В. А. Кочетов. Товарищи! На осенней выставке работ ленинградских художников была выставлена любопытная жанровая картина. Представьте себе тесный коридорчик или что-то в этом роде. На подоконнике в коричневом форменном платье и таком же форменном белом переднике сидит восьми- или девятиклассница, потупясь, трогая складки передника. Перед ней такого же возраста молодой паренек, тоже потупился и тоже молчит. Вдали (это видно через приоткрытую дверь) танцуют их сверстники. Школьный бал.

Посетители выставки останавливались перед этой картиной и не без удовольствия ее рассматривали. Она очень хорошо и очень тщательно и талантливо выполнена в смысле живописной техники. Но вот интересно: какие при этом высказывались мнения? Одни говорили: «Как живые!» Другие говорили: «Точь-в-точь так и бывает в жизни». Никаких иных мыслей, никаких более серьезных дум эта столь старательно сработанная картина не пробуждала. Человек шел от нее дальше и забывал о ней. Может быть, перед некоторыми вставало отрочество. Человек вспоминал свою молодость, и от этих воспоминаний у него пощипывало в сердце.

Да, картина могла вызывать только пощипывание в сердце у тех, кто склонен к сентиментальности, и больше ничего. Она могла служить иллюстрацией к какой-нибудь из многочисленных повестей Лидии Чарской, вроде «Люды Власовской» или «Большого Джона», где были гимназические балы, дортуары, темные коридоры, сентиментальные вздохи и такие же коричневые форменные платья с белыми передниками. А картина-то 1954 года, а не 1909 или 1910 и о 1954 годе, а не о девятом или десятом.

Я бы не стал так длинно рассказывать об этой картине, если бы она такая — вне нашего времени — была одна на выставке и если бы подобных примеров не наблюдали мы и в литературе.

На протяжении последних года-двух в печати появилось немало литературных произведений — и повестей, и рассказов, и пьес, — в которых авторы, как бы отбросив время, в котором мы живем, с усиленной энергией занялись душеустройством своих героев, разрешая это душеустройство в извечных, неизменных для такого рода литературы формах: оженить или выдать замуж. На долю героев или героинь выпадают всяческие беды: то муж оказывается сухим, глупым, тупым делягой, то отца разоблачили как вора и негодяя, то героине с детских лет никто не смог понравиться, и вот ей грозит вечное девичество… и т. д. и т. п.

Авторы таких произведений, где чувства заменены чувствительностью, приходят на помощь своим обездоленным героям, разводят их с нелюбимыми, соединяют с любимыми, все население повести к ее последним страницам разбивается на счастливые парочки; парочки обзаводятся комодами и шкафами, оклеивают стены своих жилищ новыми, розовыми обоями, и начинается так называемая новая жизнь. Какая? Во имя чего? Для чего? На эти вопросы в таких произведениях ответа мы не найдем.

Ни о наших огромных задачах, ни о смысле нашей жизни, ни о величии наших дней и нашего человека герои этих книг не помышляют. Им хочется устроиться потеплее, поуютнее, для души — и все!

Если у истории, как говорят, есть некое колесо, а следовательно и у истории литературы и искусства, то подобные произведения — о мелких судьбишках, о мелких житьишках и мелких делишках — это поворот колеса назад, к прошлому, а не вперед, в будущее.

Странно, что некоторые из нас с большим художническим увлечением и с большей тщательностью отыскивают старое в новом, а не напротив — новое в старом, если так можно выразиться.

Старое — за ним не надо никуда ходить или ездить, можно пребывать годами дома, старое — оно сидит в нас, в нашей памяти; вытаскивай его из сундука, перетряхивай, латай и ставь в произведение, выдавая за новое.

Не так давно один старый инженер из одной капиталистической страны написал мне о том, что в романе «Журбины» он нашел некоторые судостроительные погрешности и что из симпатии к роману он готов, если я этого пожелаю, прислать мне перечень этих погрешностей и дать совет, как их исправить. И при этом (это он подчеркнул) — совершенно бесплатно. Он готов нести, так сказать, некоторый материальный урон, потому что в условиях, в которых он живет и работает, бесплатно ничего не делается.

А мы, советские люди, уже позабываем о тех присущих капиталистическому обществу стремлениях, когда из всего, даже из простого совета, должны быть извлечены деньги.

Для чего я пересказываю письмо иностранного инженера? Для того чтобы рядом с его автором поставить одного нашего ленинградского столяра-модельщика. Это модельщик высшего класса. Он десятки лет работал вручную, был вне всякой конкуренции, полнейший монополист. Он мог бы, если бы этого хотел, диктовать заводской администрации любые условия, и ему платили бы любые деньги, такой он был мастер. Он обладал тем, что называется «золотые руки». И вот взял человек и сконструировал станок, который совершенно свободно, механически, стал выполнять все, что когда-то могли выполнять только эти «золотые руки».

Ну, товарищи, разве это не удивительная черта нашего нового, советского человека?

Вот какая черта — забота об общем благе — укрепляется в советском человеке взамен стремления из всего, из чего только возможно, «делать деньги».

