесь не разбегаться от ужаса, – сказал Стас.

Втроем они взялись за руки. Константин Михайлович с удивлением на них уставился.

– Так кто это был? Что за люди на джипе? – уточнил он, обращаясь к Стасу.

Тот ответить не успел.

Фары урчащего наверху автомобиля погасли, двигатель заглох. Стас прищурился в попытке разглядеть в сгустившейся темноте мужчину, но его уже не было. Он исчез. Его ружье осталось лежать на валуне.

Глава 18

Соленопсис инвикта

– Почему ничего не происходит? – прошептала Марьяна.

Девушка стояла между Стасом и Робертом, держала их за руки и не решалась отпустить.

С начала Гула смерти прошло минут пять.

Река монотонно шумела, перекатываясь по блестящим в лунном свете камням. Ночную тишину нарушал ветер, он касался высокой травы, кое-где примятой, кое-где похожей на сплетенную в забор солому, колыхал ивовые кусты, шелестел сентябрьской листвой, остужал лицо.

Стас не смотрел на темную воду реки, старался не слышать ее клекота и плеска. Зато отчетливо ощущал, как прохладный воздух с каждой секундой становится горячее.

– Странно, я думал, что сегодня со мной повторится та же чертовщина, что и вчера, – пробормотал Роберт. – А ничего не происходит. Вот бы и остальные пятьдесят пять минут ничего не происходило.

– Стас, смотри. – Марьяна сжала правую ладонь Стаса сильнее, ее кожа покрылась потом, стала горячей и липкой. Девушка указала подбородком на валун, где лежало ружье. – Видишь?

– Вижу. – Стас заметил на прикладе ружья маленький знак. В темноте его очертания светились мутным желтым светом.

Это был тот самый знак. Круг с точкой внутри.

– И долго нам так стоять? Прямо как три богатыря, – без капли иронии сказал Роберт.

Шум реки внезапно стих, будто выключили звук.

И это навело всех на нехорошие мысли.

Марьяна и Роберт тут же среагировали на воцарившуюся вокруг тишину и посмотрели на воду, Стас же подавил порыв любопытства: он и без того еле держался, чтобы не думать о реке.

– Течение… – прошептала Марьяна. – Вода остановилась… течения нет.

В том, что во время Гула смерти могут произойти самые невероятные вещи, Стас, конечно, не сомневался. Но обычно чертовщина все же подчинялась элементарным законам физики. И если вода перестала бежать, но ее источник остался, то…

– Все наверх! – крикнул Стас. – К машине!

Он подтолкнул Марьяну к тропе, ведущей наверх, а сам кинулся к валуну. Встал на колени, переломил ружье, чтобы посмотреть, есть ли патроны. В верхнем стволе блестела стреляная гильза, а вот нижний был заряжен.

Стас забрал ружье с собой и поднялся, ощутив порыв влажного ветра. Повернул голову и увидел вдалеке надвигающуюся волну, гигантский вал, сметающий с берегов кусты и деревья.

Черный водяной горб несся прямо на Стаса.

– Ста-а-ас! – услышал он отчаянный вскрик Марьяны. – Быстрей!

Он рванул наверх, к машине с гудящим двигателем. Девушка уже сидела за рулем, Роберт распахнул заднюю дверь.

– Сюда, сюда! – заорал он, протягивая руку навстречу Стасу.

Тот сунул Роберту ружье и сел рядом. «Камри» сорвалась с места, поднимая шлейф песка.

Марьяна направила машину подальше от реки, по грунтовке, ведущей в деревню. Пару раз «Камри» влетала в ямы и царапала днище о камни, и всех троих подкидывало на сиденьях.

– Жми, Марьянка! – подбадривал девушку Роберт. – Ты круто водишь!

На самом деле вела она паршиво, но это было неважно. Главное, чтобы не перевернула машину, – все остальное было ей разрешено.

Через минуту послышался хруст и скрежет. Автомобиль налетел на груду камней, протаранил их частью переднего бампера и снова скребанул днищем. С режущим звуком, с каким бы гигантский нож вскрывал консервную банку, оторвался глушитель.

Машина взревела, продолжая путь. Марьяна вылетела с грунтовки и гнала куда глаза глядят: по канавам, траве и камням.

– Правее, Мари! Правее! – завопил Стас, увидев, что «Камри» мчится прямо в бетонный постамент со стелой «Степная Марь».

Девушка крутанула руль вправо, избегая столкновения.

– Еще б чуть-чуть… – простонал Роберт. Он обернулся назад, вцепился в плечо Стаса, сидящего рядом, и с мертвецки бледным лицом выкрикнул ему в ухо: – Река! Стас! Нас догоняет река! Она прямо за нами, Стас. Смотри! Смотри!

– Что?! – взвизгнула Марьяна.

Стас не хотел в это верить, не хотел этого слышать и видеть. Если он начнет проверять слова Роберта и обернется на воду, которая пытается накрыть машину, у него случится очередной ступор.

Вместо того чтобы смотреть назад, он схватился за спинку водительского кресла и быстро заговорил, обращаясь к Марьяне:

– Впереди трасса на город, вон там, видишь? Выезжай на нее и жми, сколько выжмешь.

Марьяна кивнула.

Свет фар выхватил асфальтированную дорогу. Машина, процарапав бампером гравийную насыпь и преодолев рыхлую, поросшую травой обочину, выскочила на трассу. И Марьяна, памятуя о словах Стаса, вдавила педаль газа в пол.

Потерявшая глушитель «Камри» загудела и устремилась вперед, словно собираясь взлететь. Стрелка спидометра приблизилась к ста пятидесяти.

Стас и Роберт вцепились в сиденья.

– Знак, знак… Притормаживай, там поворот, – заволновался Роберт.

– Вижу, не слепая, – фыркнула Марьяна. – Что там с рекой?

Роберт обернулся.

– Я не пойму, – пробормотал он озадаченно. – Воды нет. Или… или…

– Что за «или», Роб?

На этот раз Стас тоже посмотрел назад. Все вокруг скрывала непроглядная синеватая темень, похожая на…

– Ремни! – закричал он. – Мари!

Девушка быстро пристегнула себя ремнем безопасности, Роб тоже засуетился рядом, а вот сам Стас успел лишь схватиться за скользкую ленту. Автомобиль подняло вверх, и всех вжало в сиденья, «Камри» закрутилась в водовороте, ее бросило вправо, влево, перевернуло на крышу и вновь опустило на колеса.

Потом был сильный удар, но подушки безопасности не сработали.

Стас, как торпеда, пролетел между передними сиденьями и только невероятным усилием рук смог удержаться и не раскроить себе череп лобовым стеклом, зато разбил лицо о приборную панель. В его живот, достав, наверное, до самого позвоночника, воткнулся рычаг переключения передач.

Наступила тишина.

Машина покачивалась, словно на волнах. Перед глазами Стаса невыносимо ярко горело окошко с часами на залитой кровью панели: 23:28.

Он приподнялся, уцепившись перевязанной ладонью за руль, и посмотрел вперед – в окне темнела вода. Темнела точно так же, как в иллюминаторах батискафа.

Роберт прокряхтел что-то позади, послышался щелчок отстегиваемого ремня безопасности и ворчливое чертыханье. Марьяна, повалившись на дверь, лежала неподвижно, она потеряла сознание, ударившись о руль.

– Мари… – Стас, все еще зажатый между передними сиденьями, освободил девушку от ремня и потряс ее за колено. – Марьяна?

Она глубоко и резко вдохнула, а на выдохе простонала:

– Меня сейчас вырвет…

– Потерпи. – Стас не знал, что еще на это сказать.

Помогая себе руками, он сполз на заднее сиденье, к Роберту. А тот уже сидел с бутылкой воды в руке и глотал какие-то розовые таблетки, просыпав несколько штук себе между ног.

– Это что, Роб?

– А… да так. – Роберт еще раз глотнул из бутылки.

Нервным движением ладони он смахнул рассыпавшиеся таблетки, и те попадали, застучав о валяющуюся на полу двустволку рыболова.

Стас, конечно, устроил бы другу допрос по поводу назначения таблеток, если бы его не волновала другая, более острая проблема: можно ли открыть двери и выйти наружу, или глаза не врут, и «Камри» накрыло водой?

Казалось, автомобиль находился в толще морской бездны, где-то между дном и поверхностью, покачивался, гонимый подводными течениями, и постанывал под давлением воды.

Как только Стас вообразил себе все это, его бросило в пот.

– Мы что, упали в воду? – спросила Марьяна, справившись с приступом тошноты.

– Похоже, – ответил Роберт.

Стас промолчал, вглядываясь в окна, и мысленно представил, что видит не черную глубину, а… песок.

«Да какой песок? Ни черта подобного».

– Давайте попробуем приоткрыть дверь или опустить стекло, – предложила Марьяна.

– Ага, и захлебнуться? – Роберт поморщился. – Так хоть шансы есть выдержать до полуночи. – Он взглянул на панель: – Осталось почти двадцать минут.

– Вы слышите треск и гул металла? – Стас заставил себя говорить, но собственного голоса не узнал. – Мы спускаемся вниз, и, по-моему, нас скоро расплющит. Кузов трещит… черт… он трещит, вы слышите?

– Платов, не паникуй. Ты паникуешь, – сказал Роберт.

– Я не паникую.

– Ты паникуешь…

Кто-то постучал.

Все смолкли и посмотрели вперед. Марьяна замерла, увидев перед собой, прямо за лобовым стеклом, лицо мертвой Полины. Девочка улыбалась и скребла желтоватым ногтем по кузову автомобиля. Ее волосы колыхались и покачивались.

Значит, снаружи все-таки есть вода, сделал вывод Стас.

Полина взглянула на него, сложила пальцы щепотью и повела ладонь по спирали: «Тянешь время».

Рядом послышался шепот Роберта:

– Стас… Стас… ты видишь то же, что и я? Там… вон там… – Его испачканный в крови палец указал вниз, себе под ноги.

– Что? – Стас глянул туда же.

На полу собралась красная лужица, в ней что-то закопошилось.

– Боже, я так и знал, что это случится… я так и знал, что они придут… – Роберт забрался на сиденье с ногами и во все глаза уставился на лужицу.

Красно-коричневая и рассыпчатая, словно состоящая из бисерин, она начала расти и, как набирающий силу гейзер, забурлила, поднимаясь выше.

– Что там у вас? – Марьяна привстала и посмотрела туда же, куда смотрели все.

– Они… они… – Роберт часто-часто задышал, вытянулся и уперся лопатками в крышу автомобиля.

По обивке салона, по сиденьям, по панели приборов, по дверям – со всех сторон сразу – поползли рыжие муравьи.

– Соленопсис инвикта, боже… боже… это как огнем… как паяльной лампой… господи, вы не представляете… если они залезут внутрь… – В горячем бормотанье Роберта сложно было что-то разобрать.

Внятно он повторял лишь одно: «Огненные муравьи, огненные муравьи».

Марьяна вскрикнула, по ее телу забегали красные насекомые.

– Уберите их с меня! Уберите! – Девушка завизжала, извиваясь на сиденье, как на раскаленных углях.

С потолка на голову Стаса градом посыпались маленькие тельца, и он тоже не сдержал вопля, сначала – отвращения, а потом и боли. Еле выносимой палящей боли: как только адские твари попадали на кожу, то начинали безжалостно ее жалить.

Муравьи юркнули под его мокрую рубашку, забрались в джинсы, в волосы. Забились в нос, уши и, казалось, даже под кожу: носились под ней бугорками, похожими на живые воспаленные волдыри. Стас упал на сиденье, рядом с вопящим Робертом и принялся бить себя по телу. Он крутился, брыкался, скреб воспаленное муравьиным ядом лицо.

А Полина все смотрела на мучения своих жертв через лобовое стекло, прильнув к нему грязными ладонями, и улыбалась. Смотрела, как салон машины бесшумно наполнялся шевелящейся рыжей массой.

– Перестань! – крикнул Стас, и муравьи потоком хлынули в его глотку.

Слезы брызнули из глаз, он закашлялся, сунул пальцы в рот, убирая с языка хрустящие комки сдавленных полуживых муравьев.

Рука сама потянулась к ружью, что валялось в ногах.

– Катись… в ад… с-с-стерва, – не сказал, а прокашлял Стас, глядя в блестящие глаза Полины. Плотно приложил приклад к плечу, снял ружье с предохранителя и направил ствол, облепленный грудой проклятых насекомых, в лобовое стекло. Прицелился и скомандовал друзьям: – Пригнитесь!

Под выкрик Марьяны «Не-е-ет!» и нечленораздельный возглас Роберта он пустил пулю Полине в грудь.

* * *

Прозвучал выстрел, и в лобовом стекле образовалась дыра, побежали трещины. Запахло порохом и горячим металлом.

Полина исчезла. Исчезли и огненные муравьи. От их укусов даже следов на коже не осталось, ни волдырей, ни ранок, по телу гулял лишь неприятный зуд, и не отпускало ощущение, что мелкие твари все еще носятся под одеждой.

С окон будто стянули темно-синюю пленку.

В лунном свете блестела трасса, угадывались силуэты деревьев и кустов, вдалеке горели огни Степной Мари. На панели светились цифры: 23:56.

Стас опустил ружье.

– Ты псих! Платов, ты псих! – обрушилась на него Марьяна. – Господи! Какой же ты псих! А если бы там была вода? Мы бы утонули!

– Но ее же не было, – выдавил Стас и поморщился: ему до сих пор казалось, что во рту хрустят жесткие тельца насекомых.

– Все это очень, очень, очень… не-е-ервно, – выдохнул Роберт.

Он сгреб с сиденья два грязных розовых кругляша и сунул в рот. Вытянул шею, чтобы проглотить таблетки без воды.

– Эй… какую дрянь ты употребляешь? – еще больше поморщился Стас. – Черт, Роб. Что это у тебя?

– Седативные. Я плохо сплю и страдаю неврозами, – пояснил Роберт. – Но если честно, я бы лучше чего-нибудь крепкого выпил. Вот прямо сейчас вконец бы накидался, до потери сознания. Извините мне мою прямоту. Вот знаете… хм… меня все чаще посещает мысль: мертвые прикалываются. Вы об этом не думали? К черту психосферу, оккультизм, всемирное зло… похоже, они просто прикалываются.

23:58 показывали часы на панели.

– Две минуты, – выдохнула Марьяна, поеживаясь и постукивая ладонью по колену. – Ребят, если мы выживем, вы оба будете моими героями.

– В любом случае свою машину я тебе больше не доверю, – нервно рассмеялся Стас.

Роберт и Марьяна подхватили его смех.

Так они и хохотали, пока ярко-белые цифры не мигнули, оповестив, что наступила одна минута первого.

Глава 19

От моего сердца к твоему солнцу

Ровно в 23:01 они стояли, взявшись за руки, перед Константином Михайловичем.

Стояли и хохотали.

Мужчина смотрел на них с недоумением и опаской.

– Так кто это был? Что за люди на джипе? – Наблюдая истеричный хохот собеседников, он смутился. – И что вас так рассмешило?

– Извините, – ответил Стас, давя в себе приступ неконтролируемого идиотского смеха. – Эта минута была очень-очень… долгой.

И опять взрыв хохота.

Теперь вопрос о Егоре, его паршивых дружках и его паршивом «Тахо» казался Стасу далеким и несвоевременным.

Марьяна приобняла парней за плечи, притянув к себе.

– Да уж, прокатились. – Потом обратилась к Константину Михайловичу: – Простите нас за бурные эмоции. Мы немного испугались за друга, все же на него напали какие-то отморозки.

Мужчина развел руками.

– Ну что ж, я рад, что вам весело, – сказал он без тени улыбки и подобрал ружье, что лежало на камне.

Стас перестал смеяться, став серьезным.

– А что это за знак у вас на прикладе ружья? Круглый знак, вон там. – Он показал пальцем на нацарапанный символ.

Сейчас он не светился и не мерцал, никак не добавляя оружию особенности. Круг показался Стасу немного кривым, будто его вырезал неумелый подросток.

Константин Михайлович легонько похлопал приклад ладонью, как хлопают по крупу любимой лошади, и ответил:

– Если я скажу, что это моя бабушка ножом вырезала, вы поверите? – Он не стал ждать реакции и добавил: – Она разные знаки рисовала, вырезала их на деревьях, чертила на земле вокруг дома, плела фигурки из сухих ветвей. Но к этому символу обращалась чаще всего. Опять забыл, как он называется… циркуль… нет…

Стас кивнул. В отличие от Константина Михайловича, он все-таки запомнил это слово.

– Циркумпункт?

– Да, точно. – Мужчина закивал. – Бабушка любила проводить всяческие эзотерические эксперименты и наблюдения. Верила, например, что этот знак выявляет истинную суть вещи и она, то есть вещь, помеченная символом, может сохранять свои свойства в любых измерениях, темных и светлых… Но это все байки, конечно, и я никогда не поддерживал бабку в ее мистических изысканиях. Она тяжело болела, и порой даже мне становилось страшно смотреть, как не только ее тело, но и разум лишаются здоровой опоры.

– Она была сатанисткой, да? – не удержался Роберт.

Рыболова не смутил столь прямой вопрос, но отвечать на него он не стал.

Он оглядел вымокшего до нитки Стаса.

– Приглашаю вас к себе. Вам бы высохнуть и обогреться. – Привычным движением мужчина переломил ружье и нахмурился. – Надо же… Я сделал только один выстрел… а пустые гильзы в обоих стволах.

Стас переглянулся с Робертом и Марьяной. В их глазах он прочитал то же недоумение. Как возможно, что сделанный во время Гула смерти выстрел перенесся в реальность? Неужели циркумпункт и правда работает?

– Может, забыли, что уже стреляли? – пожала плечом Марьяна.

– Может, и забыл, – как-то не слишком уверенно ответил Константин Михайлович. Он что-то заподозрил: внимательно посмотрел Стасу в глаза.

Тот натянуто улыбнулся.

– Прохладно как-то. И мокро. Поедем?

Мужчина кивнул, и все засобирались.

Поднявшись наверх, к машине, Стас ощутил приятное внутреннее тепло, отдаленно напоминающее чувство собственного достоинства: на этот раз воде не удалось его победить. Он сел на водительское место, погладил перевязанной ладонью руль и дождался, пока все устроятся в салоне.

– Как твои пальцы? – спросил Константин Михайлович, усаживаясь рядом и пристраивая ружье между коленями.

Стас продемонстрировал плотно перевязанную ладонь.

– Да все в порядке.

Марьяна и Роберт сели позади.

Они улыбались, искренне и открыто, будто с утра между ними не искрило чувство неприязни. Пока ехали до дома Константина Демьянова, Марьяна наконец подарила рыболову коробку конфет «Забияки».

– Сметут за пару минут, – усмехнулся мужчина. И тут же нахмурился. – Так что там с той девочкой? – спросил он. – Вы мне говорили о пропавшей девочке. Простите, забыл, как ее зовут.

– Полина Михайлова, – сказала Марьяна.

– Да-да, Полина.

– Мы все еще надеемся, что вы хоть что-то вспомните.

Машина остановилась у палисада, огораживающего дом Демьянова. В свете фар Стас увидел, что на широкое каменное крыльцо высыпали дети.

– Еще не спят, сорванцы. – Константин Михайлович вылез из машины и поспешил к дому.

Стас, Роберт и Марьяна остались. На них только сейчас обрушилась усталость от пережитого кошмара.

Стас глянул в сторону дома.

– Если рыболов не вспомнит Полину, придется начинать поиски сначала. Боюсь, следующий Гул смерти нам не пережить.

Понурые и не питающие надежду на воспоминания рыболова, они вылезли из машины. Стас открыл багажник и взял из коробки потрепанную книгу Брэдбери, когда-то подаренную Костей Полине, прихватил с собой и магнитофон «Электроника».

Константин Михайлович терпеливо дожидался гостей вместе с детьми у крыльца.

– Смотри-ка, здесь тоже знак. – Роберт указал пальцем на резную калитку. Посередине ручки был нацарапан точно такой же круг с точкой.

– Может, это знак какой-то секты, в которой состояла его сумасшедшая бабка? – предположила Марьяна.

– Ага, а в подвале он проводит ритуалы жертвоприношения. – Роберт покачал головой. – Недаром же на отшибе живет. Сейчас он нальет нам чая со снотворным, проснемся мы каждый на своей дыбе, изрисованной символами из гримуара о демонах, а потом рыболов начнет мучительные опыты над нашими телами, после чего выставит нас, уже мертвых, на замаскированной «башне молчания».

Повисла тишина, слова Роберта неожиданно для всех вернули атмосферу напряженной тревожности.

– Роб, знаешь, иногда лучше промолчать, – бросил Стас, заметив беспокойство на лице Марьяны. Да и сам он, если честно, ощутил смутное волнение.

В ответ Роберт коротко и нервно хихикнул.

Мимо клумб с подсыхающими розами и стриженого газона по дорожке, уложенной тротуарной плиткой, они прошли к крыльцу, где их ждал хозяин дома.

– Познакомьтесь, – улыбнулся Константин Михайлович (впервые за все время их знакомства он позволил себе улыбнуться). – Это Кеша. Ох, нет. Иннокентий. Он у нас теперь за старшего. – Мужчина потрепал по макушке рыжеволосого мальчика, стоящего к нему ближе всех. Потом поправил темную косу на плече девочки. – Это Настенька. А это, – он приобнял за плечи самого маленького, – Дима.

– Здра-а-асте, – сказали они хором.

– Вы упали в реку? – поинтересовался Кеша, разглядывая мокрую одежду Стаса.

– Вроде того, – кивнул он.

– А вы знаете удельный вес нашей речной воды? – Ответ Кеше был не нужен, поэтому он оповестил: – А я знаю.

– Оставим пока твою воду. Веди гостей в дом, – скомандовал Константин Михайлович.

Мальчишка жестом позвал всех за собой и юркнул за дверь.

В доме было тепло, на удивление чисто и просторно. Отделанные деревом стены украшали детские рисунки в рамках, гипсовые слепки маленьких ладоней, семейные фотографии. Над широким диваном в гостиной висело чучело щуки с открытой зубастой пастью.

– Кеш, принеси нашему вымокшему гостю халат, там, в шкафу, – попросил Константин Михайлович сына, и тот понесся наверх, громко топая по ступеням лестницы. Мужчина повернулся к Стасу: – Ванная комната наверху. Кеша вам все покажет. Можете снять мокрую одежду и высушить ее в стиральной машине, если хотите. Как будете готовы, спускайтесь в столовую. А я пока налью чай.

При слове «чай» Роберт поежился.

Мужчина покинул гостиную. Марьяна пару секунд помедлила и отправилась вслед за хозяином дома, а вот Роберт не спешил. Его ладонь юркнула во внутренний карман пиджака, но Стас тут же ухватил друга за запястье и процедил с угрозой:

– Роб, завязывай.

– Что-то мне не по себе.

– Если ты опять собрался жрать свои успокоительные пилюли, я у тебя их отберу, ты понял?

– Ничего я не собираюсь жрать, мамочка.

– Я сказал, отдай их мне, – зашипел на него Стас. Сунул руку в карман Роберта, нащупал горсть таблеток и сгреб их в кулак. – Роб, это не витамины. Это назначенное врачом лекарство. И пить его надо по назначению, а не по любому поводу, как ты.

– У меня невроз… тревожность… И сейчас ты мне ее повышаешь.

– Давно у тебя это?

– Не знаю, лет с семнадцати.

– Из-за дядьки?

– Сказал же, не знаю! – Роберт тяжело задышал, оттолкнул Стаса и быстрым шагом направился на кухню.

Стас разжал кулак. На ладони лежало несколько розовых кругляшей.

– Это конфетки? – пропищали под боком.

Рядом со Стасом неслышно возникла девочка. Настя, кажется. Она с любопытством разглядывала пилюли.

– Нет, не конфетки, – мрачно ответил Стас. – Где у вас мусорное ведро?

– На кухне есть и в ванной.

Стас внимательно посмотрел на девочку. Ухоженная, не забитая, не стеснительная, вполне довольная жизнью. Он силился понять, знает ли ребенок, что его взяли из детдома.

– Тебе здесь нравится?

– У дяди Кости? Конечно. Мы называем его «папа», но он нам не папа.

Стас кивнул: значит, знает.

– Он не обижает вас?

Вопрос показался девочке неуместным и даже оскорбительным. Она нахмурилась.

– Нет. – Настя просунула ладошку в воротник платья и вынула подвеску на серебристой цепочке. – Смотри, красиво? Это папиной бабушки. У нас у всех такие есть, и у папы – тоже. Это значит, что мы одна семья.

Маленькими пальцами Настя держала кулон в виде цельного круга с белым камешком посередине.

– Красиво же? – допытывала она.

– Красиво, – согласился Стас. – И что этот кулон означает?

– Как что? Нашу любовь. – Настя улыбнулась, спрятала кулон и, подскакивая на одной ноге, поспешила к отцу.

Стас проводил ее взглядом и отправился на второй этаж.

Уже наверху, в узком коридоре, он столкнулся с Кешей. Между охапкой темных мужских халатов и охапкой полотенец мелькнула его рыжая макушка и серьезная физиономия.

– Я не знаю, какой нужен, – пробубнил он. – Взял все. По параметрам они схожи: длина и ширина, состав ткани. Только цвет разный.

Стас усмехнулся. Этот рыжий пацан немного напомнил ему Роберта Ульянова в детстве, такое же дотошный и серьезный.

Он поблагодарил мальчишку за помощь и вытянул из груды тряпья первое попавшееся полотенце, по тому же принципу выбрал и халат. Закрывшись в ванной, он выкинул ставшие липкими пилюли в мусорное ведро. Повесил на крючок полотенце, бросил халат на крышку высокой корзины для белья, что стояла в углу у стиральной машины, и принялся раздеваться.

Избавить себя от мокрой одежды он мечтал бесконечные полтора часа.

Снял измятый и измазанный в глине пиджак, расстегнул пуговицы на облепившей тело рубашке и стянул ее с ощущением, будто отодрал от кожи пленку. Сбросил чавкающие при каждом шаге туфли вместе с носками и тяжелые от влаги джинсы. Как мог, выжал из одежды воду и все, кроме туфель, сунул в барабан стиральной машины, выбрал программу сушки.

Потом быстро залез под душ и смыл с себя грязь и пот.

Сухая прохладная ткань халата приятно окутала тело, согрела и чуть расслабила напряженные мышцы. Стас уселся на край ванны и развязал узел на бинтах, помогая себе зубами. Скомкал и выбросил повязку в мусорное ведро, где уже валялись розовые пилюли. Осмотрел пальцы, согнул их и разогнул.

На ум автоматически пришел Егор.

Надо бы рассказать Марьяне об угрозе, которую брат для нее представляет, но никак не подворачивается случай…

«Врешь, случаев было предостаточно», – казалось, это прожужжал барабан стиральной машины.

Стас резко поднялся, сунул ноги в огромные шлепанцы, что обнаружил у двери, и вышел из ванной. Внизу, в светлой просторной столовой, его ожидали. За столом сидели Марьяна и Роберт, и при появлении Стаса они заулыбались, даже обиженный друг.

– В бордовом халате ты похож на графа Дракулу, – усмехнулся он. – Если б не шлепанцы, был бы вылитый он.

– Кажется, Дракула не был блондином, – заметила Марьяна.

Стас оглядел столовую в поисках хозяина дома.

– А где Константин Михайлович?

– Он вышел, – сообщила Марьяна. – Мы не стали тебя ждать, чтобы время не тратить, и показали ему магнитофон и книгу. Он на все это долго смотрел и…

– …ничего не вспомнил, – дополнил Роберт с разочарованием. – А потом заявил, что ему надо выйти… э… подумать… – Пока Роберт произносил слово «выйти», в его глазах росло беспокойство, как только он сказал слово «подумать», то окончательно понял, что произошло.

– Вот черт! – Стас скинул с себя неудобные шлепанцы и босиком рванул на улицу.

* * *

Константин Михайлович сидел на земле, прижавшись спиной к калитке. Ствол ружья подпирал его подбородок.

Стас насилу удержал себя от вопля и замер у двери: любое резкое движение могло спровоцировать выстрел. Он спустился с крыльца и, неслышно ступая по холодной, увлажненной туманом тротуарной плитке, произнес с предельным безразличием:

– Думаю, не нужно этого делать.

Константин Михайлович не повернул головы, только крепче сжал цевье.

Рядом у его ног лежала потрепанная книга Брэдбери, и бормотала «Электроника»:

– Смотри, Пол, сколько одуванчиков, там, дальше. Видишь? Красиво? Да-да, точно… Я их тебе уже дарил. Однажды даже в виде вина.

Следом зазвучал смех, беспокойный и принужденный.

В свете прожекторов Стас увидел, что мужчина плачет. Его лицо блестело от слез. Стас и понятия не имел, что нужно говорить в таких случаях, но шаг за шагом приближался к Константину Михайловичу. Мужчина, казалось, не замечал его.

Подойдя ближе, Стас услышал, как он шепчет:

– От моего сердца к твоему солнцу… твоему солнцу… со-о-олнцу…

Стас нахмурился. Что рыболов вспомнил? Он ведь явно что-то вспомнил.

– Не нужно, уберите ружье, – сказал Стас. Тихо, но твердо. – Вспомните о детях. Настя, – он сделал паузу, – Дима. – И снова пауза. – Кеша. Если вас не будет, им придется вернуться обратно, откуда вы их забрали. Вы не имеете права обрекать их на это. Вы не имеете права. Не имеете. Права.

Мужчина поднял на Стаса глаза, опухшие и все еще слезящиеся.

– Это я. Это я… я… я. Это я. – Он затрясся. – Моя Пол. Моя Пол. Что я натворил… я ведь не хотел… господи, Пол, я не хотел…

Стас остановился от него в паре шагов. Голые ступни холодил бетон дорожки.

– Что вы натворили?

– Я не помнил, я ничего этого не помнил. – Лицо Константина Михайловича внезапно исказилось гневом, побагровело. – А ты… ты пришел и заставил меня вспомнить. Я не хочу этого помнить! Не хочу! – Он перехватил ружье в другую руку, вскочил на ноги и направил дуло на Стаса. – Верни мне мое забвение! – закричал он. – Верни мне его! Верни!

В это время «Электроника» у калитки громко скрежетала и издавала звуки льющейся воды.

Стас попятился, выставил ладони.

– Послушайте… послушайте, мы ведь не хотели причинять вам боль, простите нас. Но Полина…

– Не произноси! Не произноси ее имя!

– Мы должны найти…

– Вы не найдете ее. Только я знаю, где она и что с ней случилось. – Мужчина подошел к Стасу. Ствол ружья уперся ему в голую грудь, ровно между отворотами халата. – Только я все знаю, потому что это я ее убил. Это сделал я… Я. Убил. Ее.

Внутри Стаса все похолодело. Он оцепенел, не зная, что делать дальше.

На него смотрел убийца Полины Михайловой, в его грудь упиралось ружье двенадцатого калибра, рядом, в ста метрах, бурлила река и плескалась рыба. Наверняка не нашлось бы места удачней для столь глупой смерти.

– Я всего лишь хотел, чтобы она закричала, понимаешь? – забормотал Константин Михайлович. – Понимаешь? Хотел ее напугать… хотел найти тот моток веревки, чтобы вытащить ее. Хотел вытащить ее, понимаешь? Хотел сделать это сразу же, как только она туда упала. Я искал… ехал по трассе, и машина… меня сбила машина. Это чертова машина! – Руки мужчины затряслись. – Я потерял память, свою чертову память. Я забыл, что оставил ее там… там, в темноте, там, в страхе, в холоде, в воде… Господи, господи… Пол… Она ведь не могла кричать, чтобы позвать на помощь, она не могла позвать на помощь… Она умерла молча. Молча. Господи. Она так и не закричала. Она никогда бы не смогла закричать, но почему я только сейчас это понял?..

Ружье сильнее вдавилось меж ребер Стаса, металл ствола уже порядком нагрелся от его кожи, а он продолжал выслушивать чудовищные откровения рыболова и не шевелился. В это время «Электроника» все скрежетала и скрежетала.

Потом скрежет стих, наступила внезапная и длительная тишина, и по ушам ударил гипнотический шепот:

«Забери его сердце… забери его сердце… забери его сердце…»

Услышав его, мужчина вдруг осклабился, его глаза заполонила сизая темень.

– Ну что? – прошептал он. – Готов умереть?

Стас сделал судорожный вдох.

И тут на его глаза легли теплые ладони, прикрыли веки. Кто-то легонько прижался к его спине и принялся напевать вполголоса, будто мурлыкал колыбельную:

– La-a-a-acrimosa di-i-ies illa…

Стас узнал голос Марьяны, и с ног до головы его прошиб мороз.

– Что вы делаете? – послышался озадаченный голос Константина Михайловича.

Ладони продолжали закрывать Стасу глаза, а он стоял как истукан, не смея дернуться. Среди запахов травы и речного тумана он уловил тонкий ванильный аромат – так пахли руки девушки.

– Пою, – прошептал голос Марьяны рядом с его ухом. – Я пою. Что в этом необычного?

– Не понимаю… зачем?

– А не надо понимать! – прорычал где-то поодаль Роберт.

Раздался выстрел.

Ладони Марьяны скользнули Стасу на плечи, и девушка толкнула его на землю. Он успел разглядеть только собственные, выставленные вперед руки и то, что летит лицом прямо в газон. Он плюхнулся на живот, сверху на его спину упала Марьяна.

Девушка тут же откатилась в сторону. Стас приподнялся на локте, выискивая глазами рыболова с ружьем.

– Все в порядке! – оповестил Роберт. – Ружье у меня.

Стас поднялся и подал руку Марьяне.

Их глазам предстала странная, но обнадеживающая картина: Константин Михайлович, заплаканный и сникший, стоит под конвоем Роберта, похожего на спецназовца, с ружьем в руках.

Мужчина посмотрел на Стаса, закрыл ладонями лицо и тяжело засопел.

Потом его руки упали вдоль тела, и он направился к дому. Его взгляд опустел. Казалось, человек, полчаса назад улыбающийся своим детям, вдруг умер. Умер его дух, а тело осталось и теперь шло по тому единственному маршруту, который помнили ноги: по тропинке, устланной тротуарной плиткой, мимо газона и розовых кустов, к крыльцу.

Он открыл входную дверь и скрылся в доме.

Стас, Марьяна и Роберт проводили его взглядами. Как только дверь за мужчиной закрылась, Стас схватился за лоб и выдохнул.

– Это было потрясающе, – поблагодарил он тихо. Посмотрел на Марьяну. – Откуда ты знаешь слова из «Реквиема»?

– Какого «Реквиема»? – нахмурилась Марьяна.

– Который ты пела.

– Платов, ты бредишь. Я ничего не пела. Я закрыла ладонями твои глаза, чтобы отвлечь рыболова, пока Роб крался к нему с другой стороны. Просто я читала, что иногда так делают спасатели: они отвлекают человека, к примеру, пытающегося покончить с собой, очень странным поступком, неуместным, глупым, абсурдным. Ну… я не придумала ничего абсурднее, чем закрыть руками твои глаза. Но я не пела.

Стас непонимающе уставился на девушку. Ему не могло показаться, ну, не могло, потому что он отчетливо слышал за спиной голос… но Марьяны ли голос… или Полины? В голову закрались сомнения.

Пока он приходил в себя, в очередной раз пытаясь понять, не сошел ли с ума, девушка с гневом прошептала:

– Он чуть не пристрелил тебя! И признался в убийстве. Вы слышали? Он признался в убийстве и должен ответить.

Она ринулась в дом, но Стас догнал ее и преградил путь.

– Нет, мы не будем его трогать.

– Что? – Марьяна вытаращилась на него как на умалишенного.

– Стас, ты о чем, вообще? – Роберт остановился рядом с Марьяной и тоже уставился на Стаса, как на человека, который нуждается либо в помощи психиатра, либо в ударе по голове.

– По какой-то причине Полина его не видит, она не может его найти. – Стас старался говорить уверенно и внятно, но выходило наоборот: сумбурно и не слишком убедительно. Но он все равно говорил. – И если мы приведем его к Полине, она убьет его мгновенно. Вы же понимаете, что ему не жить? А что будет с его детьми? Вы знаете, что с ними будет? Их вернут обратно, откуда забрали. От нашего решения зависит их судьба.

Марьяна засопела, сдерживая злость. Спиральки ее мелких кудрей словно приподнялись, запружинили и наэлектризовались.

– Ты предлагаешь нам выбирать: лишить жизни его или лишить жизни нас? Вот это поворот. Тебе его жалко стало? А ничего, что он убийца? Если бы не он, моя тетя была бы сейчас жива. Это ничего, да?

Роберт постучал костяшками пальцев себе по виску.

– Платов, ты предлагаешь нам самоубийство. Мы у цели, а ты говоришь, что надо просто взять и уйти. Так, что ли? А про нас ты подумал? Полина нас заживо сожрет. Ты же сам видел, на что она способна.

– Полина его убьет, – повторил Стас.

– Да это и понятно! Лично я только рад буду! – заорал Роберт, оттолкнул Стаса и направился в дом.

– Если ты туда зайдешь, я сверну тебе шею, Роб, – пригрозил Стас. – Сверну твою гребаную шею, ты услышал меня?

– Стас, что ты несешь? – ахнула Марьяна. – Какая муха тебя укусила?

Роберт замер на полпути к крыльцу и обернулся.

– Ты мне угрожаешь? – Он усмехнулся и твердым шагом пошел на Стаса. Его очки зловеще блеснули в свете прожектора. – Я все ждал, когда же на сцену выйдет истинный Стас Платов. Злобный псих и социопат, кидающийся на все живое. За что? А просто так! Потому что ему в голову стрельнуло. Я до сих пор вспоминаю, как ты на моего дядьку накинулся… вцепился в него, чуть не задушил. И вот опять. Ты больше ничего и не умеешь, только всех ненавидеть. Шею, значит, мне свернешь? Ну, попробуй. Сил-то хватит, доходяга?

– Поверь мне, хватит, – процедил Стас, сверля взглядом приближающуюся фигуру Роберта и анализируя свои шансы. Не сдержавшись, он зло добавил: – Хоть раз вынь голову из задницы, Роб, и сделай что-нибудь стоящее. А то только и умеешь, что за свою шею опасаться.

Предчувствуя драку, Марьяна поспешила встать между ними. Расставила руки.

– Заткнитесь оба. Успокойтесь. Вот прямо сейчас… прямо сейчас я устанавливаю два правила: не предавать и не бояться. Если вы начнете тут кулаками махать, это будет означать, что вы испугались и предали друг друга. Слышите меня? Слышите?

Стас понимал, что Марьяна импровизирует на ходу, чтобы не допустить разлада. Он, конечно, был ей благодарен, но для себя решил: если Роберт продолжит стоять на своем, исход определит физическая сила.

– Почему ты так резко отказался? Стас? Почему? – Марьяна не оставляла попыток сдержать его ладонью. – Объясни нам.

– Желательно внятно, без угроз и оскорблений, – сухо добавил Роберт. – Ты что-то про детей говорил… Никогда не замечал в тебе любви к детям, да и жертвенностью ты тоже не отличался. В чем дело?

Стас сжал кулаки, но уже не напирал грудью на ладонь Марьяны так сильно.

– Дело не в любви к детям, а в том, что они останутся без семьи, – ответил он.

– У них и так ее не было, Стас. Что за капризы? Ты ведешь себя так, будто сам детдомовский.

– Я детдомовский. – Стас не произносил этой фразы четырнадцать лет. А теперь она вышла из него так легко и просто, будто ждала на кончике языка все эти годы. – Меня забрали в шесть. В семь я пошел в первый класс как полноценный член семьи Платовых.

Марьяна с ужасом посмотрела в лицо Стаса.

– Я почти забыл о том, что может быть по-другому, – продолжил он. – Только Егор напоминал мне, что я не его кровей. Все детство напоминал, всю юность, всю мою сознательную жизнь. И сегодня напомнил, чтобы я не забывал, что безродный. И я не хочу лишать этих детей, – он махнул в сторону дома, – обретенной семьи. Я лучше сдохну, чем сделаю это.

– Стас… – Роберт прокашлялся, хотел что-то сказать, но смолк.

Марьяна тоже молчала.

– У меня есть другой план, – после долгой паузы произнес Стас. – Мы обманем Полину. Это мне подсказала та учительница из сорок пятой школы. Способ не слишком надежный, и я не знаю, сработает ли он. Встретиться с тем, кого я обидел, в чьей смерти виновен. Я найду Бежова.

– Найдешь Бежова? – Ужас на лице Марьяны все никак не проходил. – Но ты же не убивал его.

– Это сделал я. Случайно… я не хотел… точнее, хотел… я… его убил, да.

Марьяна смолкла, словно потеряла дар речи.

– Я найду могилу Бежова и дождусь следующего Гула, – продолжил Стас, понимая, что страшным признанием обрекает себя на ненависть Марьяны. Ненависть, которая не пройдет уже никогда.

– Это верная смерть, – тихо возразил Роберт. Из его голоса исчезла прежняя напористость. – Если Полина узнает, что мы…

– Полина? – прозвучал глухой голос Константина Михайловича. Мужчина неслышно вышел на крыльцо. – Вы говорите так, будто она жива.

Стас, Марьяна и Роберт разом оглянулись.

– Полина мертва, но… не совсем, – сказал Стас, понимая, насколько бредово звучат его слова. – Она ищет вас.

Мужчина не удивился, даже не вздрогнул и не встревожился. Он уставился на свои ноги в поношенных туфлях.

– Ищет? На ее месте я бы тоже искал. Значит, вот почему вы приехали сегодня. Полина не дает вам покоя?

– По какой-то причине она не видит вас и не может найти.

– Возможно, из-за того, что я забыл, что виновен, – монотонно ответил Константин Михайлович. – А теперь вспомнил. Возможно, Пол придет ко мне в ближайшее время, и тогда я попрошу у нее прощения.

– Она не намерена вас прощать, – покачала головой Марьяна, прищурилась и с презрением добавила: – Я бы тоже не простила. Нет ни одной причины вас прощать. За отнятую жизнь нужно платить.

Стас догадался, что последние ее слова были обращены к нему.

Константин Михайлович грустно улыбнулся.

– Что ж. Значит, быть тому.

– Вы так легко сдаетесь? – разозлился Стас. – А как же ваши дети?

Мужчина поднял на него глаза.

– Они мне очень дороги. Они – мое сердце.

– Тогда не нужно ничего делать. Оставайтесь для Полины невидимкой.

– А вы? – Губы Константина Михайловича дрогнули. – Вы собираетесь расплачиваться за мою вину?

Стас вздохнул, ловя на себе опустошенные и растерянные взгляды Марьяны и Роберта.

– Каждый расплачивается только за свою вину, – сказал он. – И наказание для каждого разное. Знаете, отсутствие наказания – тоже наказание. Для нормальных людей с совестью. Расскажите, что вы сделали с Полиной, как она умерла?

– Нет, я никому и никогда не расскажу, где она. Пусть покоится с миром, не будем ее беспокоить, чтобы она…

Ночной двор оглушил щелчок. Забытая у калитки «Электроника» вдруг ожила звуками и голосами:

«Бутерброд с сыром или маслом? И с тем и с другим? Неплохой выбор. Так куда ты у нас собралась? В красивое место?..

Хык-хык-хык. Хр-р-р-р-р. Хык-хык-хык. Хр-р-р-р-р. П-ш-п, п-ш-п.

Полли, тебе нравится мой грузовичок? Почти как твой велик, только он немножко скрипит. Он возит песок сюда, потом – сюда… и сюда. И вывозит, если песок лишний. Вж-ж-ж-ж…

Она же из нашего двора. Ну та, недоразвитая. Не слышит она ничего, хоть из пушки стреляй…

Привет, Пол. Долго ждала?.. Долго? Долго? Долго?..»

Константин Михайлович, мертвецки бледный, опустился на ступени крыльца, уронил лицо в ладони и беззвучно разрыдался, а Стас поспешил к калитке, чтобы выключить этот адский магнитофон.

Подойдя к забору, он не увидел того, что искал.

«Электроника» исчезла. На тротуарной плитке лежала только книга, ветер перелистывал ее страницы, перебирал, гладил, пока не раскрыл на той, где было написано:

«От моего сердца к твоему солнцу. К. Демьянов. 1989».

Глава 20

С закрытыми глазами

В течение часа никто не проронил ни слова.

По радио завывали двое – парень и девушка – о несчастной любви. Половина пути до Леногорска была позади. Роберт, пристроившись на заднем сиденье и положив под голову свой скомканный пиджак, посапывал уже минут двадцать. Марьяна сидела рядом со Стасом и смотрела в боковое окно.

Весь ее вид говорил, что ей неприятно находиться рядом с ним.

От тоскливого молчания и двух суток беспрестанного напряжения Стаса нещадно клонило в сон. Он старался хоть чем-то себя занять: пил холодную воду из бутылки с крупной синей надписью «Артезианская вода «Северный пик», прикладывал ее запотевшие бока ко лбу и щекам, шептал себе под нос, вторя песне из динамиков, постукивал по рулю, тер глаза и поглядывал на проносящиеся мимо деревья, здания и встречные автомобили.

Ему казалось, что банальные уловки оставаться бодрым помогают, пока не услышал предупреждающий возглас Марьяны:

– Стас! Фура!

Он встрепенулся и выровнял руль. Тело охватил жар, но порции адреналина хватило минут на десять. Свежий прилив сил иссяк быстро, и Стас снова начал клевать носом.

– Все, останавливайся, – скомандовала Марьяна. – Меняемся местами.

О своем обещании не доверять ей свою машину Стас даже не вспомнил и принял предложение девушки с чувством облегчения. Пока они пересаживались, Роберт приоткрыл глаза и пробормотал:

– Я бы помог, но признаю только мотоциклы. У меня даже водительские права только «А»-категории. – Оправдав свое бездействие, он снова засопел.

Стас пристроился на пассажирском сиденье (впервые оно показалось ему столь удобным и приятным на ощупь) и под мерное урчание мотора уснул в первую же минуту, минуя стадию дремоты. Провалился в темноту, будто из него вынули батарею.

Проснулся он от мягкого похлопывания по плечу и бархатистого, проникающего в самые глубины подсознания голоса Марьяны.

– Стасик, подъезжаем.

«Стасик?»

Он потянулся и разлепил глаза.

– Уже?

Мозг никак не мог поверить в то, что за одну секунду сна можно было преодолеть сто километров трассы. Марьяна тихо рассмеялась. И что-то в этом смехе показалось Стасу неправильным.

– Мари? – Он оторвал голову от кресла и повернулся к девушке. Он не видел ее лица, только пышные зловеще-темные кудри, и это вызвало тревогу. – Марьяна? – еще раз позвал Стас.

Все внутри напряглось, как натягивается и трещит протертый канат альпиниста перед тем, как лопнуть и отправить хозяина на тот свет.

– Марьяна? Ты слышишь?

Девушка молча повернула голову.

Вместо Марьяны на него смотрела Полина. На ее лице, распухшем, сероватом и покрытом сеткой вздувшихся вен, – лице давно умершего человека – блестели совершенно живые, прекрасные глаза. Широко распахнутые, чуть лукавые и любопытные, болотно-зеленые.

Она отпустила руль, позволяя машине ехать самой по себе, и жестами показала: «Я знаю, ты нашел его».

Автомобиль, потеряв управление, вильнул влево, преодолел пустую встречную полосу и ухнул в кювет. Прогремел взрыв, и наступила темнота… или это в голове щелкнуло?..

* * *

В салоне включилось освещение. Стас прищурился.

Он смотрел в потолок, и тот медленно кружился в водовороте. Серая обшивка салона морщилась, разрывалась на мелкие лоскуты, а те перекладывались, как пятнашки, и снова становились целыми. Все вокруг кренилось в сторону.

«Черт, – подумал он, – как это похоже на опьянение, когда накатывает эйфория, такая ложная и приятная, которую невозможно держать в себе, которую хочется выплеснуть, выплеснуть…»

Он сел и зажал ладонью рот, глубоко вдохнул носом, сдерживая тошноту. Распахнул дверь, и его тут же вырвало в траву. А потом трава начала отдаляться, следом отдалилась и дверь, затем – пробивающие темень фары и серый кузов машины. Перед глазами возникли деревья, кривая тропинка. Она двоилась.

Стаса снова вырвало, чем-то черно-зеленым, маслянистым и горьким.

Изо рта полезли комья водорослей, смешанные с песком, гнилыми останками насекомых и полупереваренными красными листьями. И пока он блевал этим, держась за шершавый ствол, который, кажется, ехал то вниз, то вбок, да еще и крутился вокруг своей оси, кто-то шептал ему на ухо: «Ну что? Ты доволен? Думаешь, перехитрил нас?»

Он закашлялся.

– Если ты не отдашь нам виновного, мы заберем невинного, – услышал он сквозь шум в ушах. Совсем рядом. Кто-то обхватил его за плечи, впился в кожу ногтями и закричал мужским басом: – Мы изведем тебя до смерти! ДО СМЕРТИ! Ты сдохнешь в нашей Башне, ублюдок!!

Стас глубоко вдохнул, и вместе с воздухом в его организм вошло что-то новое, еще им не изведанное, темное, чужое. Уши словно забились ватой, а Стас впал в гипнотический транс, утонул в расплывчатом сером бреду. Стоял и покачивался, опустив руки.

Он вдохнул еще раз, затягивая в себя пряный лесной воздух, тот потек по гортани в легкие, глубже и глубже, проник в кровь, разлился по сосудам, устремился в мозг. Не просто кислород, а что-то живое и жадное.

Оно хотело проникнуть.

По позвоночнику пробежала волна дрожи, и сознание выбросило мощным энергетическим толчком, словно взорвалась голова. В следующую бесконечно долгую, вязкую секунду он смотрел на себя сверху и видел одинокую сутулую фигуру у самого края обрыва, внизу у его ног дышало озеро, круглое, похожее на инфернальное гигантское блюдце или кратер вулкана, полный кипящей пузырящейся крови.

Уровень воды опустился, оголяя стены полуразрушенной башни без крыши. По площадке наверху распростерлись голые полуистлевшие тела. Мертвецы простирали руки, зовя к себе.

– Иди же! Теперь это наш общий ад! Наша общая Башня! – Они зашлись хохотом, наблюдая ужас на лице их жертвы.

Стаса продолжало покачивать, во рту собралась слюна, указывая на новый рвотный позыв. Тело дернулось и подалось вперед, навстречу озеру и утопающей в нем «башне молчания».

Он взмахнул руками, успевая при этом перенести тяжесть тела назад, и неуклюже приземлился на копчик.

– Дьявол! – выругался он. Вроде бы громко выругался, во всю глотку. – Дьявол, дьявол!

Но сколько бы он ни повторял слово «дьявол», оно не становилось для него ругательным и не высвобождало негатив. Голос Стаса был для этого слишком тонким и дрожащим, почти неслышным.

Черные деревья вокруг озера стали уменьшаться, пока не растворились в воздухе, башня утонула в воде полностью, вокруг замелькали звериные маски, замелькали быстро, как в адском водовороте.

– Еж, иди прямо, – сказал ему кто-то. – Иди-иди. Иди туда. Видишь свет фар? Всегда оставляй свет фар. Запомни: всегда оставляй свет фар! Это твой маяк в темноте. Ведь все мы – корабли. И ты тоже. Свяжись с кораблями! Найди их!

Перед лицом внезапно выросло огромное серое пятно, вытянутое справа и слева. В пятне открылось отверстие, и Стас полетел навстречу другому пятну, светлому. На себе он ощутил что-то бархатистое, мягкое, будто шкуру животного. Стас обнял шкуру, она почему-то не обняла его в ответ.

– Платов уснул? – спросил кто-то.

– Как убитый. Я накрыла его своим жакетом, – произнесли женским голосом. – Как думаешь, у нас есть хоть один шанс отыскать Бежова?

– Для начала мне нужно знать, кто такой Бежов.

Стас приоткрыл глаза. Над головой снова маячила серая обшивка салона, потом сиденье, на котором спал Стас, потянуло куда-то вбок.

– Бежов – это тот, в чьей смерти Стас считает себя виноватым, – сказал женский голос. – Но я знаю, как на самом деле все было. Стас показывал мне видео. Он не виноват. Он думает, что виноват, но… нет. Я даже не знала, что он способен мучиться совестью. Оказывается, способен…

Лицо Стаса загорело огнем, стало мокрым. Вокруг все расплылось, а голова принялась мерно покачиваться из стороны в сторону.

– Он поражает меня каждым своим поступком, – продолжил тем временем женский голос.

– У-у, а меня-то он как поражает, не представляешь, с самого детства все поражает и поражает, – тихо рассмеялся мужской.

Стас дернул головой. Так сильно дернул, что, кажется, голова потрескалась, и внутри что-то булькнуло. Мозги размякли и вытекли… из ушей. Как в тот вечер, когда из них лилась кровь.

Он схватился за уши.

– Дайте салфетки! Вытекает!

– …знаешь, Роб, я ведь даже понятия не имела, что он из детдома, – спокойно продолжил диалог женский голос. Он утонул в звуконепроницаемой вате, потом снова появился. Утонул и появился. Как волна, накатывающая на берег. – …он ведь довольно замкнутый человек… нет, конечно… ты правильно говоришь… на самом деле, я понимаю его сегодняшний поступок… нежелание выдавать рыболова… понимаю…

– Я тоже понимаю, – последовало мужским голосом.

Стас никак не мог понять: почему он слышит этих людей, а они его – нет. Его бросило в пот, хотя он был уже настолько потным, что вонь наверняка чувствовалась в соседней области. Стас дернулся, чтобы сесть, приподнял голову, но что-то огромное и тяжелое, как бетонная плита, легло ему на грудь.

Дышать стало трудно.

Стаса качнуло и отбросило в сторону. Бетонная плита переместилась на его лоб и до хруста сдавила череп.

– Кажется, у него жар, – с беспокойством сказал женский голос.

Тут же разболелась голова, руки завалились на одну сторону, а поднять их не хватило сил. Кто-то долго-долго бормотал под ухом, вокруг ощущалось мягкое приятное тепло, пахло ванилью… А потом все исчезло.

Стас снова открыл глаза.

Марьяна все так же сидела за рулем, по радио все так же завывали о несчастной любви, в окне все так же проносились силуэты деревьев и ночная трасса.

– Почти приехали, – сообщила Марьяна. – Ты как раз вовремя проснулся. Уже будить тебя хотела. Роб! – крикнула она, не отрывая взгляда от дороги. – Просыпайся, любитель мотоциклов! Скоро въедем в город. Отвезу тебя до гостиницы, там и отоспишься.

– Слышишь, Стас, – хрипло отозвался с заднего сиденья Роберт, – пока ты спал, она присвоила твою тачку.

Стас молчал. Ему сейчас было не до шуток. Он в напряжении ждал, когда Марьяна повернет к нему лицо.

– Мари? – «Черт, это дежавю – слишком неприятное дежавю». – Марьяна?

– Ну что за нетерпение? – проворчала она.

С раздражением посмотрела на него, вскинула брови. Как же Стас был счастлив увидеть ее рассерженную мину. Сейчас он был рад ей любой, главное, чтобы она оставалась настоящей.

Он откинулся на спинку сиденья и, потянувшись, ответил:

– Да ничего. Приятно иметь личного водителя. Раз уж взялась, то как раз масло поменять надо, да и подшипники гудят.

– Ага, сейчас, – усмехнулась девушка: она будто забыла, что ненавидит Стаса всеми фибрами души.

К «Золотому колосу» они подъехали, когда часы на панели показывали 01:12. Ночной город встретил их пустыми дорогами, поэтому те места, где днем собирались пробки, они не проехали, а пролетели.

Роберт, сонный и опухший, кое-как вылез из салона «Камри», но почему-то уходить в гостиницу не спешил. Он взъерошил волосы на затылке и наклонился к окну с пассажирской стороны, где сидел Стас.

Тот опустил стекло.

– Слушайте, – забормотал Роберт, – на первом этаже гостиницы есть бар «Соломон». Кажется, там подают классное пиво. И работает он до утра. Сегодня моя первая ночь в Леногорске после четырех лет спокойной жизни. Я все равно не усну, так, может быть, посидим немного? Закажем чего-нибудь? Как вы на это смотрите?

У него был такой смущенный вид, будто он предлагал что-то противозаконное.

– Я понимаю, все хотят спать… но… возможно, завтра мы умрем, а так и не выпьем вместе пива, – добавил он, сводя свой отчаянный душевный призыв к шутке.

Стас кивнул, отстегнул ремень безопасности.

– Конечно, Роб. О чем речь.

Марьяна заглушила двигатель и сказала чуть виновато:

– Простите, ребята, но я безумно устала. Вызову такси, чтобы Стасу не пришлось меня везти, а потом возвращаться. Вы не обидитесь, если я уеду?

В глазах Роберта мелькнуло разочарование, но он ответил с присущей ему беспечной деликатностью:

– Конечно, нет. Я и сам бы прямо тут свалился и уснул, но… мой организм требует поплакаться Платову в жилетку.

Все вышли из машины. Марьяна отдала Стасу ключи.

– Может, останешься? – еще раз спросил Роберт, ткнул пальцем в золотистую вывеску «Бар «Соломон» на торце здания гостиницы. – Кухня там работает до утра, я узнавал.

Марьяна мотнула головой.

– Нет, Роб. Мне надо домой.

– У тебя трое детей, мать-одиночка? – усмехнулся Роберт.

Стас подтолкнул его к зданию.

– Оставь ее в покое. Если человек не хочет, значит, не хочет. – Он обернулся на Марьяну. Разглядев тревогу в ее глазах, предложил: – Давай мы вызовем тебе такси, а потом пойдем?

Она замахала руками.

– Идите уже. Что я, такси без вас не способна вызвать? – Девушка потрясла телефоном. – Я уже заказала через приложение.

– А, ну ладно. – Стас ощутил себя идиотом. – Тогда мы пошли.

– Идите-идите, – кивнула Марьяна.

Пока Стас и Роберт шли к зданию, поднимались по высокому каменному крыльцу с коваными перилами и открывали тяжелую черную дверь бара под вывеской «Соломон», Стас чувствовал взгляд Марьяны на своей спине.

Как бы она ни старалась делать вид, что смирилась с утратой своего друга, Андрея Бежова (все это только из-за желания выжить, конечно), вряд ли она когда-нибудь простит Стасу его смерть.

Глава 21

Мрачное веселье

– Два «Гиннесса», – заказал Роберт в баре и оглядел полумрак зала в поисках свободного столика.

На стенах из черного дерева висели золоченые рамы с репродукциями известных картин, шторы с блестками украшали невысокую овальную сцену для выступлений живого оркестра, но сейчас негромкая джазовая музыка доносилась из динамиков, подвешенных под потолком по углам помещения.

Зал был практически пуст, если не считать двух молодых людей, приглушенно болтающих у стойки бара, в паре метров от Стаса и Роберта.

Бармен, высоченный рыжеволосый парень, похожий на ирландца, достал из-под стойки два пивных бокала.

– Я за рулем, мне еще домой ехать, – возразил Стас, опять ощущая себя слишком правильным и скучным. Он бы с легкостью выиграл конкурс «Зануда года». – Налейте что-нибудь безалкогольное, – со вздохом обратился он к бармену.

– Три «Гиннесса», пожалуйста! – бойко послышался за спиной знакомый женский голос. – Мы уедем на такси.

Роберт и Стас обернулись. К бару подходила Марьяна.

Она стянула свой серый жакет и перекинула его через плечо. Жест вышел вызывающим, хотя вряд ли Марьяна сделала это специально. А вот Жанна любила вытворять что-то подобное, чем частенько заводила Стаса. Марьяна, очевидно, ничем таким не страдала, хотя все же распустила кудри и обвела губы красной помадой.

– Решила остаться, – сообщила девушка. – Или вы против?

– Ну все, Платов, – широко улыбнулся Роберт, – железная принцесса испортит нам знатную пьянку.

Все трое рассмеялись.

Они устроились в уютных глубоких креслах за столиком в углу, подальше от сцены. Официант принес три бокала пива.

Стас покосился на Роберта.

Ульянов все чаще шутил, хотя раньше, в детстве, за ним такого не наблюдалось. Он был скромным и не особо разговорчивым, балаболом его бы точно никто не назвал. От него чаще можно было услышать нудную лекцию на тему древних животных и греческих мифов или историю американских комиксов про супергероев.

Роберт обожал комиксы. Он прятал их от дядьки в шкафу, под коробками с зимней обувью «Дэнс» и «Снежный король», и тайком доставал по вечерам. Если бы дядька узнал, чем племянник осмелился осквернить его шкаф, то Роберт получил бы не просто оплеуху. «Картинки для дебилов» – так дядька именовал комиксы и на дух их не переносил.

– Ну что, несчастные? За нас? – Роберт взял бокал с пивом, предлагая чокнуться.

– За нас! – Стас и Марьяна подняли свои бокалы.

Под звонкий стук стекла они помрачнели, посмотрели друг на друга. Казалось, сказав «за нас», друзья попрощались перед неминуемой смертью.

Стаса внезапно охватило странное чувство, что все это происходит не с ним. Два дня назад он и не предположил бы, что будет чокаться бокалами с другом детства и… подругой детства. Что он будет сидеть за столом со своим детством, если на то пошло. Со своим хулиганским беспечным детством.

Они и сейчас не были взрослыми до конца, еще не обратились в ту, другую, веру, не обзавелись семьями, ипотечными кредитами, деловыми обязательствами, трудовыми договорами, зависимостями и хроническими болезнями. Они все еще находились в пограничной зоне двух совершенно разных миров: детства и взрослой жизни. Как люди, попавшие в камеру предварительного заключения, – уже не на свободе, но еще не в тюрьме.

Они выпили.

Стас сделал два больших глотка приятного бархатистого напитка. Он уже полгода не пил пива, да и вообще к спиртному не притрагивался. Старался не подавать пример младшему брату, перешедшему в тот возраст, когда ребенок примеряет на себя все, что делает авторитет. А то, что Юрка считал Стаса незыблемым авторитетом, загадкой для него не являлось. С этим приходилось считаться.

Помнится, последний раз Стас переборщил с алкоголем на рождественской вечеринке у Жанны (они познакомились с ней буквально за неделю до этого и еще не встречались). За ночь он опустошил бутылку «Рэд Лейбла», разбавляя виски льдом, но это, конечно, не спасло его от опьянения. И ради того, чтобы маленький брат не увидел его нетрезвым, Стас решил остаться у новой знакомой. Тогда же он первый раз переспал с Жанной, уже под утро, когда гости наконец покинули квартиру.

Знал бы он тогда, что Егор залезет в их отношения, а потом последует простой и безболезненный разрыв. Будто после совместного военного парада разошлись два корабля из разных флотилий разных стран. Разошлись по договоренности, по чьей-то чужой команде.

– Согласись, в нашем обществе намного приятней, чем в обществе таксиста. – Бодрый голос Роберта вернул мысли Стаса в бар «Соломон», за пятый столик, под матовый свет желтого абажура в виде шестиконечной звезды.

Роберт уставился на Марьяну заинтересованным взглядом.

Девушка откинулась на спинку кресла и ответила с лукавым прищуром:

– Почему же? Я бы поболтала с ним о Гуле смерти. И таксист довез бы меня до места вдвое быстрее.

– И бесплатно. – Роберт засмеялся и отпил пива, опустошая за пару глотков больше трети бокала. – А расскажите-ка мне, леногорцы, как поживает мой любимый город? Почему он еще не провалился в преисподнюю?

– Думаю, Армагеддон не за горами, – усмехнулся Стас.

– Знаете, где-то я читала, что такое отношение к жизни называют «мрачным весельем», – усмехнулась Марьяна. Посмотрела на Роберта, потом – на Стаса и добавила: – Я не жалею, что осталась.

– Знавала бы ты меня в мои лучшие годы, бейба, – отшутился Роберт с грустью в глазах. – И вообще, кто-нибудь пояснит мне, куда девался тот классный торговый центр «Креон» на Пушкинской площади? На втором этаже, в книжном магазине «Креативная литература», стоял целый стеллаж с комиксами, я помню. А внизу были игровые автоматы.

– Там теперь обувной магазин, – ответила Марьяна. – Зато в соседнем здании остался «Кино-Остров». Поменяли вывеску и сиденья в кинозалах, но все остальное – как раньше.

Роберт легонько пристукнул себя по лбу и закатил глаза.

– Да. «Кино-Остров» я помню. Мы с Платовым ходили туда на ужастики. Помнишь, Стас? На «Живой мертвечине» меня затошнило, и полсеанса я проторчал в туалете над унитазом.

Стас рассмеялся. Роберт тогда впервые пошел на фильм ужасов. Чтобы их впустили в зал, им пришлось два дня уговаривать отца Стаса пойти с ними.

– Да, мы тоже как-то ходили в «Кино-Остров», – улыбнулась Марьяна, посмотрев на Стаса. – Помнишь? Кажется, это было какое-то супергеройское кино. Мы вышли в диком восторге и долго обсуждали фильм на скамейке у кинотеатра. А потом я отобрала у тебя пачку сигарет и выбросила в фонтан. А ты рассмеялся и сказал, что у тебя припрятан еще целый блок. Помнишь?

Стас кивнул, с теплом оглядев лицо Марьяны.

– Помню.

Он помнил и другое: как первый раз поцеловал Марьяну у зеленой изгороди и узкой прямоугольной клумбы с белыми цветами, отделявшими фонтан и сквер от парковки у кинотеатра. Сейчас, с высоты опыта, то грубое неуклюжее касание даже с натяжкой не назовешь поцелуем, но тогда Стас считал, что умеет целоваться, как никто другой.

Он даже помнил ту жуткую панику, охватившую Марьяну, когда она поняла, что Стас пытается поцеловать ее с языком, демонстрируя все свои навыки. Наверняка выглядело это так, будто он собирался слизать с ее зубов остатки попкорна.

– Так, я не понял, – вставил Роберт озадаченно, – ты же говорила, что общаешься с Платовым всего сутки.

Марьяна бросила короткий взгляд на Роберта и тут же отвела глаза. Глотнула пива из бокала. Повисла долгая пауза.

Наконец Марьяна ответила:

– Мы дружили в школе, но… потом… мы пять лет не общались. До вчерашнего дня.

– И что же Платов учудил, чтобы потерять такую симпатичную девушку?

Стас переглянулся с Марьяной и впервые увидел в ее глазах не ненависть, а грусть, словно она говорила: «Да, очень жаль, что тогда ты повел себя как моральный урод. Если бы не это, у нас были бы шансы».

– Скажи, Роб, – спросил Стас, повернувшись к Роберту с показной заинтересованностью, – в Новосибирске ты с кем-нибудь встречаешься? Ну… кроме мамонтов из палеолита?

– О, ты знаешь, есть там мумия одной алтайской принцессы…

Они расхохотались.

И Стасу на секунду показалось, что они снова стали детьми. Игра воображения, игра памяти, игра тени и света в тусклом зале под магическим желтым абажуром.

Вот Марьяна Михайлова, пятнадцатилетняя девочка, хрупкая, с редкими веснушками, не спрятанными под пудрой, привычным движением смахивает кудри с правого плеча и пожимает им, а потом ее лицо озаряется доброй доверчивой улыбкой. Под ее белой блузкой прячется не такая пышная высокая грудь, а на ногтях нет маникюра. Она впитывает все, что видит и слышит, распахнув глаза.

Роберт Ульянов, одиннадцатилетний, чуть ссутуленный парнишка в очках с толстыми линзами, потирает ладонь о растянутые на коленях джинсы с нашивкой «Робин Гуд» на кармане. Его глаза блестят, когда он рассказывает о Бэтмене и криптоните, о Человеке-пауке, Халке… и о том самурае, чье прозвище он получил случайно, а может, не случайно.

И сейчас они болтали, сидя за столиком, хохотали, вспоминали свои нелепые детские похождения, будто между ними не случалось ничего плохого и не было этих нескольких лет отчуждения.

Они выпили по четыре бокала «Гиннесса».

Стас ощутил легкое опьянение. Марьяна и Роберт тоже были явно навеселе. Шел уже четвертый час ночи. В баре они остались одни, если не считать бармена, изредка маячившего на фоне стеллажа с напитками и косившего взгляд на столик, где все чаще стали раздаваться взрывы хохота.

– У нас большие проблемы, а мы пьем, – усмехнулся Стас.

Роберт развел руками.

– Это национальная русская забава. В Новосибирске все так делают.

От смеха у Стаса заслезились глаза.

– Я попудрю нос, – объявила Марьяна, вытирая костяшкой пальца потекшую от смеха тушь, и поднялась.

Не слишком твердой походкой она направилась в сторону коридорчика, где располагался женский туалет.

Стас смотрел ей вслед, пока девушка не скрылась за углом

– Она классная… но, по-моему, мы ее напоили, – прокомментировал Роберт. – Скажу честно, сначала она мне не понравилась. Ну… знаешь, как бывает: смотришь на другого человека, а видишь собственные недостатки. – Он склонился над столиком, отодвинув почти опустошенный бокал. – На твоем месте, старик, я бы уже…

– Роб, давай без этого, – поморщился Стас. – Ты же сам говорил, что я гений по вопросам облажаться. Так вот. Везде, где можно было облажаться, я уже облажался. Мне с ней не светит.

Роберт поднял руки, делая вид, что сдается.

– Понял, не лезу. – Он еще больше приглушил голос. – Я все думаю про эту «башню молчания». И прихожу к выводу, что надо покопаться в истории Леногорска и области. Если буду способен, то сделаю это сегодня, когда разойдемся.

Стас нахмурился.

Его собственные мысли тоже все чаще возвращались к увиденному в альбоме бабки Константина Михайловича, особенно после того, как они на себе испытали, что один из нарисованных ею символов работает.

– И еще у меня из головы не выходят те исчезновения, – добавил Роберт. – Исчезновения тел из больничного морга. Где эти тела? Куда они делись? Кто их унес?..

– Предлагаю заканчивать посиделки, – услышал Стас голос Марьяны над головой и вздрогнул от неожиданности. Обернулся.

Девушка стояла позади, опираясь локтями на спинку его кресла. Выглядела она доброжелательной и раскрепощенной, и в тот момент Стасу показалось, что она простила его за все, буквально за все.

Неожиданно улыбка исчезла с лица Марьяны. Она замерла, оцепенела, а потом последовал ее панический выдох:

– Ребята, посмотрите…

Роберт и Стас как по команде уставились на девушку.

– Нет… не на меня. Посмотрите на стол… на стол… пиво…

Они быстро перевели взгляды на свои бокалы с недопитым пивом.

Из-за яркой желтизны света, льющегося с потолка, Стас не сразу понял, что видит. Первым это осознал Роберт. Он вытаращился на свой бокал и выдавил:

– Вашу ж ма-ать… какого хрена…

И только после этого на дне своего бокала Стас разглядел вместо пива темно-красную жидкость с розовой пеной. Стеклянные бока посуды были измазаны красными разводами, словно за столиком бара «Соломон» только что пировали вампиры.

Стас посмотрел на бокал Марьяны, наполовину наполненный… кровью. И замер, ощущая рвотный позыв, который морозом по коже и накопившейся во рту слюной дал о себе знать.

– Это нам кажется, просто кажется.

Марьяна задергала головой, прижала ладонь ко рту. Сквозь пальцы ее ладони просочились капли темной густой крови. Девушка бросилась в туалет, из которого только что вернулась.

Роберт сидел с каменным лицом. В золотистом свете лампы его кожа приобрела болезненный оттенок.

– Это нам кажется, – повторил Стас, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, справляясь с тошнотой. Потом повернулся к бару. – Можно нам счет?

Бармен кивнул, не замечая ничего необычного.

Стас достал из заднего кармана мятые купюры.

– Брось, – остановил его Роберт, шумно сопя носом. – Я вас позвал… я и заплачу.

Стас все равно положил деньги на стол.

– Проверю Марьяну.

Роберт остался сидеть и почти не шевелился, глядя прямо перед собой.

Дойдя до женского туалета, Стас постучал в дверь. Он понимал, что никого, кроме Марьяны, там нет – все посетители давно разошлись.

– Мари, ты в порядке? Мари?

Не услышав ответа, он забеспокоился. Постучал громче.

– Марьяна!

Дверь приоткрылась. Из туалета вышла Марьяна, бледная, с воспаленными глазами и влажным лицом.

– Это ужасно, – прошептала она. – Стас… это ужасно…

– Нам все показалось. Просто мы устали.

– Думаешь, это была коллективная галлюцинация? – продолжала шептать девушка, выглядела она немного безумной. – Стас, это было на самом деле. Мы пили… кровь… кровь пили… Стас…

– Ладно, – не выдержал Стас, – мы пили кровь. Теперь мы можем ехать?

Он ждал от Марьяны обвиняющего возгласа, вроде: «Ты опять подавляешь меня, гребаный абьюзер», но девушка молча кивнула.

– Ну вот и отлично. Никакого такси, поедем на моей машине. Я протрезвел за последние две минуты.

И на это Марьяна тоже кивнула. Казалось, она не в состоянии возражать.

Они преодолели коридор и вышли в зал бара. Роберт уже стоял у выхода и наблюдал, как бармен убирает бокалы на поднос. Бокалы с недопитой кровью (да, она там все еще была).

– Наконец-то, – сказал Роберт, увидев Марьяну и Стаса. – Я думал, вы на пару блеванули в туалете. – Он толкнул дверь, сообщая на ходу: – Если я не умру от ужаса в ближайшую ночь, то буду готов к бою часов в девять утра. Но сейчас я ни на что больше не способен. Считайте, что я умер. Хотя… какого кровососа этим удивишь? – Выдав это, он направился по широкому крыльцу гостиницы к двери с вертикальной неоновой вывеской «Золотой колос».

– Он что, шутит на тему крови? – Марьяна мрачно посмотрела ему вслед. Обратилась к Стасу: – Может, все же такси? Ты уверен, что сможешь вести машину?

– Смогу. Во мне два литра выпитой крови и ни одного промилле.

Лицо Марьяны вытянулось.

– И ты туда же? Вы оба сумасшедшие, раз отпускаете такие шуточки.

– Это называется мрачным весельем.

Марьяна покачала головой, но, кажется, именно «мрачное веселье» помогло ей выйти из состояния ужаса. Бледность с ее лица почти сошла, и зрачки были уже не такими огромными.

Стас направился к машине.

Он уселся в кресло с ощущением, что не водил лет двести, что даже руль крутится по-особому, совсем не так, как раньше. Пока вез Марьяну до дома, думал о кошмаре, который приснился ему в дороге, и о том, что случилось в баре.

Неужели Полина уже знает, что виновный в ее гибели найден, и доводит их чертовщиной? Если так, то следующий Гул смерти они не переживут, это как пить дать. Осталась одна надежда – Бежов.

Когда фары осветили уже знакомый двор у восьмого дома по улице Пролетариата, Марьяна завела странный разговор:

– Я все думаю о рыболове. Твое решение насчет него… твой поступок… он ненормальный.

– Очень, – ответил Стас.

Что еще он мог ответить?

Да, это ненормальный поступок. Настолько ненормальный, что может стоить им жизни. Но теперь Стас был уверен, что, даже если бы они передали Константина Демьянова в мертвые руки Полины, вряд ли это избавило бы их от проблем с Гулом смерти.

«Не верь им, не верь мертвым…» – совет, услышанный в сорок пятой школе, охваченной странным локальным землетрясением, он помнил до сих пор.

Стас притормозил у подъезда.

– Нет, ты не понимаешь, что я хочу сказать, – возразила Марьяна. Отстегнула ремень безопасности и повернулась к Стасу. – Я не знаю даже, как пояснить… Ты меня не только ужаснул, но и поразил, удивил этим поступком. Прости, мы с Робертом поначалу испугались, но потом поняли, мы оба поняли… твое решение… для него нужна большая внутренняя сила и бесстрашие. Кажется, даже Полина понимает это. Понимает, что ты не пойдешь у нее на поводу, что ты будешь бороться не за себя, а с ней. И после того, что она устроила нам в баре, она может обрушить гнев на нас в любое время, так как мы бросили ей вызов. – Марьяна наклонилась к Стасу, приближая лицо. – Как думаешь, есть ли у нас шансы?

Таких моментов в жизни Стаса было немало.

Моментов, когда не нужно гадать, чего хочет девушка. Она дышит неровно, смущается или, наоборот, раскрепощается и приближается, приближается.

В случае с Марьяной Стас не был до конца уверен, чего она хочет. Да и сам он не позволял себе чего-то от нее хотеть. К тому же из головы не выходил образ Полины, вдруг оказавшейся в машине на обратном пути из Степной Мари; ее ведьмовские зеленые глаза, бурая гнилая кожа и смрад изо рта.

Губы Марьяны раскрылись, и Стас напрягся: только бы снова на него не пахнул невыносимо сладкий запах мертвечины. Ему захотелось зажмуриться и отвернуться – и это было самое идиотское желание, родившееся в столь интимный момент.

– Марьяна… мне нужно ехать, – выдавил он. – Мы найдем Бежова и постараемся выжить.

Сближение прекратилось. Марьяна выпрямилась.

– Заедешь за мной в половине девятого? Надеюсь, к этому времени я буду еще жива.

– Мрачное веселье? – усмехнулся Стас.

Девушка подмигнула ему, чего не делала даже в школьные годы, когда они встречались.

Он улыбнулся. И именно сейчас возникло желание вернуть тот внезапный момент сближения. Теперь бы Стас не растерялся, но, будучи беспросветным идиотом, он все испортил минуту назад.

А может, никакого сближения не было, и всему виной выпитое пиво или… кровь? Стас уже ни в чем не был уверен наверняка.

Глава 22

Малышка, не могла бы ты вернуться домой?

Без пяти четыре утра Марьяна открыла дверь своей квартиры.

И именно сейчас, сделав шаг в темноту прихожей, ощутила, насколько стены, мебель и даже запах ее просторного трехкомнатного жилища пропитаны одиночеством.

Из-за своего душевного отшельничества Марьяна осталась сегодня в баре «Соломон». Впервые она приняла решение не возвращаться в свой уютный когда-то уголок как можно дольше.

Да, в «Соломоне» она несколько часов просидела за столиком с двумя странными личностями: парнем, которого пару дней назад люто ненавидела, и парнем, которого пару дней назад не знала вовсе. И в конце концов, нисколько не пожалела о времени, проведенном в их обществе, даже несмотря на то, что случилось под конец посиделок.

Она почувствовала сегодня полноту жизни, возможно, не всю, но существенную ее часть. Будто побывала на встрече с друзьями, настоящими друзьями, которым можно рассказать все и которых у нее не было.

Она не стала включать в прихожей свет.

Сбросила туфли, с удовольствием ступив на прохладный паркет босиком, чего никогда раньше не делала. Положила сумочку на полку узкого стеллажа и распахнула двустворчатую дверь в гостиную.

Марьяна не сразу заметила, что ее квартира изменилась, и на компьютерном столе не хватает смятых оберток от шоколада, что грязный бокал из-под вина стоит в кухонной раковине, а не на полу гостиной и что книги, разбросанные по дивану, теперь сложены в аккуратную стопку.