Можно приводить сотни подобных примеров. Но в этом нет нужды. Их, наверно, немало в запасе у каждого из сидящих в этом зале.

Я их привел для того, чтобы сказать о том, какое это увлекательное дело — работать над образом, над характером нашего современника: рабочего, колхозника, человека науки или техники, партийного работника. Для советского писателя реально открылись такие богатства человеческой души, о которых наши классики, на коих мы постоянно ссылаемся, только мечтали.

Почему же мы, вместо того чтобы со всей страстью, со всем жаром разрабатывать эти богатства в глубинах жизни, подчас довольствуемся черепками прошлого, принимая и выдавая их за драгоценности?

Некоторым товарищам, видимо, кажется, что наши литература и искусство находились (так, во всяком случае, я понял товарища Эренбурга в его повести «Оттепель») долгое время в состоянии некоего замораживания, анабиоза, если еще не хуже. Это же совершеннейшая неправда! И литература, и искусство у нас непрерывно росли, развивались. Они накапливали богатства, присоединяя их к богатствам, коим основу заложили Фурманов в «Чапаеве», Николай Островский в романе «Как закалялась сталь», Фадеев в «Разгроме», Крымов в романе «Танкер «Дербент» и другие. Разве мало появилось на свет после войны замечательных книг? И «Счастье» Павленко, и «Далеко от Москвы» Ажаева, и книги Бабаевского, Кетлинской, Мальцева, Поповкина, Николаевой и многих, многих других. Это наши завоевания, результат поступательного движения, а не какой-то анабиотической спячки, после которой надо, чтобы капало с подоконников, чтобы в лужах чирикали воробьи и чтобы население наших книг непременно разбивалось на счастливые парочки.

Допустим, авторы многих книг ошибались, подчас желаемое принимая и выдавая за сущее, слишком спешили забегать вперед. Но ведь они все-таки бежали вперед, а не тянули нас назад. И за это им спасибо. Подобного рода ошибки исправимы, и они будут исправлены. Они нам наука. А то, что достигнуто, то достигнуто. Этого у нас не отнимешь. Нелегко ходить целиной, по непротоптанному, немало сапог истреплешь. В комнатных, хорошо обношенных шлепанцах таких дорог не одолеешь. Многие из нас шли в кирзовых сапожищах и немало натоптали. Но зато, так или иначе, мы уже в значительной мере знаем, как изображать человека труда и в труде, что завещал нам Горький. Мы приблизились к этому, не без потерь, понятно, и не без издержек.

Теперь можно потешаться над теми из нас, которые, чтобы написать роман или повесть, старательно изучали доменный процесс, сталеварение, паровозостроение, а иной раз даже и акушерское дело, и эти свои знания демонстрировали на страницах книг. Но это ведь тоже было движением вперед, а не назад, это был процесс изучения, освоения нового. В результате мы теперь знаем, как в книгах обращаться со всякого рода производственными процессами, чтобы они не только не заслоняли человека, а, напротив, помогали бы ярче его раскрыть.

Так вот, повторяю, теперь можно изощряться в остроумии по поводу так называемых «производственных» или «колхозных» романов, а ведь авторы этих романов были разведчиками, саперами, людьми, идущими впереди. Это они шли через минные поля неизведанного в литературе, и это они бросались первыми под критические пулеметы, прокладывая дорогу другим.

Кто-то с этой трибуны справедливо досадовал на то, что старая писательская гвардия продолжает стоять в стороне от главнейших вопросов современности, от главнейших тем нашего времени. Многие и из молодых, и по возрасту средних оглядываются на нашу гвардию. Если она, мол, больше склонна к истории, к прошлому, то и мы, пожалуй, поработаем над прошлым, заглянем в свое детство, в юность.

Конечно, ни Петр Первый, ни полководцы и флотоводцы разных эпох и времен, ни Емельян Пугачев, ни Степан Разин, ни даже более близкие наши предки не встанут из гроба, не заявят такого решительного протеста против того, что их не столь полнокровно изобразили, как было в действительности, не напишут письмо в «Литературную газету» об искажении их образа и т. д. А наш современник очень и очень ревниво относится к тому, как мы о нем пишем. Он немедленно реагирует на все, что мы о нем пишем, он реагирует на погрешности даже в мельчайших деталях. Я приведу такой пример: как обсуждался роман «Журбины» работниками милиции в Ленинграде. Я шел на эту конференцию совершенно спокойно, потому, что то была уже не первая конференция, во-первых, а во-вторых, в моем романе эпизодический образ милиционера был, с моей точки зрения, очень хорошим и симпатичным. Но он оказался никуда не годным с точки зрения работников милиции. Оказалось, что показанный мной милиционер плохо несет службу: он никак не реагировал на выстрелы, не составил протокола на того, кто стрелял по поводу рождения внука; кроме того, он пьяница. Я сказал, что он отказался даже от стопки портвейна, а мне говорят — да, отказался, но, уходя, он с сожалением посмотрел на графины. (Смех в зале.)