Она ничего не заметила.

С усталым выдохом Марьяна сняла жакет, кинула его на диван, расстегнула молнию на джинсах. И опустилась в кресло с чувством странного неуместного блаженства.

Блаженство не рождается в моменты, когда человек находится в состоянии борьбы за жизнь, когда он испуган и постоянно ждет смерти или несчастного случая. Но Марьяна ощущала именно блаженство, погружалась в него, как погружаются в теплую ванну с ароматной пеной. Она улыбнулась и прикрыла глаза, впуская в себя дрему и готовясь уснуть прямо здесь, сидя в кресле, с косметикой на лице, не почистив зубы.

Наверняка так бы и случилось, если бы не заиграла музыка, тихая приятная мелодия эстрадного оркестра, и бархатный голос Фрэнка Синатры не пропел:

Baby, won't you please come home?

Марьяна распахнула глаза и сдавила пальцами подлокотники кресла. С ужасом уставилась в темный потолок гостиной, не до конца понимая, что происходит.

Песня тем временем продолжалась, звук доносился из кухни.

Синатра пел, а Марьяна переводила (она отлично владела английским, да и слова песни были очень простыми): «Малышка, не могла бы ты вернуться домой? Твой папа совсем один. Я тщетно пытался не называть твое имя. Когда ты ушла, ты разбила мне сердце…»

Марьяну бросило в пот. Господи, что это? Что это?..

Она медленно поднялась и повернула голову в сторону дверного проема. В темноте он казался черным квадратным туннелем, вратами ада, распахнутыми настежь и источающими зло.

Песня продолжалась: «…я никогда не думал, что мы расстанемся… ты услышишь, как я говорю… малышка, вернись домой… твой папа так одинок…»

Марьяна закрыла рот ладонью и, неслышно переступая босыми ногами, вышла из гостиной в коридор. Мысль позвонить Платову и попросить его приехать возникла уже через пару секунд.

Телефон лежал в сумочке. Всего пара шагов – и Марьяна сделала бы спасительный звонок Стасу. Но музыка… музыка завораживала своей мягкостью, теплом, нежностью, томностью и пластичностью звука; приятный мужской баритон разливался по квартире и манил за собой, узнать, увидеть, что там, на кухне.

«Малышка, вернись домой… твой папа так одинок…»

Марьяна бросила взгляд на сумочку и отвернулась. Миновала коридор и остановилась у распахнутой двери, ведущей в кухню.

«Когда ты ушла, ты разбила мне сердце… малышка, не могла бы ты вернуться домой?..»

Она задержала дыхание, все еще зажимая ладонью рот, чтобы не завопить от ужаса, и шагнула вперед.

В темноте кухни, освещенная экраном телефона, над столом возвышалась громада. Непоколебимая, чудовищной высоты статуя титана или… вулкан, у подножия которого, в его гнетущей и опасной тени, находилась она, крошечная и беззащитная девочка, готовая к тому, что на ее голову вот-вот обрушатся тонны кипящей лавы и пепла – в голове Марьяны возникла именно эта ассоциация.

– Присядь, – тихо велел отец. Выключил музыку на телефоне, погасил экран и добавил: – Ты знаешь, который час?

Он со скрипом придвинул стул и сел, не сводя с Марьяны глаз. Повисла тишина. Отец засучил рукава рубашки (его пиджак висел позади него, на спинке стула).

– Папа, что ты здесь делаешь? – выдохнула испуганная до полусмерти Марьяна. Приблизилась и села на край второго стула, напротив отца. Оперлась руками на стол и сложила пальцы в замок, чтобы они не дрожали. – У тебя есть ключи от квартиры? Я же меняла замок месяц назад.

Глупая, ну конечно, у отца есть ключи от твоей квартиры. Он знает пароли от твоих аккаунтов, ему известно, сколько сейчас денег на счету твоего телефона и когда ты в последний раз оплачивала услуги провайдера. Он следит за историей твоего браузера, всех браузеров, которыми ты пользуешься. Наверняка он отлично знаком с твоим гинекологом и отмечает в календаре дни твоих месячных. Он в курсе, какой маркой косметики ты пользуешься, какой стиральный порошок покупаешь, какую предпочитаешь музыку и сколько калорий потребляешь в течение дня.

Он знает о тебе все.

Но Марьяна до сих пор не могла поверить в то, что видит. Ее отец здесь, в четыре часа утра, на ее кухне. Страх заполонил разум: глаза отца, отражающие огни города в окне, не предвещали приятного разговора. В темноте она не видела выражения его лица, лишь блеск глаз, свирепое и многообещающее сияние угрозы.

Босые ноги Марьяны заледенели, хотя пол был теплым.

– И давно у тебя проблемы? – спросил отец.

Она застыла, сжав пальцы в замке сильнее, впилась ногтями в тыльные стороны ладоней. Боже, неужели отец узнал о Гуле смерти? Но как он услышал его?

– Ты о чем? – осторожно уточнила она.

– Ты прекрасно понимаешь о чем.

Она опустила глаза.

– Почти двое суток.

На это отец коротко и злобно рассмеялся, а Марьяна нахмурилась от недоумения.

– Ты за кого меня держишь? – рассердился он. – За двое суток ты бы не успела опустошить столько бутылок с вином и текилой. Я нашел их у мусорного ведра на кухне, за диваном в гостиной, под раковиной в ванной… Так когда у тебя начались проблемы с алкоголем, Марьяна? Полгода? Год назад? Почему твоя мать ничего не говорила об этом?

Марьяна прикусила губу и ничего не ответила. Она была уверена в том, что у нее нет проблем с алкоголем. Ведь не напивается же она в стельку и не устраивает дебоши в общественных местах, не продает последние вещи, чтобы купить выпивку.

Она – нормальная.

Но отец, увидев обстановку квартиры, посчитал иначе.

– Ты не посещаешь учебу, не ночуешь дома, возвращаешься под утро. – Он принюхался и добавил чуть брезгливо: – И навеселе… Где ты была? С кем? Опять с ним?

Марьяна вскочила.

– Я была с друзьями, – объявила она с вызовом. – Разве я не могу посидеть с друзьями в баре, папа? Мне всегда сидеть дома? Сидеть дома только потому, что ты когда-то не уследил за мной и теперь боишься повторить свою ошибку?

Она отчетливо услышала, как скрипнули друг о друга зубы отца, щелкнула челюсть.

– Сядь на место и не смей повышать голос, – процедил он. И опять она разглядела в темноте блеск его бешеных глаз. Он помолчал и произнес более мягко: – Марьяна, я беспокоюсь о тебе, это нормально. Я люблю тебя, как ты не понимаешь?

Марьяна осталась стоять и с обидой выпалила:

– Твоя любовь похожа на пресс для металлолома!

От столь странного для лексикона девушки сравнения отец опешил. Он не привык слышать от дочери грубости, обвинения или возражения. Она всегда поступала так, как он хотел, чтобы она поступила. И говорила то, что он хотел услышать.

Сегодня был не тот случай.

Марьяна ждала взрыва, но его не последовало.

– Хорошо, Марьяна, – сказал отец, еще больше смягчая голос (чувствовалось усилие, с которым он это делал). – Я не запрещаю тебе встречаться с друзьями. Друзья должны быть у каждого. Нормальные, приличные друзья, а не этот… недоносок на «Камри». Он опять тебя подвозил, верно? Один мой звонок – и у него не будет автомобиля, не будет водительских прав и не будет желания тебя подвозить. – Он пристукнул по столу ладонью. – Сядь и выслушай!

Марьяна мгновенно опустилась на стул и притихла.

– Ты должна меня понять, Марьяна, – продолжил отец, – если бы это был нормальный молодой человек, я бы слова тебе не сказал. Но по моей просьбе твоего «знакомого» проверили… И знаешь что? Сама послушай. Я озвучу только важное. – Он включил телефон, открыл какой-то документ и стал читать: – Платов Станислав Викторович, девяносто девятого года рождения, четвертая группа крови, усыновлен из Леногорского детского дома номер один супружеской парой, Дианой и Виктором Платовыми. Его нашли в трехмесячном возрасте на скамье в одном из дворов Леногорска и передали в дом малютки. Кто его биологические родители, не установлено, но наверняка наркоманы. Рос беспокойным, напористым, с детства имел криминальные наклонности. В юности его характеризовали как грубого и отчаянного подростка с плохой успеваемостью. Он фигурировал в деле о нападении на предпринимателя Сергея Ульянова, потом был еще один вопиющий случай…

– Папа, прекрати, – не выдержала Марьяна.

Она знала о Платове намного больше, чем ее отец, и давно перестала удивляться подробностям его жизни. Но это дурацкое «досье» выводило ее из себя.

– За этим парнем с самого детства ходит смерть, – сделал вывод отец. – При нем умер дед, потом – одноклассник. И в каждом случае он был единственным свидетелем их смерти. А может, это он их убил?

– Как ты можешь такое говорить?! – Марьяна вскочила. Руки затряслись, задрожало все ее тело. Но теперь не от страха, а от возмущения. – Если ты скажешь о нем еще хоть слово, я уйду!

Отец тоже встал. Их разделял стол, вдруг показавшийся Марьяне хрупким и неустойчивым.

– Марьяна, он тебе – не пара. Если тебя не смущает его сомнительное прошлое, то, может быть, ты обратишь внимание на то, что у него ни гроша за душой? Ты готова содержать альфонса?

Он загнал Марьяну в тупик. Она не знала, как доказать отцу, что не встречается со Стасом Платовым, что у них нет никаких отношений, кроме… каких?

Какие у них отношения? Приятельские? Дружеские? Отношения, спровоцированные обстоятельствами? Отношения, не имеющие названия?

Она и сама не знала.

– Папа, он просто мой друг, – отрезала Марьяна. – И я больше не хочу об этом говорить. Раньше я встречалась только с теми, кого ты для меня одобрял. И что, папа? Что из этого вышло? Они все ужасны, они мне не нравились, я не хотела даже к ним прикасаться. И я не буду больше плясать под твою дудку.

Отец громко засопел.

– Плясать под мою дудку? Заговорила, как твоя мать, да? – угрожающе произнес он. И в эту секунду его силуэт, освещенный светом из окна, в воображении Марьяны снова превратился в скалу, в вулкан злости и недовольства. Отец сжал кулаки и процедил: – И что ты планируешь делать? То, что делала твоя дражайшая мать последние десять лет? Напиваться, шляться по ночам и вести себя как потаскуха?

Марьяна открыла рот, чуть не задохнувшись. Попятилась от отца.

Увидев ужас в глазах дочери, испуг и неверие, он забормотал:

– Господи, малышка… прости меня. Прости меня, я не прав, я не хотел… прости меня…

Но она продолжала пятиться, мотая головой.

– Уходи, – прошептала она. – Уходи отсюда.

– Марьяна, – взмолился отец, его голос стал тонким, неуверенным, – папа никогда бы не обидел тебя. Только не тебя. Кого угодно, но только не тебя.

Губы Марьяны задрожали. Отец оскорбил ее умышленно, с ледяным расчетом, он специально сказал то, что сказал.

Она медленно произнесла, вкладывая в слова всю горечь, что сейчас ощущала:

– Теперь я понимаю, почему Стас подозревал в убийстве тети именно тебя.

Отец отшатнулся, чуть не повалив стул.

Вытаращил глаза, схватился за грудь, смял рубашку и, с присвистом задыхаясь, опустился на пол кухни.

– Папа! – Марьяна кинулась к нему. – Папа, папочка… что с тобой? «Cкорую»? Мне вызвать «Cкорую»?

Он отрицательно покачал головой, взял ее ладони в свои. Она села на пол рядом с ним. Его руки были ледяными.

– Ты уже знаешь? Знаешь, да? – Отец с хрипом втянул воздух в легкие. – Я не собирался делать ничего плохого… я ведь был маленьким… всего десять… мне было всего десять, Марьяна. Я ничего плохого не делал, я просто не сказал им, где ее искать. Я не думал, что она пропадет навсегда. Ты веришь мне? Я так давно хотел, чтобы она исчезла, хотя бы на день или два… Я знал, куда она поехала со своим другом, она сообщила мне. Она поделилась со мной сокровенным. И когда она пропала, когда ее начали искать, я должен был сказать, где она. Но я так обрадовался, что ее нет… что я наконец свободен от насмешек друзей и дурацкой опеки сестры… и я не сказал, Марьяна. Я не сказал. Возможно, если бы я сказал, где она, ее бы нашли и она бы осталась жива. Но я… я не сказал. Я не сказал… я не сказал…

Отец заплакал. Громко, истерично, навзрыд.

Марьяна никогда не видела, как отец плачет. Она считала, что он не способен на выражение других чувств, кроме гнева и возмущения. Но он плакал. И это были слезы острой вины и ненависти к самому себе.

Марьяна гладила отца по голове, опущенным трясущимся плечам, по предплечьям и ладоням, а он все плакал и плакал.

– Папа, скажи это сейчас, – попросила она. – Если ты знаешь, где она, скажи. Мы бы могли…

– Нет! – Отец с ужасом посмотрел на нее.

– Пожалуйста, папа… это важно.

– Нет! Она заберет тебя. Она заберет тебя у меня. Я никогда не скажу, где она, и не проси меня об этом. Никогда не проси меня об этом!

Он снова смял пальцами рубашку на груди. Марьяна тут же оставила попытки узнать секрет отца, пока его не хватил удар. Когда он немного успокоился, она помогла ему сесть на стул, включила наконец свет и налила чашку горячего чая.

Отец смотрел на дочь с обожанием, любовью и благодарностью.

– Ты ведь не ненавидишь меня?

– Нет, пап. – Марьяна с беспокойством оглядела бледного отца. – Но я хочу, чтобы ты доверял мне и моему выбору.

Он нахмурился.

– Ты про того парня?

Марьяна покачала головой.

– Нет, не про него. Я про все. Про все, папа.

Отец просидел на ее кухне до пяти утра, они перекусили бутербродами, выпили по паре чашек чая. Потом отец ушел, хотя Марьяна просила его остаться, переночевать. На ее глазах он преобразился, его вечно напряженные плечи расслабились, голос стал мягче, он будто помолодел, подобрел, очеловечился. Он озвучил, принял свой страх и хоть немного, но все же уменьшил его силу.

После ухода отца Марьяна поняла одну важную вещь: она знает, как помочь Платову побороть боязнь, которую Полина использует против него.

Да, теперь она знает. И утром займется этим, пока еще есть время.

Глава 23

Сюрприз

Десятое сентября выдалось по-летнему жарким.

Уже с утра температура установилась на отметке восемнадцать градусов Цельсия. К обеду Стас ожидал не меньше двадцати пяти.

Он подъехал к дому Марьяны в начале девятого.

Включил кондиционер, опустил спинку сиденья и уставился в потолок. Казалось, сегодня предстоял обычный день обычного человека в обычном городе; человека, глухого к мистическим явлениям и злости мертвых, не терзаемого внутренними конфликтами, спокойного, в здравом уме.

Именно таким Стас и выглядел, хотя, приехав домой сегодня ночью, выпил две бутылки энергетика и не сомкнул глаз. Он ловил себя на мысли, что боится даже моргать медленнее обычного. Но дрема все же накатила на него под утро, как бы он с ней ни боролся. Он отключился на полчаса, не больше, но то, что ему приснилось (и приснилось ли вообще?), напугало его до полусмерти.

Он лежал, отвернувшись к стене, и вдруг на него накатило чувство, что в комнате есть кто-то еще. Этот кто-то долго стоял в углу. Потом тихо подошел к кровати, навис на несколько минут, сверля его спину взглядом, а потом… потом он прилег рядом. Дышал ровно, шумно и тягуче, а чужая рука легонько гладила Стаса по плечу, чуть стягивая одеяло.

Стас же, потный от ужаса, не мог шевельнуться.

– Здравствуй, маленький Еж, – зашептало у его уха. – Ты отдашь нам виновного? Или ты выбираешь смерть? Мучительную пытку и распятие на вершине Башни в обществе своих несчастных друзей? Вы все – обманщики. Ты знаешь, что делают с обманщиками? Ты знаешь? Мы покажем тебе, что делают с обманщиками. Такими грязными, самодовольными, трусливыми обманщиками, как ты, Еж. Всем хватит места в нашей Башне… все-е-ем. Она поистине огромна и прекрасна… огромна и прекрасна. И уже завтра ночью… мы будем веселиться в этом проклятом городе уже завтра ночью. Завтра.

Он проснулся с ощущением, что его вывернули наизнанку, вытряхнули, изрезали изнутри. Будто все тело осталось в трещинах и разрывах, саднило и болело. На самом деле с его телом все было в порядке, если не считать побаливающих пальцев на левой руке.

Прежде чем открыть глаза, Стас пошарил руками вокруг. Ладонь скользнула по гладкой поверхности простыни и неожиданно наткнулась на кого-то. Этот кто-то пристроился рядом, под боком.

От мысли о том, что ночной гость все еще здесь, Стаса бросило в жар. Он повернул голову, но на сухих губах сама собой возникла улыбка облегчения и радости. Подложив под ухо ладони, возле Стаса спал Юрка, сопел почти неслышно. Стас погладил брата по растрепанным волосам и потихоньку поднялся, накрыв его одеялом…

В боковое окно постучали.

Стас вздрогнул и открыл глаза. Он и не заметил, как задремал. Прищурился от солнечного света и сел, подняв за собой спинку сиденья.

У машины стояла Марьяна. Выглядела она свежо и ярко: на ней было легкое белое платье, пиджак и шелковый шарф.

Стас кивнул в сторону соседнего кресла, но девушка не собиралась садиться на пассажирское сиденье, она продолжала стоять. Стасу пришлось выйти из машины.

– В чем дело, Мари?

– Уступи руль. – Марьяна заметно нервничала.

– Опять? Зачем?

– Кое-что хочу тебе показать. Сюрприз. Это не займет много времени… Ну пожалуйста, Станислав Викторович.

Фраза прозвучала так неожиданно даже для самой Марьяны, что она опешила, но в следующее мгновение уже совладала с собой, сделав вид, что ничего не произошло, и принялась с еще большим упорством упрашивать Стаса дать ей порулить.

Ему пришлось сдаться. Он обошел автомобиль и плюхнулся на пассажирское сиденье, изобразив на лице беспечное ожидание.

Марьяна с триумфальным видом устроилась за рулем.

– Я, кстати, ни разу не спросил у тебя водительские права, – усмехнулся Стас.

– Они у меня есть. – Марьяна посмотрела на него с загадочным прищуром. Стянула с себя тонкий шарфик. – Отвернись и закрой глаза.

На вопрос «Это еще зачем?» девушка нетерпеливо шикнула и, обхватив Стаса за плечи, сама повернула его к себе спиной.

– Закрой глаза и отвернись. Ну неужели так сложно, Платов?

Он пожал плечами, ожидая своей участи, и был удивлен, когда почувствовал, что Марьяна завязывает ему глаза своим шарфом. По лицу скользнула ткань с ароматом ее духов, на затылке затянулся не слишком крепкий узел.

– Не подглядывай, – попросила девушка строго.

– Марьяна, это обязательно? – пробормотал озадаченный и немного смущенный Стас: слишком уж близким стало их общение.

Он, конечно, был не против, только опасений по этому поводу его подсознание рождало больше, чем надежд.

– Потерпи. А лучше расслабься.

После ее слов он ощутил тревогу и странное нетерпение, хотя ничего странного в этом не было. Ситуация выходила из-под его контроля, и он сам дал на это согласие.

Примерно через пять минут он перестал следить за поворотами, короткими остановками и легкими толчками на «лежачих полицейских» или трамвайных рельсах. В то время как воображение само по себе рисовало варианты возможных событий: от самых нелепых до самых нескромных.

– Мари, скажи в двух словах, куда мы едем? – в очередной раз не выдержал Стас.

Ответом ему было короткое:

– Сюрприз. – И более загадочное: – Не волнуйся, это не страшно. Это даже приятно… так приятно тебе никогда не было.

Стас покачал головой, давя в себе подступающую тревогу.

– Знаешь, просто так подобными фразами лучше не бросаться.

На панели автомобиля зажужжал телефон.

Стас потянулся к лицу, чтобы убрать повязку и ответить на звонок, но Марьяна воскликнула:

– Не снимай! Это Роб звонит. Я сама отвечу, можно?

– Можно, – разрешил он, все больше досадуя на то, что позволил втянуть себя в глупые жмурки.

Девушка прокашлялась и ответила на вызов.

– Да, Роб, привет. Это я… Стас не может подойти, он занят. Да, он чуть позже позвонит и все тебе расскажет… Роб… Я знаю, что мы договаривались… Ну, подожди немного, нам нужно где-то полчаса. Да-да. Вот только не надо… Нет… Нет, Роб, тебя это не касается. Все, пока.

– Полчаса? – опешил Стас. Возникло желание сорвать чертову повязку с лица и выяснить, в чем дело.

– Мы почти приехали, потерпи, еще минуты три.

Автомобиль притормозил, его качнуло на ухабах, потом еще и еще раз. Наконец машина окончательно остановилась. Марьяна заглушила мотор, послышался щелчок – девушка вынула ключи зажигания.

И произнесла (в ее голосе Стас различил нешуточное волнение, тут же передавшееся ему самому):

– Приехали. Можешь посмотреть.

Он сдернул с головы повязку, и от ужаса его вдавило в сиденье.

Округу покрывал беловатый песок. Похожие на огромные волдыри, торчали кочки с пожелтевшей травой, кое-где из песка выступали крупные валуны, напоминающие гигантские драконьи яйца. А метрах в двадцати от машины, с одного края заросшая густым ивняком и осинами, а с другого – оголенная, прогретая лучами солнца и украшенная деревянным лодочным причалом, блестела гладь озера.

Стас узнал это проклятое место. Марьяна привезла его на Рокот.

Глава 24

Кровь на осинах

Марьяна глубоко вдохнула, словно намеревалась втянуть носом весь воздух салона.

Первое, что ей хотелось сделать, – это сбежать отсюда. Бросить в Платова ключи от машины и дать стрекача, потому что вся ее решимость испарилась, как только она увидела лицо Стаса. Мертвецки бледное, искаженное не просто страхом, а ужасом.

На шее парня выступили мурашки. Он сидел, уставившись на озеро, будто получил контузию. Марьяна не видела его таким никогда, даже вчера, у реки Степной.

Она медленно положила ключи в сумочку, открыла дверь и вышла из машины. Стас остался сидеть, не двигался, не возмущался, не пытался покинуть это место. Он замер, как замирает кролик под тенью хищной птицы.

Марьяна боялась его дальнейшей реакции, но от своих планов отказываться не собиралась. Она открыла пассажирскую дверь.

– Выходи.

– Отдай ключи, – выдавил Стас. – Мне нужно найти Бежова, мы теряем время.

– Пока ты не выйдешь, ключи не получишь.

Платов не шевелился, продолжая вглядываться в темные воды Рокота через лобовое стекло.

– Выходи, Платов… выходи же… – Марьяна наклонилась, взяла его за запястье и потянула из машины. – Ты должен выйти. Я хочу помочь тебе. Давай. Мы должны это сделать.

Он напряг руку.

Марьяна словно ухватилась не за живого человека, а за железный крюк. И в который раз убедилась, что Платов только с виду такой хрупкий, но, когда надо (а порой и когда не надо), он проявляет неожиданную физическую силу.

– Отдай ключи, и поехали, – процедил он. Оторвал взгляд от озера и зло посмотрел на Марьяну. – Мари, я не шучу. Отдай мне ключи.

Она отошла от машины, похлопала по боку сумочки.

– Выйди и забери их у меня. Или отправляйся домой пешком, трус несчастный.

Это была опасная провокация.

Марьяна до конца даже не представляла, как отреагирует Платов. По большому счету она его совсем не знала, она лишь хотела помочь ему, и не только ему – помочь всем, ведь жизни Роберта и самой Марьяны напрямую зависели от того, справится Платов со своими страхами или нет.

– Выходи, подлый трус! – захохотала она (господи, как тяжело дался ей этот саркастичный смех).

И Стас вышел из машины. Нет, не вышел – выскочил, как чертов гепард из кустов.

От неожиданности Марьяна не сдержала визга и бросилась к озеру. Пробежав метров десять, она обернулась. Стас остановился, все такой же бледный, уставший и подавленный. Он не мог заставить себя подойти ближе, но уйти и сдаться он тоже не мог. Оставалось только бороться с собой. Он замер у границы собственных возможностей и противоречий.

– Черт… Мари, хватит… – Его желваки заходили ходуном. Казалось, Марьяна вот-вот услышит скрип его зубов. – Я оценил твой сюрприз. Поехали.

– Я хочу помочь тебе, Стас, – как можно мягче сказала Марьяна. – Все используют твой страх перед водой. Все. Разве ты не хочешь утереть им нос? Разве тебе не хочется, чтобы от тебя отстали? Разве не хочется зайти в воду и понять, что она не причинит тебе зла? В ней есть не только смерть, в ней есть и жизнь. Смотри, смотри на меня… – Марьяна сняла с себя пиджак и бросила его на песок, туда же полетели туфли. Сумочку она перекинула через плечо и повторила, звонко и решительно: – Смотри, это не страшно. Видишь?

А потом зашла в озеро по щиколотку. Теплая, прогретая в лучах солнца прибрежная вода окутала ее ноги, ступни утопли в бархатистом иле.

Стаса охватила паника, он вытянул руки, сделав шаг к озеру.

– Мари, не ходи туда. Не надо туда ходить… не надо. Давай просто уедем отсюда.

– Чего ты так боишься? – Марьяна шагнула дальше. Вода все выше гладила, лизала ее ноги. – Расскажи, почему ты боишься воды? Что в ней такого страшного? Пока не расскажешь, я не выйду.

Стас мотнул головой.

– Я не помню, не помню. Я не знаю, почему это происходит. Оно вдруг появилось… очень давно, еще в детстве. Я просто ненавижу воду, вот и все. Думаешь, я не пытался справиться, думаешь, не заставлял себя?

После ночного разговора с отцом Марьяна сделала предположение, откуда боязнь воды могла взяться в голове Платова. Возможно, как и в случае с ее отцом, страх Стаса основывался на чувстве вины и ненависти к себе, на воспоминаниях или даже физической боли. Он должен рассказать о своем страхе, признаться в нем и принять его.

– А на водоемы ты ездил? На море? – спросила она. – Или только в ванной барахтался? Что ты помнишь? С тобой что-то случилось в воде?

Стас не ответил, поджал губы и опустил глаза.

Он стоял от кромки воды уже метрах в трех, а Марьяна все дальше заходила в воду, провоцируя Стаса идти за собой. Она крупно рисковала, чтобы останавливаться на полпути.

Вода намочила подол ее платья, и то приподнялось и прилипло к бедрам. И ничего, если Стас разглядит на ее левой ноге четыре полосы, оставленные ногтями Полины, – так даже лучше: у него будет еще одна причина не думать об озере.

У дна вода была существенно холоднее, чем на поверхности, и перепад температур начал беспокоить Марьяну. Пальцы ног чуть онемели и уже не чувствовали мягкости ила.

Стас уселся на песок, подтянув к себе ноги.

Его взгляд скользнул по мокрому низу ее платья, белая ткань стала полупрозрачной и притягивала к себе внимание. Марьяна это понимала. Она намеренно сделала из себя лакомый кусочек для трусливого кролика, она хотела заставить его отвлечься от мыслей о хищниках. Пусть он думает о чем угодно, только не о собственном страхе.

В его глазах и правда мелькнуло что-то темное, что-то заставляющее колени вздрогнуть, но это дьявольское «что-то» длилось лишь мгновение, потом Стас отвернулся и произнес глухим голосом:

– Вылезай из воды. Хватит.

Его бледность прошла, он выглядел почти спокойным. Он привыкал к озеру, а озеро привыкало к нему.

– Стас… – Марьяна глубоко вдохнула и забормотала, панически захлебываясь в словах: – Стас… мои ноги… Господи, Стас. Меня затягивает… Их затягивает, Стас!

– Что? – Он недоверчиво уставился на Марьяну. – Брось, Мари. Это не смешно.

– Ноги онемели! – Это было уже не бормотание, а выкрик. Марьяна ухнула в воду по грудь. – Но-о-о-оги!

Стас вскочил.

Несколько секунд смятения, острой внутренней борьбы – и он кинулся в воду, вспарывая ее спокойную гладь, поднимая за собой волну и брызги. Возле Марьяны он был уже через пару мгновений.

Понимая, что добилась цели, она выпрямила ноги. На самом деле вода доходила ей до пояса. Стас не сразу осознал, что попался на банальную уловку.

– Прости, – прошептала Марьяна. – Это надо было сделать.

– Молодчина, – сказал он, оглядывая свою мокрую рубашку. – Твой сюрприз удался. Теперь мы можем ехать?

В его голосе Марьяна не уловила гнева или обиды, лишь облегчение.

– Теперь можем, – ответила она и отступила в глубину, а ведь не планировала этого делать.

Платова примагнитил ее взгляд.

В его зрачках вновь мелькнул уже знакомый Марьяне дьявольский блеск, на лице отразилась вина, потом – мука, он словно принимал неизбежное решение, о котором будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Он сделал еще один шаг в воду, следом еще один, затем еще.

Марьяна отходила все дальше, а он приближался. В их противостоянии, в их опасной игре смешался горючий коктейль из страха и удовольствия – Марьяна чувствовала это. И хотела сближения, полноценного столкновения, бури, которая разрушит стены, так давно сжимающиеся вокруг нее.

И это желание – болезненное, страстное, вожделенное – обрушилось на нее в самый неподходящий момент.

* * *

Когда вода достигла груди, Марьяна остановилась. Ожидала ли она того, что произошло дальше? Возможно. Она сама спровоцировала обстоятельства.

Стас приблизился к ней, наклонился и поцеловал.

Ее губы, онемевшие от волнения, словно покрытые коркой, замерли и стерпели короткое, скупое и отчаянное прикосновение его губ. Марьяна анализировала свое состояние и приходила к выводу: ненависти к Платову в ней не осталось, зато родилось что-то более глубокое. Да и сам он, казалось, забыл о своем страхе перед водой. Его заботило другое.

Он беспокоился о правильности своего поступка.

– Извини, я не должен был…

– Не должен был, – оборвала его Марьяна.

Она бы не вынесла его глупых оправданий. Не сейчас.

С колотящимся сердцем она смотрела в его глаза, в них отражалась серо-голубая озерная рябь. От колкой стыни, охватившей тело, ноги вновь обрели чувствительность. Вместо мягкого ила Марьяна ощутила острые сколы дна, мелкие камни и ворсистые разбухшие щепки.

В это мгновение она не принимала никаких решений, сознавая, что тот исход, о котором она думала, уже неизбежен.

Ее ответный поцелуй был долог и терпелив, разумен и тверд.

Она прижалась к Стасу в воде, обняла его. Сейчас он не застал ее врасплох, как когда-то давно, у «Кино-Острова». Она была готова к разрушению своих стен.

Его дыхание, поначалу неровное, тяжелое, словно пробивающееся через преграды, стало свободным и необузданным. Его близость, такая уверенная и полнокровная, была неминуема. Марьяна приглашала его в свое личное пространство, разрешала прикоснуться, пока без напора, осторожно, и он принял правила ее игры.

Как долго они стояли в воде и целовались, Марьяна не смогла бы определить точно. Она осознала реальность уже на берегу, когда Стас, подняв ее на руки, вынес на берег.

Он поставил ее на песок и поцеловал в шею, нащупал молнию замка на спине. Когда молния была расстегнута, он отстранился и посмотрел на Марьяну. В его глазах, кроме желания, она разглядела немой вопрос.

Он сомневался в том, что все это происходит на самом деле.

– Знаешь, я хотела… – Марьяна не представляла, как сказать ему о главном. О том, чего он еще не знал и чего, возможно, испугается.

Она смолчала. Сама скинула с плеч мокрое платье; за ним последовал бюстгальтер. Марьяна расправила плечи, подавляя стыд и запирая внутри себя нервную дрожь.

Платов втянул носом воздух, шумно и долго, потом выдохнул.

– Мари…

– Да.

Этого короткого и тихого согласия ему было достаточно, чтобы снова поцеловать ее, более глубоко и сильно. Он опустил Марьяну на песок, навис над ней сверху, а она заново открывала для себя все, что связывала лишь с ним, с ее личным Оборотнем: ту самую тяжесть тела, ту самую тесноту, то самое напряжение мышц – и теперь это не вызвало в ней испуга. Лишь сладкий спазм внизу живота и трепет в груди.

Сейчас. Сейчас он все поймет, он сам все поймет.

Марьяна расстегнула пуговицы на рубашке Стаса, ловя аромат его кожи. Он скользнул ладонью по ее левому бедру и рытвинам раны, залепленной пластырем. Марьяна зажмурилась от боли, пронесшейся по ноге, и нетерпения.

Ее голую спину колол песок, холодили опавшие листья, у ее ног дышало черное озеро, а в длинных, рассыпавшихся по плечам кудрях блестели сухие травинки.

Она все еще боялась того, что ей предстояло.

Но кроме собственного страха, Марьяна помнила и о страхе Стаса. Откуда-то изнутри, из глубин подсознания, пришла уверенность: сегодня они оба лишатся своих страхов. Они сделают это вместе. Отдадут свою сакральную жертву здесь, на Рокоте, на диком пляже и ложе из песка, влажной травы и листьев, у мутных, илистых вод.

Марьяна приподнялась на локтях и поцеловала влажную соленую ключицу Стаса, взяла его ладонь, приложила к земле и с нажимом погрузила его пальцы в песок, в теплую россыпь хрустящих крупинок, зашептав:

– Представь, что вокруг не вода, а песок. Просто песок. Озеро песка. – Ее пальцы переплелись с пальцами Стаса в толще песка. – Теперь тебе не страшно? Не страшно?

– Не страшно, – тихо ответил он.

И вновь его губы накрыли ее, их пальцы разъединились и переплелись крепче. Кожу, как током, пронзили острые песчинки.

Лишь на мгновение сознание Марьяны всколыхнула догадка: дурманная вода Рокота спровоцировала ее и Платова на соитие, возбудила их, это очевидно. Дьявольский берег, как алтарь для жертвоприношений, стремился впитать невинную кровь.

Ее кровь.

Когда Марьяна везла Платова на Рокот, она не собиралась делать то, что делала сейчас. Да, она чувствовала приятную едкую химию между ней и Стасом, в ней возрождалось давно забытое притяжение к Платову, но… отдаваться ему здесь, сегодня… она даже мысли такой не допускала.

Рокот хочет, чтобы ты подарила ему всю свою кровь, да, Мари, всю… всю свою кровь…

Ужасная мысль, мелькнувшая лишь на секунду, утонула в гипнотическом мареве Рокота и терпком шепоте Стаса:

– Мари… Марьяна…

В следующее мгновение Платов понял, что Марьяна девственница.

Не передать, что она разглядела в его глазах в тот момент. Неверие, оторопь, благоговение, счастье. Он замер, а она, почувствовав острую боль, вскрикнула, задержалась на секунду, свыкаясь с утратой и пульсирующим жжением внутри, и подалась всем телом Стасу навстречу, обхватив его ногами и не позволяя отстраниться.

– Черт… Мари… – Он выискивал в ее глазах уже привычные для себя ненависть и отвращение. – Мари, давай остановимся… тебе больно…

Да, ей было больно. Но так и должно было быть.

– Стас… пожалуйста, продолжи… – Она не дала ему ответить, поцеловав страстно и напористо.

Воздух вдруг накалился.

Раздался громкий треск.

Запахло жженой кукурузой, ацетоном и серой. Запахло так отчетливо и густо, что Марьяну бросило в холод.

Она отпрянула от Стаса, попыталась высвободиться из-под него, но он обхватил ее шею и сдавил пальцами. Пространство накрыли алые сумерки, вся материя вокруг будто вывернулась наизнанку, показывая свою темную сторону.

Солнце исчезло, как и песок, озеро, листья…

А тот, кого Марьяна только что целовала и любила, принялся душить ее и наблюдал за ее реакцией желтыми блестящими глазами. Он улыбался.

Из свиной пасти прозвучало:

– Ну что, малолетняя грязная дрянь? Ты наконец добилась своего? Ты ведь все время думала обо мне, не так ли? Поэтому я вернулся. Дай мне тебя потрогать… дай… маленькая похотливая сучка…

Он навалился на Марьяну, до боли прижав к полу. К тому самому: холодному деревянному полу в гостевой комнате.

Марьяна ударилась затылком о твердую поверхность и замотала головой. Кричать она не могла, лишь хрипела и стонала. Мысли исчезли, остался только рвущий душу немой ужас.

– Пожалуйста… не надо… пожалуйста… – Казалось, в Марьяне завывала Лида Ларионова. – Я никому не скажу… только отпустите… пожалуйста… мне больно, не надо…

По стенам комнаты хлынула густая кровь, завоняло сырой плотью. Кровь залила пол, журчащими потоками потекла по ступеням на первый этаж.

– Это все ты-ы, – шептал Оборотень, брызгая слюной Марьяне в лицо. – Это твоя кровь. Смотри, как много ее в тебе. Ты истекаешь… истекаешь. Мы открыли сей сладкий источник. Отдайся мне до конца, деточка. Отдай мне всю свою кровь, всю, что у тебя есть. Отдай, отдай! Иначе я буду преследовать тебя вечно.

– Пожалуйста, не надо… – продолжала стонать Марьяна. – Не надо… не надо…

Оборотень захохотал.

– Ты ждала меня, деточка? Ты ждала меня, и я вернулся. Давай убьем его, того парня, что овладел тобой, давай убьем, пока он беззащитен. Убьем его и останемся вместе, ведь он мешает нам воссоединиться. Давай же… у меня есть нож, давай убьем Стаса Платова, ты же так давно ненавидишь его. Как ты позволила ему забрать твою невинность? Как ты позволила? Он недостоин такого подарка, а вот я… я должен был взять тебя, а не он. Я. Я!.. Я же лучше, чем он, Марьяна? Не правда ли? Лучше? Чувствуешь разницу? Чувствуешь? Ты чувствуешь?

Кожа Оборотня блестела от пота и льющейся с потолка крови. Он отяжелел, его пальцы обхватили горло Марьяны сильнее. Сбылось самое страшное, что только могло сбыться: Оборотень делал с ней то же, что с Лидой Ларионовой. Он душил, убивал ее, а она ничего не предпринимала для своего спасения. Ничего.

– Нет! – Ее крик прокатился эхом по окровавленным стенам второго этажа родительской дачи. – Тебя нет! Ты умер! Ты давно умер, паршивый грязный ублюдок! Ты ничего мне не сделаешь! – Она извернулась и сама обхватила его шею, сжала до онемения в пальцах.

Послышался хруст.

Оборотень вытаращился на Марьяну с ужасом.

Желтые глаза перед ее лицом вспыхнули и потухли. Вместо блестящих выпуклых линз на нее смотрели две матовые черные дыры. Кожа на свиной голове съежилась и разгладилась, превращая мертвую звериную плоть в мультяшную пластмассовую маску Пятачка. Потом исчезла и она, исчезла вместе с Оборотнем.

Марьяна осталась лежать на полу темной гостевой комнаты, распростертая, словно раздавленная. Разглядывала грязные разводы на потолке и тяжело дышала, кровь капала на нее сверху, слезы текли по вискам. Она плакала не только от ужаса, но и от облегчения.

Это были слезы свободы.

Чудовище, отравлявшее ее жизнь все эти годы, ушло. Так же, как и запах кошачьей мочи и попкорна, и еле переносимая боль в паху, она утихла, растворилась, как растворяется туман в прогретом солнцем воздухе. Осталось только ощущение прозрачной опустошенности.

Марьяна задержала дыхание, прикрыла глаза и мысленно вернулась к Стасу, в его объятия и то солнечное утро, с которого начинался сегодняшний день. Ветер коснулся ее разгоряченного лица, принес ароматы влаги и прелой травы. Поодаль застрекотала птица, зашелестела листва.

– Марьяна, – услышала она тревожный шепот Платова, – если… если тебе больно…

Он снова застыл, боясь малейшим движением причинить ей боль. А она мысленно поблагодарила высшие силы за то, что Стас не понял, не ощутил всего того, что творилось с ней секунду назад.

Она оглядела его лицо, такое родное и любимое, прочитала нежность и волнение в его глазах, почувствовала теплые ладони на своей спине.

– Уже не больно, – шепнула Марьяна и поцеловала Стаса, отдаваясь ему без остатка.

Над их головами трепетала раскидистая осина, ее листья закрывали небо. Солнце подсвечивало тысячи листовых пластинок, делая ярче их малиновые прожилки, похожие на сосуды и капилляры, на сплетение нервов, на рукава тонких кровавых рек.

Марьяна отчетливо видела, как эти невидимые реки сочились с ветвей и листьев осины, заливали голую спину Стаса, ноги и грудь Марьяны, скрепляя их тела в единении боли и блаженства.

Ветви в тугой кроне зашумели, заколыхались, сначала робко, осторожно, словно примеряясь к ритму ветра, а потом слившись с ним воедино. Закачались, вторя дыханию Марьяны.

И вот она больше не слышала шума листьев, укоризненного всплеска озера и стрекота птиц, не видела тягучих древесных потоков, не улавливала запахов. Ее мир заполонили молчание мыслей, грохот и раскаты сердца, толчки крови в венах, ее собственный стон.

* * *

Марьяна проснулась, озябнув и услышав громкий треск. Что-то капало на нее сверху, что-то холодное. Лицо, плечи, грудь, живот – все тело заливало что-то… что-то, похожее на охлажденный сироп… или кровь…

Она распахнула глаза и села с глубоким резким вдохом. Наверное, именно так и выходят из комы.

Солнце исчезло, на озеро опустились сумерки. Первая мысль: «Который час?» – вспыхнула и исчезла. Марьяна вспомнила, как сон, искусственный, ненормальный, неправильный, навалился на нее сразу же, как только они со Стасом, обессиленные телесной бурей, оторвались друг от друга и позволили себе на минуту расслабиться.

Сон завладел их сознанием и смел его в пустоту, из которой невозможно выбраться по собственной воле.

Рядом, усыпанный ворохом красных осиновых листьев, лежал Стас. Откуда взялось столько листьев? Их будто принесли сюда специально. Марьяну тоже покрывали листья, и когда она села, они соскользнули с ее голой груди на песок.

– Стас, проснись! – Марьяна испугалась собственного голоса, хриплого и встревоженного. Прильнула к парню, зашептала ему в лицо: – Стас, мы проспали весь день… Скоро одиннадцать. Стас, проснись… пожалуйста, проснись.

Платов не просыпался, он дышал ровно и медленно, будто пребывал под наркозом.

Марьяна огляделась в поисках одежды и замерла, увидев то, что заставило ее сердце сжаться и обрушиться вниз.

Вокруг ложа Марьяны и Стаса кто-то разложил пирамидки из веток.

Штук десять, не меньше.

Столько же фигурок свисали над их головами, прикрепленные нитками к нижним ветвям осины. С них капала вода.

Поборов шок, Марьяна вскочила, быстро надела на себя успевшее высохнуть белье и платье, накинула пиджак, рядом нашарила забитые песком туфли, сунула в них ноги. От волнения она не сразу осознала ноющую боль внизу живота – последствие ее первой близости с мужчиной.

Сейчас ей было не до боли.

– Стас! – позвала она. Схватила его рубашку и джинсы. – Стас, надо одеваться и уходить! Стас! Здесь кто-то был, пока мы спали. Стас!

Он не реагировал.

Марьяна смахнула с его тела листья, кое-как натянула на него еще влажные джинсы, застегнула ремень, но вот рубашку так и не смогла надеть: его вялые руки падали и выскальзывали из рукавов. В конце концов Марьяна отшвырнула рубашку в сторону, ухватила парня за запястья и потянула в сторону машины.

– Стасик, пожалуйста, миленький… просыпайся… – Глаза Марьяны застилали слезы отчаяния: ну зачем она привезла его сюда? Зачем устроила все это? Он должен был проснуться, должен был, но не просыпался…

Марьяна оставила его на середине пути к машине, кинулась искать сумочку с ключами. Оббежала темный берег, но сумочки не нашла.

Слезы обжигали щеки, текли по подбородку и шее.

– Боже милостивый… помоги мне их найти… Боже, помоги…

Всхлипывая, Марьяна упала на колени и принялась шарить по песку, разгребала его, натыкалась пальцами на камни и коряги. Потом оглянулась на ворох листьев и бросилась туда: возможно, сумочку закидало листвой.

И тут она услышала мерное постукивание, будто что-то билось и скреблось. Марьяна замерла, огляделась и заметила белое пятно в глубине погруженных во тьму зарослей ивы и осин.

Сумочка.

Она висела на ветке и раскачивалась на ветру, постукивая о ствол. Марьяну охватил испуг. Как ее сумка оказалась там? Кто подвесил ее? Неужели тот, кто хозяйничал здесь, пока они со Стасом, беззащитные, спали?

Марьяна бросила взгляд на Платова. Он лежал в той же позе, в какой она его оставила. Руки над головой, ноги вместе, вытянутый в струну, словно на невидимой дыбе.

– Стас! – крикнула она.

Никакой реакции.

Медленно, не теряя сумочку из виду, Марьяна шагнула в густую темень, к деревьям. Переступала мягко, почти неслышно, лишь изредка под подошвами туфель раздавался глухой хруст замшелых веток.

Наверху шумели кроны деревьев, обступающих ее со всех сторон, перестукивали ветви кустарников, поскрипывали серо-зеленые стволы.

До цели оставалось метров десять.

Марьяна не выдержала и побежала, подскочила к сумке и сдернула ее с ветки. Застежка клацнула, и содержимое сумочки вывалилось в траву и листья: телефон, паспорт, водительские права, кошелек, флакончик духов, мелочь. Туда же упали и ключи от машины Платова.

Со стоном паники Марьяна кинулась выискивать ключи, на все остальное ей было сейчас плевать. Она судорожно нашарила в траве что-то твердое, приблизила к лицу и с визгом отбросила в сторону. Это был белый и скользкий птичий череп.

– Господи… пожалуйста… – зашептала Марьяна, заставляя себя искать дальше.

Ладонь что-то кольнуло, и от резкой боли она со стоном отдернула руку. По коже потекла кровь, смешанная с грязью и слипшимися травинками.

Марьяна вытерла руку о подол платья и осторожно провела по усыпанному листьями участку земли, где получила рану. Искала недолго: меж веток обнаружился то ли штырь, то ли огромный ржавый гвоздь, то ли толстая проволока. Рядом мелькнуло что-то округлое. На ум почему-то пришла бочка, но вряд ли это была она.

Под пальцами брякнули ключи, пикнул брелок от сигнализации. Марьяна сжала их в ладони вместе с горстью земли и листьями.

И только сейчас краем глаза заметила, что между деревьями кто-то стоит. И смотрит на нее.

– Стас? – хрипнула она.

Никто не ответил. Марьяна до ужаса боялась узнать, чьи глаза так пристально изучают ее из темноты.

– Стас, скажи что-нибудь…

Это был не Стас.

Марьяна до боли сомкнула пальцы на ключах и заставила себя повернуть голову.

Из-за деревьев вышла Полина, грязная, в полуистлевшем дождевике и сапогах, облепленных мелкими слизнями. Ее мертвое лицо ничего не выражало, лишь равнодушие. Позади нее стояли трое. Мальчик, женщина и мужчина. Тоже грязные, полуразложившиеся.

Полина открыла рот, кривя черную дыру на пол-лица. Те, кто был позади нее, тоже разомкнули губы. Отовсюду послышался шепот, множество шепчущих голосов, словно шептали сами деревья, жухлая трава, листья:

– Иногда мы охотно попадаем в ловуш-ш-шки… ловуш-ш-шки… ловуш-ш-шки… Мари-и-и-и-и-и…

А потом все вокруг завизжало:

– Если он не отдаст виновного, мы заберем невинного! Скажи ему! Скажи!

И опять, шепотом:

– Если он не отдаст виновного, мы заберем невинного… невинного… мы заберем невинного…

Марьяна кинулась из зарослей к берегу, упала, зацепив туфлей корень дерева, тут же вскочила и опять побежала.

– Ста-а-ас… – Она надеялась закричать, но не могла, будто разучилась разговаривать.

Стас все так же лежал на песке без движения. Марьяна сунула драгоценные ключи в карман пиджака, схватила парня за руки и, собрав остатки сил, поволокла его к машине. От страха в ней словно открылся резервный источник воли.

Она бросила взгляд в сторону зарослей и увидела Полину. В сумерках ее глаза мерцали, позади нее поднимался туман, окутывал гнилостным смрадом округу.

Марьяна дотащила Стаса до машины, открыла заднюю боковую дверь и принялась вталкивать его на сиденье. Снова оглянулась на деревья. Полины там уже не было, Марьяна судорожно искала ее глазами.

И нашла.

Девочка уже стояла с другой стороны машины и наблюдала за Марьяной через окна, склонив голову набок, ее грязные волосы свисали на одно плечо. Она улыбалась, из ее рта сочилась черная слизь, капала на дождевик и ручейками стекала к ногам.

– Оставь нас! – закричала Марьяна. – Оставь нас в покое!

– Отдай виновного… отдай виновного… – зашептало откуда-то снизу, из-под машины. – Иначе моя Аделаида не отпустит тебя…

С напряженным вскриком Марьяна впихнула Стаса в автомобиль. Рванула к двери с водительской стороны, но тут же отпрянула: с крыши машины по боковому стеклу сползала красная змея, шипела, приподнимая маленькую голову и побеждая все законы гравитации.

Это была та самая змея, которая хранилась в коробке в гараже отца. Только живая.

– Пусти! – Марьяна наклонилась, скомкала горсть песка и бросила в змею. – Мы приведем виновного! Мы согласны!

Змея соскользнула на песок и юркнула под машину.

Марьяна быстро села за руль и заблокировала двери, дрожащими пальцами вставила ключи в замок зажигания. Взревел мотор, вспыхнули фары, и «Камри» сорвалась с места, подминая под себя песок берега и склизкую от тумана траву. По ухабам грунтовки Марьяна выскочила на трассу.

Часы показывали 22:20. На телефоне Стаса мигал индикатор, оповещая о пропущенных звонках.

Марьяна взяла телефон. Так и есть: семьдесят шесть пропущенных от Удзумаки. Она перезвонила, и после первого же гудка в трубке прорычал Роберт:

– Скотина! Я жду тебя у Новомихайловского кладбища полдня, а ты, как последний говнюк…

– Это я, – перебила его Марьяна. – Стас не может говорить. Он не просыпается, Роб… я не знаю, что с ним.

В трубке ненадолго возникла тишина.

– Не понял. Как это, не просыпается? Вы что, целый день спали, что ли?

– Я везу Стаса к себе в квартиру. И ты приезжай…

– Нет. До Гула сорок минут. Езжай на кладбище. Если мы не найдем Бежова сегодня, мы покойники.

– Тогда захвати для Стаса одежду. Еще обувь какую-нибудь.

Роберт не стал ничему удивляться и переспрашивать, пообещал привезти все, что нужно, напоследок потребовав от Марьяны «быть пулей» и положил трубку.

– Стас! – в отчаянии позвала Марьяна. – Не спи! Не спи-и-и!

Но он спал. Спал как убитый.

Глава 25

Беспробудный сон

Ему надо было подняться, только тело настолько замерзло, что при попытке встать разломилось бы на куски. Стас не чувствовал ни ног, ни рук, не ощущал всего тела. Казалось, у него осталась только голова, охваченная жаром.

Он спал. Он знал, что спит, вот только это знание не давало ему преимуществ, ведь проснуться он не мог.

Из темноты сумерек на него смотрела багряного окраса змея. Она устроилась у него на груди. Огромные неоновые глаза-линзы следили за ним не отрываясь.

Аделаида.

Стас откуда-то знал, что это именно она, Аделаида.

– Ну… ч-чего… уста… в‑в-вилась? – выдохнул он, охваченный ознобом.

Сил не хватило, даже чтобы смахнуть ее с себя или протянуть руку и взять одежду.

Краем глаза он заметил, что рядом спит Марьяна.

Она ровно дышала, запрокинув голову, голая, ничем не прикрытая. Вокруг неслышно ходили люди в красных длинных одеяниях. Они сыпали на неподвижных Марьяну и Стаса опавшие листья; обмакивали пучки травы в глиняные кубки, что держали в руках, и окропляли их тела водой. Что-то шептали, наклонялись и выпрямлялись, взывая к небу, с тихим хрустом ломали ветви и плели из них фигурки.

Все это продолжалось долго, очень долго.

Сквозь пелену Стас наблюдал за людьми в красном, за их странным ритуалом, но ничего не мог сделать. Ни встать, ни прогнать незнакомцев, ни хотя бы крикнуть.

Змея на груди продолжала наблюдать его борьбу. С психотропным туманом озера, с переохлаждением и окоченевшими мышцами, со страхом, с самим собой и желанием просто отключиться и уснуть уютным сном смерти.

В голове билась мысль: «Надо разбудить Мари. Подняться и разбудить ее». Билась сильно, колко, но с каждым мгновением утихала, растворялась в неге. Стас слушал, как мерно стучит его сердце, ощущал, как тепло сна окутывает кожу, как уходит дрожь, оставляя после себя тупую томную боль, как расслабляются натянутые мышцы.

Как же он устал. Никогда в своей жизни Стас так не уставал.

Змея приподнялась, приблизила безгубый рот, прощупывая лицо Стаса шершавым плотным языком. Тот заелозил по носу, губам, щекам и лбу, коснулся челки. Стас зажмурился, внутренне содрогаясь и съеживаясь, пряча в панцирь свое сознание.

А круглые неоновые глаза все смотрели и смотрели на него, пока не растворились в пелене и окончательно не лишили Стаса сил сопротивляться грезам.

Он провалился в сон.

* * *

– Как думаешь, деда, червяку больно?

Стас разглядывает крючок с наживленным на него дождевым червем, держа леску высоко над головой и болтая ею из стороны в сторону. Солнце отблескивает, бегает по водной глади, так что приходится постоянно щуриться.

Лодка скользит по озеру, на дне лежат снасти во внушительной брезентовой сумке, две удочки и спиннинг. Стасу восемь, и он отлично знает каждую блесну, каждый крючок, каждый моток лески и наборы грузил. Он видел все, что лежит в этой брезентовой сумке: он столько раз перебирал ее загадочное содержимое у деда в гараже, что сбился со счета.

Сумка с сокровищами.

А удочки. До чего же хороши эти удочки. Одна из них пятиметровая, прочная, жесткая – это на крупную рыбу, вроде озерного сазана или сома; вторая удочка длиннее и тоньше, гибкая и чувствительная. Она – для рыбы поменьше. Можно ловить пескарей, ельца, окуней. На рожне из тальника они особенно вкусны.

Ловко управляясь с веслами, возле Стаса сидит дед Леня, одетый в клетчатую рубашку, вылинявший джинсовый жилет с сотней карманов и протертые на коленях до белизны армейские брюки.

«Хорошо, – показывает дед тягучим жестом. – Отличная рыбалка, Еж».

Стаса так называл только он.

Еж – прозвище, намекающее на сложный характер, но дед «произносил» его с улыбкой и особым жестом, забавно выставляя ладони вверх.

Стас тянет улыбку. Маленький палец продолжает тыкать в извивающегося червя с настойчивым интересом к чужой боли. Его распирает буря щенячьего восторга, ведь это его первая рыбалка с дедом. Наконец-то. Настоящее приключение настоящего исследователя и выход в море (и ничего, что море – это озеро).

– А червяк? – напоминает Стас. – Ему больно? Смотри, как он скривился.

«Я стараюсь об этом не думать», – отвечает жестами дед и улыбается.

– А я бы хотел об этом подумать, – замечает Стас.

Дед бросает на него удивленный взгляд.

«Тогда подумай. – Он кивает, останавливает лодку и поднимает весла. Показывает на глубину. – Внизу яма, там караси».

Стас тут же забывает о муках червя, переваливается через борт и с удовольствием опускает руку в теплую июльскую воду Рокота, до самого локтя. Вглядывается в темную толщу, ищет глазами блестящие спины рыбешек.

Дед хлопает его по плечу: «Сядь, уймись. Рыбалка не любит суеты».

В его глазах читается веселый блеск азарта. Стас съезжает на дно лодки на животе и закатывается смехом.

«Смотри, – жестом показывает дед Леня, посерьезнев, и берет удочку, ту, что подлиннее. – Бросаем точно в яму».

Стас кивает, тоже становясь серьезным, прячет улыбку, пытливо смотрит на мозолистые крупные руки деда, сжимающие удочку. Дед замахивается, оттягивая леску, и с коротким тихим «пл-ю-м» наживка и грузило уходят в воду. Дед устраивается в лодке удобнее, на его лице – блаженное удовольствие и умиротворенность.

Он поворачивается к Стасу: «Завтра поедешь со мной на рыбалку?»

Стас с жаром кивает, оглядываясь на «Москвич», что ярким сине-фиолетовым пятном выделяется среди светлого прибрежного песка. За последнюю неделю автомобиль два раза заглох на дороге, и дед пускал Стаса за руль, чтобы давить на педаль газа. Дед поднимал капот, что-то подкручивал и завинчивал, потом махал рукой, мол, «давай!», и Стас нажимал на педаль. Ноги еле доставали, но он старался изо всех сил, сосредоточенно сопя, как паровоз.

Дед дергает удочкой и улыбается Стасу, а другой рукой показывает: «Ты знаешь, что это озеро – искусственное? Его вода хранит в себе чужие тайны». Он переводит взгляд на леску – та ровной, еле видимой паутинкой тянется из воды – и спрашивает: «Так что ты сегодня задумал?»

Сознание Стаса совершенно путается. Он пытается осознать, что происходит. Его детский разум не понимает коварности вопроса. «Что ты сегодня задумал?» – в чем тут подвох? А он точно есть.

Стасу не хочется врать деду: его любимый дед – единственный человек, кому Стас не врал. Ни разу. Никогда. Конечно, нужно сказать ему правду. Дед не будет ругаться, а самое жуткое, что можно от него ожидать, – легкий подзатыльник.

– Деда, – говорит Стас, понижая голос до полушепота, – я не отдам ей Костю. Я даже не скажу, что его нашел. Пусть он живет, ведь у него приемные дети. Такие же, как я. – Он наклоняется к деду и спрашивает, ожидая похвалы и одобрения: – Здорово я придумал?

Дед кивает с серьезным видом и внимательно оглядывает Стаса. Его глаза принимают вид линз, огромных, ярких и выпуклых, словно неоновых.

А Стас продолжает оправдывать свой поступок:

– Я ведь не чудовище, как говорит Егор. Я должен сделать хоть что-то хорошее. Я не отдам ей Костю. Ты мне не веришь, деда?

Глаза наполняются слезами. Дед кладет ладонь на плечо Стаса и снова кивает: «Ты все здорово придумал, Еж».

– Наверное, я умру за это, – всхлипывает Стас. – Мне страшно.

Слезы льются по щекам, будто там, в голове, треснул поливочный шланг. Мокрые ресницы слипаются.

Приладив удочку к борту, дед прижимает к себе ревущего Стаса, гладит по голове. Стас шмыгает носом и поднимает на него затуманенный взгляд.

«Ты сильный и смелый мальчик, Еж. Ты справишься, – отвечает жестами дед. – Если бы ты не справился, я бы тебя не выбрал. Все мы – корабли, разве ты забыл об этом?»

Слезы, так быстро хлынувшие пару минут назад, иссякают. Буря отступает. Дед берет удочку в руки и с улыбкой показывает на воду: «Караси заскучали».

На Стаса обрушивается ощущение дежавю.

Он с ужасом смотрит, как дед гладит рукоять удочки, глубоко вдыхает аромат озера, как морщинки собираются в уголках его глаз, и он беззвучно проговаривает губами: «Еж, Еж», привставая, чтобы поправить леску.

Стас точно знает, что сейчас произойдет. Он это уже видел.

Он кидается не к деду, а к брезентовой сумке со снастями.

– Деда, где твое лекарство? Ты должен его выпить. Сейчас! – Он вываливает содержимое сумки на дно лодки, лихорадочно ищет глазами знакомую упаковку со специальным сердечным аэрозолем, белую с красной полосой. Той нигде нет. – Деда, где оно? Ты взял? – Стас поднимает взгляд и взвизгивает с испугу.

Лицо деда бледнеет, взгляд каменеет. Удочка выпадает из его рук, и он хватается за грудь, сжимает в кулак воротник рубашки. Его рот искривляется и дергается, хватая воздух.

– Деда! – Стас бросается к нему, но не успевает предотвратить падение.

Дед переваливается за борт, накренив лодку так сильно, что та переворачивается. Лодка накрывает Стаса с головой, сверху наваливается темнота. Страх охватывает сознание, мышцы немеют в судороге.

Потеряв всякий ориентир, Стас ударяется головой о борт, потом о весло. Волна толкает его хилое тело вперед, наваливает лодку, правую половину лица словно обжигает кипятком. Стас что есть силы тянется к поверхности, хлебает ртом воду, кашляет и отплевывается.

Наконец, выбравшись из-под лодки на свет, он цепляется за нее, чтобы не утонуть, и кричит:

– Деда!

По воде разбросаны поплавки и упаковки из-под снастей, волны болтают ту самую коробочку – белую с красной полосой.

С подбородка Стаса капает кровь, висок и щека саднят, особенно болит правое ухо, но сейчас не до него. Стас не умеет плавать, но все равно решает нырнуть, ведь дед где-то внизу, он ждет, когда придет помощь.

Погрузившись в воду и отпустив лодку, Стас пытается разглядеть в омуте деда, его клетчатую зеленую рубашку. Мутная вода давит сверху, мелькают водоросли в отблесках утреннего солнца. Под водорослями, на дне, громадой возвышается кирпичная стена, округлая, словно гигантская каменная бочка, а там, внутри ее, в темном узком колодце, белеют человеческие кости.

Сотни омытых водой костей.

Вода вскипает сотнями голосов: воем, хрипом, стонами, смехом, плачем.

Стас чувствует, как силы гаснут, но продолжает вертеть головой. Ему неистово хочется закричать, позвать деда – пусть он услышит. Повинуясь желанию, Стас открывает рот, делает вдох. Вода заполняет его. Стас дергается в толще воды, но уже не в силах всплыть. Темнота озера медленно заполняет сознание, тело слабеет.

Последняя мысль меркнет вместе со светом: «Это ты виноват в его смерти. Это ты не нашел лекарство, ты перевернул лодку, ты не смог найти его в воде. Потому что ты испугался, потому что заплакал, потому что ты выкормыш и убийца. Даже вода сильнее тебя… сильнее тебя… сильнее тебя…»

Глава 26

Вкус земли

Стас открыл глаза, ощущая холод на мокром лице.

Перед ним маячил потолок. Его машины или не его – он пока не определил. Поднял тяжелую, будто чугунную, руку и дотронулся до разгоряченного лба.

– О, проснулся. Наконе-е-ец-то. – Это был голос Роберта. В нем смешались страх, облегчение и радость. – Неподходящее время ты выбрал, старик, чтобы вздремнуть.

Стас быстро вытер слезы с лица и сел.

Он чувствовал себя на редкость бодро, будто пережил катарсис, экзальтированный экстаз, наивысшую точку напряжения и теперь, очищенный от сомнений, проснулся.

Он смутно помнил, что ему снилось, зато другое для него стало предельно ясным: он знал, откуда взялась его боязнь воды. Он понял, что это никак не связано со слуховыми фантомами и «ненормальностью». Теперь он знал это точно, а значит, мог справиться со своим страхом.

Пока он осознавал реальность, душу всколыхнула вереница совсем других воспоминаний. О воде, песке, о белом мокром платье… и о том, как Марьяна сбрасывает его с себя. Вот это точно был не сон.

– Где Марьяна? – Стас оглядел салон машины в поисках девушки и уставился на Роберта, сидящего на переднем пассажирском сиденье.

– Унеслась за врачом, – ответил он. – Тут больница в соседнем квартале. Ты все никак не просыпался, и Марьяна решила, что нужно привести специалиста, который разбудил бы тебя медикаментозно.

Стас оглядел себя. На нем были только джинсы – ни обуви, ни рубашки. На его немой вопрос Роберт мрачно ответил:

– Не спрашивай, я все равно ничего не знаю. Марьяна попросила захватить тебе одежду, вот я и захватил. Вон там лежит, рядом с тобой, в пакете. Возможно, чуть великовата… Наверное, тебе лучше знать, почему ты в полуголом виде.

– Который час? – Стас вытряхнул содержимое из пакета себе на колени. – Сколько до Гула?

– Пятнадцать минут. – Роберт хотел казаться спокойным, но нервная дрожь в голосе выдавала его с потрохами.

Стас быстро натянул футболку, и правда слишком для него просторную, накинул спортивную ветровку, застегнул молнию, надел носки и сунул ноги в беговые кроссовки, тоже чуть великоватые.

– Марьяна давно ушла? – спросил он, вглядываясь в огни вечерней улицы, выискивая глазами девушку.

– Да минут двадцать назад. Сам уже беспокоюсь, что-то долго она ходит.

– Ты звонил ей?

– Раз пятьсот. Недоступна.

– Вот черт. – Стас нервно постучал кулаком по колену. – Ты дожидайся ее, а я пойду. Иначе не успею.

Роберт покачал головой.

– Одного я тебя не пущу. Ты вообще осознаешь, что собираешься идти на главное городское кладбище во время Гула смерти? Это не увеселительная прогулка.

– Но Мари…

– Твоя Мари – взрослая девочка. Она знает, где нас найти. А вот если мы сегодня не вытащим свои задни- цы из этого дерьма, то несдобровать всем, в том числе и Марьяне, так что…

– Вот же черт… – На этот раз кулак Стаса угодил в спинку переднего сиденья. – Ладно, пойдем. Оставим ключи в замке.

– Почему нет? – кивнул Роберт. – Вряд ли кто-то рискнет угнать машину у того, кто приехал на кладбище ночью.

– Надо взять фонарик.

– Возьмем.

– И лопату.

Лицо Роберта вытянулось, но он ничего не ответил.

Они оставили автомобиль на стоянке у часовни, захватили с собой саперную лопату из багажника Стаса и фонарь и быстрым шагом направились к главным воротам Новомихайловского кладбища.

Стас несколько раз обернулся, надеясь, что увидит Марьяну, но она так и не появилась.

* * *

– За время, что ты отсыпался, я навел справки у администрации кладбища, – рассказал Роберт, пока они шли по тропинке между забором и оградками с надгробиями, освещая путь фонарем. – Нам нужен участок захоронения под номером тысяча сто тридцать три. Марьяна говорила, что у семьи Бежовых здесь довольно большой участок, захоронено несколько человек, красивые стелы и памятники, все такое… – Он обернулся на Стаса. – А ты знаешь, что тут раньше были склады, когда-то принадлежащие военному госпиталю? Ну и сам госпиталь, конечно. За складами появилось стихийное кладбище, там начали людей хоронить.

– Откуда ты знаешь? – спросил Стас.

Спросил ради приличия, а не для того, чтобы узнать ответ. Ему было все равно, кому и по какой причине не повезло оказаться на этом кладбище.

– Весь день изучал историю Леногорска, копался в Интернете, позвонил паре знакомых профессоров из Новосибирска с просьбой использовать связи в научных кругах и помочь мне отыскать местные архивы, – ответил Роберт в его любимой манере всезнающего скромника. – Склады были построены еще до революции, в тысяча девятьсот восьмом году, если не ошибаюсь. А кладбище устроили позже, ближе к двадцатым. Тогда часть складов использовали под конюшни и казармы. Кладбище разрослось и стало официальным… Но это не самое главное, Стас. Главное, что одним из врачей госпиталя был эмигрант из Ирана, считался очень крутым хирургом. Его звали Мохсен Мостави. Он переехал сюда с семьей, но его дети, а потом и жена умерли от тифа в тридцатом. Их тела пропали.

Стас обернулся на друга.

– Это сейчас важно?

– Не знаю, посуди сам: Мостави был последователем зороастризма и очень религиозным человеком. Зороастризм считается одной из древнейших религий, уникальной, высоконравственной. И «башни молчания», о которых я говорил, по большому счету не так ужасны, как может показаться. Да и их уже давно не используют в Иране, они запрещены. Но мне кажется…

Стас остановился, посмотрел на Роберта. Лицо друга покрылось потом и блестело.

– Что кажется?

Роберт облизал губы.

– Мне кажется, что Мостави похоронил свою семью в «башне молчания», что он тайно построил ее, возможно совсем небольшую, и выставил на ней тела родных. А потом, после смерти Мостави, точнее, после его расстрела в тысяча девятьсот тридцать восьмом году это сооружение было разрушено или что-то в этом духе. И еще кое-что… – Роберт набрал воздуху в грудь и медленно выдохнул, чтобы продолжить более спокойно: – После смерти семьи рассудок Мостави помутился. В журналах есть записи, где говорится, что его операции стали проходить менее успешно. Он все чаще ошибался, пациенты гибли десятками. И… их тела тоже пропали.

В голове Стаса начала выстраиваться жуткая картина.

– Так, Роб, ты хочешь сказать, что его тайная «башня молчания», возможно, стала местом погребения умерших пациентов? Или даже убитых им пациентов?

– Не знаю… возможно. Нет никаких упоминаний о найденной «башне молчания» или подобном сооружении в окрестностях Леногорска и вообще по всей Тверской области. Но она есть, и она сохранилась до наших дней, я уверен процентов на семьдесят. И еще я уверен, что Мостави отступил от канонов зороастрийского обряда погребения, возможно, он пытался… ну… воскресить своих родных или что-то в этом духе. А может, просто слетел с катушек и начал убивать пациентов, а потом относил их тела в свою «башню»… Приверженцы зороастризма верили, что зло рождается в сердце человека, когда он видит зло там, где его нет. И если это принять, то получается, что Мостави породил зло.

Стас оглядел бледное лицо Роберта.

– Ты молодец. – Он перевел взгляд на наручные часы. – У нас двенадцать минут. И мне тоже есть что тебе рассказать. Знаешь, кажется, я уже видел эту «башню». В детстве… когда мой дед утонул у меня на глазах. Я тогда упал в воду. И заметил на дне кусок круглой кирпичной стены, заросшей водорослями, и кости.

Роберт округлил глаза, став еще бледнее.

– Почему ты никогда не говорил об этом?

– Я не помнил. Только сегодня вспомнил, когда был на озере. На Рокоте.

– Рокот? Это то озеро, за Леногорском? Озеро, где нельзя купаться? Какого хрена ты там делал?

Стас не сводил с Роберта взгляда.

– Это вторая важная вещь, которую я хочу тебе сказать. Если я сегодня не выживу, так хотя бы ты будешь знать, что я видел, и это тебе поможет.

– Так, старик, давай без драматизма…

– Мы с Марьяной поехали сегодня на Рокот, – перебил Стас, говоря быстро, почти тараторя. – Мы там переспали, прямо на берегу. Марьяна потеряла со мной девственность. И у меня было ощущение, что само озеро заставило нас совершить это, понимаешь? Озеро. Потому что я ничего такого не собирался делать, похоже, как и Марьяна. Но как только мы зашли в воду, мы будто… не знаю… выпили виагры. Мы не думали ни о чем: что нас могут увидеть, что это чертов Рокот, что, в конце концов, под рукой нет презерватива… Тотальное отключение мозгов. Будто озеро хотело от нас… грехопадения и жертвы в виде невинности Марьяны и ее крови. Понимаешь? Ты понимаешь, Роб? Было ощущение, что мы с ней открыли что-то вроде местных Врат ада. Ты понимаешь?

По мере того как Стас сообщал подробности его сегодняшнего утра, Роберт все шире открывал рот. Потом схватился за лоб, таращась на Стаса, и ответил:

– Конечно, я понимаю… понимаю… хотя нет. Не понимаю. Как двадцатилетняя девушка с шикарными формами осталась девственницей в наше время? Е-мое, старик. Ты меня убил. Сегодня ночью ты утверждал, что тебе с ней не светит, а утром ты ее…

– Заткнись, Роб, – разозлился Стас. – Ты меня вообще слышишь? Я тебе говорю про озеро. В озере обитает что-то. Оно – средоточие всего зла, что тут творится. И, скорее всего, «башня молчания» Мостави, о которой ты говорил, имеет к этому прямое отношение. Некоторые мертвецы во время Гула смерти, так или иначе, упоминали какую-то башню. Наверняка именно ее. Ту, что на дне Рокота, ведь Рокот – искусственное озеро. Возможно, когда его наполняли водой, залили и спрятанную Мостави башню с трупами и костями. Теперь тебе понятно, куда я клоню?

Роб медленно кивнул. Стас посмотрел на часы: 22:52.

– У нас восемь минут. Как долго нам еще идти?

– Да мы почти пришли, – выдавил Роберт, все еще находясь в шоке. – Осталось три участка на северо-запад.

Стас удивился.

– Как ты ориентируешься? Тут же вообще никакой системы.

– Карту запомнил. Целый день ведь тебя ждал, времени было предостаточно. – В голосе Роберта послышалась претензия. – Пока ты получал удовольствие в объятиях девственницы, я работал, искал информацию, копался в архивах, изучал карту кладбища и его историю…

Стас не стал его дослушивать, развернулся и торопливо зашагал дальше.

На семейный участок Бежовых, ухоженный и обнесенный невысокой каменной оградкой, они вышли через пару минут.

У каждой стелы лежали свежие и искусственные цветы, серыми гранитными плитами была выстлана площадка для посетителей, по бокам стояли две деревянные скамьи с коваными спинками.

Стас бегло оглядел мраморные надгробия, надписи и лица, но могилу Андрея Бежова нашел именно Роберт.

– Вот, – приглушая голос, оповестил он и остановился у крайней слева могилы. – Бежов Андрей Саимович. Дата смерти: пятнадцатое июня две тысячи четырнадцатого года. – Роберт перевел взгляд на Стаса, заметно нервничая. – Стас, у нас осталось две минуты. Вот скажи мне, есть ли шансы, что этот Бежов вообще покажется? На что ты рассчитываешь? На авось, как всегда?

– На себя, – ответил Стас. – Немного – на тебя. Еще меньше – на Бежова.

Роберт вздохнул и покачал головой, всем видом намекая, что Стас и по прошествии девяти лет не изменился. Он обвел взглядом кладбище, луч фонаря скользнул по десяткам ближайших памятников и надгробий, по венкам, букетам цветов, жухлой траве и разношерстным оградкам.

– А если они все вылезут из своих могил? – тихо-тихо спросил он.

– Будет зомби-апокалипсис, – так же тихо ответил Стас. – Примерно как в «Живой мертвечине».

Он сказал это ради шутки, чтобы хоть немного унять напряжение, но вышло зловеще. Роберт даже не улыбнулся. Поежился и снова глубоко вздохнул.

Луч, мелькнув по оградке, остановился на могильной насыпи у надгробия с именем Андрея Бежова. Стас почувствовал под подошвами кроссовок земную дрожь, зашелестели пластмассовые и тканевые цветы в венках, повсюду застучали металлические задвижки на оградках.

Сквозь рваные сизые тучи блеснула луна. Стало ощутимо холоднее. С низин на пригорок, где стояли Стас и Роберт, принесло белесый туман, он быстро заполонил кладбище с тысячами могил, заглатывая кресты и гранитные камни, скрывая их с глаз.

– Господи, Господи, – зашептал Роберт, его губы задрожали, – пусть мы останемся живы, пожалуйста, Господи…

Его шепот заглушил далекий и уже знакомый гул.

В нем смешалось все: крики, бормотание, плач, смех и разговоры. Пришедший словно из-под земли гомон давно усопших людей, тысяч, миллионов мертвых, все нарастал, становясь невыносимым, заставляя вибрировать воздух Новомихайловского кладбища.

Стас огляделся, взял у Роберта фонарь и выключил, сунув его в карман ветровки. Посмотрел в напряженное лицо друга, освещенное лунным светом, набрал воздуху в грудь и крикнул:

– Андрей! – Звук его голоса вырвался в темноту вместе с клубами пара. – Я пришел навестить тебя! Бежов!

– Может, орать – это лишнее? – прошептал Роберт.

Гул стих, сменившись гробовой – действительно, гробовой – тишиной. Слышно было лишь тяжелое дыхание Стаса и Роберта.

Стас вновь осмотрел округу, вглядываясь в темные силуэты надгробий и крестов в клубах тумана.

– Андрей! – снова крикнул он и легонько пнул в основание надгробия.

– Ты что творишь? – зашипел на него Роберт. – Ты знаешь, как это называется?

– Тебя это возмущает?

– Конечно!

– Значит, и Бежов возмутится. – Стас пнул по надгробию сильнее и опять зычно позвал: – Андре-е-ей! – Он вогнал лопату в надмогильную насыпь.

– Платов, перестань… – взмолился Роберт. – Ты оскверняешь могилу.

Стас вынул лопату из земли, приладил ее к каменной оградке и напряженно прошептал:

– Ничего не происходит… странно…

– Знаешь, что еще странно? Что Полины нет. Я, конечно, очень этому рад, но все же куда она делась? Может, она решила, что нечего нас больше мучить, и успокоилась?

– Шутишь? – нахмурился Стас. – Она слишком ненавидит своего убийцу, чтобы успокои-и-и-и…

С хриплым возгласом он провалился под землю.

Юркнул туда, словно под его ногами исчезла крышка люка. Руки сами собой поднялись над головой, ноги вытянулись, и весь он будто превратился в нож, пронзающий гнилую рыхлую плоть. Нос, рот, глаза, уши – все забила холодная глинистая земля, а Стас продолжал соскальзывать вниз, в черную сырую бездну.

Он больше не кричал и не стонал – он не проронил ни звука. Если бы он открыл рот, то наелся бы земли. Ветровка и футболка задрались до самой шеи и грозили сползти вовсе. Голый торс Стаса царапали сколы кирпичей, торчащие острия корней и щепок, округлые бока камней.

А плоть земли все разверзалась под ним.

Очнулся он в кромешной темноте. Закашлялся, ощутив во рту сырость и скрипящие на зубах комья земли. Легкие сделали импульсивный вдох, вбирая в себя воздух, застоявшийся и влажный. Стас хотел было поднять руку, но не вышло – ударился обо что-то твердое. Он повернул голову набок, сплюнул, стараясь избавиться от земли, набившей рот, и принялся исследовать тесное пространство.

Он лежал на спине – лопатками и позвоночником чувствовал твердую поверхность, но это был не бетон и не камень, что-то другое. Ладони, грязные, липкие, с обломанными и ноющими ногтями, ощупывали поверхность… деревянного ящика… ящика…

– Нет, – выдохнул Стас. – Нет… нет, нет… Господи, нет…

Он лежал в гробу. Это он понял почти сразу.

А через секунду он не осознавал уже ничего. Обрушилась паника, перекрывшая все: разум, чувства, мысли, ощущение времени и пространства. Именно она, паника, начала долбить кулаками в бока ящика, а коленями – в крышку, орать, как безумная, до головокружения, до взрыва в горле, до исступления.

Кричать.

Кричать дурным, не своим голосом.

Кричать, кричать и кричать.