Вот даже на какие детали обращает внимание наш современник. В смысле ответственности перед читателем этот участок литературы — литературы о сегодняшнем дне — «опаснее» всякого другого. Это передний край литературы. Не каждый идет на этот передний край. И надо более внимательно относиться к бойцам переднего края.

Во время Отечественной войны мы умели очень хорошо собирать малейшие крупицы боевого опыта. У работников военных газет на учете был каждый умелый снайпер, каждый умелый бронебойщик. Вот так же нашей критике, нашему литературоведению надо собирать крупицы опыта в изображении нашего современника, взять на учет не только пресловутую «обойму», о которой здесь так много говорили, но каждого писателя в любой части нашей страны, в любой области, в любом крае. Этот опыт пригодится и нам и тем, которые идут за нами. А за нами уже идет большая армия писательской молодежи, о которой, к сожалению, здесь очень мало говорили. И говорить о молодежи должны были товарищи Фадеев, Шолохов, Федин, Леонов, Катаев, Гладков. Если среди нас нет Горького, то они, эти товарищи, должны были предстать тут коллективным Горьким. (Аплодисменты.)

Этого от них ждали и ждут. И сделать это еще не поздно.

Мы должны, обязаны искать новое в жизни. Мы часто говорим о наших классиках, о том, что мы должны у них учиться мастерству, но у них надо учиться и их страстному интересу к острейшим проблемам современной им жизни. Без этого не было бы ни Толстого, ни Тургенева, ни Щедрина…

Открывание нового в жизни, видение этого нового — наше писательское призвание, этого от нас требуют читатели, и взрослые и маленькие.

Позвольте, я приведу пример с маленьким читателем. Один из сидящих в этом зале московских литераторов рассказывал мне такую историю. Его сынишке прочли сказку, которая заканчивалась словами: «Стали жить-поживать и добра наживать». Мальчишка долго размышлял, а поразмыслив, спросил: «Ну и что, они его сжевали?» — «Кого, Мишенька?» — «Ну, этого, добрана».

Он, этот маленький читатель, уже не знает, ни что такое добро, ни как его наживают, вообще не имеет понятия о наживе.

С этим же мальчуганом вышла и другая история. Он однажды капризничал, не хотел спать. Его решили припугнуть, сказав, что позовут бабу-ягу. Старшая сестренка надела пальто мехом наружу, бумажную маску на лицо, взяла в руки швабру и в этаком виде высунулась из-за портьеры. Было довольно страшно. Но мальчишка — ему было тогда года три-четыре — закричал: «Баба-яга, иди сюда, не бойся!» (Аплодисменты.)

Товарищи, уж если ребятишки стали покровительственно относиться к бабе-яге и всяким прочим букам, то взрослый читатель тем более понимает, что в наших книгах от наблюденного сегодня, а что извлечено из арсенала прошлого. Есть ли смысл снова жевать этого «добрана»? Тот, кто не видит нового, которое с каждым днем все больше входит в нашу жизнь, тот или близорук от природы, или просто не хочет видеть это новое.

Мне хочется сказать еще об одном. Из речи т. Эренбурга я понял, что он против острой критики писателя писателем, что в такой критике много, мол, субъективного, вкусового и т. д. И.Г. Эренбург напомнил нам, что Гюго весьма нелестно отзывался о творчестве Стендаля, а Стендаль, в свою очередь, столь же нелестно отзывался о стихах Гюго, дескать, хулили друг друга, а время рассудило их. И.Г. Эренбург сказал, что если Галине Николаевой не понравилась повесть Веры Пановой, то есть люди, которым не нравится роман Галины Николаевой, — мало ли что!

Призыв отбросить всякую борьбу в литературе лишь только потому, что якобы эта борьба основана на вкусах и больше ни на чем, — это явно неверный призыв, это призыв на ложный и вредный путь. Даже о вкусах и то мы обязаны спорить. А тем более об объективно живущих в наших произведениях недостатках и ошибках. В наши произведения пробираются не только художественные недостатки, но и идейные просчеты. Как же о них молчать?

Если под тем или другим псевдотеоретическим соусом литература перестает служить делу народа, мы об этом обязаны говорить в полный голос, не стесняясь обидеть друг друга. Главное, чего мы должны опасаться, — это обидеть нашего читателя плохими книгами.

Дела советского народа изумляют мир. Трудящиеся земного шара питают величайшее уважение к советскому человеку. Об этом достаточно убедительно говорили присутствующие здесь, в зале, наши зарубежные гости. Наш долг — нарисовать образ нашего современника во всей его простой и величественной красоте. Наш долг — верно и неуклонно служить партии в деле коммунистического воспитания народа. Несколько дней тому назад мы получили от партии еще один новый документ, направляющий нашу писательскую деятельность, — приветствие Центрального Комитета съезду. В нем очень ясно и точно изложены наши задачи и то, чего ждут от нас партия и народ. Истинным ответом на призыв Центрального Комитета могут быть только наши новые хорошие, страстные книги, книги о правде жизни. (Аплодисменты.)