И только через несколько минут, когда силы закончились и крупицы, всего лишь крупицы, сознания вернулись, Стас замолчал, испустив завывающий стон ужаса обреченного на смерть человека, погребенного заживо.

Он закрыл глаза, побеждая безумие и выравнивая дыхание.

Нет, он еще не умер и пока не готов сдаться. До смертельного удушья у него оставалось время. Первая мысль – выбить крышку. Стас повернулся на бок, уперся ногами в боковины гроба и со всей силы навалился плечом на крышку. Теплилась надежда, что она не заколочена, а земли сверху не так уж и много, не те положенные два метра. Просто нужно приложить усилия… еще… еще чуть-чуть…

Крышка оставалась неподвижной. Паника вернулась. Нет, он не готов умереть, не готов!

– Тихо… тихо, – успокоил Стас сам себя. Тяжело засопел, ощущая, как воздух неумолимо становится жарким и вязким.

Тут он вспомнил, что в кармане ветровки у него лежит фонарь (если не вывалился, конечно). Стас нащупал пластмассовый корпус, сжал его грязными пальцами и, уткнув фонарь в бедро, включил свет.

Он, конечно, ожидал, что зрелище будет не для слабонервных, но чтоб такое…

Крышка и бока гроба были исполосованы ногтями, изрыты глубокими бордовыми отметинами, будто Стас – далеко не первый, кто похоронен тут заживо.

– Вот так просто? – прошептал он, обращаясь то ли к Полине, то ли к Бежову, то ли к мертвым Новомихайловского кладбища.

Щелкнул кнопкой фонаря, и все вокруг погрузилось в темноту.

Он закрыл глаза, сдаваясь на милость судьбе и накатившей полудреме. В тишине его губы произнесли:

– Андрей, я пришел попросить у тебя прощения, хотя ты та еще сволочь. Но ведь именно я виноват в твоей смерти, я все время думаю об этом, это не дает мне покоя… А ты просто убил меня. Спасибо тебе, конечно. Ты очень постарался напугать меня до смерти… но инфаркта не случилось, извини… извини, приятель…

Тут Стас вспомнил кое о чем, о самом дурацком, что могло прийти в голову.

Из последних сил он сжал ладонь в кулак и постучал в крышку гроба три раза, через равные паузы. Тук-тук-тук.

– Раз, два, три, – негромко сказал он, ощущая на губах безумную улыбку. – Угадай – или умри.

О крышку гроба с внешней стороны что-то ударилось. Гроб зашевелился, затрясся, крышка затрещала, словно кто-то грузный принялся на ней танцевать. Послышался неприятный скрежет.

– Бежов, – прохрипел Стас. – Это ты там пляшешь, сволочь?

Он больше не находил сил, чтобы реагировать: пугаться, кричать или молча вслушиваться в звуки. Он медленно погружался в дрему, пока в его тесное пространство не ворвался терпкий свежий воздух.

– Стас, Стас… – позвал кто-то голосом Роберта. – Я сейчас, погоди, потерпи.

Крышка продолжала сдвигаться вбок. Легкие с жадностью впитывали воздух, грудь настолько вздыбилась, что Стаса выгнуло. Мелькнула мысль, что он сейчас лопнет от наполнившей его свежести, взорвется, как чертов воздушный шар.

Чьи-то сильные руки обхватили его плечи и встряхнули так, что с волос посыпались крупицы успевшей подсохнуть грязи.

– Живой, Платов… Живой же, а! Живой! Думал, не успею. – В голосе Роберта смешались слезы и смех. – Давай-ка, вылезай. Вылезай… Гул почти закончился, а мы все еще живы.

Стас поморщился, не веря ушам: как закончился? И это все?

Друг помог ему сначала сесть в гробу, потом – подняться на ноги. Стас задрал голову. Сквозь дымку тумана он разглядел на небе звезды, и не было зрелища величественнее и прекраснее.

Роберт ловко вскарабкался наверх, на двухметровую высоту, и подал Стасу ладонь.

– Цепляйся, я тебя вытащу.

Словно пребывая во сне, он послушно протянул ему руки. Крепко ухватив Стаса за запястья, Роберт вытянул его из ямы, завалился на кучу свежевырытой земли и тяжело задышал.

Стас перекатился на спину и замер.

В ушах шумело.

– Роб, скажи мне что-нибудь, – выдохнул он. – И желательно ударь меня, чтобы я поверил, что все это – не сон. Возможно, я все еще лежу там? А, Роб?

– Возможно. – Вместо голоса Роберта появился чужой скрежещущий хрип.

От ужаса и неожиданности Стас подскочил. То, что раньше казалось ему Робертом, тоже подскочило. Неестественно пригибаясь, оно уставилось на него бездонными черными глазницами. Худое нескладное существо, низкорослое, с посеревшим лицом и подрагивающей гнилой дырой вместо рта.

Это был Бежов. Андрей Бежов, пятнадцатилетний подросток с пробитой головой и в грязном тряпье: полуистлевших спортивных штанах «Найк» и той самой синей футболке.

Он смотрел на Стаса изучающе, принюхивался, его ноздри дергались, пока он втягивал в свои гнилые легкие живой запах.

– Привет, Платов. – В черной яме рта показались редкие зубы, и мелькнуло что-то наподобие улыбки.

Стас вытер пальцами измазанное в земле лицо и произнес:

– Я пришел просить у тебя прощения. Я виноват в твоей смерти, Андрей.

– Какая речь, – еще шире оскалился Бежов. – Думаешь, мне этого достаточно? Ты готов сделать что-то более весомое, чтобы получить мое прощение?

– Готов.

– Даже не знаю… надо подумать. – Бежов сплюнул желтым сгустком гноя и снова впился в лицо Стаса сверкнувшими внутри черных дыр белыми зрачками. – Съешь горсть земли, – потребовал он с хриплой усмешкой. – Вот прямо сейчас, при мне, возьми и сожри ее, Платов. Горсть землицы из моей могилы. А? Как тебе такое испытание?

Взгляд Стаса невольно скользнул по куче земли у края ямы. По телу пронеслась дрожь отвращения.

– А если я не хочу?

Бежов расхохотался. Его смех был похож на уханье совы.

– А тебя никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет. Если ты не будешь жрать землю, следующим в могиле проснется твой дружок-очкарик. Он как раз растерялся и никак не может тебя найти. Ну? У тебя минута. Приступай. Жри землю, Платов. Я давно хотел, чтобы ты искупил свою вину передо мной каким-нибудь особо неприятным способом. – Он хлопнул в ладоши. Звук вышел не звучным, а чавкающим, с кожи Бежова что-то брызнуло. – Есть еще вариант. Приведи ко мне Марьяну Михайлову. Ты же знаешь, она мне нравилась. Я обниму ее, поглажу по голове и другим местам. Решай. Веди Марьяну или жри землю. Давай, выбирай.

Мертвое тело Бежова охватила тряска: он снова захохотал.

Стас наклонился и сгреб рукой горсть сырой жирной земли. Поднес ко рту, посмотрел на Бежова. В его глазницах жадно блеснуло ликование.

– Ну… давай, – с придыханием произнес он. – Жри, я тебе сказал. Согласись, я бы мог придумать что-нибудь более изощренное, но в память о наших школьных годах я не стану тебя мучить. Ешь!

И Стас начал есть.

Есть землю прямо с могилы.

Он ни разу не сплюнул и не поморщился. На зубах скрипело, но Стас упорно толкал в рот слипшиеся, воняющие гнилой древесиной комья. Он словно пребывал отдельно от своего тела, заставляя себя не воспринимать то, что с ним происходит. Вспомнив недавний разговор с Робертом, он мысленно начал считать про себя: «Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь, пятьдесят шесть…» – и ел землю.

Мелкие острые камешки скребли по горлу и пищеводу, застревали между зубами, царапали нёбо.

– Жри, Платов! Давай! – Бежов хлопнул себя по ляжкам. – Какой ты послушный! Жри! Жри!

Когда в ладони Стаса ничего не осталось, Андрей, став серьезным, сказал:

– А теперь слушай сюда, жалкий кусок отбросов. Ты ничего мне не должен. И никогда не был должен. В тот день смерть нашла меня сама, без твоей помощи. Я просто поскользнулся. Ты в этом не виновен, а жаль, уж я бы сейчас поиздевался над тобой вдоволь. – Он вздохнул и поинтересовался: – Ну и как тебе вкус моей могилы? Здорово я тебя сделал, а?

Стас сплюнул под ноги, но ничего не сказал.

– Какие мы гордые, – усмехнулся Бежов.

– Что нужно сделать, чтобы не слышать Гул смерти? – спросил Стас, превозмогая тошноту.

– Гул? Он как музыка, правда? Неужели он тебе не нравится?

– Тебе нечего мне ответить?

– Есть. – Бежов наклонил голову, и с мочки его уха на плечо скатилась крупная белая личинка. – Сказать?

– Скажи.

– Тогда съешь еще горсточку.

Стас прищурился, медленно оглядел Бежова и процедил:

– Да пошел ты, гнида. Счастливо оставаться.

– Ладно, ладно. – Парень хрустнул шеей и произнес: – Запечатай источник Гула. Того мертвого, что к тебе приходит. Кто показывает тебе всю свою мощь.

– Запечатать?

– Найди могилу источника и отдай ему то, что он от тебя хочет. Обычно у мертвого есть только одно из двух желаний: либо увидеть кого-то в последний раз, либо отомстить. Дай ему то, что он хочет. Пока ты не сделаешь это, он не убьет тебя, но измучает, будь уверен. Если откажешься – ты мертвец.

Стас покачал головой.

– Я не могу отдать ему то, что он хочет.

Костлявое плечо Бежова дернулось, он качнулся, как корабельная мачта, и выпрямился.

– Тогда пеняй на себя. Источник Гула ни за что не подпустит тебя к своей могиле.

– А как запечатать?

– Я покажу тебе. – Бежов оскалился. – Ну надо же. Стас Платов пришел извиняться. Отмечу этот день в своем календаре.

Стас почувствовал, как под ним зашевелилась и поползла земля, став мягкой, а потом и вовсе превратившись в жижу. Он стремительно тонул в смрадной трясине, и, пока его тело заглатывала похожая на черный кисель топь, жадная улыбка не сходила с лица Бежова.

– Проваливай, Платов. Точнее, проваливайся. Проваливайся! Ха-ха! Проваливайся!

Стас зажмурился, задержал дыхание. Под ухающий хохот мертвеца он утоп в грязи с головой.

* * *

Закашлявшись, Стас открыл глаза. Его окружала темень и сырость. Он пошевелился, ладони метнулись в бока и уперлись в стенки ящика.

– Да нет же… нет… Бежов… – Стас попытался приподняться, но ударился лбом о деревянную крышку. На этот раз боль не привела его в чувство, он лишь сильнее разозлился и испугался. Принялся колотить локтями и орать: – Бежов! Скотина! Выпусти! Выпусти меня! Выпусти!

Успокоился он быстрее, чем в первый раз своего пребывания в могиле. Достал из кармана фонарь, включил.

Это был совсем другой гроб: ни царапин, ни бордово-черных рытвин. На струганой деревянной доске у самого лица блестел знак: круг, а внутри его – точка.

Опять этот знак.

Стас уже собрался погасить свет, как спиной почувствовал что-то холодное. Он повернулся на бок, поднес фонарь ко дну ящика и вздрогнул, не сразу поверив глазам. Зато среагировал желудок: его сдавила спазматическая боль.

Гроб, в котором лежал Стас, начал наполняться водой. Спина и задняя часть ног уже промокли, затылок – тоже.

«Пожалуйста, – подумал Стас, – пусть я задохнусь быстрее, чем утону. Пожалуйста».

Когда вода скрыла тело Стаса почти полностью, о крышку гроба что-то ударилось, а потом заскрежетало. Стас уже слышал этот звук. Все снова повторяется. Все повторяется.

Крышка сдвинулась, и в гроб ворвался холодный свежий воздух

– Стас… Стас? – позвал Роберт. Позвал тем же тоном, как и в прошлый раз. – Я сейчас… Погоди, потерпи.

Стас вдохнул полной грудью. Его обхватили за плечи, приподняли. Кто это был? Роберт? Или Бежов?

– Живой, Платов… Живой же, а! Живой! Думал, не успею. – Пока что это был Роберт. – Давай-ка, вылезай. Вылезай… Гул почти закончился, а мы еще живы.

Роберт сунул руки Стасу под мышки и, как куклу, поставил на ноги, а сам, как и в прошлый раз, вылез на поверхность и подал руку.

– Платов, цепляйся, я тебя вытащу. – И это друг тоже говорил. Стас помнил точно.

Он протянул ему руку, и Роберт вытащил его из ямы. А потом завалился на кучу вырытой земли. Точно так же, как и в прошлый раз.

Стас сел рядом и уставился на яму.

– Знаешь, Платов, – сказал Роберт, приподнявшись на локтях. – Для человека, которого погребли заживо, ты выглядишь слишком спокойным. Научишь потом, как это делается? А то, сам знаешь, с нервами у меня беда.

А вот этого он не говорил. Стас внимательно на него посмотрел, но продолжал молчать. Он не мог выдавить из себя ни слова.

Роберт уселся на кучу земли (той самой, которую Стас совсем недавно ел с ладони).

– Знаешь, так быстро ямы я никогда не копал, – рассмеялся Роберт, толкнув его в плечо кулаком. – Хорошо, что у меня большой опыт раскопок, особенно снятия верхнего слоя.

– Ты как меня нашел? – тихо спросил Стас.

Роберт перестал смеяться, он весь был измазан в земле.

– Если б я не сосчитал количество могил перед Гулом, я б тебя не нашел. Но я сосчитал. Их было семь. А когда ты провалился под землю, могил стало восемь. Извини, я не сразу заметил, кричал, звал тебя, не знал, что делать… а потом меня осенило: мы же на кладбище. Пересчитал могилы и понял, что одна из них свежая, с новым надгробием. На нем даже было написано «Платов Станислав Викторович».

– Роб… как хорошо… что ты такой дотошный, – выдохнул Стас. Вот теперь он позволил себе расслабиться и поверить в происходящее. – А Полина не показывалась?

– Нет. Сам удивляюсь, куда она делась.

– У тебя есть часы?

– Есть. Сейчас без двух минут полночь. Еще чуть-чуть – и мы будем стоять у могилы Бежова чистые. Поскорей бы уже, а то все чешется. Жаль, что воспоминания при этом не стираются.

Стас запустил грязные пальцы в не менее грязные волосы. Хотел бы он забыть, как это: лежать в могиле – только вряд ли ему светит частичное забвение.

– Надеюсь, твое пребывание под землей было не зря? – спросил Роберт.

– Не зря, – ответил Стас. – Если мы найдем могилу Полины, то сможем ее запечатать. Бежов показал как. После этого мы не будем слышать Гул смерти, и все это дерьмо закончится.

В глазах Роберта загорелась надежда. Он произнес, опережая мысли Стаса:

– Тогда нам нужен рыболов. Только он знает, где погибла Полина.

Стас посмотрел на друга. И заставил себя кивнуть.

Глава 27

Марьяна

Она торопилась в сторону больницы.

До Гула смерти оставалось полчаса. Ноги колол песок, но на то, чтобы остановиться и вытряхнуть его из туфель, времени не было. Какие могут быть туфли, когда Платов лежит как труп на заднем сиденье своей машины?

Марьяна глубоко вдохнула ночной воздух, смешавшийся с выхлопными газами проезжающих мимо автомобилей, и припустила по тротуару бегом.

Что она скажет, когда доберется до больницы? Скажет: «Человек умирает». Да, именно так она и скажет. Нет, прокричит, провопит, чтобы все сбежались. А потом кинулись вытаскивать Стаса из его летаргического сна.

Когда она перебегала дорогу на зеленый, перед ее носом, перегородив зебру, выскочил белый джип. Приостановился и, скрипнув шинами по асфальту, устремился дальше. На другой стороне улицы Марьяна оглянулась, но автомобиль уже скрылся за углом.

Интуиция подсказывала, что это именно тот джип, который преследовал их, когда они ехали в Степную Марь.

Или все же не он? Мало ли в городе белых джипов?

Она не придала значения кольнувшей грудь тревоге: сейчас во что бы то ни стало нужно найти врача. Да и решение сократить путь через дворы не показалось Марьяне неправильным. Она не думала о безопасности – она спешила. Но когда в пустынном переулке перед Марьяной остановился тот самый джип, а из него выскочил спортивного вида парень в униформе, рассуждать о роковом решении было поздно.

Она поняла сразу: это за ней.

Правда, успела лишь попятиться – больше ничего: ни закричать, ни убежать. Парень подскочил, зажал ей рот ладонью, обвил рукой шею так, что его локоть до боли приподнял ее подбородок, и потащил к машине.

Марьяна запыхтела, замычала и ударила его пяткой по голени, за что тут же поплатилась: он сдавил ее шею так, что она захрипела. Продолжая держать Марьяну в болевом захвате, парень уселся с ней на заднее сиденье. Щелкнула центральная блокировка дверей, и автомобиль медленно поехал по двору.

Впереди сидели двое парней. Марьяна дернулась к двери, но добилась лишь того, что хватка парня стала сильнее и еще болезненнее.

– Не ори, – пробасили ей в ухо. – Не ори, и тебя никто не тронет, поняла? Ты поняла?

Она кивнула (а что ей оставалось?).

– Умница. – Парень медленно убрал с ее рта ладонь, а вот шею продолжал держать, приподнимая локтем подбородок Марьяны.

Она шумно вдохнула носом, но больше не стремилась вырваться.

– Не бойся, Марьяна, все будет хорошо, – промурлыкал ей парень на переднем пассажирском сиденье. Его лицо скрывали широкий подголовник и поднятый воротник плаща, но голос, этот спокойный вежливый голос, был ей знаком. Молодой человек тем временем продолжал: – Наверняка ты в недоумении. Да что там – в испуге. Мне нравится наблюдать людские эмоции, это интересно. Сначала на лице человека появляется беспокойство, непонимание, озадаченность, они сменяются тревогой и страхом, потом – ужасом, а следом – надеждой. После этого обычно наступает очередь покорности и готовности на все ради спасения. Ты согласна с моими наблюдениями?

Марьяна молчала.

Пока впереди сидящий человек произносил речь, она пыталась вспомнить, где слышала этот учтивый и холодный, как заледенелый металл, голос. Оставалась надежда, что все это – недоразумение (глупая бессмысленная надежда).

– Ты никак не можешь вспомнить меня? – Незнакомец наконец повернулся к Марьяне лицом. – А так?

На нее смотрел темноволосый молодой человек, худой и манерный, со спокойными карими глазами. Он казался безобидным, даже доброжелательным, но это для тех, кто не знал, с кем имеет дело.

Его припухший нос закрывал кусок пластыря, на скуле и подбородке алели кровоподтеки. Марьяна догадалась: это следы, оставшиеся после драки с Платовым на реке Степной.

Она сглотнула, смочив слюной пересохшее горло.

В детстве Марьяна редко видела Егора Сенчина, он учился в другой школе и был на год старше, но каждое его появление на межшкольных соревнованиях или олимпиадах всегда производило на нее впечатление.

Егор, умный, аккуратный, вежливый, всегда с мягкой полуулыбкой, пользовался успехом у девушек. На него даже Марьяна засматривалась, но то сердечное затмение длилось недолго. Егор перестал ее интересовать, когда однажды она стала свидетелем его истерики.

Он стоял на школьном дворе и в кровь колотил кулаком о забор, при этом вежливо – до мороза по коже вежливо – разговаривал по телефону с матерью. И что-то жуткое было в этом коктейле из выдержки и ярости, в этой крови на кулаке, в учтивой вежливости и словах: «Конечно, мам», «Как скажешь, мам».

С той же тихой яростью и спокойствием сейчас на Марьяну смотрел повзрослевший Егор Сенчин.

– Узнала меня? – уточнил он и одарил Марьяну своей неподражаемой полуулыбкой, злой и доброй одновременно. – Узнала?

– Да, – хрипнула Марьяна.

Автомобиль остановился в одном из дворов у кирпичной стены трансформаторной подстанции, фары погасли.

– Насчет эмоций, – сказал Егор, внимательно вглядываясь в лицо Марьяны. – Я уже наблюдал в твоих глазах недоумение и смятение. Сейчас наблюдаю испуг. Скоро наступят моменты ужаса, надежды и готовности исполнить любое мое желание, но это будет позже. Сначала я хочу поговорить с тобой. Ты догадываешься, почему сидишь в этой машине?

Марьяна промолчала. Ее продолжали держать, обвив рукой шею и не давая двигаться.

– Не догадываешься? – вскинул тонкие брови молодой человек. – Неужели Платов тебе не сказал, что ты тоже участвуешь?

– Участвую? – выдохнула Марьяна.

Она бросила быстрый взгляд на встроенные в панель часы. До Гула оставалось всего шестнадцать минут, а разговор с Егором только начинался. Марьяна в отчаянии прикусила губу.

Сенчин мрачно усмехнулся, отвернулся к окну.

– Стас Платов в своем репертуаре. Этому я нахожу два объяснения: либо он не хотел тебя беспокоить, наивно решив, что успеет разобраться с проблемой до ее возникновения, либо ему на тебя плевать. Как думаешь, что ближе к правде? – Он не ждал от Марьяны ответа, поэтому после секундной паузы продолжил: – Я помню, как он появился. Бельмо в глазу, выкормыш. Совсем не похожий ни на кого из нашего рода. Белобрысый, кудрявый, наглый, с вороватым прищуром. Ничейный звереныш, Маугли, сын волчьей стаи. Он не заслужил любовь моей семьи, он просто появился, и его приняли и полюбили. Просто так. Справедливо ли? Марьяна? Справедливо? Любовь надо заслужить, она не бывает просто так, ведь я прав?

Марьяна тихо ответила:

– Он не виноват в том, что из…

– Мне не нужно твое мнение, – бросил Егор. – Когда я справедливо указал ему, где его место, выкормыш бросил мне вызов. Этот засранец оказался изрядно честолюбив и безжалостен в достижении цели. Горд, хитер и груб. То, что надо, Марьяна… Мы открыли счет нашим военным победам еще в малолетнем возрасте. И что ты думаешь? Почти всегда Платов выигрывал у меня, он вел в счете, его мозги уже с детдома были заточены на ненависть и войну, нападение и оборону. Он никогда тебе не признается, но он совершил достаточно дерьма. Достаточно, чтобы доказать, что не хуже меня. И я уже привык, что выкормыш развлекает меня своими выходками, пыжится и старается изо всех сил доказать, что достоин сражения. Я надеялся, что в один прекрасный день семья не выдержит и откажется от мелкого мерзавца, я надеялся, что выкормыш вернется туда, откуда пришел. Но он, будто почуяв подвох, просто взял и проиграл, этот засранец проиграл, представляешь? Намеренно и демонстративно, будто в лицо мне плюнул. И знаешь, в чем заключался его первый проигрыш? Ну? Подумай.

Марьяна не ответила.

– Он проиграл из-за тебя. Он должен был переспать с тобой, Марьяна. Прямо у себя в комнате. Прости за откровение, но сегодня я далек от того, чтобы беречь твои чувства. Так вот Платов сначала согласился сделать это, а потом, когда я ждал от него результата, он пришел и объявил, что передумал выполнять условия договоренности и решил проиграть. – В глазах Егора блеснула обида. – После этого я даже в воду его бросил, довел до истерики… Да, я добился своего – он отомстил мне, это правда. Только отомстил, перейдя границы дозволенного. Он отнял у меня девушку, в которую я был влюблен. А этот… этот… – Егор брезгливо скривил губы, – этот выкормыш взял и отнял ее у меня. Как тебе такой поворот? А? Марьяна? Эта сволочь все еще нравится тебе?

Марьяна опустила глаза: она не могла больше видеть ненавистное лицо Егора. А тот все больше распалялся.

– А потом, поставив вот такую жирную аморальную точку, выкормыш вышел из нашей многолетней игры. Он просто вышел, ха-ха. Как выходят из трамвая. Но он ошибся, это был не трамвай, а скорый поезд, самый настоящий «Сапсан», из такого на ходу не выпрыгнешь, не свернув шеи. И вот я вернулся, но Платов продолжает меня игнорировать. Он даже фотографии тебе не показал, а ведь я так старался. Я старался, понимаешь ты? – Зубы Егора скрипнули. – Ты видела их? Мои старания? Хочешь посмотреть?

Глаза Марьяны наполнились слезами.

Ей стало страшно. Она ничего не хотела видеть и знать. Возникло одно желание – испариться и забыть о Платове и Сенчине. Вынуть их образы из памяти, пока то, что отравляло их жизнь, не уничтожило и ее, не перемололо в жерновах их мерзкой локальной войны. Просто исчезнуть из этой машины и появиться где-то в другом измерении.

Марьяна посмотрела на часы.

22:48. Еще двенадцать минут.

Егор протянул руку, сунул ей под нос смартфон и начал одну за другой перелистывать в галерее фотографии. На экране Марьяна увидела саму себя, то стоящую у окна с очередным бокалом вина, то сидящую на кухне, то идущую по двору к ближайшему магазину. Следующий снимок заставил ее вздрогнуть: камера зафиксировала ее в комнате Стаса, в тот самый момент, когда ему приснился кошмар.

– Так вот, – Егор убрал телефон, – я отправил эти снимки Платову еще вчера утром, но не дождался никакой реакции. Потом выследил его в той деревне, немножко намочил в воде. Думал, Платов разозлится, а он опять за свое. Он даже тебе снимки не показал, что странно, ведь я пообещал, что доберусь до тебя. И вот добрался. Мне скучно, Марьяна, но ты ведь будешь так любезна и поможешь мне спровоцировать выкормыша на новенькое приключение? Поможешь ведь? – В голосе Егора появился энтузиазм. – А? Мари? Он ведь так тебя называет – Мари?

Марьяну охватила дрожь. Искрящиеся триумфом глаза Егора говорили: «Совсем скоро, девочка, для тебя наступит момент ужаса. Тот самый момент, обещанный мной в начале разговора».

Внутренне сжавшись, она ответила:

– Мне нужно идти. Я не скажу, что видела тебя. Никому не скажу, даже Стасу.

– «Даже Стасу»? – вспыхнул гневом Егор. – Говоришь так, будто выкормыш – тот, с кем надо считаться. Ты заметила, что он сделал с моим лицом? Заметила? Этот ублюдок мне нос сломал.

– Оставь меня, Егор.

Вместо ответа молодой человек навел на Марьяну камеру телефона, примерился к ее лицу, но снимать не стал.

– Этим мы займемся позже. Ну а пока, – он опустил руку меж сидений, вынул стеклянную бутылку без этикетки, наполненную желтоватой жидкостью, и протянул Марьяне, – тебе надо выпить. Я знаю, ты предпочитаешь белое сухое. Частенько покупаешь приличные «Совиньон Блан» и рислинг в магазине напротив дома. Бывает, балуешься текилой. Прости, текилы не было, пришлось взять первое попавшееся шардоне. Но, думаю, тебе, как любительнице накатить в одиночку, сойдет любое пойло. Выпей, расслабься. Тебе еще столько нужно сделать.

В стеклянной бутылке плескалось вино. На первый взгляд – обычное вино, которого за последнюю пару лет Марьяна и правда выпила немало.

– Мне не нужно, – отказалась она. И добавила: – Егор, ты же понимаешь, что то, что ты сейчас делаешь, уголовно наказуемо?

После этих слов рука парня на шее Марьяны чуть ослабла. Он сглотнул, громко и быстро, а водитель в это время достал из нагрудного кармана наушники, с невозмутимым видом воткнул их себе в уши и отвернулся в окно.

– Я ничего тебе не сделал, – мягко возразил Егор. – Мы просто разговариваем. Я, заметь, к тебе даже пальцем не притронулся. – Он скользнул по волосам Марьяны странным взглядом. – Собственно, трогать я тебя и не планировал, хотя… мог бы и тронуть, чтобы отомстить Платову. Но ты не в моем вкусе, а я, в отличие от нашего Стасика, не настолько всеяден и аморален. Мне нужно, чтобы ты выпила немного. Только и всего.

Он приблизил бутылку к лицу Марьяны, но она вздернула подбородок.

– Нет? – Егор вздохнул. – Выбирай: либо выпьешь сама, либо мой друг вольет вино тебе в глотку. Поверь, это будет выглядеть очень неэстетично, да и чехлы на сиденье запачкаешь, а они только из химчистки.

Егор передал бутылку своему помощнику, но тот действовать не спешил.

– Что это? – спросил он, осматривая содержимое бутылки. В его голосе послышалось сомнение.

– Вино с транквилизатором, – просто ответил Егор. – Если что, оно хорошо оплачивается.

Марьяна почувствовала, как мышцы парня напряглись. Он отпустил ее шею и обхватил пальцами подбородок, заставляя ее открыть рот. Марьяна завопила, забила ногами и тут же получила несильный, но болезненный шлепок по лицу.

– Я сама! Убери руки! – выкрикнула она.

Выхватила бутылку из рук парня, дрожащими пальцами вынула не слишком туго сидящую в горлышке пробку.

Егор, от нетерпения прикусив губу, наблюдал, как Марьяна отчаянно борется с тем, чтобы не заплакать и не попросить о пощаде. Она несколько секунд смотрела на горлышко бутылки, а потом плеснула вино в лицо сидящего рядом парня и кинулась к двери.

Парень не растерялся и обхватил Марьяну за шею, только в разы сильнее, перекрыв ей доступ к воздуху. Потом прижал спиной к себе, запрокинул ей голову, а второй рукой вырвал наполовину опустевшую бутылку и сунул стеклянное горлышко ей в рот.

Хлынуло вино.

Кислое, едкое.

Организм в панике делал конвульсивные глотки, чтобы не захлебнуться. Марьяна жмурилась, билась и брыкалась, но алкоголь неумолимо пробивал путь в ее желудок. Из глаз брызнули слезы, в носу засвербело.

Как только бутылка опустела, парень позволил Марьяне сесть и отдышаться. Он приобнял ее за плечи и привалил к себе. От запаха его пота, смешанного с одеколоном, и пережитого ужаса ее затошнило. Марьяна хотела зажать рот ладонью, но ослабевшая рука упала на колени.

– Только попробуй блевануть и испачкать машину. И так сиденье залила. Просил же аккуратнее, – проворчал Егор. Обратился к помощнику: – Посади ее ровно и можешь быть свободен. Вы оба можете быть свободны.

Марьяну, обессиленную, безвольную, привалили к спинке сиденья.

Она услышала, как открылись и захлопнулись двери, сначала с одной, потом с другой стороны, и ощутила прохладный поток воздуха. Приподняла голову, увидела, что Егор занял место водителя, и осознала ужас своего положения: теперь она осталась с садистом Сенчиным один на один.

Молодой человек повернулся и навел на нее камеру телефона.

– Ты прекрасно выглядишь, – произнесли его тонкие губы. – Жаль, не видишь. Хочешь, опишу? – Егор всмотрелся в лицо Марьяны и со скрупулезностью лаборанта прокомментировал то, что видит: – Тушь потекла, размазалась до самого подбородка. Белки глаз покраснели, веки припухли. Губы… хм… а губы ничего… но нижняя немного кровоточит. Волосы… вот скажу тебе честно, твои волосы меня всегда восхищали. Эти тяжелые беспорядочные кудри, будто шелковые пружинки… да… красиво…

Головокружение усиливалось, и Марьяну начало пошатывать.

– Так, погоди, отключаться еще рановато, – спохватился Егор. – Посмотри в камеру и скажи всего одну фразу. Скажешь и выйдешь из машины. Ты же хочешь выйти отсюда? Хочешь, чтобы все закончилось?

Марьяна знала: сейчас в ее глазах, обожженных слезами и едкой тушью, мелькнула надежда, как бы она ни пыталась ее спрятать. Егор ждал этого момента, конечно, ждал. Он точно предугадал ее эмоциональную реакцию, каждую из реакций, и она ненавидела его за это.

Молодой человек улыбнулся и кивнул на телефон.

– Ну? Ты согласна сделать то, что я хочу? Поверь, я бы мог придумать сотни других просьб, но я прошу сказать лишь несколько слов. Скажешь?

Марьяна кивнула.

– Отлично. Ты скажешь: «Стас, в два часа ночи я буду ждать тебя в воде». Запомнила? Повтори.

– В два часа… – начала Марьяна.

– Нет. Не так. – От гнева лицо Егора передернулось. – А где имя? Нужно имя. Имя этого паршивого выкормыша. Хотя… погоди-ка. Так и скажи: «Выкормыш, в два часа ночи я буду ждать тебя в воде». Начинай.

– Нет…

В глазах Егора появилась угроза. Он открыл дверь и слез с водительского сидения. Пересел назад, к Марьяне. Именно сейчас, при открытых дверях, она могла бы сбежать… наверняка могла бы… но сил не оставалось даже на то, чтобы поднять руку.

Сквозь мутную пелену перед ней возникло лицо Егора, вытянутое и потемневшее.

– Ты скажешь то, что я хочу, или я заберу все свои обещания обратно. Обещания не трогать тебя. – Он собрал волосы Марьяны в пучок и притянул ее голову к себе. Шумно вдохнул аромат ее кудрей, зарыв в них лицо. И пробормотал с дрожью в голосе: – От тебя пахнет ванилью… и сексом. Скажи, куда вы с Платовым сегодня утром ездили? – Холодная влажная ладонь Егора скользнула под подол платья Марьяны, его пальцы оттянули край ее белья так сильно, что пах пронзила боль, и без того не до конца утихшая. В голосе Егора появилась интеллигентная строгость. – Ты не оставляешь мне выбора, Марьяна. Ты сама делаешь себе хуже. Тебе нужно сказать только одну фразу, только одну. Скажешь – и я уберу руку. Ты же хочешь, чтобы я убрал руку? Тогда говори. Скажешь?

Марьяна еле пошевелила губами, но Егор ее понял. Она произнесла: «Скажу».

Перед ее носом тут же возник глазок камеры.

– Говори, – тихо велел Егор. – Обещаю, после этого для тебя все закончится благополучно. Я и пальцем тебя не трону.

Освещая Марьяну холодным светом вспышки, камера записала ее монотонный шепот: «Выкормыш, в два часа ночи я буду ждать тебя в воде».

* * *

Прошло еще три минуты, три долгие минуты.

Цифры на панели в темноте салона горели ярко, слепили, жгли лицо, словно были вспышками на Солнце и выделяли ударные дозы ультрафиолета.

22:56.

Марьяна повалилась на бок, уронив голову на колени Егора. Его пальцы, тонкие, до омерзения медлительные, принялись перебирать ее волосы. Гладить, вытягивать, сжимать, подергивать – самая невыносимая пытка на свете.

– Ничего-ничего, подождем. Посидим, – сказал он доброжелательным убаюкивающим голосом. – Вот знаешь, Марьяна, пока я наблюдал за тобой и Платовым эти несколько дней, пришел к неожиданному выводу. Хочу поделиться, раз уж мы с тобой вот так по-дружески общаемся. Чисто с эстетической точки зрения, чисто с эстетической, в рамках объектива камеры, вы с ним неплохо смотритесь вместе. Выкормыш, не слишком высокий и сухопарый, и ты, хрупкая и в то же время с сексуальными формами, не роковая красотка, конечно, но все же миловидностью природа тебя не обделила. Если б не твои волосы, ты бы была серовата, но вот это… – Он погладил Марьяну по голове, собрал рассыпавшиеся по его коленям локоны в пучок. – Ты знаешь, Платову они тоже нравятся. Я видел, как он смотрит на тебя… хм… как крысенок на кусок ветчины. И вот я подумал, что нужно лишить его удовольствия лицезреть такую прелесть. Ты согласна?

Марьяна смотрела на часы. 22:58. Впервые она хотела, чтобы Гул смерти начался раньше обычного.

– Специально для этого я прихватил с собой кое-какой инструмент. Как ты относишься к техническим средствам? – Голос Егора стал еще мягче. Это означало, что он улыбался, этот псих улыбался. – Сейчас начнем, не торопи меня, – добавил он. Наклонился, сунул руку в широкий карман сиденья и продемонстрировал неподвижным глазам Марьяны черный корпус портативной машинки для стрижки волос «Мозер». – Вот Платов удивится, правда же?

Егор рассмеялся и включил машинку. Та зажужжала совсем рядом с ухом Марьяны, холодная насадка-гребень прижалась к виску, и срезанные у корней кудри начали усыпать ей лицо.

22:59.

Марьяна не моргая смотрела сквозь серую пелену на часы и считала секунды.

В это время машинка вгрызалась в ее волосы уже ближе к затылку, Егор смеялся, локон за локоном уничтожая ненавистные Марьянины кудри. Волосы падали ей за шиворот, на сиденье, на пол. Смех и жужжание слились воедино, звук стал таким громким и объемным, будто в безумном садистском хохоте зашлись тысячи человек с машинками в руках.

Часы мигнули, сменив 22:59 на 23:00.

Смех и жужжание прекратились, их заглушил не менее страшный гул, но для Марьяны он прозвучал как самая нежная музыка.

Егор исчез, а она продолжала неподвижно лежать на боку. В ее волосах, где-то на затылке, повисла смолкнувшая машинка.

В распоряжении у Марьяны был час, чтобы сбежать, найти Стаса и рассказать ему, что происходит. Если она не успеет, то вернется к тому самому моменту ужаса – моменту, когда сумасшедший Егор лишает ее волос. Впрочем, и сейчас, с исчезновением Егора, почти ничего не изменилось: завалившись на сиденье, она молча смотрела на окошечко с часами не в состоянии пошевелиться.

Зато мысли набирали скорость.

Марьяна рисовала себе несколько вариантов чудесного спасения: либо ее найдет Стас и, как мифический принц, унесет отсюда на руках; либо на помощь придет Полина, озлобленный призрак, но все же родственница; либо… либо она спасет себя сама.

23:07.

Марьяна слушала тишину вокруг себя и собственное дыхание. А что, если она пролежит неподвижно весь этот час и окажется в руках Егора, так ничего не предприняв для своего спасения? Но как ей что-то предпринять, если она не то что двигаться, даже моргать не в состоянии.

Отговорки, глупые отговорки.

23:09.

Нужно заставить тело подобраться к двери и вывалиться из машины, а потом ползти и ползти. Кричать, стонать, шептать – делать хоть что-то, чтобы Стас смог ее найти. Вот только ищет ли он ее? Возможно, он так и не проснулся? Возможно, он… умер? Нет.

От мысли, что ему может быть больно или плохо, по телу Марьяны пронесся холод. Неделю назад его боль не обрадовала, но удовлетворила бы ее, но сейчас она не перенесет ничего подобного.

Стас… он стал ей слишком дорог, стал для нее другим. Она открыла его, окаменелого и сжатого тисками собственных мускулов, как открывают нутро морской раковины. И дело даже не в том, что она подпустила его к себе настолько близко, насколько он не предполагал быть подпущенным, не в том, что он стал для нее первым мужчиной. Нет, дело не в этом.

Он показал ей свои слабости, страхи, себя настоящего, оголил душу – для Марьяны это было куда ближе.

Мысли вернулись к сегодняшнему утру со Стасом на озере, к их поцелуям, к их борьбе друг с другом, к алеющим осинам над головами и пестрому небу, и снова по телу пронесся мороз, острый и болезненный. Марьяна вздохнула резче, моргнула, напрягла шею.

23:16.

Она продолжала лежать на боку, сердце отчаянно колотилось, разгоняя кровь по жилам и пульсацией отдаваясь в ушах. Мышцы набирали силу, набухали, как весенние почки, наполнялись жизненным соком, готовые лопнуть.

23:20.

Марьяна повернула голову, дернула правой рукой, затем – левой, потянулась к двери. Ноги были еще слабы, не шевелились, горло онемело. Не способная крикнуть, Марьяна вдохнула глубже, опять подумала о Стасе. Она уже уловила устойчивую спасительную связь между мыслями о нем и обретением силы.

Она вспоминала, как обнимала Стаса, касалась его лица, запускала пальцы в его волосы, что-то шептала ему, целовала, целовала… Вспоминала мурашки на его коже, изгиб его шеи, вспоминала колкий песок под голой спиной, всплески воды, порывы ветра и единый ритм всего, что было вокруг них и внутри них…

Марьяна намеренно вводила себя в любовный транс, ее мысли становились все более горячими и необузданными. Она толкала себя в марево собственного воображения, а тело все сильнее реагировало на ее фантазии. Любовь, страсть, желание жить – что это было? Она не знала, но эти мысли обжигали ее тело, порождая процесс освобождения, заставляя двигаться.

23:31.

Правая ладонь обхватила дверную ручку, Марьяна подтянула себя к двери и с мягким щелчком открыла ее. Толкнула пальцами и вывалилась наружу, на асфальт, успев подставить руки, чтобы не удариться лицом.

Вокруг стояла тишина и темень. Марьяна видела лишь смутное очертание детской площадки, низкого ограждения вокруг нее, скамеек и возвышающуюся черную громадину многоэтажки.

Марьяна поползла.

Слабые ноги волочились за ней как чужие части тела, привязанные в нагрузку. Кожа на коленях и голенях сдиралась с жалящей болью, но Марьяна все двигала и двигала свое тело вперед. Куда – не знала сама.

– Помогите, – через хрипоту простонала она. – Кто-нибудь.

Туфли слетели с нее еще в машине, подол тонкого платья порвался, зато плотный пиджак спасал от ссадин локти – на них Марьяна возлагала все надежды. Она тащила себя, цепляясь локтями за асфальт, напоминая ослабевшую и исклеванную птицами гусеницу. Но пока двигались локти, она могла надеяться на спасение. Еще могла.

Минут через десять (а может, больше) она обессиленно перевалилась на спину и замерла. Сверху на нее смотрело черно-сизое звездное небо, свет луны пробивался через дымку тумана.

В уголках глаз Марьяны собрались слезинки, скользнули по вискам, защекотали мочки ушей. Она представила себя в руках Егора, вежливого садиста Егора, и ей вдруг до рези в животе захотелось раствориться, чтобы не терпеть больше унижений от этого инквизитора.

– Полина, – прошептала она в небо. Прикрыла глаза. – Найди меня… найди. Я хочу, чтобы ты нашла меня…

Марьяна надеялась, что ее озлобленная тетя покажет свою сущность. Именно сегодня, как никогда, Марьяна ждала ее страшного появления. Но Полина так и не пришла, словно исчезла, словно отказалась мучить и без того измученных людей. Исчезла тогда, когда была так нужна.

Марьяна смотрела в небо. Никто не спасет ее, да и сама себя она не спасет. Не сможет предотвратить своего заключения в машине Егора, вновь очнется в его объятиях, а он будет гладить ее по волосам и сбривать их под монотонные философские разъяснения и жужжание машинки.

Машинки.

Рука скользнула вверх, к голове, все дальше и дальше, к затылку. Марьяна нащупала злосчастное устройство, что, как клещ, цеплялось за ее кудри. Она кое-как сдернула его вместе с клочком собственных волос и поднесла к лицу.

«Сломай ее, сломай эту машинку, – заухало в голове. – Сделай хотя бы это, раз сбежать не можешь».

Смысла ломать машинку не было. Как только Гул закончится, все вернется в исходное положение, а значит, машинка – тоже. Она вернется в руки Егора и будет исправно работать, как раньше.

«А ружье? – подсказала память. – Помнишь, ружье? То, что со знаком? Оно не потеряло своего свойства даже после Гула. Помнишь?»

Ружье Константина Михайловича Марьяна помнила отлично. Во время Гула смерти Стас сделал из него выстрел, и по всем правилам патрон должен был вновь вернуться на место, но в стволе была пустая гильза. Значит, ружье сохранило свои свойства, вернувшись из Гула.

И с машинкой можно попробовать.

Марьяна сжала ее крепче, перевернулась на живот. Приметив чуть поодаль камешек с острым краем, она поползла к нему. Ушло на это минуты две. Марьяна торопилась – Гул мог закончиться в любую секунду, а часов перед глазами у нее не было.

Напрягая мышцы, она принялась нацарапывать на корпусе устройства круг, терла острием камня по пластмассе изо всех сил. Проверяла пальцем глубину линии и снова терла. Как только почувствовала, что круг стал хорошо заметен, уткнула острие в середину эмблемы и с нажимом провернула, оставляя заметную точку.

Нарисовав знак, Марьяна вынула из машинки насадку и сунула в лезвия камень. Послышался хруст. И только тут возникла шальная мысль: а что, если нацарапать знак на самой себе? Тогда, возможно, сама Марьяна сохранит возможность двигаться и сможет оказать Егору сопротивление, ведь он этого совсем не ожидает.

Она бросила машинку и камень. Ногтем большого пальца впилась в кожу у сгиба локтя другой руки, до крови ее расцарапывая, но успела сделать лишь маленький порез.

От отчаяния Марьяна выкрикнула:

– Ненавижу тебя! – И эхо отозвалось по пустому двору.

Она продолжала лежать…

* * *

…на заднем сиденье белого «Тахо» и не моргая смотреть на часы. Они показывали 23:01. Егор смеялся и водил по голове Марьяны машинкой. Но та не издавала ни звука.

Следом оборвался и смех.

– Эй! – Возглас Егора переполняли возмущение и недовольство.

Машинка не работала.

Егор дернулся, постучал ею о ладонь, потом о сиденье, включил и выключил.

– Интересно, – хмыкнул он. – Кажется, вселенная не желает лишать тебя твоей шевелюры. Что ж… – Егор бросил машинку на пол. Смахнул с Марьяны клочки волос, которые уже успел сбрить, и осторожно уложил ее на спину, сообщив: – Стрижка отменяется, повезло тебе. Но у нас еще три часа свободного времени. Заедем перекусим? Точнее, ты полежишь тут, а я перекушу. На улице Вернадского есть отличный ресторан, «Булгаков» называется. Тут недалеко. Как раз по дороге Стасику сообщение отправлю, вместе с твоим видеообращением. Вот он обрадуется.

Марьяна смотрела в потолок и ненавидела себя за глупое желание сократить путь через дворы. Это роковое решение стоило ей не только свободы и волос, оно могло стоить Стасу Платову жизни.

Второй момент, который мучил Марьяну, – это страх. Страх не перед Егором и его извращенными пытками, нет. Страх узнать ответ на вопрос: куда подевалась Полина и чем она была так занята во время Гула смерти? На что же она потратила сегодня все свои силы?

Глава 28

Две важные вещи

22:48

Сегодня Юрке совсем не хотелось спать. Его мысли занимали две важные вещи: здоровье брата и покупка велосипеда.

На брата он никак не мог повлиять, но беспокоился о нем не на шутку, хоть и прошел уже целый день с момента того странного происшествия.

Сегодня ночью Юрка слышал, как Стас вернулся.

Он тихонько зашел в квартиру и сразу же закрылся в комнате, почему-то минуя кухню и холодильник (Юрка отлично знал привычки брата, и когда тот возвращался далеко за полночь, обычно сразу шел перекусить). Его беспокойные шаги были слышны еще не меньше часа, потом затихли, и Юрка решил проверить брата. Шмыгнул в коридор и приоткрыл дверь в его комнату.

На стене горела лампа. В ее желтом свете Юрка разглядел лежащего на кровати Стаса. Он еле слышно постанывал, как будто скулил. Его белая футболка вымокла на груди и подмышках, волосы выглядели так, какими бывали после душа: торчали мокрыми иголками, а короткая челка поднялась вверх, будто хотела взлететь.

Юрка вошел, прикрыл дверь и долго стоял посреди комнаты, не зная, что предпринять: то ли разбудить мать, то ли самому помочь. Может быть, принести воды.

Со лба Стаса крупными каплями на виски стекал пот, из закрытых глаз сочились слезы, и блестящие следы от ручейков скатывались в уши и в волосы, подушка покрылась серыми пятнами. Пару раз Стас поднимал голову и открывал глаза, но в них Юрка видел только белки, без зрачков, и это пугало его до дрожи, но он все равно стоял рядом.

Он никогда бы не бросил брата в беде.

Правда, еще страшнее стало, когда Стас начал шептать.

Юрка не всегда понимал смысла его слов, таких как «гул», «марь» и «презираю». Еще чаще брат произносил нехорошие слова и спрашивал непонятно у кого: «Какого хрена?»

Вообще-то, он не позволял себе ругаться дома или когда они гуляли во дворе и играли в компьютерные игры. Так много нехороших слов от старшего брата Юрка не слышал никогда. Конечно, как только Стас перестанет бредить, то перестанет и материться. Можно сказать, что это даже не его слова, а чужие и это не он так ругается, а его чокнутый двойник.

Пару раз брат упоминал родителей, он все повторял, как ему жаль, что он не может быть лучше. Куда уж лучше? Лучше, чем он, никого для Юрки не существовало. Лучше, умнее, сильнее, красивее.

Юрка запоминал его любимые выражения – «Понял. Спасибо», «Не мучай кота», «Надо проверить», «давай ты не будешь меня доставать», «Теперь мы можем ехать?», – копировал его походку и жесты, точно так же щурился и водил пятерней по волосам. Даже тайком использовал шампунь брата, чтобы пахнуть, как он: горько и сладко одновременно, но очень вкусно и по-мужски.

Как только Стас уходил куда-нибудь, Юрка брал его солнцезащитные очки со столика в прихожей и ходил в них по комнатам, очки соскальзывали на кончик носа и плохо пропускали свет, зато имели загадочную магическую силу – в них Юрка чувствовал себя уверенным и непобедимым.

И вот теперь Стас, совсем другой – ослабленный и больной, лежал перед ним в бреду.

Юрка замер, когда он зашептал имя Егора. Оно и понятно: между ними не так все просто. Хотя тетя Тамара часто говорила, что ее сын и Стас – пример замечательной братской дружбы. Да и мама так считала.

Только Юрка знал чуточку больше.

Как-то раз, когда Стас забрал его из детсада и они вместе шли по двору, перед ними возникли Егор с другом. Стас, заметив их, отправил Юрку домой, а сам остался. Но Юрке стало интересно, что у них за дела, поэтому он зашел в подъезд, а дверь оставил приоткрытой и наблюдал.

Только когда Егор толкнул брата в грудь, а тот двинул Егора в плечо, Юрка догадался: у них не все так гладко, как они рассказывают своим родителям. Юрка уже вознамерился выйти на помощь брату, но тот, совсем не испугавшись врагов, отчеканил:

– Я вышел из игры. Я вышел, запомни уже!

– А я – не вышел, – сказал на это Егор, улыбнулся и отступил.

Их стычка была неожиданностью и выглядела странной.

Когда Егор приходил вместе с тетей Тамарой в гости или на праздники, то парни здоровались друг с другом за руку, улыбались, любезно беседовали и даже смеялись над совместными шутками. А сами, выходит, ненавидели друг друга… Неужели это длится до сих пор?

Брат вскоре перестал бредить, стих и мерно засопел.

Его голова соскользнула с подушки и завалилась набок, руки вытянулись вдоль тела, а сам он будто уменьшился и похудел, затерявшись под одеялом. Юрка прилег рядом с ним, всего-то на минутку, но сам не заметил, как уснул, а когда проснулся, Стас уже ушел.

Целый день Юрка думал об увиденном и беспокоился. Пока его мысли не заняла вторая важная вещь.

23:00

Дорогой горный велосипед ждал его в магазине по Линейной улице под вывеской «Спорт и туризм». Юрка мечтал о велосипеде почти год, и не только мечтал.

На Рождество брат подарил ему керамическую свинью-копилку со словами:

– Достал ныть, что велика у тебя нет. Сам на него накопи. Если не хватит, я добавлю.

Юрке хватило мозгов, чтобы догадаться: Стас вряд ли имел при себе нужную сумму, учитывая, что он частенько называл себя нищим студентом. Но подарок Юрка принял с благодарностью.

Больше полугода он собирал монеты как помешанный. Выуживал пыльные копейки из-под шкафов по всему дому, выскабливал ножом из щелей пола в гараже брата, выпрашивал у мамы, подбирал на улице и вылавливал в городских фонтанах, пока никто не видит.

Стас только посмеивался над экспериментом «Юра копит на велосипед», но порой и сам подкидывал в копилку десятирублевки. Правда, старший брат с каким-то странным удовольствием наблюдал, как Юрка идет к цели, а тот удивлял всех настырностью и железной волей.

Он осознавал, что, если денег ему не хватит (а такое вполне могло произойти), ему все равно купят велосипед. Именно этот и никакой другой. Особые надежды возлагались на ближайший Новый год. Но свинья без дела не оставалась, и Юрка, без сомнений, богател.

Он бы мог с легкостью купить лучший конструктор в городе – он любил конструкторы и вечно разбрасывал мелкие пластмассовые детали по своей комнате, за что получал от брата подзатыльники, – но конструкторы блекли на фоне сине-красного блестящего велосипеда «Ай икс три».

И вот сегодня вечером, десятого сентября, устроившись на кровати и отгородившись от мира двумя подушками, Юрка, как коршун, навис над своей керамической свиньей.

Копилка весила килограмма три и была размером не меньше волейбольного мяча. Розовая, круглая, с блестящими боками и выступающим пятаком с двумя черными точками. На ее морде застыло не слишком-то веселое выражение: наверняка копилка догадывалась, что ждет ее в будущем.

Юрка мечтал разбить свинью с того самого момента, как только сунул в прорезь на ее хребте первую десятирублевку. И вот настал тот долгожданный момент.

Час назад Юрка стянул из кладовки молоток и тряс его в руке, примеряясь, в какую часть копилки ударить – в бок или по спине. Рукоять молотка пахла моторным маслом и липла к ладони. Комнату окутывала тишина, за окном чернела ночь, такая глухая, будто на стекло налепили непрозрачную тонировку, как на соседском «Фольксвагене» (Стас уже давно научил Юрку различать марки машин).

От света настольной лампы по полу стелились кривые тени, на тарелке ожидал надкусанный бутерброд с ветчиной, оставленный без внимания вот уже на двадцать минут.

– Ну что, Хрюша? – Юрка улыбнулся. – Пора прощаться. Мы были отличными друзьями.

Что он ожидал услышать от свиньи, чья жизнь вот-вот закончится в мусорной корзине, и сам не знал, но смотрел на нее с любовью. Вздохнул и занес молоток.

– Дай монетку. – Слабый голос донесся с пола. Кажется, из звездолета-конструктора, собранного Юркой еще на прошлой неделе.

Молоток замер, не дотянув до головы свиньи каких-то десять сантиметров.

– Дай монетку, Юра. Дай-ай-ау-у-у…

Голос завыл, забулькал и смолк, словно тот, кто прячется в звездолете, захлебнулся в собственной слюне от желания заполучить монету. Пружинный механизм звездолета сработал: выпустил пластмассовую пульку – сам по себе выпустил! – и та, мелькнув в свете настольной лампы, ударилась о стену над кроватью и отскочила на одеяло.

– Это кто? – тихо спросил Юрка, выставив молоток перед собой и притянув копилку к коленям. Монеты брякнули внутри свиньи. – Кто тут? – повторил он, нахмурился, вгляделся в пульку на одеяле: пулька как пулька, такими он частенько обстреливал Стаса, целясь ему в живот.

Как божественное озарение, на Юрку вдруг обрушилась спасительная мысль: это Сеня Волошин со своими дружками из третьего «Г» класса. Вот только Волошин при всей своей наглости и проворности никак бы не проник в квартиру Платовых, еще и на пятый этаж.

Да и голос был совсем не похож. У Волошина он грубый, рубленый, отрывистый. Наверняка он даже шепотом разговаривать не умеет, только орать и выдавать привычное: «Ы-ы, с дороги, придурок!» А тут, будто ребенок трехлетний попрошайничает: «Дай, дай монетку». И смеется так отрывисто и остро, как сорока стрекочет.

– Э-эй… – прошептал Юрка, откинул подушки к стене, но с кровати слезать счел небезопасным. Встал на четвереньки, оглядел пол и разбросанные по нему желтые и белые детали от конструктора, пригнулся, всматриваясь в темноту под письменным столом. – Тут кто-то есть, да?

По полу, будто отовсюду, завибрировал тихий отрывистый смех, послышался скрежет – кто-то скоблил ногтями паркет. Теперь уже под кроватью.

То ли Юрке показалось, то ли все произошло на самом деле, но край простыни натянулся, словно его дернули.

И тут же отпустили.

Давя в себе панику (если это Стас так шутит, я его убью!), Юрка медленно-медленно свесил голову вниз, чтобы посмотреть под кровать. Он не особо доверял россказням о привидениях, поэтому сохранял присутствие духа и допускал, что странный голос – всего лишь дурацкий розыгрыш старшего брата, а под кроватью спрятаны динамики.

Юрка прищурился, всматриваясь в темень. Вроде ничего необычного. Но тут – он готов был поспорить – в темноте что-то мигнуло. Как мигают автомобильные фары. Только маленькие, крошечные, размером с пуговицу. Глаза? Или блестит забытая обертка от шоколада? Или… все же глаза?

– Эй… – Юркин голос потерял звучность.

На миг показалось, что все внутри оцепенело в ледяном испуге, в страшной догадке: там кто-то есть, это не шутки и не сон. И, кажется, не Стас (хоть бы это был он).

В ответ кто-то принялся тихонько бить по полу, скрежетать ногтями, сначала тихо, лениво, а потом все быстрее и быстрее, будто нацарапывал на поверхности пола какое-то скверное слово и опасался, что его застанут за дурным занятием.

Звук оборвался.

В наступившей тишине Юрка слушал собственное тяжелое дыхание, его голова все еще свисала. В ушах зашумело, кровь прилила к лицу, жаром расползлась по лбу и щекам.

– Ты не настоящий, – прошептал Юрка. – Не настоящий, не настоящий. Не на-сто-я-щий.

Ему ответили, уже громче и отчетливей, не детским говорком, а утробным мужским басом:

– Дай монету. Дай. Заплати, и мы поиграем. Это интересная игра.

Перепуганный Юрка пытался сообразить, что это за игра такая.

Возможно, надо было ответить: «Я вне игры, и денег не имею» (идеальный ответ) или «Я вас не звал, платить не буду» (на худой конец). Но правил Юрка не знал, а те, что он только что выдумал, вряд ли бы подошли, поэтому одной рукой он прижал копилку к животу, другой – сильнее обхватил молоток. Задержал дыхание, собирая силы на рывок. А потом спрыгнул с кровати, босой пяткой наскочил на острую деталь от конструктора и, даже не заметив боли, ринулся к двери.

Но успел сделать только три шага.

На голой лодыжке он почувствовал чьи-то сухие твердые пальцы, и тут же коричневый паркет оказался у него перед носом – Юрка распластался на животе, удар от падения приняли его колени и локти. Боль прокатилась по суставам. Молоток скользнул под стол, розовощекая свинья упала – бдащ! – и разлетелась на куски. Монеты, зазвенев, рассыпались по полу и покатились во все углы комнаты.

– Так много! Так много! – заверещал кто-то. – Теперь-то мы поиграем как следует.

Не помня себя от страха, Юрка дернулся, чтобы встать, и попытался ухватиться за скользкий паркет, но кто-то продолжал держать его за правую лодыжку и тянул на себя. В панике Юрка заорал. Крик, словно большой воздушный шар, сначала застрял во рту, набив его горячим воздухом, а потом вырвался наружу, да так громко, что сдавило уши:

– Помогите! Мама! Мама! Помогите! Мама! Кто-то схватил меня!

Позади него пищали и продолжали тянуть его правую ногу к себе, под кровать.

– Ста-а-а-ас! – выкрикнул Юрка спасительное имя. Имя старшего брата, сильного и взрослого. Если уж мама не слышит, то Стас-то непременно почует неладное. – Стас, помоги-и-и! – снова позвал он.

Но тут вспомнил, что брата дома нет, и паника окончательно завладела сознанием.

Юркина пижама задралась, а его вопли, поначалу громкие, превратились в бессвязную пульсирующую икоту, смешались со слезами: «Аг… аг… не… ох-х… ах». От дикого страха окаменели голосовые связки, заболел живот, и казалось, вот-вот вырвет.

Вновь повторился чирикающий, мерзкий, как у гиены, смех. Голосов было так много – десять, двадцать? – что не укладывалось в мозгу: как все эти люди уместились в узкой полосе пространства под кроватью.

Или уже не под кроватью, а в звездолете?..

Конструктор зашаркал по полу выступающими частями и выпустил пулю в стену. Щелк. Следом – вторую. Щелк. Третью, четвертую. Щелк, щелк. А потом пули посыпались, как из автомата, застрекотали о стену, запрыгали по полу, как блохи.

На пулях Юрка и правда заметил маленькие блестящие лапки, они принялись расти, покрылись мелкими черными волосками, следом повылезали паучьи челюсти, а сами пульки, тысячи оживших пулек, забегали по комнате. Они заползали Юрке под пижаму, носились по телу, кусались, тыкали в него жалами.

Юрка извивался на полу, давил из себя крик, но выходило только «ик… ик… о-ог». Его схватили за вторую ногу и потянули в сторону, будто хотели оторвать. Боль прорвала завесу онемения. Юрка снова закричал: «Мама!», забил руками по полу и заплакал так громко, что от его рева наверняка потрескались стены.

Все прекратилось резко.

Стихло.

Пульки перестали бегать – исчезли, их будто и не было никогда. Лежа на животе, Юрка сначала замер, слушая свое хрипуче-свистящее дыхание, потом вскочил на ноги, да так быстро, как, наверное, вскакивают только ниндзя. Он и сам не понял, откуда взялись силы.

Вот только путь к двери ему преградила девочка в синем блестящем плаще и резиновых сапогах. Она была существенно старше его, но наверняка младше брата. Юрка чуть не налетел на нее и не сшиб, но успел вовремя затормозить.

– Бежим! – крикнул он, схватил ее за руку, только… рука не имела телесной оболочки.

Юрка оторопел, отшатнулся.

Девочка потянула к нему ладони. Грязные волосы рассыпались по ее плечам, лицо потемнело и вздулось. Паркетные доски под ногами Юрки зашевелились, задергались. Он не удержал равновесия и упал на спину.

Из щелей пола просочились белесые, как крахмальная лапша, нити и потянулись к Юрке. Он хотел было закричать, но воспаленное горло выдало лишь кашель, в голове застучало, в щеках и лбу заныло, губы одеревенели.

Сначала живые склизкие волокна туго овили его руки до самых плеч, затем оплели ноги и туловище. Не успел Юрка понять, что теряет сознание, как сеть из липких нитей накрыла его лицо. Последнее, что он увидел, – растянутый в оскале рот девочки и частокол ее сероватых зубов.

Глава 29

Адское «Колесо»

Роберт еле поспевал за другом.

– Ты можешь помедленнее?

– Марьяна так и не пришла. Куда она делась? – Платов шагал по тропинке кладбища лихо, размашисто и уверенно.

Гул закончился минут пять назад, и все это время Стас и Роберт шли, огибая многочисленные оградки. Как только вдали показались высокие арочные ворота, Роберт выдохнул, не скрывая облегчения. Он не любил кладбища, хотя не раз занимался раскопками захоронений гуннов.

Серебристая «Камри», как преданный конь, ждала на стоянке своего седока, точнее, водителя. Друг зашагал быстрее, Роберт побежал за ним трусцой, невольно вспоминая о пользе пробежек.

Стас распахнул водительскую дверь и скользнул за руль.

– Ей надо позвонить, – сказал он, доставая из бардачка телефон.

– Да я звонил уже. Недоступна. – Роберт уселся рядом, на пассажирское сиденье. – И вообще, я не видел у нее ни телефона, ни сумки. Марьяна без них была, когда в больницу побежала.

Стас набрал номер Марьяны, и Роберт издали услышал: «Абонент недоступен. Перезвоните позже». Платов сунул телефон Роберту в руку и завел мотор.

– Поехали до той больницы. Но ты все равно ей звони.

– Да звоню, звоню, – кивнул Роберт. Неожиданно телефон мигнул, оповещая, что в один из чатов пришло сообщение. – Тебе тут какое-то видео пришло.

– Видео? – Стас нахмурился, забрал телефон.

Когда он открыл сообщение, его лицо мгновенно посерело, губы сжались так, что почти исчезли.

Он ткнул пальцем в экран, и по салону машины растекся Марьянин шепот:

– Выкормыш, в два часа ночи я буду ждать тебя в воде.

Платов смотрел на экран страшными, неестественно блестящими глазами. Такого взгляда Роберт у него никогда не замечал.

Он забрал у Стаса телефон, включил видео еще раз. Марьяна шептала и смотрела мимо экрана безжизненным взглядом, она была не в себе, это точно. Ее губы еле шевелились, она не моргала, по щекам растеклись серые кляксы.

– Что это значит? – тихо спросил Роберт. – Про какую воду она говорит? Кто это снимал?

Платов повернул к нему бледное и злое лицо.

– Это снимал человек, который скоро будет трупом.

– Так, остынь… – Роберт положил ладонь Стасу на плечо, даже через одежду ощутив, как окаменели мышцы друга. – А что за вода, я не пойму?

– Для меня в Леногорске есть только одна вода. – Ладони Стаса до скрипа сжали руль. – Мы едем на Рокот.

Автомобиль сорвался с места, и Роберта вжало в сиденье.

Стас мчался по городу как безумный. Он уже выехал на мост, когда телефон снова ожил. На этот раз он разразился звонком, а на экране высветилось: «Мама». Стас взял телефон, но отвечать не спешил. Его охватил еще более сильный приступ тревоги, и это отразилось в глазах.

– Да, мам, – наконец ответил он. Что-то с минуту выслушивал от матери. – Я сейчас буду, никому больше не звони, – холодно и спокойно произнес он.

Бросил телефон себе на колени, глянул в боковые зеркала и резко ударил по газам, одновременно вздергивая ручник и выворачивая руль до упора. Засвистели шины, и автомобиль развернуло на сто восемьдесят градусов. Платов быстро выровнял руль, нажал на газ, и «Камри» понеслась по трассе обратно, в сторону города.

– Это что? Полицейский разворот? – выдавил опешивший Роберт. – Ты хочешь, чтобы нас еще и гаишники остановили?

– Юрка пропал. Мой младший брат.

– Сколько ему?

– Семь.

– Может, спрятался где? Маленькие любят прятаться.

– Может, и спрятался. Но я сильно сомневаюсь. – Лицо Стаса окаменело, от этого он казался еще более безумным, отчего по позвоночнику Роберта пробежал мерзкий холодок испуга. – У меня к тебе просьба, Роб, – сказал Платов. – Я дам тебе машину, ты съездишь до рыболова и выяснишь у него, где могила Полины.

Роберт сглотнул собравшуюся комом слюну.

– Хорошо, понял. Только машина тебе сейчас нужнее, а я сам достану, что мне нужно. Довези меня до «Колеса».

Стас бросил на Роберта колкий взгляд, но ничего не стал уточнять. До Ботанического бульвара он домчался минут за пять.

Роберт выскочил из машины.

– Если что, где тебя искать?

– Сначала я съезжу домой, выясню, что там с Юркой. Потом поеду на Рокот. Позвони мне, как приедешь. – Стас задумался на пару секунд и добавил с короткой нервной улыбкой: – Сделай невозможное, Удзумаки.

Роберт кивнул. Постоял с минуту, провожая взглядом отъезжающую «Камри», и оглянулся на неоновую вывеску станции техобслуживания. Две буквы «о» не горели и затерялись на фоне ночного неба. Отчетливо читалось слово «Клес».

Роберт направился к главным воротам.

* * *

Из тех далеких времен Роберт помнил, что раньше в «Колесе» всегда оставался дежурить слесарь. В тишине и покое он возился с автомобилями, требующими срочного ремонта, а заодно исполнял обязанности сторожа.

Часто по вечерам в «Колесе» находился и сам хозяин, сидел в кабинете наверху, выпивал и наблюдал со второго этажа через смотровое стекло за работой слесаря. Роберт надеялся, что ничего с тех пор не изменилось (здесь, в Леногорске вообще мало что менялось).

Он дернул за ручку входной двери, ведущей в основной цех. Та была заперта. Роберт громко и напористо принялся колотить в ворота, помогая себе ногой. Через несколько минут в цеху послышались шаркающие шаги. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. На пороге возник седой мужчина в растянутом свитере и надетой поверх него синей робе, испачканной маслом и солидолом.

– Чего стучишь? – проворчал он, оглядывая Роберта и хмурясь.

– Мне нужен Сергей Дмитриевич.

– На улице ночь-полночь, нету Сергея Дмитриевича. Завтра приходи.

Слесарь потянул дверь на себя, но Роберт рывком ее распахнул, потеснил слесаря и вошел в ремонтный цех.

– Дядя! – позвал он, с интересом разглядывая обстановку «Колеса». – Приехал твой любимый племянник! Спускайся, поздоровайся!

– Совсем уже?! Чего орешь? – заволновался слесарь. Его тревожный взгляд метался с лица Роберта на широкое стекло кабинета наверху и обратно. – Нет его! Нету!

– Дядя! – не унимался Роберт, а у самого внутри екало при одном воспоминании о родственнике. – Дядюшка-а-а!

Он огляделся. В полумраке цеха стояли три иномарки. Одна – на смотровой яме, другая задрана на подъемнике, еще одна пребывала в полуразобранном виде, без колес, с проржавевшим кузовом, явно растасканная на запчасти.

– А чей это «Стид»? – Роберт указал подбородком на мотоцикл у стены. Тюнингованная «Хонда» лоснилась в свете переносных ламп, манила начищенным хромом. – Неужели дядюшкин? Я посмотрю?

Слесарь в растерянности открыл рот. И пока Роберт, прильнув к мотоциклу, ласкал ладонями изгибы руля и сиденье (а заодно проверял, есть ли топливо и ключи), мужчина понесся по узкой лестнице наверх, в кабинет начальства.

Значит, дядька все же тут, догадался Роберт. Наверняка спит в замызганном кожаном кресле в углу кабинета, а рядом, на заляпанном пальцами стекле журнального столика, возвышается опустошенная бутылка «Джек Дениелс».

Второй этаж оглушил возмущенный рык, и заспанный дядя вывалился из кабинета на площадку, загремев по рифленому металлу ботинками.

– А ну, р-руки убр-рал! – гаркнул он сверху.

И как только Роберт это услышал, на него обрушилось детство.

Его жалкое детство.

Он словно уменьшился под звуками до боли знакомого рычанья и ощутил себя молчаливым худосочным пацаном в очках-биноклях в черной оправе. Он снова огорчил дядю, снова сделал что-то не так и должен быть наказан. Голос дядьки щелкнул его по рукам, как пастуший бич.

Роберт отшатнулся от мотоцикла, губы растянулись, готовые пробормотать привычное и заикающееся «и-извините», но он заставил себя смолчать.

Он взрослый. Ему двадцать один, а не одиннадцать!

Но Роберт не мог поднять головы и взглянуть дяде в глаза. Он стоял посреди цеха, опустив широкие плечи, натренированные и сильные, но не производящие на обидчика впечатления.

Дядя в это время тяжело спускался по ступеням.

– Явился, значит, мелкий паскудник, – бубнил он зло. – Явился и сразу кинулся лапать мое имущество. Нет, сначала дядьку обнять, спросить, как у него здоровье, а ты, значит, сразу ломиться в двери и орать. Вырос в такого дылду, а мозгов не прибавилось. А-а?

С каждым словом Роберта словно прижимало к бетонному полу цеха, а после «а-а?» ему захотелось прикрыть затылок и зажмуриться.

– Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… – зашептал он.

– Чего бормочешь? – с раздражением спросил родственник. – А ну, иди-ка сюда, размазня. Обнимемся.

«Господи, сейчас взметнется рука, и он меня ударит… Что подставить? Что подставить? Пятьдесят шесть, пятьдесят пять, пятьдесят четыре…»

Роберт медленно обернулся.

Спустившись с лестницы, к нему шел человек, лишь отдаленно напоминающий дядю. За десять лет он обрюзг, постарел. Залысины превратились в широкую плешину, обрамленную седоватыми редкими волосами, одутловатое лицо переходило в толстую шею, живот натягивал рубашку, выпирал из-под дорогого пиджака, застегнутого на верхнюю пуговицу, и визуально укорачивал и без того короткие ноги.

За девять лет дядя прибавил в весе килограммов пятнадцать, а в возрасте – лет двадцать. Злости и знаний отборного мата в нем наверняка тоже прибавилось. Роберт ощутил жалость к постаревшему дядьке, но лишь на мгновение.

Жалость сменилась новой волной страха.

«Вот сейчас… сейчас он замахнется… и опять будет больно, унизительно больно. Пятьдесят три, пятьдесят два, пятьдесят один, пятьдесят, сорок девять…»

Дядя распростер объятия, обдавая племянника ядреным перегаром и сладко-мускусным запахом одеколона. Заключил Роберта в тиски объятий. Ростом он был на голову ниже, поэтому забормотал Роберту в шею:

– Какой ты стал большой… Качаешься, что ли? А, племянник? А-а?

– Немного, – кое-как выдавил из себя Роберт.

Вместо: «Здравствуй, дядя», «Иди к черту, дядя», «Мне срочно нужен вон тот мотоцикл» – он промямлил: «Немного».

Прекрасно, Удзумаки. То, что надо. Приятели из «Доминик Фитнес» похлопали бы тебя по плечу, а Лена Порошина, инструктор из женского зала, сказала бы: «Ты мой герой, Роб. Всегда знала, что ты лучший. Давай помогу сделать тебе растяжку ног».

Пока дядя обнимал Роберта, слесарь занялся делом, открыл капот и склонился над двигателем стоящей на яме иномарки. Потом принялся постукивать гаечным ключом. Звук отдавался в высоком бетонном потолке цеха.

– Почему не предупредил, что приедешь? Где твой багаж? Где остановился? Чего вдруг ночью решил явиться? – сыпал вопросами дядя, оглядывая Роберта.

На лице родственника блуждало растерянное изумление. Казалось, взглядом он прощупывал мускулы племянника, оценивал их силу и возможную угрозу. И все никак не мог поверить в увиденное.

– В гостинице, – ответил Роберт.

– Как, в гостинице? При живом дядьке-то?

«Сейчас он ударит меня… огорчится и ударит… Сорок восемь, сорок семь…»

Дядя развел руками.

– Выезжай из своего клоповника и двигай ко мне, – предложил он. – Посидим, расскажешь, как живешь. Как там, в твоем Новосибирске? Холодно, поди?

– Нормально.

– «Нормально», – передразнил тонким голоском дядя. – Чего «нормально»? Ты можешь разговаривать, как мужик, или только жвачку тянуть? Эй! Племянник! – Он двинул Роберта в плечо кулаком.

«Сорок шесть, сорок пять, сорок четыре…»

Счет остановился. В мозгу Роберта что-то прорвалось, опалив жаром череп.

Пружина разжалась.

Ответом на тычок дяди стал короткий апперкот в нижнюю челюсть. Обидчик с хриплым возгласом отшатнулся, его голова запрокинулась, руки взметнулись к лицу, живот подтянулся. Дядя разом стал стройнее и будто даже моложе.

– Я нормально разговариваю, – процедил Роберт. Его губы затряслись. – Ты понял? Нормально разговариваю.

Слесарь перестал стучать ключом и уставился на Роберта из-за капота машины, округлив глаза. Вмешиваться он не намеревался – чужие проблемы ему явно были не нужны.

Дядя, зажав рот ладонями, вытаращился на Роберта и замер, подергивая головой. Через несколько секунд последовал его скулеж:

– Ты мне… ты мне челюсть сломал…

– Нет, не думаю, – нахмурился и чуть испугался Роберт.

– Сломал, – пискнул дядя.

– Да ну. Нет.

– Да-а-а…

– Обычно я бью аккуратно. – Роберт вдруг почувствовал себя свободнее, расправил плечи, шагнул к дяде.

– Ты сломал мне челюсть, вонючий качок! – выкрикнул тот, отнимая руки от лица и взмахивая ими, как сломанными веслами. – Сукин сын! Паскуда! Мелкий ублюдок!

Дядин искривленный в гневе рот изрыгал красочную ругань, но сам дядя к Роберту не приближался, а, наоборот, пятился. И орал на племянника с безопасного расстояния.

– Я тороплюсь, дядя, – сказал Роберт.

– Вот и катись, пока я полицию не вызвал. Катись! – брызгал дядя слюной.

– Чтобы катиться, мне нужны колеса. Ты одолжишь вон тот мотоцикл? – Роберт махнул в сторону «Стида» у стены. – Я аккуратный, ты же знаешь. Я верну.

От такой наглости дядя смолк на пару секунд, потом его рот открылся и выдал длинное «э-э-эв-в-в».

Роберт сделал еще один шаг к дяде, и тот отступил.

– Если ты его возьмешь, я заявлю об угоне, – сказал он. – Можешь не сомневаться, заявлю.

– Я же твой племянник, какой угон? Я возьму его на время. На пару часов, не больше.

– Не дождешься. – Дядя повернулся к слесарю: – Лева, вызывай полицию! Скажи: разбойное нападение!

Мужчина закивал.

– Нет, Лева, не надо никого вызывать, – с угрозой произнес Роберт. – Этот человек все детство меня избивал, думаю, он заслужил один удар сдачи.

Слесарь замер в растерянности.

– Лева! – заревел дядя.

– Я больше не буду тебя беспокоить. – Роберт поднял ладони. – Только одолжи мотоцикл на два часа. Я верну его, и ты меня больше не увидишь. Никогда. Ты же этого так хочешь. В противном случае мне придется переехать обратно в Леногорск. Как тебе моя идея?

– Переехать? – В округленных глазах дяди появилась тревога.

Впервые Роберт увидел в них что-то, кроме недовольства и гнева.

– Бери, – сдался дядя. – Бери, вымогатель. Я дарю его тебе. Только проваливай!

– Я верну, – кивнул Роберт. – Мне не нужны твои подарки.

Он не стал ждать ответа, подошел к мотоциклу и снял с руля шлем.

– Лева! – Крик дяди эхом отозвался в потолке. – Открой ему ворота, пусть он уберет свой вонючий неблагодарный зад из моего заведения!

Мужчина кинулся поднимать цеховые ворота.

Роберт оседлал мотоцикл, завел двигатель, с удовольствием обхватил ладонями рукояти руля и отжал сцепление. Рокочущий «Стид», изрыгнув сизый выхлоп, рванул из «Колеса».

Глава 30

Корабли

В глазах матери стояли слезы.

– Ты пришел… – Она кинулась к Стасу, как только он показался в прихожей. Забормотала, запричитала, складывая ладони у груди. – Его нигде нет. Я везде смотрела, я все перерыла, оббежала дом, двор… я все везде проверила. Его нет… а ведь он был в комнате, он спать собирался, но все возился с копилкой… А там она… разбитая. Стас, неужели он сбежал из дома? Я вызвала полицию… они скоро приедут, но Ста-а-ас…

– Мы его найдем. – Стас обнял мать, и она громко, с завыванием, разрыдалась у него на груди.

Дав ей поплакать и чуть успокоиться, он прошел в комнату Юрки. В груди защемило: все выглядело так, будто Юрка ненадолго вышел и вот-вот вернется.

На полу валялись осколки керамической свиньи и несколько пулек, выпущенных звездолетом-конструктором, с кровати свисал край синей простыни с желтыми звездами, а на столе горела лампа и стояла тарелка с надкусанным бутербродом. Казалось, постель еще хранила тепло детского тела, вот только сам Юрка и его монеты, что он копил столько месяцев, исчезли.

– Я заглянула проверить, уснул он или нет, и не нашла его, – всхлипнула за спиной мать.

Стас обошел комнату, принялся выдвигать ящики стола, перебирать тетрадки и альбомы на столе. Взгляд упал вниз, на пол. Стас присел.

– Ты заметила?

– Что? – Мать посмотрела туда же, куда и Стас, но не увидела того, что видел он.

У кровати остались следы от ногтей. Коричневый паркет сделался почти белым, будто по нему несколько часов водили щеткой с грубой металлической щетиной, соскабливая краску и лак. Там белела крупная надпись:

«ВИНОВНОГО ЗА НЕВИННОГО».

Теперь Стас не сомневался: Юрка не сбежал из дома или к другу, прихватив свое богатство, не спрятался и не устроил розыгрыш – его забрала Полина, и она требует обмена. Значит, Юрка жив. Пока еще жив.

– Пошли, мам. – Стас поднялся, приобнял мать за плечи и отвел на кухню. – Где твои успокоительные?

– Выпила, – выдохнула мать. И по уже проторенным блестящим дорожкам на ее щеках вновь потеки слезы. Она рухнула на табуретку и облокотилась на стол, со звоном сдвигая чашку с блюдцем. – Стасик, неужели он сбежал? Ведь он разбил копилку. Куда делись его деньги? Он сбежал, Стас… Неужели ему было так плохо с нами? Куда он пошел?

– Он скоро найдется.

Мать подняла на Стаса воспаленные глаза.

– Как ты можешь быть таким спокойным?

– Истерика нам не поможет, – покачал он головой. – Посиди, я сейчас.

Он, насколько мог неторопливо, вышел из кухни, а в гостиной рванул к книжному шкафу и распахнул дверцы. До боли прикусил нижнюю губу, выискивая глазами семейный фотоальбом в бархатистой красной обложке. Тот обнаружился на верхней полке, между двумя увесистыми словарями: этимологическим и толковым Ожегова.

Стас уселся с альбомом на край дивана. Раскрыл и начал бегло разглядывать фотографии. Родители, их родители, дальние родственники, сестры и братья, тети, дяди. Цветные и черно-белые снимки.

На страницах альбома мелькнули и его собственные фотографии: вот он, семилетний, пошел в первый класс; вот ему уже лет девять, он играет на детской площадке; вот он с родителями и грудным Юркой у второго городского роддома.

Среди фотоснимков Стас обнаружил даже Егора, еще подростка, все такого же выдержанного, с высокомерным взглядом. Он стоял рядом с матерью, тетей Тамарой, сухопарой остроносой женщиной. От снимка веяло холодом.

Стас перевернул страницу, еще одну, еще, еще. Он искал единственно важную сейчас фотографию, ту, что видел во время своего первого Гула смерти на экране в кинозале. Дед оставил ему подсказку еще в самом начале, а потом еще раз намекнул на нее, но Стас понял это только сейчас.

– Что ты делаешь? – Взволнованный голос матери, прозвучавший над головой, заставил его вздрогнуть.

– Мне нужна фотография, – ответил он, продолжая листать альбом.

– Фотография? Юрина? Для полиции?

– Да, – соврал Стас: он не готов был сейчас объяснять матери, зачем ему нужна фотография деда. И не абы какая, а определенная.

– Давай помогу, ты не там ищешь, все снимки Юры в начале альбома. – Мать протянула руку, чтобы помочь, но Стас прижал альбом к себе.

– Я сам, мам… я сам, ладно?

Она выпрямилась, ее руки безвольно повисли вдоль тела.

– Стасик, что с тобой не так? Я чувствую, что-то не так, – не своим голосом сказала она. – Ты знаешь, где Юра? Знаешь, да? Ты кого-то подозреваешь?

Сейчас голова Стаса не работала на генерацию лжи, он все быстрее пролистывал толстый семейный альбом. И нашел то, что искал. Положил ладонь меж страниц, прикрыл альбом и посмотрел на мать.

– Мам, ты не искала Юркины ботинки? Кажется, я их не видел у входа. Может, он вышел, а ты и не заметила?

– Ботинки? – Мать ахнула и кинулась в прихожую.

Стас быстро вынул фотографию деда из уголков-держателей, сунул в карман джинсов.

Но тут его взгляд упал на соседнее фото.

Почему он не видел его раньше?

Со снимка улыбались пятеро пожилых людей, они стояли в ряд у постамента какого-то памятника (верх был обрезан, но фотография была сделана не в Леногорске), а посередине, чуть выступая вперед, высился дед. В распахнутом зимнем пальто и строгом деловом костюме он был больше похож на типичного жителя элитных районов Коммунального проспекта, в народе именуемого местным Манхэттеном, чем на простого пенсионера и любителя рыбалки с окраины города.

Рядом с ним, по правую руку, в короткой норковой шубе стояла Альбина Позднякова, та самая учительница из школы для детей с нарушениями слуха. Стас сразу узнал ее, хотя она выглядела моложе, с короткой стрижкой-химией и ярко накрашенными глазами. Женщина улыбалась, но в ее улыбке было что-то тревожное.

Слева от деда стояли незнакомые Стасу двое мужчин: один лысый, низкого роста, в очках, а второй – совсем худой, с болезненным вытянутым лицом и короткой козлиной бородкой.

Из-за их спин, словно не желая попадать в кадр, выглядывала невысокая хмурая женщина лет пятидесяти. Ее голову покрывала белая шаль, под поношенным драповым пальто скрывалась полноватая фигура. В руке женщина держала альбом.

Увидев ее, Стас почувствовал, как неистово забилось сердце.

Это была бабка Константина Демьянова, та самая бабка-сатанистка, что рисовала горы трупов в своих альбомах и чертила загадочные символы на вещах внука и вокруг его дома. Значит, интеллигентная и высокомерная Позднякова и простая вахтерша из сорок пятой школы были прекрасно знакомы.

Под фотографией рукой деда было написано:

Февраль, 2006 год.

Коллеги из драмкружка «КОРАБЛИ».

Слово «корабли» было обведено несколько раз и подчеркнуто.

– Корабли, – прошептал Стас.

По телу пронеслась дрожь: «Все мы – корабли» – не просто метафора.

В 2006 году Стасу было всего семь лет, но он бы все равно заметил, что дед посещает театральный кружок. Никогда он не слышал от деда рассказов о спектаклях, или коллегах-актерах, или о драмкружке «Корабли».

Стас перевернул следующий лист альбома и чуть не лишился дара речи.

Все те же пятеро пожилых людей во главе с дедом предстали в длинных красных одеяниях. Они были запечатлены на фоне негустого осеннего леса, осин, берез, елей. Внизу, под фото, значилось:

Октябрь, 2006 год.

После спектакля «Вознесение даров».

Стас медленно выдохнул.

Почему, заглядывая в семейный альбом прежде, он не замечал этих надписей и этих фотографий? Были ли они тут до сегодняшнего дня? Мать никогда не говорила, что ее отец посещает драмкружок. Она бы знала о его хобби.

И странные красные одеяния, плащи до пола с широкими рукавами…

Стас уже видел их. Видел, когда люди в точно таких же одеждах проводили обряд на Рокоте. И это была не галлюцинация, как подумалось Стасу в тот момент. Неужели драмкружок «Корабли» на самом деле – тайная секта, а дед был… сатанистом и главой этой секты?

Не укладывалось в голове.

Снимок с людьми в красных плащах Стас тоже прихватил с собой. Торопливо вернулся в начало альбома и выбрал одну из свежих фотографий Юрки, сделанную в школе на первое сентября.

– Ботинки здесь, – послышался сдавленный голос матери из коридора. – Стас, ну не мог же он уйти босиком и без куртки. Тогда где… где он?.. Господи… Господи милосердный, помоги нам…

Стас оставил альбом на диване и поспешил в прихожую. Сгреб ключи от машины с тумбочки и взялся за ручку двери.

– Ты куда? – Мать, казалось, была готова броситься на дверь, закрывая выход телом. – Стас, ты куда? Ты оставляешь меня? Стас? Куда ты?

– За Юркой. – Он открыл дверь. – Объеду ближайшие дворы и улицы. Дождись полицию, я скоро.

– Но Стас, мы должны…

Он не дослушал. Отвернулся от пронзающего взгляда матери и спешно покинул квартиру.

Юрке он был сейчас нужнее.

* * *

Уже в машине, включив свет в салоне, он достал фотографии деда.

Принялся изучать ту, где дед стоял со спиннингом в руках у своего неизменного «Москвича» (после смерти хозяина автомобиль простоял еще год в гараже, а потом бабушка сдала его на утилизацию, сказав, что ей тяжело видеть машину умершего мужа).

На обратной стороне фотографии Стаса ждало открытие.

В углу стоял знак – круг с точкой в центре, – нарисованный красными чернилами. Но это было еще не все. Прозрачным скотчем к фотокарточке был прикреплен сложенный вдвое блокнотный листок.

Все внутри Стаса замерло.

Он аккуратно отсоединил записку от фотографии (та все равно чуть порвалась) и развернул листок, исписанный плотным мелким почерком.

– Здравствуй, деда, – шепнул Стас.

«Здравствуй, Еж.

Если ты читаешь мое письмо, значит, услышал ИХ.

Со мной это случилось в шестнадцать, после смерти предыдущего Корабля.

Прости, что обрекаю тебя на муки и завещаю тебе мое проклятие, мой дар, мой «слух» – не знаю уж, как это назвать, но более достойного кандидата я не нашел. И дело тут не в кровном родстве и не в происхождении, а в совести и смелости.

Я глух, и только ИХ голоса звучат у меня в ушах. Каждый вечер я ухожу без надежды вернуться, потому что слышу и вижу ИХ, и они знают об этом. Они боятся меня, ненавидят, пытаются избавиться от меня.

От всех нас.

Ты должен уяснить, что тех, кто имеет «слух», в Леногорске всего пять человек, и они получили проклятие от своих предшественников. Точно так же, как и ты от меня. Мы зовем себя «Корабли».

Ну а ИХ светоч, ИХ пристанище, ИХ крепость – Башня – находится на дне Рокота, и ее Гул звучит за час до полуночи, в тот самый час, когда голоса заложников Башни стирают границы, когда два мира проникают друг в друга, ломая время и пространство. В тот час мертвые приходят к живым без препятствий, но лишь редкие живые способны шагнуть им навстречу. Только те, кто их слышит, те, кто для них опасен. Корабли.

Но это еще не все.

Башня любит жертвы, она жаждет их. Будь осторожен, ведь любая жертва, отдавшая кровь Рокоту, дарит Башне силу. Раз в год мы специально возносим дары, мы обманываем ИХ: отдаем озеру тела из морга или кладбища, и это ослабляет Башню. Ведь ей нужна свежая, еще живая кровь, а не мертвая.

Получая живую кровь, год за годом Башня набирает силу и ОНИ – тоже. И в конце концов может пострадать город. Не допусти этого. Для сдерживания ИХ силы мы используем специальные «ловушки», которые по древним схемам плетем сами, а также защитные знаки большинства религий и учений. Зло, рожденное здесь, не имеет определения, не подвергается классификации. Оно появилось там, где не должно было появиться, и ты должен быть во всеоружии.

Возможно, ты станешь тем, кто закроет Башню Рокота навсегда.

Итак.

Первое: чтобы успокоить заложника Башни, ищи его останки и запечатывай их. Есть особый знак – знак Сути вещей. Его ставят на могиле, и это примиряет мертвого с его сущностью и судьбой.

Второе: чем дольше ты «слышишь» заложника Башни, тем сильнее твое сознание подвергается влиянию Башни. Ты должен защитить себя. Во время Гула поставь нестираемый знак Сути вещей и на своем теле.

Третье, и главное: есть у тебя «слух» или нет, ненависть ни мертвого, ни живого ответной ненавистью не победить; ненависть уступает только любви и совести.

Прими мои стариковские наставления, Еж. Прими мою отцовскую любовь. Прочти это и свяжись с Кораблями. Они всему научат тебя.

Постскриптум. Я долго думал о дождевых червях и пришел к выводу, что им все-таки больно».

Стас откинулся на спинку сиденья и запрокинул голову, не в силах нормально мыслить и осознать действительность. Оглядел потолок машины, будто видел его впервые.

В углу пестрели засохшие пятна от томатного сока (Юрка неаккуратно открыл коробку), чуть дальше белели волосинки кошачьей шерсти (Юрка брал с собой Абрама), над зеркалом заднего вида виднелась зеленая черта (Юрка прихватил и фломастеры).

Стас разглядывал салон автомобиля и не шевелился, словно пребывал в коконе, в сети из тугих, прочных и все сильнее сжимающихся нитей, в капкане, в ловушке, в западне.

Его затошнило. Замутило от того, что в голове сложилась полная картина всего, что с ним происходит, огромное полотно из пазлов, разноцветных и черных кусочков. Ужас придавил Стаса к сиденью автомобиля с такой силой, как если бы на него навалили многотонный дом.

Кроме смысла противостояния Башни и Кораблей, он вдруг понял одну страшную вещь: сегодня утром Башня получила порцию живой невинной крови Марьяны, отданной добровольно, прямо на берегу Рокота. Какую силу получила Башня, а значит, и Полина? Чего теперь ожидать? Апокалипсиса? Адского исхода?

Что будет?..

И почему он, безмозглый идиот, не догадался сразу же, после первого Гула смерти, заглянуть в семейный альбом и найти фотографию деда? Почему он так беспросветно туп? Почему он еще не связался с Кораблями? Почему он сделал все, чтобы ухудшить ситуацию, довести до предела, свести на нет все старания Кораблей ослабить Башню? И почему они не связались с ним сами?

Почему? Почему?..

Из ступора Стаса вывел синий пульсирующий свет проблесковых маячков полицейской машины, припарковавшейся у подъезда.

Часы показывали 23:50.

Стас вынул из кармана вторую фотографию, что забрал из семейного альбома. Ту, где пятеро пожилых людей, включая деда, стояли в красных одеяниях на фоне леса. Он припомнил надпись под снимком: «После спектакля «Вознесение даров». Значит, в таком виде Корабли приносили ложную жертву Рокоту, чтобы ослабить Башню.

В памяти тут же возникли обрывки из воспоминаний о сегодняшнем утре, когда Марьяна и Стас лежали обездвиженные туманом озера, уже практически окоченевшие, а вокруг люди в красном проводили ритуал.

Теперь понятно какой. Они спасали беспечных любовников. Корабли возносили дары, чтобы ослабить Башню, получившую новую кровь, – кровь невинной девушки. И только благодаря Кораблям Марьяна и Стас смогли проснуться, вырваться из плена Рокота.

Не ищи зла там, где его нет.

Стас просидел еще с минуту, осознавая открытие. Потом позвонил Роберту, но тот не ответил. В лучшем случае он был в дороге, в худшем – все еще в Леногорске, и что-то пошло не так. Самому же Стасу предстояло найти Марьяну и Юрку, разобраться с Полиной, Егором и его извращениями, а еще хоть как-то осмыслить тот древний ужас, связанный с Рокотом. И справиться со всем дерьмом он должен был один. Без Кораблей.

Стас зажмурился до рези в глазах. Он лишь смутно представлял себе, как не лишиться рассудка.

Зажужжал телефон.

В чат пришло видео с очередного незнакомого номера. На экране Стас увидел Марьяну. На этот раз она смотрела точно в камеру, ее лицо не пестрело черными кляксами от косметики, но взгляд, как и тогда, был отсутствующим. Девушку освещала вспышка, на фоне угадывался салон того самого «Тахо» – Стас сразу узнал его.

В кадре появился Егор с пластырем на носу. Он держал телефон на вытянутой руке и снимал себя рядом с застывшей в онемении Марьяной.

– Как мы смотримся? Хорошо? – по-дружески спросил он. Улыбнулся. – Нам надоело ждать, мы соскучились и решили, что надо ускорить встречу. Если ты не приедешь через пятнадцать минут, мы не будем тебя ждать и найдем, чем бы таким приятным заняться.

Он повернулся к Марьяне и чмокнул ее в щеку. Девушка зажмурилась.

– Пятнадцать минут, Стасик. У тебя пятнадцать минут. Надеюсь, твоя устаревшая тачка способна преодолеть тридцать километров за это время? – добавил Егор и отключил камеру.

– Не сомневайся, говнюк, – процедил Стас и завел мотор.

Глава 31

Хроника города: Башня открывается

Леногорск. 00:13

В ту ночь, с десятого на одиннадцатое сентября, жители Леногорска и близлежащих населенных пунктов в районе пятидесяти километров – сел Горелово и Дьяченково, а также деревни Дрозды – не сомкнули глаз.

Всех охватила тревога.

Она возникла из ниоткуда. Нарастала, крепла, трансформируясь в страх, который невозможно объяснить и тем более контролировать его силу. На людей обрушилась настоящая паническая атака: головокружение, тошнота, предчувствие скорого обморока. И ощущение нереальности. Частенько врачи называют его деперсонализацией – чувство, что «все это происходит не со мной».

А ведь что-то происходило, только никто не мог понять, что именно.

Угнетало, тревожило, пугало.

Люди не могли усидеть на месте, выходили из домов, квартир и автомобилей, а те, кто трудился в ночную смену, покидали рабочие места. Все обращали взгляды на небо, черное, бархатистое и беззвездное. Движение на дорогах остановилось, светофоры сошли с ума, мигая разноцветьем. Неоновые вывески тускнели, как и освещение улиц и загородных трасс.

Леногорск и его окрестности погружались во тьму, тишину и туман.

Первые подземные толчки магнитудой в два балла почувствовали не все люди, чего не скажешь о животных. Те прятались, издавали не свойственные им звуки, будто плакали на своем зверином языке, царапали и кусали хозяев, пытающихся их успокоить. Пыльные городские голуби в попытках улететь в густеющем тумане натыкались на стены зданий и падали замертво под ноги онемевшим от ужаса жителям города.

Страх овладел всеми, но никто не проронил ни слова, не побежал, не предпринял попыток эвакуироваться. Все ждали и смотрели на небо. Женщины, мужчины, старики, дети, завороженные тьмой вокруг, гипнотическим беззвучием и предчувствием неизбежного.

В 00:17 для них прозвучал Гул смерти.

Задребезжала земля, заискрились линии электропроводов, стекла торговых центров, офисных зданий и жилых домов пошли трещинами.

Все, кто смотрел на небо, разом взглянули себе под ноги и снова замерли в ожидании, вслушиваясь в гудение, треск, дребезжание, лязг, скрип, шорох и стук всего вокруг. Звуковой хаос постепенно выровнялся, и город ожил, зазвучал, зашелся хохотом, наполнился сердцебиением и мерными раскатами. Будто там, в аду, кто-то огромный и страшный принялся бить кулачищами в гонг.

Волна голосов поднималась из-под земли. Они пели, смеялись, шептали.

Леногорск затрясло, тектоническая сила Земли вырывалась наружу. Подземные толчки усилились, качнулись здания. Через три минуты трепет земной поверхности пронесся по центральной части города, там, где находились Коммунальный проспект, площадь Маркса, улицы Мира и Белинского, Пушкинский сквер, филармония, рынок «Продуктовый рай» и главный корпус Леногорского технологического университета. Следом затрясло северный район с новыми жилыми кварталами Солнечный, Преображенский и Калиновы сады.

Когда подземные толчки достигли силы шести с половиной баллов, люди очнулись.

В ужасе они кинулись спасать себя и свои семьи, бежали к заглохшим автомобилям, хватали детей на руки и неслись куда глаза глядят, теряясь в тумане. С голосами мертвых смешались крики, плач и вопли живых. Леногорск утонул в месиве человеческого гомона.

Гул смерти услышали почти все, кто оказался в зоне поражения. Но были и другие. Они не почувствовали ничего: ни опасности, ни тревоги, ни шума. Не услышали и не испугались. Несколько человек, глухих к потустороннему зову и обреченных на страшную смерть.

Тот, кто пришел с Гулом, не пощадил ни одного из них.

Леногорск. 00:17

Уже через четыре минуты пенсионерка Виктория Бобылева, уборщица частной клиники «Ритм жизни», будет вопить от ужаса и испачканной в крови рукой сжимать трубку стационарного телефона в регистратуре, чтобы вызвать охранника.

Но сейчас она думала о том, насколько беспечными бывают врачи: кабинет рентгена остался не запертым. Женщина приготовила связку ключей, поднесла тот, что с биркой «15», к замку… и тут из дверных щелей на нее брызнула краска. Красная густая жидкость.

Виктория охнула, ключи упали ей под ноги.

Внутри кабинета кто-то засмеялся. Явно ребенок.

Первая мысль «Вот сейчас зайду, и вам не поздоровится, малолетние шутники!» исчезла, когда из-под двери выскочила рентгенограмма, испачканная кровью, и уткнулась в подошвы резиновых шлепанцев. На листке виднелась чья-то брюшная полость, а на ней отчетливо темнели пятна… в виде надписи…

– Осподисусипресвятаябогородица, – на одном дыхании протараторила Виктория. – В брюхе буквы! – выкрикнула она и кинулась в регистратуру.

Свой сотовый она оставила в сумке, в гардеробе, и все надежды сейчас возлагала на стационарный телефон и короткий номер 114 для вызова охраны. Перед глазами, как на витрине круглосуточного магазина, мигала та самая надпись из брюшной полости: «Кричи – или умри».

Виктория успела выдохнуть: «Спаси, сохрани, Господи, помилуй» – и набрать номер 114, но больше не успела ничего. В трубке послышался детский голос:

– Ад слушает.

От такого кощунственного ответа Виктория вскрикнула. Она еще не знала, что больше не сможет ни кричать, ни шептать, ни говорить. Лишь почувствовала, как срастаются губы.

Она замычала, обхватила ладонями немой рот, точнее, то место, где когда-то был ее рот.

А ребенок сказал ей пискляво:

– Вот теперь кричи. Кричи! – Он зашелся в хохоте, тонюсеньком мерзком смешке. Из телефонной трубки брызнул гной. И голос забулькал: – Как только ты закричишь, я освобожу тебя. Кричи же, несчастная. Кричи гимн нашей Башне. Кричи… кричи… или умри! Кричи – или умри!

Викторию затрясло, она выронила трубку из рук и осела на пол, прямо под стол регистратуры. Через минуту женщина скончалась от сердечного приступа.

Леногорск. 00:17

На сегодняшний вечер Семен Ткаченко, менеджер из рекламного агентства «Простые решения», возлагал особые надежды.

На фоне его нового костюма букет белых роз смотрелся особенно элегантно. В ночном клубе «Гамбринус» ждал заказанный на 00:30 столик, два лонг-айленда и кальян, в кармане пиджака томилось кольцо в алом бархатном футляре. Светомузыкальный фонтан центрального парка шумел, поднимая в небо разноцветные брызги, и создавал в душе атмосферу тихого счастья.

Татьяна появилась в тот самый момент, когда чаша фонтана переполнилась, а из кованой, в виде скрипичного ключа трубы хлынула кровь. Под визг и истеричные вопли Семен бросился к невесте, но успел сделать лишь несколько шагов. Волна, хлынувшая из фонтана, сшибла девушку и еще нескольких человек с ног и потащила к аллее.

Семен закричал, вот только из его рта не вырвалось ни звука.

Он напрягал глотку и несся к Татьяне. И, только добежав до девушки, понял: он не слышит. Он ничего не слышит. Звуки исчезли. Татьяна плакала, опираясь на его руку, что-то говорила ему, а он ее не понимал. Ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать: все, кто находился у фонтана вместе с ним, оглохли. Люди с ужасом смотрели друг на друга, открывали рты… и ничего не происходило.

А потом случилось ужасное. Мокрая, вымазанная в крови одежда всех, кто был вокруг, воспламенилась.

Семен открыл рот и завопил от адской боли, охватившей тело. То же сделали и другие, как и его Татьяна. Она повалилась на асфальт. Рвала на себе горящее платье, перекатывалась с боку на бок, кривила рот и плакала.

Все кричали.

Семен знал, что тоже кричит – жжение в горле сделалось невыносимым, – но ничего не слышал. Так, в гробовой тишине, он и умер от болевого шока и ожогов, не совместимых с жизнью. Обгорел, как и все остальные несчастные, что находились в тот момент рядом со светомузыкальным фонтаном центрального парка города Леногорска.

Леногорск. 00:17

Кристина Золотарева как раз шла из «Лакшери фитнес» в сторону припаркованного у автобусной остановки «Фолькс- вагена», когда заметила, что трещины на стене здания городской администрации имеют вид солнца.

Она задумалась над этим всего на несколько секунд, преодолела еще тридцать метров и только потом почувствовала, как под ногами задрожала тротуарная плитка. По обыкновению, Кристина не смотрела под ноги, даже когда надевала десятисантиметровые шпильки «Балдинини», но сегодня взгляд сам собой устремился вниз.

– Мамочки! – взвизгнула девушка.

Когда крики и вопли ужаса донеслись со всех сторон площади Маркса и та самая стена с необычными трещинами обрушилась, а вместе с ней рухнуло еще несколько зданий в районе Коммунального проспекта, она поняла, что то, о чем ей вчера с пылом рассказывал муж после просмотра очередного блокбастера, наступило.

Наступил конец света.

Эта мысль буквально на мгновение заняла голову Кристины, после чего она с коротким возгласом неожиданности провалилась в образовавшуюся под ее ногами трещину. Девушку нашли только наутро, со сломанной шеей. Из уха Кристины торчал тонкий серебристый каблук ее же туфли.

Глава 32

Тридцать четыре – тридцать пять

Разрезая темень дальним светом фар, «Камри» мчалась по загородной трассе в сторону Рокота.

Стас до онемения в пальцах сжимал оплетку руля, напряженно всматривался в дорогу, но, казалось, ни черта не видел.

Круговерть из разрозненных кусков сегодняшнего дня, возникшая перед внутренним взором, доводила его до тошноты, осколки картин сменяли друг друга: Мари, ее бледное лицо и дьявольская ухмылка Егора, слезы матери и опустевшая комната Юрки, напряженный взгляд Роберта и хохот мертвого Бежова, мелкий почерк деда и его фотографии.

Чтобы вывести себя из жуткого, близкого к истерике состояния, Стас стукнул ладонями по рулю. Вместе с ударом включилось радио.

Уши заложило от шипения, похожего на беспрерывное шуршание пакета. Сквозь пелену шума послышалась музыка. Сначала взвизгнула скрипка, она будто всхлипывала, надрывалась от плача. Затем вступил хор из мужских и женских голосов, последовала взрывная мощь симфонического оркестра.

Из динамиков запело:

– La-а-а-аcrimosa…

Стасу сдавило грудь.

– Нет. Хватит. – Он выключил радио. – Хватит меня хоронить.

Мотор урчал, мелькала разметка пустынного шоссе.

Странно, но Стас не заметил ни одной встречной машины. Пригород словно лишился людей и жизни. Зато чем дальше Стас отъезжал от города, тем заметнее становилась влага, растворенная в воздухе. Туман густел, превращаясь в молочные клубы испарений. Стрелка спидометра плавала между отметками в сто двадцать и сто тридцать километров в час, пока впереди не мелькнул синий дорожный указатель «о. Рокот».

Стас сбавил скорость до минимума, повернул налево, на узкую ухабистую грунтовку, и поехал вниз по склону.

От своего дома до озера он добрался за двенадцать минут. Часы показывали 00:08.

Пока ехал, успел мысленно распланировать бой. Если Егор приведет с собой помощников, шансов на победу будет немного, но на этот случай у Стаса имелся разводной ключ весом в неплохие полтора килограмма инструментальной стали. Если Егор появится один, что маловероятно, то кулака для его хилого тела вполне хватит. Вот только что-то подсказывало Стасу, что все будет не так просто. С Егором никогда не было просто. И сейчас не будет.

Белый «Тахо» тяжелой громадой высился на берегу, свет его фар охватывал смиренную озерную гладь. Стас остановился рядом с джипом и тоже не стал гасить свет.

Он вышел из машины, окинул взглядом берег. Сердце пропустило удар, когда он заметил две фигуры на краю деревянного причала. Долговязую – мужскую; хрупкую и невысокую – женскую.

Стас бросился вниз, к озеру.

– Не торопись! – крикнул Егор с угрозой. – Если ступишь на причал, я ее в воду скину, ты понял?

Он придерживал Марьяну за плечи, приваливая к себе.

У Стаса похолодело внутри, когда он рассмотрел лицо девушки. Точнее то, что когда-то было ее лицом. Теперь оно превратилось в маску человека, испытавшего не просто страх, а непостижмый ужас.

В глазах Марьяны замерла безумная отрешенность. Нижняя губа припухла, из носа текла кровь, как и из правого уха: красная полоска тянулась вдоль шеи и уходила под воротник распахнутого пиджака. Между рваными половинками ворота платья проглядывал светлый бюстгальтер, ткань подола алела пятнами крови. Туфель на девушке не было, она стояла босиком.

Стас заставил себя остановиться у причала и не делать резких движений.

– Не подходи, – повторно предупредил Егор и обратился к Марьяне: – Вот и твой ненаглядный Платов. Стоило ли ради него так мучиться? Посмотри на него, посмотри: он-то в полном порядке, в отличие от тебя. – Егор перевел взгляд на Стаса и пожал плечами. – Сегодня она не особо разговорчивая. Мы с ней немного выпили. Точнее, выпила она, а потом… хм… потом мы неплохо развлеклись в моем большом белом джипе. Марьяна такая неугомонная, хоть и латентная алкоголичка, и меня до сих пор удивляет, Платов, почему ты не отодрал ее еще в школе? Неужели ты постеснялся? А мою Кристину, значит… не постеснялся, да?

– Чего ты хочешь? – холодно, почти равнодушно, спросил Стас.

Он собрал все свои силы, чтобы на его лице не дрогнул ни один мускул. Ни один. Этого Егор не дождется.

– Я хочу продолжить нашу игру. Подними счет.

– Меня устраивает ничья.

Егор с волчьим оскалом оглядел Стаса.

– Тебя никогда не устраивала ничья. Что с тобой случилось?

– Давай закончим это сейчас, – тихо предложил Стас. – Отпусти Марьяну – и разберемся.

– Ох, Марьяна. – Егор приобнял девушку. – Всего лишь еще один человек, который попался нам под руку. Хочешь знать, что я хочу за Марьяну? Хочешь? Сделай это, и я обещаю, она уедет отсюда на лимузине. Но если откажешься, я скину ее в воду, и наша девочка захлебнется, так как не в состоянии выплыть. Она пьяная в стельку. Спасать я ее не собираюсь, ты не умеешь плавать. А там глубоко, между прочим. Метра четыре.

– И что ты хочешь?

– Да совсем немного. Я давно мечтаю, чтобы тебя не стало, но, кажется, это не слишком большой секрет, правда? Ну так вот. Ты знаешь, как топятся люди? Я хочу, чтобы ты прыгнул в воду, а потом захлебнулся…

– Только вместе с тобой! – прорычал Стас и ринулся прямо на Егора.

И пока он несся к краю причала как торпеда, набирая скорость, глаза брата округлялись от ужаса.

Егор остолбенел, сделал шаг назад.

– Ты не-е-е-е… – Начало его фразы превратилось в крик.

Стас повалил Егора за собой, но тот успел ухватиться за Марьяну, и они втроем рухнули с причала в глубину.

* * *

Холод мгновенно сковал тело Стаса, он распахнул глаза.

Первые секунды оцепенения сменились жаром и паникой от осознания, что Марьяна где-то здесь, в беспроглядной озерной толще, обездвиженная и обреченная на смерть, уходит на дно.

Стас глянул вниз, в инфернальную мертвую черноту. Точно такую же, что когда-то безмолвно и жестоко забрала жизнь его деда. Воздух неумолимо заканчивался, и, не в силах терпеть, Стас устремился к поверхности, обхватил склизкую сваю причала и несколько раз глубоко вдохнул. Кое-как стянул с себя отяжелевшую от воды ветровку, оставшись в футболке.

– Песок… это просто песок, – произнес он, набрал воздуху в легкие и опять погрузился в воду.

Он все ниже спускался в жидкую ледяную плоть Рокота по столбу, заставляя тело подчиниться своей цели. В легких кололо, изнутри давили ребра, сердце смолкло, ожидая чего-то чудовищного.

Марьяну он увидел у дна, девушка была без сознания, и ее, как магнитом, утягивало к центру озера. Стас не думал ни секунды. Пока не стало поздно, пока он не потерял Марьяну из виду, он что было сил оттолкнулся ногами от столба, вытянулся в струну и принялся грести, помогая себе руками, двигаясь корпусом, как тюлень.

Плавать он не умел и делал это интуитивно.

Девушка лежала среди водорослей, Стас четко ее разглядел: ее кожа белела в темноте, изодранное платье мерцало. Он протянул правую руку, и мышцы плеча тут же свела судорога. Стаса развернуло и выгнуло, словно невидимая сила решила переломить его позвоночник, чтобы не дать добраться до цели.

Рокот наполнился голосами, хрипами и рвущими перепонки воплями. Стас зажал уши ладонями и зажмурился, его тело, повинуясь инстинкту, сжалось в позу эмбриона. Он почувствовал, как его кожи, со всех сторон сразу, касаются ледяные твердые пальцы, множество рук, десятки мертвых. Изучают, ощупывают, гладят его все увереннее и злее, пока не начинают царапать, пропарывая ткань футболки и джинсов.

От боли и ужаса он не заметил, как достиг дна. Спина коснулась донного грунта, и Стас тут же открыл глаза.

– Добро пожаловать в Башню… – прозвучал в ушах шепот, шелест подводных растений.

Эластичные стебли легко и изящно принялись опутывать его ноги. Он в панике сорвал с себя водоросли и завертел головой, выискивая Марьяну. Блеклый силуэт девушки мелькнул вдалеке.

Стас впился ногтями в правое плечо, болью снимая судорогу, и, сделав несколько немыслимых рывков, достиг Марьяны, ухватил ее за руку, свободно распростертую, словно в танце. Он хотел всплыть на поверхность, но его потащило ко дну вместе с девушкой, в темень озера, в его черную утробу, в самое сердце.

Там, поглаживая полукруг кирпичной стены, стояла Полина. На голове девочки желтел венок из одуванчиков, лицо озаряла радушная улыбка. Полина будто встречала Стаса у крыльца своего дома.

Там же, у подножия полуразрушенной Башни, лежали два ржавых велосипеда.

Девочка выглядела живой, никаких следов смерти, резиновых сапог и дождевика. Гладкая кожа сияла подростковой нежностью; длинные, чуть вьющиеся на концах волосы колыхались в воде. Розовели по-детски пухлые губы, и на щеках горел румянец. Светлая футболка с цветком на груди казалась новой, только что купленной в магазине, как и темные брюки.

Полина стояла босиком на дне, среди ила и водорослей, и изучала Стаса большими выразительными глазами. Прекрасная, чистая и добрая. Если б не смерть, она бы повзрослела и стала настоящей красавицей.

Ее образ заворожил Стаса.

Он замер, уставившись на нее, совершенно забыв, с какой целью прыгнул в воду. Полина оттолкнула себя от стены Башни, приподнялась на пару метров и поманила пальцем. Вода мгновенно среагировала на ее жест, и Стаса потащило навстречу девочке. Уже через пару секунд, оцепеневший, буквально парализованный, он был рядом с ней.

Полина оглядела его лицо, дотронулась до правой скулы. От сияния ее спокойных оливковых глаз и прикосновения теплых пальцев тело Стаса охватил жар, обострились ощущения. Оттого он особенно сильно почувствовал, с какой нежностью Полина обняла его. Так обнимают, когда прощаются навсегда.

Полина Михайлова, девочка без слуха и голоса, давно мертвая, но вдруг ожившая, прощалась с ним.

Потом она поцеловала его. Мягкие губы Полины коснулись его губ, и в то же мгновение легкие Стаса наполнились живительным кислородом. Полина отстранилась, бросила на него прощальный взгляд и… резко оттолкнула от себя.

В этот момент она выглядела уже совсем по-другому.

В ее мертвых глазах появился жадный маслянистый блеск, кожа посерела, покрылась трупными пятнами, одежда обветшала и сгнила за секунды. Венок из одуванчиков превратился в пучки водорослей.

Девочка оскалила беззубый рот и ринулась вниз, к Марьяне, лежащей на дне, обхватила щиколотку ее правой ноги и потянула девушку в сторону своего кирпичного пристанища, жмурясь от удовольствия и радости: Башня обрела еще одну жертву.

Очнувшись от наваждения, Стас тоже рванул к Марьяне и поймал ее за руки. Полина дернула девушку к себе, цепляясь серыми пальцами за ее колени, за подол платья, все выше и выше, пока Марьяна, а вместе с ней и Стас не оказались в ее власти.

Девочка вновь приблизилась к нему, уже совсем другая, озлобленная и страшная, а он многозначительно покачал головой, давая понять, что не отпустит Марьяну, и выдохнул последние крупицы воздуха Полине в лицо, выпустив изо рта шлейф мелких пузырей.

Стас знал, что Полина не убьет его, пока не получит свое.

Глупое, меркнущее в темноте чаяние, но кроме него ничего не осталось.

Улыбка на мертвых губах Полины угасла, ее рыбьи глаза сверкнули бешенством, и рука описала полукруг, взмывая над головой. Стаса и Марьяну отбросило от центра озера с такой силой, словно под ними разжалась пружина катапульты, их протащило по мелководью несколько метров до самой суши.

Под собой Стас почувствовал рыхлую поверхность песка. Перевернулся на живот и встал на четвереньки, изогнув спину и сплевывая воду. В носу, будто шершавым куском, застрял запах грязной воды и тины. В легкие хлынул воздух, и Стас жадно вдохнул. Тело заколотилось в ознобе, затряслось в тщетной попытке согреться.

Он кое-как заставил свою каменную шею двигаться и огляделся.

В паре метров от него лежала Марьяна. Добравшись до девушки, Стас перевернул ее на спину и прижал пальцы к сонной артерии на шее, ловя толчки слабого пульса.

Марьяна была жива, дышала ровно и спокойно.

– Мари, пожалуйста… – зашептал он, склонился над ней.

И только сейчас понял, что часть ее волос, от правого виска до затылка, под корень сострижена, но не успел сделать выводы, почему и кто это сделал.

В отблеске автомобильных фар он уловил движение тени, и в ту же секунду Егор набросился на него, сшиб в мелководье, повалил на спину и придавил собой сверху. Тонкие пальцы – эти чертовы пальцы пианиста – сдавили ему горло.

– Вонючий выкормыш… вонючий, вонючий выкормыш… ты опять тут… – Перед глазами кривился его обезображенный гневом рот. – Когда же ты сдохнешь? Сдохни, сдохни!

Стас извернулся и ударил Егора снизу в живот, насаживая на свой кулак и отталкивая его коленом, чтобы сбросить с себя. Егор упал на бок и захрипел. Стас перекатился на живот и пополз из воды на берег.

Пальцы утопали в мягком иле, ногти скребли попадающиеся в песке камни и щепки, а Стас все полз и полз.

За спиной послышался плеск, сверху накрыла тень, и на затылок Стаса обрушилось что-то тяжелое и твердое. В глазах порозовело от болевой вспышки, и Стас, зажмурившись, уткнулся лицом в песок. Из разбитого затылка по шее заструилась теплая кровь.

– Ч-черта с два… ты от м-меня уйдешь, П-платов, – заикаясь, захихикал Егор. – Надо же, ты вдруг перестал б-бояться воды? Но это ничего… ничего, братец… мы что-нибудь п-придумаем…

Он потянул Стаса за шиворот и перевернул на спину, сам же опустился сверху, вогнав колено ему в живот.

В его правой руке белел камень.

– Раз ты не захлебнулся, я расквашу тебе рожу. Это будет даже приятнее. – С безумным блеском в глазах Егор занес над головой Стаса камень и добавил: – Я продолжаю счет: тридцать четыре – тридцать пять. Ты проиграл навсегда. Пока, выкормыш.

– Что у тебя в руке? – прохрипел Стас.

– Что? – Егор замер.

– В руке… что?

Только сейчас Стас заметил, что Егор держит не камень, а человеческий череп. Белеющий в свете фар человеческий череп. Егор перевел взгляд на руку, но не заметил ничего необычного. Зато Стас использовал его заминку: сгреб в кулаке горсть песка и швырнул Егору в глаза.

– Ах ты тварь… – Тот зажмурился и отвернулся.

Стас в это время ударил противника ногой, но Егор еще сильнее навалился на него.

– Не-ет. – Он вытер слезящиеся глаза тыльной стороной запястья. – Мы не закончили.

Их взгляды встретились.

Стас был уверен: сейчас, в эту самую секунду, они думали об одном и том же. О том, что вот он, момент истины. Судьба, утомившись, столкнула их лбами, чтобы прекратить многолетнее и бессмысленное противостояние.

Стас приготовился, зорко наблюдая за жестами и лицом брата, ловя малейшую смену его настроения и поведения. Камень (то есть череп) все еще угрожал обрушиться на его голову.

– Ну и что дальше, Егор?

– Признай, что слабее меня.

– Признаю, – выдохнул Стас. – В искусстве ненавидеть тебе равных нет.

– Неужели? – Голос Егора смягчился. Рука с черепом опустилась. – Ты снова проигрываешь? Надо же, ты не перестаешь меня поражать, выкормыш. На самом деле ты всегда меня поражал. Я ведь не только ненавидел тебя – я восхищался тобой, боготворил тебя, равнялся на тебя. Можешь в такое поверить? Ты занимал огромное место в моей жизни. Ты доказал, что достоин уважения. Но вот скажи, Стас, скажи мне, по какой такой причине они любили тебя больше, чем меня? А? Ты знаешь?

– Кто?

Егор брезгливо скривил губы.

– Они. Эти люди, что взяли нас с тобой из детдома. Тебя – из одного, меня – из другого. Почему твоя приемная мать любила тебя больше, чем моя приемная мать меня? Почему так? Чем я хуже тебя? Ну чем? – Рука с черепом снова поднялась над головой Стаса. – Ты знаешь причину?

Стас не мог поверить в то, что услышал. Он уставился на Егора и выдавил:

– И ты молчал?

Егор рассмеялся.

– Удивлен? Меня усыновили еще в грудном возрасте. Но в нашей семье не принято об этом распространяться, я сам узнал. Тамара Леонидовна не желала портить фигуру, боялась рожать, а ребенка хотела. Точнее, то, что можно держать вместо куклы, чтобы ее наряжать, или вместо болонки, чтобы выставлять на различных собачьих конкурсах.

– Если ты такой же… тогда почему ко мне все время цеплялся?

– А потому, – рука с черепом взметнулась выше, – что ненавижу я тебя все же больше, чем люблю.

Стас мотнул головой.

– Я не понимаю… не понимаю. Вместо того чтобы выносить друг другу мозги и творить всякую хрень, мы могли бы стать настоящими братьями. И ничего бы этого не было. И Бежов был бы жив, и все было бы нормально…

– Не вешай вину на меня одного, Платов. Ты ненавидел меня точно так же, как и я тебя. Мы сделали это вместе. И Бежова мы убили вместе.

С озера пахнуло сыростью и гнилью, зашумел ветер.

За спиной Егора из воды показались фигуры, десятки и сотни: мужчины, женщины, дети. С сизыми лицами, в прогнивших лохмотьях, они выходили из воды и медленно заполоняли берег.

– Сзади… – выдавил Стас.

– Нет, Платов, второй раз у тебя это не пройдет, – процедил Егор.

Легион мертвых тел загудел, зарокотал. Они открыли рты и выдали хор монотонных низких голосов. Но Егор их не слышал.

– Мертвецы… они сзади тебя. – Неподдельный ужас на лице Стаса заставил Егора нахмуриться.

– Ты больной, Платов?

К Егору подошла женщина и положила руку, испещренную рваными укусами, ему на плечо, потом то же сделал мальчик, только с другой стороны. Они без усилий, с холодной отстраненностью трупов, потянули парня за собой, спиной вперед.

Егор их не видел, но ощутил давление повлекшей его силы.

На его лице, как на экране телевизора, предстал калейдоскоп эмоций. Сначала Егор застыл в недоумении, всего на секунду или две, – он не понимал, почему его тянет в озеро. Он даже не верил в это. В попытке встать с колен он приподнялся, отбросив череп в сторону, но под давлением мертвых рук тут же плюхнулся в воду.

– Платов… что это? – Теперь на его лице читалось смятение, заметный страх, будто вот-вот понимание происходящего обрушится на его сознание. Он боялся этого, боялся не пережить ужаса правды. Вертел головой и бормотал: – Стас, что это? Что это?

Стас перевалился на бок, но подняться был не в силах. Затылок изъедало болью, перед глазами мелькали цветные круги.

– Что это? Что… – Голос Егора наполнился ужасом, а потом его лицо с неожиданностью салютного залпа озарила надежда. Он закричал: – Дай руку, Стас! Дай мне руку! Брат! Руку!

Стас пополз к нему в воду, вытягивая руку.

– Отпустите его! – выкрикнул он. – Он вам ничего не должен!

Мертвые тащили Егора по мелководью все дальше, в глубину, он мотал головой, хрипел, тянулся к берегу. Пальцы ловили воздух, в глазах блестели слезы.

Он молил:

– Пожалуйста, не надо… не надо. Я сделаю все, только не надо… я сделаю все… все. Все!

– Отпустите! Отпустите! – продолжал орать Стас и полз, хлюпая по воде локтями.

Когда над головой Егора сомкнулась черная гладь Рокота, Стас зажмурился. Но тут же распахнул глаза, почувствовав на лбу ледяное прикосновение пальцев.

Он понял в ту же секунду: теперь они пришли за ним.

Глава 33

Я вернулся

Стаса обступили худые сгорбленные тела.

Сотни мертвецов собрались вокруг него плотным кольцом. Их бледные безносые лица были обращены в центр круга, на барахтающегося на мелководье Стаса. Он поднялся на четвереньки, дрожа всем телом. Избитый, поверженный, безоружный человек на суде у мертвых, под их неусыпным взором.

Один взгляд жег его особенно сильно. На него смотрела Полина.

Из-за головокружения Стас плохо понимал ее жесты. Она сжала кулаки, выпрямив большие пальцы, и повела ими, будто переключала невидимые рычаги. Кажется, она говорила: «Обмен».

– Ты убила его? Убила Егора? – выдавил он.

Полина показала на него пальцем и ударила кулаком о ладонь: «Ты мне должен».

– Ты тоже мне должна. – Стас выпрямился и медленно поднялся на ноги, вода доходила ему почти до колен. Он шагнул к Полине, посмотрел в ее отстраненное лицо. – Отдай мне Юрку, – сказал он.

Ее жест был однозначным: «Обмен».

– Вот так, да? – Стас поморщился: затылок пронзила молния боли. – Как я могу тебе верить? Ты ведь обманула меня еще тогда, в самом начале. Ты пообещала, что, если я приведу тебе убийцу, ты освободишь нас от Гула. Уже тогда ты знала, что меня освободить невозможно. Я всегда буду вас слышать.

Полина сложила пальцы на обеих руках «козой» и сделала ими короткий круговой жест: «Да, это была ложь».

Стас промолчал.

Белые руки девочки вновь замелькали: «Отдай убийцу».

– Да нет его! – выкрикнул Стас. – Есть только я! Чем я тебе не убийца? Верни Юрку, а меня забирай!

Полина кивнула, показала на себя, потом – на Стаса и ударила кулаком о ладонь: «Тогда я тебя убью».

– Сначала я хочу увидеть Юрку, – потребовал Стас.

«нет», – махнула она рукой.

Затем, не отрывая взгляда, подошла к Стасу ближе. Внутри ее резиновых сапог чавкнуло. Полина вытянула руку и положила ладонь на макушку Стаса, будто обозначая существенную разницу в статусе.

Ее холодная ладонь скользнула по его мокрому лбу, по скуле и резко обхватила шею под подбородком. Петля из длинных пальцев туго сомкнулась на его горле. Он захрипел, скребя ногтями мертвую руку, соскабливая с костей рыхлые куски сгнившей плоти. Ноги подогнулись, и Стас повалился на колени, в ушах зашумело.

В глазах Полины отразился свет фар, словно на прощание, но это, конечно, ничего не значило: она убивала с совершенным равнодушием. Это была казнь. Самая обычная казнь.

Озеро скрыл туман. Или туман заполонил голову? Слишком Стас устал, слишком много сил потратил…

Продолжая держать его за горло, Полина направилась в глубину. Тело Стаса волоклось за девочкой в дождевике и резиновых сапогах, как безвольный мешок.

– Нет! Тетя! Тетя! – Это была Марьяна. Спотыкаясь, падая и вскакивая снова, она неслась по вязкому илу прибрежного мелководья. Ее голос срывался. – Оставь его!

Полина даже не обернулась, продолжая тащить Стаса, словно крестьянская лошадь, тянущая за собой соху: безмолвно и прицельно – такая работа.

Марьяна подлетела к нему, схватила за руку и потянула на себя.

– Стас, нет… нет, нет… – Ее босые ступни упирались в скользкий ил и замыленные тиной камни. Она пыхтела: – Тетя, оставь его, оставь… Я не отпущу… – А потом крикнула: – Злобная мертвая тварь, если ты убьешь его, ты убьешь и меня! Убьешь меня!

Стас попытался вырвать запястье из ее пальцев, но Марьяна не отпускала. Тогда он принялся отталкивать ее другой рукой.

Полина, словно почувствовав за спиной что-то похожее на комариную возню, оглянулась. Увидев, что тетя смотрит на нее, Марьяна отчеканила, и ее голос был как никогда тверд:

– Если ты не способна ни на что другое, я только рада, что ты умерла!

Полина разжала пальцы, и Стас повалился в воду, закашлялся, обхватив шею ладонями.

Голова гудела, тупая боль блуждала по лбу и вискам, будто никак не могла найти, где бы ей остановиться. Ныли зубы, да и все тело: его будто разморозили, вынули из ледяного ступора.

Он даже смог простонать:

– Не зли ее… иначе она и тебя…

Марьяна кинулась к нему, вытаскивая из воды и помогая подняться на ноги. Никто из них – ни Марьяна, ни Стас – не обратил внимания, что к свету двух автомобилей, стоявших на пригорке, присоединился еще один луч.

Луч мотоциклетной фары.

Полина увидела это первой. Расправила плечи и побрела на берег. Стас ей был уже не нужен. Она не сводила глаз с грузной фигуры, появившейся вдали. Фигуры своего убийцы.

– Пол! – крикнул он.

И, словно откликаясь на его зов, песок на берегу зашумел, подхваченный ветром, гладь воды тронула рябь, осины закачались, загудели.

Фигура устремилась к озеру.

– Пол, я вернулся!

* * *

Мужчина остановился возле Полины.

Он молча смотрел на нее, его тяжелые покатые плечи тряслись. Издалека Стас не мог разглядеть, плакал ли он или его трясло от страха. Девочка стояла у самой кромки воды, а позади нее, как гигантский шлейф черной фаты, распростерся Рокот.

– Пол, – выдохнул Костя, – Пол, могу ли я просить… могу ли…

Полина подняла на него глаза, блестящие, внимательные и холодные. Дотронулась до щеки, положила ладонь ему на плечо, давя вниз, заставляя его опуститься перед ней на колени.

– Пол, прости меня… Пол… – В голосе мужчины послышались слезы. – Я оставил тебя… я не хотел… я не помнил…

Стас и Марьяна стояли на берегу и наблюдали за страшной и странной встречей – мертвого и живого, прошлого и настоящего – нашедших друг друга влюбленных.

– Сейчас она убьет его, – прошептал Стас.

– Или простит, – ответила Марьяна.

– Не простит.

– Простит.

Они не сразу заметили, что по склону, рассекая песок, к ним несется атлетический силуэт. Передвигаясь с ловкостью компьютерного персонажа, он добежал до них за считаные мгновения.

– Эй, вы как? Вы как? Я успел?

– Роб, он сказал, где ее могила? – тихо спросил Стас.

– Сказал.

– Пошли, – кивнул Стас и тут же схватился за мокрый лоб. – Только помоги мне немного, голова кружится.

Роберт и Марьяна подхватили его с двух сторон, и они вместе поспешили в сторону деревьев. Полина не обратила на них внимания. Она безотрывно смотрела лишь на того, кто стоял перед ней на коленях.

– Он сказал, что выкопал яму, вон там, где осины. – Роберт махнул в сторону прибрежных зарослей.

– Яму? – ужаснулась Марьяна.

– И накрыл ее досками, завалил опавшими стволами. Полина не выбралась бы, у нее бы не хватило сил, а кричать она не могла, потому что не говорила. Так она и погибла.

– Господи, – Марьяна закрыла рот ладонью, – какая страшная смерть.

Они вошли в тень деревьев.

Стас искал глазами гнилые бревна, но мало что видел. Вокруг стояла такая темень, что не угадывались даже собственные руки.

– Погодите, у меня телефон есть. – Роберт включил фонарь на телефоне, осветив округу. – Ищем загнившие стволы и бревна. Надеюсь, за тридцать лет они не превратились в труху.

Землю устилали красноватые осиновые листья, скрывая под собой следы давней трагедии.

– Я вспомнила, – Марьяна сжала руку Стаса, – здесь висела сумочка.

– Какая сумочка? – нахмурился он.

– Моя. Моя сумочка. – Девушка указала пальцем на дерево, на котором сейчас на нитке болталась пирамидка, сплетенная из ветвей. – Вот тут висела. А потом упала, и все рассыпалось. Здесь должны быть мои вещи. Роб, посвети сюда.

Луч фонаря скользнул по земле. И правда, около куста Стас заметил записную книжку и серебристый тюбик помады.

Марьяна встала на колени и запустила ладони под листья.

– Я, когда искала ключи от машины, напоролась на гвоздь, а еще на что-то объемное. Вот… – Она переворошила листья, расчистила землю. – Вот оно.

Из почвы торчал обрывок пластмассовой трубы, а рядом – конец сгнившей доски. Стас и Роберт кинулись разгребать листья, через несколько минут перед ними предстала часть овитого травой и вросшего в землю деревянного настила.

На нем грудой лежали десятирублевки.

– Юрка… это Юрка… – Стас смахнул монеты, взялся за край доски, потянул вверх, но она не поддалась.

К нему присоединился Роберт. С хрустом часть подгнившего настила переломилась, вместе они перевалили его в сторону. И обнаружили яму с обвалившимися краями, больше похожую на овраг. Роберт направил луч вниз.

Там между изогнутых корней в грязной жиже лежал мальчик.

– Краб! – Стас бросился в яму, повалив под собой землю. Он съехал на дно и обхватил брата за плечи. – Краб… ты слышишь, Краб?..

Тот не шевелился.

Стас сжал кулаки и посмотрел наверх, на луч фонаря. Он боялся проверять у Юрки пульс.

– Стас, он жив? Юра жив? – наперебой спрашивали Роберт и Марьяна.

Он склонился над мальчиком и приложил пальцы к его шее.

– Жив!

Из-под Юркиной головы показалась красная змея. Стас отшатнулся. Змея не шипела и не выказывала агрессии. Она проползла по голове брата и скользнула на дно ямы, к ногам Стаса, по щиколотку увязших в грязи.

Тело змеи извернулось и принялось пробивать себе путь вниз, медленно вкручиваясь в земляную кашу.

– Она здесь, да? – прошептал Стас, обращаясь к извивающемуся хвосту змеи. – Полина здесь?

Он погрузил руки в жижу и начал сгребать ее в сторону. Под ладонью скользнуло что-то мягкое и податливое, Стас потянул это из земли. На свет показался подол синего прорезиненного дождевика.

– Мы нашли ее, – сказал Стас друзьям.

Потом убрал полуистлевшую ткань и прикопал ее грязью и комьями земли – не хотел тревожить и без того растревоженные останки девочки. С Юркой на руках он взобрался на обваленный пригорок и подал мальчика Роберту. Следом вылез и сам.

– Я попробую запечатать ее, – сказал он.

Марьяна нахмурилась.

– Что сделать?

– Думаешь, получится? – переспросил Роберт. Он держал Юрку на руках, но, казалось, не замечал его тяжести.

– Не знаю. Но пока Полина занята более важным делом, чем мы, поэтому попробуем. – Стас подошел к ближайшему кусту и сдернул с него фигурку из веток, сбросил ее в яму и тихо произнес: – Ты свободна, Пол.

Затем накрыл яму гнилым настилом. Нашарил на нем торчащий ржавый гвоздь и, склонившись над одной из досок, начертил знак – круг с точкой в центре.

– Надеюсь, мы успели, – добавил он с выдохом.

Но ничего не произошло. Никакого небесного огня, мерцания или благодатного преображения могилы.

– Не знаю, все ли я правильно сделал, – пробормотал Стас.

Марьяна положила руку ему на плечо.

– Ты сделал все что мог.

Они с минуту постояли у могилы Полины, опустив головы. Что происходило у каждого на душе и в мыслях, Стас не знал, но чувствовал: вместе с останками девочки они хоронят свое прошлое и свой страх.

Стас забрал у Роберта Юрку и вышел из зарослей на свет фар. Перед ним предстала картина, в которую сложно было поверить сразу.

В Рокоте, наполненном кровью, тонул белый «Тахо», из открытых окон с шумом и свистом вырывался воздух. Чуть поодаль, по пояс в темно-красной жиже, шли фигуры двух подростков – мальчика и девочки. Они держались за руки и уходили в глубину.

– Она забрала Костю с собой, – прошептала Марьяна со слезами на глазах. – Она не простила его.

– Или простила, – произнес Стас. – Возможно, он остался с ней добровольно.

По берегам озера пронесся множественный стук: от мерного и спокойного до учащенного, аритмичного, от усталого «клок-клок» до радостного и звенящего «бдащ-бдащ». Словно из тысяч кранов капала вода, тысячи мокрых тряпок хлюпали и бились друг о друга на ветру, и кто-то с грохотом обрушивал тысячи крышек на тысячи кастрюль. Клок-клок, хлуц-хлуц, бдащ-бдащ. Так бились сердца, сотни мертвых сердец озера Ро- кот.

В этот момент фигуры подростков разъединились. Девочка отошла, подняла руки сначала к небу, потом вытянула их в стороны. Набрала воздуху в грудь и запрокинула голову.

Земля содрогнулось от ее крика.

Поначалу это был глубокий, гортанный вопль, но постепенно он переходил в пронзительный, раскатистый, чудовищно громкий визг. Будто закричали все немые люди мира, обретя голос. По озеру пошли круги, черные волны устремились к берегу, хлынули на песок, обрушились на омытые водой корни осин.

Стаса с Юркой на руках, Марьяну и Роберта обдало порывом холодного ветра. Они еще несколько минут вглядывались в темноту озера, но его мертвая вода скрыла с глаз и Полину, и Костю, и водителя белого «Тахо».

Их больше не существовало для мира живых.

Эпилог

С каждым километром, отдаляющим Марьяну от берега, на нее все сильнее давили воспоминания. О ком? О чем? Она не понимала.

Воспоминания просто были, как если бы внутри головы подвесили марлевый мешок, что-то бесформенное, обмотанное слоями вуали, и это что-то шевелилось, рвалось наружу, растягивало ткань, но прорвать ее не могло. Оно кричало, плакало, стонало, хотело быть услышанным и узнанным.

Оно хотело, чтобы с ним считались.

Суша осталась позади, о борт яхты бились морские волны, а воспоминания восставали из глубин подсознания.

Солнце давно скрылось, день угас, а морская прогулка только начиналась. Отцовский подарок на день рождения – арендованная на выходные двухпалубная моторная яхта Spirit of the sea – разрезала ночную черноморскую воду. Отец остался на берегу, предоставив яхту в распоряжение Марьяне и ее друзьям. Сегодня, двадцать седьмого сентября, в пятницу, ей исполнилось двадцать.

На верхней палубе Марьяна стояла одна, ветер ласкал тело, еще хранившее дневную сочинскую жару, соленый воздух холодил разгоряченную тремя бокалами шампанского голову. От влаги короткие кудри стали пышными, пришлось подвязать их шелковым шарфом, и теперь его концы скользили по голым плечам и спине, вызывая внутренний трепет.

Марьяна была босиком, в бикини и шортах и радовалась тому, что не надела вечернее платье, как планировала еще с утра. Внизу шумели гости – двенадцать человек, среди них две близкие подруги-однокурсницы с журфака и несколько хороших знакомых, помогающих ей с блогом.

Не было рядом только одного человека. Опять его не было.

Каждый день Стас исчезал, как только время близилось к одиннадцати вечера. Он находил тысячи причин, чтобы уйти, и Марьяна подозревала его в изменах.

В Леногорске пару раз следила за ним, но открыла лишь одну из немногочисленных его странностей. По вечерам, в одно и то же время, он садился в свой серебристый седан, заводил мотор, включал «Реквием» Моцарта, потом – фары, сидел так несколько минут, скрытый от глаз темными стеклами, а потом глушил мотор и возвращался домой – вот и вся его измена.

Возможно, это было связано с тем, что произошло с городом две недели назад. Землетрясением порушило несколько зданий, погибли люди. На день траура Стас был сам не свой. Его семья не пострадала, как и семья Марьяны, южные районы Леногорска стихия почти не задела, но Стас все никак не мог успокоиться. В тот вечер он уехал от Марьяны рано, часов в девять, но на следующий день выглядел куда более расслабленным.

Однако ежевечерние паузы продолжались.

Порой, когда Платов ночевал у Марьяны, то закрывался в ванной. Проходило минут пять, и он вновь появлялся. Всегда разным, и внешне, и внутренне, и эти перемены пугали Марьяну сильнее всего. Лишь одно оставалось неизменным. Он всегда целовал ее: нежно – когда уходил; страстно и нетерпеливо – когда возвращался. И каждый раз она замечала, что его маленькая татуировка на шее, сбоку, у правого плеча, – круг с точкой в центре – становится все темнее и отчетливее.

Стас Платов с детства казался Марьяне опасным и неправильным, но в такие моменты ее бросало в дрожь.

А еще она так и не смогла вспомнить, с чего у них все началось. Восьмого сентября Стас вдруг появился в ее жизни и со свойственным только ему напором до основания снес стену ненависти, которой Марьяна отгородилась от него еще в школе. Только вот зачем он приходил к ней тогда? Что-то взять? Отдать? Что-то спросить? Зачем он приходил?

Все стерлось в памяти.

Но то, что ему было нужно, объединило их, изменило и направило совсем по другому пути.

Каждый день Марьяна задавалась вопросом: в какой момент она и Стас Платов стали парой, когда оказались в одной постели и почему стали так близки? Где и как произошел их «первый раз»? И не только их, но и ее.

Она отгоняла навязчивую мысль, что всему виной ее привычка выпивать по вечерам несколько бокалов вина. Хотя за последние две недели она заметно сократила дозу спиртного, память все равно давала сбой.

Звучит нелепо, но Марьяна забыла, как влюбилась в Стаса Платова.

Знала только, что уже любит его, дорожит им. Знала, что он не так прост, как может показаться на первый взгляд, что в нем скрыты огромные внутренние силы и бесстрашие. А еще Марьяна была уверена, что он никогда не даст ее в обиду, не причинит боли и будет защищать до последнего вздоха. Знала, что он тоже любит ее.

Жаль, отец не понимал этого.

Он не принял Стаса, лишь сделал вид, что смирился с его присутствием в жизни дочери. Отец не предъявлял претензий и даже вел с Платовым беседы, но всегда сдержанно, холодно, далеко не по-отечески.

Стас прекрасно это чувствовал, и ему было плевать – он не старался понравиться отцу Марьяны. Он привык, что его не везде принимают радушно. Но, несмотря на стальной характер, у него были слабости, и откуда-то Марьяна о них знала.

Она до последнего сомневалась, что он осмелится ступить на палубу яхты, отправляющейся в открытое море, однако он даже глазом не моргнул, только сжал кулаки и задержал дыхание, когда проходил по трапу…

Кто-то дотронулся до ее руки. Марьяна вздрогнула.

– Ты почему одна? Все веселятся, а ты скучаешь. – Это был Юрка, одетый в матроску и белые брюки, от того похожий на юнгу.

– Не знаю, на меня странно действует море. Мне не по себе. Последний раз я была на открытой воде, когда ездила на… озеро… кажется…

«Представь, что вокруг не вода, а песок. Просто песок. Озеро песка. Теперь тебе не страшно? Не страшно?»

– На какое озеро? – уточнил Юрка с видом, будто знает все озера страны.

Марьяна сглотнула.

– Не знаю. Только что знала… а теперь не помню.

– Морская болезнь, – сделал вывод мальчик. – Нужно отвлечься. А ты видела, как разводят рыбу?

– Рыбу? – Марьяна не сдержала улыбки. – Нет, не видела.

Юрка сощурил правый глаз.

– А ты знаешь, где находится Степная Марь?

Вот оно. Марьяна снова ощутила, как внутри головы зашевелился марлевый мешок с воспоминаниями.

– Кажется, знаю. Я про нее, наверное, читала. А что там?

– Рыба, – многозначительно сказал Юрка. – Мы со Стасом туда недавно ездили, навещали рыбью ферму. Стас познакомил меня с классными ребятами. У них, правда, отец без вести пропал.

– И что с ними теперь будет?

– Стас говорит, что отец им богатое наследство оставил, а ухаживать за ними будет их бабушка.

– Ольга Стефановна? – Марьяна проговорила это имя, но сама не поняла, откуда его знает. Оно просто всплыло в памяти, как всплывает морская мина.

Юрка пожал плечами.

– Я не запомнил. – Он оглядел верхнюю палубу. – А где Стас? Я думал, он с тобой.

– Сказал, что будет в каюте.

– Ладно, пойду проверю. Отправлю его к тебе, чтобы ты в день рождения не была такая грустная.

Марьяна улыбнулась. Юрка отличался той же удвоенной напористостью, что и его старший брат. Мальчик поспешил вниз, а она взглянула на горизонт, продолжая исследовать необъяснимое состояние тревоги.

Смутные образы из подсознания, закутанные в марлю, все еще стонали и выли. Марьяне стало страшно: если тени ее памяти вырвутся все сразу, то она сойдет с ума.

А марлевый мешок дергался и повизгивал, похрипывал, шептал разными голосами:

«Иногда мы охотно попадаем в ловуш-ш-шки… Мари-и-и-и…»

«Когда ты превращался… в это, тебе было больно?»

«Раз, два, три. Угадай – или умри».

«Это соленопсис инвикта, боже… боже… это как огнем… как паяльной лампой…»

– Марьяна Игоревна, не желаете шампанского? – произнесли за спиной. – И еще я принес вам плед.

Марьяна обернулась.

В светлом костюме, строгий и статный, похожий на капитана круизного лайнера, к ней направлялся Стас. Одной рукой он держал поднос с бокалом шампанского, а через его вторую руку был перекинут плед.

Марьяна подхватила эту странную игру.

– Оставьте у шезлонга, пожалуйста. – И вновь повернулась к морю и ветру.

Через секунду на ее голые плечи лег бархатный плед. Поднос с бокалом Стас поставил у ее ног.

– Вам пора заняться гостями внизу, – ответила она все с той же серьезностью.

– Ими занимаются другие официанты. А я занимаюсь вами. – Он прижал ее к себе спиной, обнял, оставив влажный поцелуй на ее шее. – Я соскучился. Эта минута была очень-очень долгой.

Марьяне стало не по себе. Однажды он уже говорил эту фразу, говорил… Он сказал: «Эта минута была очень-очень долгой», а потом они смеялись. Им показалось это остроумным… Он говорил что-то еще… говорил… и она отвечала ему, потому что знала что-то важное…

«Выкормыш, в два часа ночи я буду ждать тебя в воде».

«Если ты не способна ни на что другое, я только рада, что ты умерла».

«Стасик, пожалуйста, миленький… просыпайся…»

«Если он не отдаст виновного, мы заберем невинного… невинного… заберем невинного…»

– Ты все еще боишься воды? – спросила Марьяна и почувствовала, как Стас напрягся, его объятия ослабли.

– Я стараюсь не думать о том, что мы в открытом море на маленьком судне. Я представляю себе… песок.

Марьяна повернулась к Стасу.

– Песок?

Он кивнул и повторил:

– Песок.

Марьяна сбросила плед на пол, схватила с подноса бокал и выпила шампанское залпом. Легче не стало. Стас нахмурился.

– Мари, в чем дело?

– Я что-то помню… – Она медленно наклонилась и поставила пустой бокал на поднос. – Они рвутся наружу, эти образы. Как привидения, как… мертвые лица. И руки, костлявые пальцы, гниющие трупы, крики…

Стас обнял ее, но она тут же отстранилась. Провела ладонью по левому бедру, сзади, от ягодицы до коленного сгиба.

– Стас, где моя рана? Она должна тут быть… Ее нет.

Платов пристально посмотрел ей в глаза и ответил:

– Рана исчезла, как только ты забыла. Роберт тоже не помнит. Вы оба забыли о Рокоте на следующий же день.

Марьяна замерла. Босые ступни словно вмерзли в палубу.

Что? Что он сказал? Рокот?

Господи, он будто ударил ее наотмашь. Во рту Марьяны появился привкус озерной тины, опять застонали воспоминания. Она никак не могла распознать смысла этого единственного слова. Рокот. Но ведь не может быть словом мигающий сигнал в голове. Рокот. Рокот.

«Рокот хочет, чтобы ты подарила ему всю свою кровь, да, Мари, всю… всю свою кровь…»

– Рокот, – повторила Марьяна с колотящимся сердцем. – Там, где осины? Или…

Она отчетливо услышала треск марлевого мешка внутри подсознания. Стонущее нечто вырывалось наружу.

– Мари? – Стас обхватил ее за плечи. – Ты вспомнила?

Она молчала. Казалось, если она откроет рот, то привидения и монстры из ее головы вырвутся наружу и заполонят палубу, потопят яхту, уничтожат мир…

«Они привязывали трупы к площадке и оставляли на съедение птицам-стервятникам. А потом обглоданные кости сметали в колодец. Это вроде как некрополь, башня-некрополь, если можно так выразиться…»

– Башня… там была башня…

Стас прижал ее к себе.

– Не бойся, не надо бояться.

Марьяна не могла пошевелиться. Ее наполняли воспоминания.

«– Они придут еще.

– Они?

– Ну да. Мертвецы… То, что случилось с нами сегодня, – не галлюцинация и не сон, а нечто реальное, только существующее где-то параллельно. Мы просто получили туда доступ. Мы слышим и видим их, а они слышат и видят нас. В такие моменты между нами нет никакой границы…»

Марьяна посмотрела в побледневшее лицо Стаса.

– Значит, каждый вечер ты слышишь их?

Он опустил взгляд.

– И в эти моменты я мечтаю стать глухим.

– А Полина?

– Я ее больше не видел, но это не значит, что проблем с мертвыми у меня стало меньше, ну разве что чуть-чуть… – В кармане его пиджака пиликнуло. Он достал телефон, нахмурился. – Это Роб, он передает тебе привет, – посмотрел на Марьяну. – Ты помнишь Роба?

– Дотошного всезнайку-археолога с неврозами и любовью к тренажерам? Нет. Его я точно не помню. – Марьяна заставила себя слегка улыбнуться. Но затем улыбка исчезла. Девушка тихо спросила: – Значит, это снова начнется с нами?

Стас притянул Марьяну к себе.

– Нет, не начнется. Не начнется.

Лгал ли он ей, лгал ли самому себе? Они проверят это завтрашним вечером.

Стас принялся осыпать Марьяну поцелуями… шею, щеки, губы. Дышал все горячее и чаще. Она обнимала его и вспоминала о том солнечном утре на Рокоте, когда скидывала с себя мокрое платье на глазах Стаса, вспоминала теплый песок, трепет красных осиновых листьев над головой, возрождала забытые ощущения томной пульсирующей боли от ее первой телесной близости с человеком, которого она любила.

И пусть была не только любовь, но и ужас, ненависть, страх, она бы хотела, чтобы память бережно сохранила эти воспоминания. Ведь даже если им придется пережить все кошмары снова, они не сломаются под их гнетом. Их сердца наполнены более сильными чувствами, нежели страх и ненависть. Более сильными.

* * *

Он затерялся где-то между мирами, растворился в пустоте. Его сознание бродило по бесконечным этажам и белым лабиринтам, по лесам и тропинкам в полях. Когда же пришло время открыть глаза, он долго не решался это сделать.

Стас проснулся в два часа ночи. В каюте было темно и тихо.

Прошло больше суток с того момента, как Марьяна вспомнила о Рокоте, но ближе к одиннадцати вечера снова о нем забыла. Отчетливо она знала лишь то, что Стас должен уйти в этот час, ненадолго оставить ее, чтобы вернуться. «Побыть наедине с собой» – так она это называла и с пониманием принимала их странные ежевечерние паузы. Стас с горечью сознавал: вряд ли она сможет терпеть это долго.

Его разумная половина надеялась, что Марьяна навсегда обретет спасительное забвение, но другая половина, одинокая и уязвимая, конечно, тайно желала, чтобы Марьяна и Роберт вернулись к нему, полные знаний о страшном мире Гула смерти.

Он не сказал Марьяне вчера, но Роберт не просто передавал ей привет. Друг написал, что его память отчетливо воспроизвела всю чертовщину, что с ним творилась. И, судя по всему, он забыл об этом через несколько часов, точно так же, как и Марьяна. Как и жители Леногорска, чей родной город пострадал от гнева Полины и набирающей силу Башни.

По официальной версии, в Леногорске случилось землетрясение магнитудой шесть с половиной баллов.

«Подземные толчки были зафиксированы в 00:17 по местному времени. Эпицентр землетрясения находился в тридцати километрах от Леногорска. В самом городе частично разрушены здания городской администрации, драматического театра и торгового центра «Рэд Молл», погибли двенадцать человек, в том числе двое детей», – писали информагентства.

Люди не поняли, что произошло на самом деле, а те, кто видел больше, погибли. Ходили слухи, что перед землетрясением город охватил чудовищной силы гул, гомон голосов. Подтверждений не нашлось, да и официальных свидетельств – тоже. Но наверняка где-то внутри себя несчастные люди все еще чувствовали пережитый страх, породивший в их душах болезненную чувствительность к тому, что они слышат.

Леногорск пережил удар, устоял, и Башня больше никак не проявляла себя вне Гула смерти. Стас несколько раз был на Рокоте, надеялся, что на его берегах появятся Корабли или хотя бы один из них, но никто не пришел.

Новых фигурок из веток больше на деревьях не появлялось, и Стас, как умел, сплел одну пирамидку и повесил на куст, почти у самой воды. Единственного участника из круга Кораблей, которого Стас знал, – Альбину Позднякову – он не нашел. И уже не сможет найти. Она погибла при землетрясении, ее насмерть задавил упавший на тротуар рекламный щит. Где теперь искать тех, кто остался в живых? И остался ли кто-то из тех, кто запечатлен на старой дедовой фотографии?

Возможно, теперь Стас – единственный, кто слышит ИХ.

Он повернулся к Марьяне, что спала рядом, приподнялся на локтях, легонько провел пальцами по коротким кудрям девушки и улыбнулся, вспоминая, как любовался затылком Марьяны, сидя за партой позади нее. Он хотел обладать ею так сильно, что все разрушил, а потом, найдя в себе совсем другие силы, обрел ее снова.

Она приоткрыла глаза.

– Стас… так забавно… мне снилось озеро. Мы были там с тобой.

Сердце Стаса замерло. Опять начинается.

– Озеро?

– Да. Нам было по пятнадцать, и мы приехали туда на велосипедах, – ответила она, потянувшись. – Ты вел меня за руку куда-то, был очень серьезен. Говорил, что хочешь помочь. Спрашивал, согласна ли я, чтобы ты мне помог. И просил пообещать, чтобы я не думала о тебе плохо. Это было для тебя очень важно, ты не хотел мне зла.

– И что ты ответила? – не своим голосом спросил Стас.

Марьяна поморщила нос.

– Ничего. Я не успела. Ты разбудил меня.

Он убрал челку с ее лба, успокаиваясь.

– Это были не мы. У меня никогда не было велосипеда.

– Представляешь, у меня тоже. – Марьяна засмеялась, прижалась к нему всем телом, упругим и теплым, и обняла.

Стас подхватил ее смех. «Не ищи зла там, где его нет», – подумал он.

Они шутили друг над другом и дурачились, пока их не сморил сон.

* * *

Во сне Стас снова тонул в воде, но теперь он ее не боялся.

Ему снилось, как он карабкается на берег, цепляется за камни, поднимается все выше и выше, пока не оказывается на вершине скалы. Внизу сверкает город в сетке вечерних огней, неестественно четкий, выпуклый, словно оказавшийся под гигантским увеличительным стеклом.

Стас смотрит на него и ощущает, как его сознание становится прозрачным, как обостряются его чувства.

Он смотрит на город и видит все его язвы и затемнения, все его мертвые зоны и аномалии. Его взгляд – рентгеноскопия, его слух – сверхчувствительный датчик, его голос – молчание. Его час – перед полуночью. Теперь он знает, что с этим делать. И знание превращает его в кого-то другого. Именно так и происходит перерождение человека в зверя: хрустят, выворачиваясь, кости, рвутся жилы и лопается кожа, создавая что-то могучее, безжалостное и ужасное.

Он усмехается и выдыхает:

– Все мы – Корабли, Еж. Все мы – Корабли.

Выдох опустошает его, на секунду исчезают эмоции и чувства, сердце замирает, кровь в жилах густеет, и он окончательно меняется, принимая силу, на которую обречен. Голова наполнена миллионами голосов.

Теперь он знает, кто он такой. И непременно отыщет других.

Тех, кто называет себя Кораблями.

Content

А. Райро
Рокот

Пролог

Глава 1 Первая встреча

Глава 2 Посмотри в свой карман, приятель

Глава 3 Столкновение

Глава 4 Ее ненависть

Глава 5 Обезвредить врага

Глава 6 Мы все в своих ловушках

Глава 7 Театр смерти

Глава 8 Звуки из ада

Глава 9 Тридцать четыре – тридцать четыре

Глава 10 В светлых тонах

Глава 11 Ты не сказал

Глава 12 Она мертвая

Глава 13 Самурай из детства

Глава 14 Кричите – или умрите

Глава 15 И он… и не он

Глава 16 В дьявольской мари

Глава 17 Хозяин белого «Тахо»

Глава 18 Соленопсис инвикта

Глава 19 От моего сердца к твоему солнцу

Глава 20 С закрытыми глазами

Глава 21 Мрачное веселье

Глава 22 Малышка, не могла бы ты вернуться домой?

Глава 23 Сюрприз

Глава 24 Кровь на осинах

Глава 25 Беспробудный сон

Глава 26 Вкус земли

Глава 27 Марьяна

Глава 28 Две важные вещи

Глава 29 Адское «Колесо»

Глава 30 Корабли

Глава 31 Хроника города: Башня открывается

Глава 32 Тридцать четыре – тридцать пять

Глава 33 Я вернулся

Эпилог